Тарьей Весос

ПТИЦЫ

(роман)

Часть первая

1

Вечером Маттис оглядел небо. Туч не было. Тогда он сказал Хеге, своей сестре, чтобы подбодрить ее:

— Ты как молния.

Произнося это слово, он все-таки вздрогнул, хотя и не испугался — небо-то было чистое.

— Это я про твои спицы, они сверкают как молния, — объяснил он.

Хеге равнодушно кивнула, не переставая вязать. Спицы так и мелькали у нее в руках. Она вывязывала сложный цветок с восьмью лепестками, скоро он будет красоваться на спине у какого-нибудь парня.

— Понятно, — только и сказала она.

— Я ведь тебя хорошо знаю, Хеге.

Он тихонько водил пальцем по колену, как всегда, когда о чем-нибудь размышлял. Туда-сюда, туда-сюда. Хеге уже давно перестала просить, чтобы он бросил эту дурную привычку.

Маттис продолжал:

— Ты не только вяжешь, ты все делаешь как молния.

— Может быть, — отмахнулась она.

Маттис, удовлетворенный, умолк.

Он не мог удержаться от соблазна произнести слово «молния». Стоило ему произнести это слово, и мысли в голове начинали бежать в необычном направлении, так по крайней мере ему казалось. Самой-то молнии он боялся до смерти и летом в душную облачную погоду никогда не произносил этого слова. Но нынче вечер выдался тихий и ясный. Весной уже было две грозы с оглушительными раскатами грома. Обычно, когда грохотало особенно сильно, Маттис прятался в маленькой деревянной уборной — когда-то ему сказали, что в такие домики молния не ударяет. Касалось ли это правило всего мира, Маттис не знал, но в их краях, на его счастье, оно до сих пор действовало безотказно.

— Да-а, как молния, — бормотал он, будто бы продолжая обращаться к Хеге, которая нынче не была расположена слушать его неожиданные похвалы.

Но Маттис еще не выговорился.

— Я хотел сказать, что и думаешь ты тоже как молния.

Хеге быстро подняла глаза, точно опасаясь, что сейчас он коснется опасной темы.

— Хватит уже на сегодня, — холодно и недружелюбно сказала она.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Ничего. Сиди спокойно.

Хеге спрятала подальше то, что чуть не вырвалось наружу. Придурковатость брата особенно огорчала ее, когда он произносил слово «думать», тогда ей становилось больно и она падала духом.

Маттис заметил это, но объяснил ее недовольство тем, что он не работает, как все люди, из-за чего, правда, его вечно грызла совесть. И он завел старую песню, к которой они оба уже давно привыкли:

— Завтра ты должна придумать мне какую-нибудь работу. Так больше нельзя.

— Хорошо, — сказала она в пространство.

— Мне это надоело. Я не зарабатывал уже…

— Да, ты уже очень давно ничего не зарабатывал, — вырвалось у нее невольно резче, чем следовало.

Хеге тут же пожалела о своих словах, но было поздно: она задела больное место. Маттис не терпел таких замечаний, говорить об этом разрешалось только ему самому.

— Ты не должна так со мной разговаривать, — сказал он, и лицо у него изменилось.

Она покраснела и опустила голову. Маттис продолжал:

— Ты должна разговаривать со мной как со всеми.

— Да, да, правильно.

Хеге сидела, опустив голову. Что делать, если все так безнадежно? Но порой она не выдерживала, в тогда ее слова больно ранили Маттиса.

2

Брат и сестра сидели на крыльце своего ветхого домика. Был теплый июньский вечер, и старые бревна лениво благоухали после жаркого дня.

Сперва Хеге и Маттис долго сидели молча, разговор про молнию и про работу зашел позже. Они сидели бок о бок. Маттис с застывшим лицом смотрел на вершины деревьев. Хеге привыкла видеть его в такой позе. Она знала, что запрещать ему это бесполезно, а то бы давно уже сделала замечание.

Брат и сестра жили как бы особняком, других домов поблизости не было, но сразу за лесом проходила дорога и лежал большой поселок. Здесь же, по их сторону леса, искрилось озеро, и его противоположный берег казался бесконечно далеким. Озеро подступало к самому холму, на склоне которого стоял дом Маттиса и Хеге, там, на берегу, у них были мостки и лодка. Земля, расчищенная вокруг дома, была огорожена и принадлежала им, но за изгородью все было чужое.

Маттис думал: а Хеге и не знает, на что я смотрю!

Его так и подмывало рассказать ей об этом.

Их же здесь четверо — два Маттиса и две Хеге! А она даже не подозревает об этом.

Но он молчал.

Сразу за изгородью, среди ельника, высились две сухие осины с голыми обломанными вершинами. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и люди звали их Маттис-и-Хеге — конечно, за спиной у брата и сестры. Как-то раз Маттис случайно узнал об этом. Произносилось это в одно слово: Маттис-и-Хеге. И наверняка было придумано уже давно.

Две сухие осины высились бок о бок среди свежих зеленых вершин ельника.

В Маттисе все кипело от возмущения, и он не мог оторвать взгляда от осин. Хеге в это посвящать нельзя, решал он всякий раз, когда они, как нынче, сидели у себя на крыльце. Она придет в ярость, и только, а осины все равно уже зовут их именами.

Тем не менее, пока осины стояли на месте, Маттис видел в этом своеобразную заботу о себе. Эти деревья только мешали, и пользы от них не было никакой, а все-таки хозяин не пришел и не срубил их на глазах у Маттиса, чтобы сжечь в печке. Это было бы слишком жестоко — все равно, что убить людей, чьи имена носили деревья. Потому хозяин и не трогал этих осин.

Хотел бы я когда-нибудь встретить этого человека, думал Маттис. Но хозяин сюда не приходил.

Маттис продолжал размышлять.

Интересно, о чем думал человек, который в шутку назвал деревья их именами? Кто знает. Маттис мог только гадать об этом, сидя летними вечерами у себя на крыльце. Но, конечно, это был мужчина. Маттису не хотелось думать, что такое могла сделать женщина, к женщинам он относился хорошо. Больше всего его возмущало, что с сухим деревом сравнили Хеге, она же совсем не такая… Это сразу видно! Хеге очень умная и догадливая…

Отчего же тогда ему так больно?

Ты сам знаешь — ответ вроде и бессмысленный, но в то же время чистая правда.

Не надо даже смотреть в ту сторону, зачем я всегда смотрю на них — утром, как только проснусь, и вечером, перед тем как лечь. До чего же все это сложно.

— Маттис!

Он оторвался от своих мыслей.

— Что ты там увидел? — спросила Хеге.

Маттис хорошо знал такие вопросы. Это означало, что нельзя так сидеть; нельзя делать того, нельзя — другого, надо вести себя как все люди, а не как Дурачок, над которым все потешаются, когда он приходит в поисках работы или по какому-нибудь другому делу.

Глаза его тут же остановились на сестре. Странные глаза. Всегда такие растерянные, робкие, словно птицы.

— Ничего, — отозвался он.

— То-то же…

— Чудная ты, — сказал он. — Если бы всякий раз, как я погляжу вокруг, я бы что-нибудь видел, куда бы все это влезло? Да здесь деваться было бы некуда от всякой всячины.

Хеге только кивнула. Вроде вернула его к действительности и теперь могла работать дальше. Хеге никогда не сидела на крыльце без работы, у нее были проворные руки, она хорошо вязала, и ей это было очень кстати.

Маттис с большим уважением относился к ее работе, которая кормила их обоих, этим ведь они и жили. Сам он не зарабатывал ничего. Его не любили нанимать на работу. Люди звали его Дурачком и только посмеивались, когда вспоминали о том, как он работает. Маттис и работа были несовместимы. В этом трудолюбивом поселке ходило много баек о Маттисе Дурачке — за какое бы дело он ни взялся, кончалось это всегда одинаково.

Как клювом о камень, вдруг мелькнуло у него в голове, и он вздрогнул.

Что это?

Но все уже исчезло.

Образ и слова пронеслись сквозь него. И тут же исчезли — вместо них перед Маттисом вдруг выросла стена.

Он украдкой поглядел на сестру. Хеге ничего не заметила. Она сидела на крыльце, маленькая, опрятная, но уже далеко не молодая: ей было сорок.

А если б он сказал ей эти слова? Как клювом о камень — она бы этого не поняла.

Они сидели бок о бок, Маттис смотрел на ее гладкие темно-каштановые волосы. Вдруг он заметил в них сперва один седой волосок, потом другой. Длинные серебристые нити.

Может, у меня сегодня ястребиное зрение? — с радостным изумлением подумал он. Раньше я их не замечал. Он тут же воскликнул:

— Хеге, как интересно!

Она быстро подняла глаза, он оживился, и у нее на сердце стало легче.

— Что тебе интересно? — с любопытством спросила она.

— Ты начала седеть!

Хеге склонила голову.

— Угу.

— Я только сегодня заметил, у тебя седина. А ты уже знаешь об этом?

Она не ответила.

— Что-то очень рано. Ведь тебе только сорок. И уже седые волосы.

Он вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Смотрела не Хеге. Кто-то другой. Взгляд был уничтожающий. Может, все-таки это взгляд Хеге? Маттис испугался и понял, что совершил оплошность, хотя — почему? Ведь он всего-навсего оказался зорким.

— Хеге.

Наконец она подняла глаза.

— Что еще?

Он сразу забыл, что собирался сказать. Больше на него никто не смотрел.

— Да нет, я просто так, — сказал он. — Вяжи дальше.

Тогда она улыбнулась.

— Ну и хорошо, Маттис.

— Значит, все в порядке? — осторожно спросил он. — Хотя я и сказал, что у тебя седые волосы?

Хеге тряхнула головой, весело и упрямо.

— Ничего страшного, я их уже видела.

За все это время ее блестящие спицы не остановились ни на минуту. Маттису казалось, что они движутся сами собой.

— Ты ужасно умная, — сказал он, желая загладить свой промах. — Самая умная на свете.

И опять он произнес одно из слов, которые всегда так манили его. Сколько же их было, этих колючих, опасных слов! Слов, предназначенных не для него, но которые он все-таки украдкой употреблял: их было так приятно произносить — они будто щекотали под черепом. И были не совсем безопасные.

— Слышишь, Хеге?

Она вздохнула.

— Да.

И больше ни слова. Что с ней? Может, его похвалы показались ей чрезмерными?

— Все-таки для седины еще рано, — пробормотал он так, чтобы она не слышала. — Интересно, а у меня тоже уже появились седые волосы? Надо поглядеть, пока не забыл.

— Идешь спать, Маттис?

— Нет, я только… — Он чуть не сказал, что идет посмотреться в зеркало, но вовремя спохватился. И ушел в дом.

3

Лишь зайдя в комнату, Маттис увидел, до чего же красив этот вечер. Огромное озеро было гладкое как стекло. Легкая дымка окутала западные склоны на том берегу, они почти всегда были затянуты дымкой. Пахло ранним летом. На дороге, которую от дома отделял ельник, словно забавы ради урчали машины. Ясное небо обещало, что ночью грозы не будет.

Пройти сквозь грозу, подумал он и вздрогнул от страха.

Насквозь.

Вот бы суметь!

Маттис стоял, задумавшись, возле раскладного деревянного дивана.

С детства он спал на этом диване, который раскладывался на ночь, — у Маттиса были все основания считать, что он хорошо знает свой диван. И он собирался сохранить это знакомство на всю жизнь. Диван носил на себе следы тех далеких времен, когда Маттис был мальчиком и баловался перочинным ножом. На некрашеном дереве дивана были видны также и полустертые карандашные линии — в ту пору Маттису впервые дали карандаш. Эти странные фигурки и штрихи находились с внутренней стороны откидной спинки, каждый вечер Маттис разглядывал их перед сном, они нравились ему, потому что всегда оставались неизменными. И всегда были там, где положено. В них он был уверен. Хеге спала рядом, в маленькой спальне. Маттис оторвался от своих мыслей и прошел в ее комнату — их единственное зеркало висело там.

Маттис вошел в комнату Хеге. Здесь пахло чистотой и было почти пусто. И висело зеркало, которое ему понадобилось.

— Гм, — сказал он своему отражению.

Уже очень давно он не разглядывал себя в зеркало. Иногда он заходил сюда, чтобы побриться. Но тогда главное было бритье, хотя он все равно оставлял кустики щетины.

Сейчас его интересовал сам Маттис.

Нет, нет! — воскликнуло в нем что-то. Этот немой возглас раздался против его воли.

— И смотреть-то не на что, — пробормотал он.

— Лицо худое, — снова сказал он.

— Щеки запали.

— Щетина.

Удручающее зрелище.

— И все-таки что-то есть, — быстро сказал он, продолжая изучать себя. Зеркало было плохое, оно искажало черты, но Маттис с Хеге давно к этому привыкли.

Вскоре Маттис задумался уже о другом, завороженный маленькой, пахнущей чистотой девичьей спальней.

Я смотрюсь в зеркало, будто девушка, подумал он, и ему стало приятно. Сколько девушек прихорашивалось и переодевалось перед этим помутневшим зеркалом.

Он воображал себе одну картину прекраснее другой, это было так заманчиво.

Стану думать о девушках.

Но он тут же взял себя в руки.

Нет, в середине недели нельзя думать о девушках. Это не положено. Так никто не делает.

Он заколебался.

Но ведь я все равно думаю, признался он, иногда.

Только никто не должен об этом знать.

Он посмотрел на себя в зеркало. Увидел свои глаза, в них было упрямство. А я буду думать о девушках, только никому не скажу об этом.

Раз уж я такой.

Он снова встретил свой взгляд — широко раскрытые глаза были полны непонятной надежды.

Что это?

Нет, нет, с удивлением сказало в нем что-то, ни с того ни с сего. Раз уж я такой — бывает, люди говорят так про себя и без всякого повода, по любому пустяку, куда менее значительному, чем то, что сейчас волновало его.

— Глядеть-то не на что, — громко сказал он.

Нужно было прогнать эти мысли, неуместные в середине недели, но уже властно завладевшие им.

Лицо в зеркале было задумчивое и худое, И бледное. Но глаза притягивали его к себе и не желали отпускать.

Ему хотелось сказать этому лицу:

— Откуда ты взялось?

— Зачем?

Ответа Маттис не ждал.

Но он был в этих глазах, что смотрели на него из зеркала, — в глазах, принадлежавших не ему, это были два путника, глядящие сквозь ночь и день. Ответ приблизился. Стал яснее. И в то же мгновение исчез.

Маттис вдруг подумал:

Маттис бестолковый.

Дурачок.

Вот бы люди сейчас посмеялись, если б увидали, как я стою перед зеркалом.

Наконец он вспомнил, зачем пришел сюда, в спальню Хеге. Надо посмотреть, нет ли у него седины.

Спереди ее не было. Маттис наклонил голову и глянул из-под упавших на лоб волос, нет ли седины на макушке. Нет, нету. Потом, как смог, он осмотрел волосы за ушами.

Седины не было, он не нашел ни одного седого волоса. А ведь он всего на три года моложе Хеге, которой исполнилось сорок.

У меня с волосами пока все в порядке, подумал он.

Но через три года я уже стану такой, как Хеге.

Ни одного седого волоска. Надо обязательно рассказать об этом Хеге, подумал Маттис, она обрадуется; он уже забыл, что разговор на эту тему ей не понравился.

Широко шагая, Маттис вышел из дома. Хеге наверняка еще сидит на крыльце со своим вязанием.

И верно, Хеге сидела на крыльце. В ее быстрых руках кофта шевелилась, точно живая. Руки лишь исполняли свой немой танец, а кофта прибавлялась и росла, будто без их ведома.

— Ну что? — спросила Хеге, когда Маттис торопливо вышел из дому.

Маттис показал на свои волосы.

— Хеге, у меня нет ни одного седого волоса. Я смотрел в зеркало.

Хеге не хотелось возвращаться к этому разговору.

— Ну и хорошо, — оборвала она брата.

— Разве ты не рада? — удивился он.

— Конечно, рада, — спокойно ответила она.

— Но по тебе этого не видно, а я думал…

— Ох! — вырвалось у нее.

Он мгновенно умолк. Его остановила происшедшая в ней перемена.

— Что случилось? — испуганно спросил он.

Наконец она встала.

— Ох, Маттис, Маттис!

Он не сводил с нее настороженных глаз.

— Ну что, говори же!

— Ничего веселого тут нет, дались тебе сегодня эти волосы.

— При чем тут веселое? Разве мы веселимся? — удивился он. Чудно как она говорит.

Хеге беспомощно взглянула на брата. Словно со страхом. Нужно было мгновенно вмешаться: Маттис был близок к тому, с чем ей потом не справиться.

— Ты просто забыл, нам было очень весело! — сказала она, точно вбила в него гвоздь. — Ты вспомни. Да мы с тобой каждый день веселимся!

Маттис весь сжался, но спросил:

— Когда?

— Что значит «когда»? — жестко спросила она.

И снова обрушилась на него. Ей нужно было это остановить.

— Раскинь-ка мозгами, Маттис, — сказала Хеге без своей обычной колкости. Такая маленькая, она умела быть очень настойчивой.

Маттис ответил:

— Да я и так всегда думаю, изо всех сил.

— Значит, ты можешь припомнить очень много веселого!

Он задумался, не ответил.

Хеге продолжала. Надо было воздвигнуть такую прочную стену, чтобы в ней не осталось никакой лазейки.

— Нам с тобой гораздо веселее, чем другим людям!

— Правда? — ослабевшим голосом, едва слышно, пробормотал он.

— Конечно! — ответила она. — И ты всегда должен помнить об этом.

И больше ни слова. Маттис поднял голову, но возразить не осмелился. Хеге очень умная и прекрасно понимает, что весело, а что нет. Лучше не спорить и не показывать свою глупость. Хеге сердито смотрела на брата.

— А я и не знал, — пробормотал он.

Вдруг лицо его просияло.

— Как хорошо, что ты мне это сказала! — радостно воскликнул он.

— Почему?

— Ну, раз я сам этого не понимал.

Маттис обрадовался, заулыбался.

— Ты уже уходишь? — спросил он.

Вместо ответа Хеге через силу кивнула ему и скрылась в доме.

4

В тот вечер Хеге легла раньше обычного. Во всяком случае, она раньше обычного ушла к себе. Маттис хотел узнать о причине, но не успел он задать свой вопрос, как она нетерпеливо остановила его:

— Не надо, Маттис, обожди до утра. Хватит уже на сегодня.

При звуке ее голоса у него пропало всякое желание докапываться до истины. Хеге не в духе, вот она и ушла. Может, он сделал что-то не так? Может, это из-за седых волос? Неужели все дело в том, что она поседела, а он нет? Но он-то в чем виноват?

Хеге, она кормила его, заботилась о нем. А главное, она была очень умная, и он глубоко уважал ее за это.

Она ушла к себе, не сказав больше ни слова. А он сидел на крыльце, размышляя о разных вещах.

Утром надо походить по усадьбам, узнать, может, где и найдется для меня какая работа, думал он, и его уже заранее разбирала досада.

Вот в чем дело, вот отчего Хеге недовольна. Она кормит меня из года в год. Уже сорок лет, честно округлил он, не желая умалять заслуг Хеге.

Кормит меня. Кормит меня.

Слова были горькие, как кора осины.

Год за годом он должен был помнить и повторять их. Оставшись в одиночестве, как сегодня, он безжалостно заставлял себя повторять их и ощущал их горький привкус. Из всех известных ему слов эти были самые горькие.

Завтра утром я пойду искать работу.

Если ничего не помешает, прибавил он, желая быть честным.

В тумане памяти хранилось много случаев, когда он пытался работать. На усадьбах, в поле или в лесу. Но всегда что-то мешало, и он ни разу не справился со своим уроком. В поселке ему больше не предлагали работу. Эти, умные, которые умели все и могли дать работу, всегда смотрели на него, как на пустое место.

Ему приходилось возвращаться домой ни с чем, Хеге давно уже привыкла к этому и никогда не сердилась. Но он был для нее тяжким бременем. И понимал это.

Утром надо взять себя в руки. Надо пойти по усадьбам и поспрашивать насчет работы.

— Когда-нибудь должно же у меня получиться, — сурово сказал он в пространство. — Мне надо работать, Хеге уже поседела.

В нем шевельнулась мысль:

Она поседела из-за меня.

Наконец-то до него дошла истина! И ему стало очень стыдно.

5

Время шло. У Маттиса не было привычки ложиться так поздно. И все-таки ему не хотелось идти в дом. Мысли не давали покоя. А когда человека что-то грызет, нет хуже, чем лежать в постели, ворочаясь с боку на бок.

Может, Хеге тоже не спит. Она ушла так рано, просто чтобы не видеть меня.

— И мне это неприятно, — сказал он громко, так громко, что Хеге через стену могла бы его услышать.

Он был очень огорчен.

И вдруг его пронзила внезапная мысль.

Только не бросай меня! — пронеслось у него в голове, он обращался к Хеге, скрывшейся у себя в спальне. Что бы с нами ни случилось, с тобой или со мной, только не бросай меня!

Это была далеко не новая мысль, но каждый раз она казалась новой и причиняла боль. И каждый раз он прогоняя ее, убеждая себя, что это чепуха — Хеге никогда, ни единым словом не намекнула, что собирается бросить его. Зачем же мучить себя такими мыслями?

Однако эта картина продолжала стоять у него перед глазами. Он видел, как Хеге уходит своей дорогой, все дальше и дальше. Все свои пожитки она несла в узелке под мышкой.

Уходишь?

Да, Маттис.

Устала от такой жизни?

Да, Маттис.

И ушла.

Больше Хеге не слышала его слов, она становилась все меньше и меньше, пока не превратилась в маленькую черную точку — так она и виднелась там вдали маленькой черной точкой. Исчезнуть совсем в этой грустной игре она все-таки не могла.

Тут-то и произошло чудо.

Пока Маттис размышлял, глядя, как Хеге уходит своей дорогой — он сидел на крыльце, на своем обычном месте, — взгляд его скользил по склонам гор, темневших за озером. Вода теперь казалась совсем черной, склоны — темными и угрюмыми. На небе и на земле царили волшебные летние сумерки. Маттис не был безразличен к окружавшей его красоте.

Их дом стоял в неглубокой заболоченной ложбине, прорезавшей склон до самого озера. Хвойный лес перемежался березами и осинами. По дну ложбины бежал ручеек. Порой Маттису казалось, что это самое красивое место из всех, какие он только видел здесь поблизости.

Может, и сейчас он думал об этом — во всяком случае, он не отрываясь смотрел вдаль, следя за сумерками, пока они не превратились во что-то нежное, чему он не знал имени.

В это мгновение и случилось неожиданное.

По эту сторону ветра совсем тихо, подумал Маттис, глядя на сухие вершины осин, темнеющие на ночном небе. Между ними что-то струилось, воздух был такой прозрачный, что Маттису казалось, будто он видит это движение. Не ветер, а какая-то воздушная струя, хотя было так тихо, что даже на живых осинах не трепетал ни один листок.

Неожиданно родился странный слабый звук. Невнятный зов. Маттис уловил в воздухе над собой мерные тревожные взмахи крыльев. И снова тихий зов на беспомощном птичьем языке.

Что-то пронеслось прямо над домом.

И сквозь Маттиса. Он сидел ослабевший, растерянный, замерев в немом восторге.

Может, что-то сверхъестественное?

Нет, самое естественное, но…

Это был вальдшнеп. В такое время суток это не могло быть случайностью: над домом Маттиса тянул вальдшнеп!

С каких пор?

В прошлые годы тут тяги не было. Во всяком случае, в те годы, которые остались у Маттиса в памяти. Чуть ли не каждый вечер он подолгу сидел на крыльце и не мог бы пропустить тягу, если б она здесь была.

Сегодня вечером вальдшнеп тянул прямо над домом, над ним самим, над Хеге. Отныне он будет тянуть здесь каждое утро и каждый вечер.

Маттис поглядел на свой дом, дом как будто изменился, теперь Маттис смотрел на него другими глазами. Тяга — это было нечто необычайное, происходящее далеко за пределами его мира. Но вот сегодня она оказалась здесь, просто взяла и переместилась сюда.

А может, ему только почудилось? Маттис знал, что с ним такое бывает. Интересно, случалось ли, чтобы тяга перемещалась с места на место? Он никогда не слыхал ничего подобного. И почему вальдшнеп стал тянуть именно здесь?

Маттис ждал, затаив дыхание. Если это и в самом деле тяга, значит, вальдшнеп сейчас вернется, он летает над одним и тем же местом, туда и обратно, все то недолгое время, что длится вечерняя тяга. Маттис знал об этом. На заре вальдшнеп опять тянет в том же месте, это Маттису рассказывал один охотник. На высохших лужах Маттис видел иногда следы клюва и рядом изящные отпечатки птичьих лапок.

Он замер в ожидании, ему казалось, что прошло очень много времени, сомнение его росло.

Но — чу! — вот он! Мелькающие крылья, смутные очертания птицы, летящей над домом уже в противоположном направлении. И снова она исчезла, поглощенная мягкими сумерками и спящими верхушками леса.

Маттис сказал взволнованно:

— Все-таки это тяга!

Он и сам не знал, зачем произнес эти слова. Но он должен был хоть что-то сказать или сделать… тем более здесь его никто не слышал.

Наконец-то что-то завершилось, кончилось долгое и трудное время — такое у него было чувство.

Первым побуждением Маттиса было рассказать обо всем Хеге, он хотел тут же бежать к ней. Спит она или нет, ее нужно сейчас же посвятить в это… Но Маттис сдержал себя. Если все, что он видел, — правда, вальдшнеп скоро вернется сюда в третий раз; Маттис был так не уверен в себе, что решил дождаться и третьего раза. Он ждал, счастливый.

Если я увижу его три раза, Хеге придется поверить мне. Всем придется мне поверить.

Чу! — опять.

Снова, как в прошлый раз, — взмахи крыльев, быстрая, скользнувшая в сумерках тень и этот дивный, истомленный зов, которого, может, никто и не слышал. Зов, явившийся из бесконечности, здесь, прямо над их крышей.

Значит, это правда. Теперь уж точно, Маттис больше не сомневался. Он почувствовал себя другим человеком.

А Хеге спит.

Теперь и она тоже станет другой.

6

Хеге спит. Хеге, которая с быстротой молнии вывязывает сложные цветы с восьмью лепестками и целые кофты, которой все по плечу. Но сейчас Маттис не был уверен, действительно ли из них двоих главная — она. В это мгновение он был склонен поставить на первое место себя.

Он шумно вошел к ней в спальню.

Это было глупо. Хеге давно легла и наверняка заснула — он разбудил ее не вовремя. Голос ее звучал резко.

— Что там еще у тебя? — выпалила она прежде, чем он успел хоть словом облегчить свое переполненное сердце. Маттис хорошо знал этот голос. Конечно, она уже спала, когда он с топотом ввалился в ее комнату. Но он знал и другое — то, что последует за этим. Хеге виновато кашлянула, чтобы смягчить резкость своего раздраженного вопроса.

— Что тебе, Маттис? — спросила она тихо, устало и покаянно.

Новость Маттиса была огромна. Он даже не знал, с чего начать. Надо было говорить все, как есть.

— Над нашим домом тянет вальдшнеп! — сдержанно произнес он.

Стоя возле кровати Хеге, Маттис чувствовал себя почти чужим.

Хеге сразу уловила его возбуждение. Язык Маттиса заплетался от благоговения и восторга. Но ей слишком хорошо были известны все чудеса, с которыми он прибегал к ней. Они быстро тускнели, переставая быть чудесами.

Она спокойно сказала:

— Тянет вальдшнеп? Ну и прекрасно. Ложись спать, Маттис.

Он был поражен.

— Иди и ложись, — мягко повторила она, заметив недоумение у него на лице.

— Маттис застыл от разочарования.

— Ты не слыхала, что я сказал? Вальдшнеп переменил место тяги, теперь он тянет над нашим домом! Вот сейчас. Пока ты лежишь в постели.

Хеге по-прежнему не шелохнулась, и лицо у нее было прежним.

— Я все слышала. Ну и что? Почему бы вальдшнепу не тнуть над нашим домом?

Маттис не понимал сестру. Словно она говорила на каком-то незнакомом языке.

— И, по-твоему, это ничего не значит? А ты слыхала когда-нибудь, чтобы вальдшнепы меняли место тяги? Чтобы они тянули над головой человека?

Хеге слегка пожала плечами.

— Откуда мне знать.

— Конечно, ты не знаешь. А сейчас одевайся и пошли на крыльцо.

— На крыльцо? Ночью?

— Да. Ты тоже должна увидеть тягу.

— Не хочу.

— Ты должна! Вальдшнеп еще тянет. Если для тебя и тяга ничто…

Хеге снова повернулась на спину, ее это не касалось. Она устало зевнула.

— Тебе-то, конечно, интересно было посмотреть тягу, — сказала она, — а я могу поглядеть и в другой раз. Если тяга уже здесь, то она никуда не денется. Верно?

— Открыв рот, Маттис смотрел на нее.

— Если тяга здесь, то она никуда не денется? — испуганно повторил он. — И это говоришь ты, самая умная? — вырвалось у него, он был озадачен.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она.

Глаза его были по-прежнему прикованы к ней.

— Значит, ты вообще ничего не понимаешь, — твердо произнес он.

Разочарованный, сбитый с толку, Маттис стоял рядом с ее кроватью.

Хеге взяла его за руку. Он понял, что это дружеский знак с ее стороны. Но он не видел, какой усталой и измученной была Хеге в эту минуту. Она лежала в своей вылинявшей от стирки ночной рубашке и не смотрела на него, отвернулась к стенке.

— Мы утром поговорим о тяге. А сейчас ложись. Слышишь?

Маттис считал безумием упускать такой случай.

— Я же тебе говорю, что он тянет сейчас. Неужели ты не хочешь посмотреть на тягу? Не понимаю, как ты устроена и что же тогда для тебя важно?

Это было уже слишком, Хеге не выдержала. Стукнув кулаком по кровати, она воскликнула:

— Это не твоего ума дело! Ты говоришь так, будто ты…

Она осеклась.

— Будто я… кто? — испуганно спросил Маттис.

Не оборачиваясь к нему, Хеге крикнула:

— Оставь меня в покое! Я больше не могу! Если ты сейчас же… Ступай, пожалуйста! Уже очень поздно, нам надо отдохнуть!

Она прижалась к самой стене. Он увидел, как дрожат ее плечи. Это зрелище глубоко потрясло его, он почувствовал себя виноватым, хотя вроде ни в чем и не провинился.

Маттис был растерян. Неужели он чем-то обидел Хеге? Ведь он хотел обрадовать ее этой тягой. Думал, что и для нее это так же важно, как для него самого. Вальдшнеп тянет над их домом, а Хеге все безразлично, сперва она отчитала Маттиса, а теперь лежит и плачет, такая беспомощная и некрасивая.

— Ну, Хеге… Я не хотел обидеть тебя, я хотел только, чтобы ты…

Она пришла в ярость.

— Что я тебе сказала! — закричала она не своим голосом.

Маттис в один прыжок очутился у двери.

Он осторожно прикрыл дверь, точно Хеге уже спала и он боялся ее разбудить.

Все люди разные, в смятении думал он, выйдя на крыльцо. Мы с Хеге, уж точно, разные.

Она мне даже не верит.

Но ведь я сам видел тягу. Могу поклясться, что я видел ее. Просто на сегодня уже все — вечер окончен.

А на прощание мы споем, сказало в нем что-то. Нет, он не запел. Но это подходило к словам: вечер окончен. Я бывал на всяких встречах и вечерах, я знаю, как это бывает.

Вечер окончен. Вальдшнеп нашел свою возлюбленную.

Маттис поднял глаза — на небе, где он видел тягу, протянулись светлые полосы. Прямо над его домом.

Может, глаза и обманули его, но что-то там, наверху, изменилось, небо было уже не такое, как раньше. А утром снова будет тяга, такая же замечательная, как вечерняя. И Хеге увидит ее, даже если для этого ему придется привязать свою сестру к крыльцу.

Теперь все пойдет по-другому, думал он, засыпая. Он лежал на своем раскладном диване, свернувшись калачиком, точно ребенок.

И я стану другим?

От этой мысли его обдало жаром.

7

Маттис взял вечернюю тягу в свой сон, и неважно, по чьей воле, но сон этот оказался прекрасным.

Сначала, еще ничего не видя, он услыхал предупреждение.

— Мы прилетели, мы прилетели! Ты здесь?

Конечно, здесь, мог бы ответить Маттис.

Это длилось долго, Маттис, но теперь все изменилось, ласково сказало ему что-то.

Да, изменилось. Светлая полоса высоко над домом, и низко над самой крышей, и со всех сторон, и Маттис услыхал звук, именно такой, как нужно. Дом сразу стал новым, насквозь.

— Но дом — это не самое главное, — сказал Маттис.

Да, не дом, самым главным был Маттис. Светлые полосы прошли сквозь него и изменили до неузнаваемости. Когда он согнул правую руку, чтобы пощупать свои новые бицепсы, они напряглись так, что лопнул рукав. Увидев свои округлые красивые мускулы, Маттис засмеялся.

— Все это хорошо, — сказал он.

— Сила мне пригодится, — сказал он и зорко огляделся.

— Где вы? — крикнул он.

Они засмеялись, притаясь в роще.

— Там, где всегда.

Дом в самом деле стал новым. Маттис подошел к нему и посмотрелся в темное окно. Никогда в жизни он не видел такого сильного, мужественного пария, как тот, что отражался в черном стекле. Он оглядел себя со всех сторон — все в порядке.

Маттис гордо спросил:

— Вы видите?

— Видим, не сомневайся, — ответили ему из рощи, — никого другого мы не видим.

— Подождите немного, — попросил он.

Но ему ответили хором:

— Зачем?

— Что ты хочешь, Маттис?

— Приготовься, Маттис!

— Да, да, не сомневайтесь, — сказал он им их же словами.

Маттис тряхнул головой и тут же почувствовал, что в ней полным-полно всяких подходящих слов, какие говорят девушкам, да и вообще людям, если на то пошло. Беспомощный взгляд — вот все, что он имел раньше. Маттис засмеялся и посмотрел в стекло на свой новый язык, попробовал кое-какие из этих дерзких слов.

— Эй вы там, в роще! — крикнул он. — Вы готовы?

— Готовы, готовы, — ответили они. — Кому же приходить?

— Пусть придет та, которая мне по душе, — ответил он и так напряг бицепсы, что затрещал рукав рубашки.

Все было так интересно! Ему сейчас же ответили:

— Я хочу прийти к тебе.

Остальные голоса как будто провалились.

И вот она вышла из-за деревьев, больше ее уже ничто не скрывало. Тысячу раз он пытался представить себе ее, и все-таки она оказалась совсем другой. Однако он сразу узнал ее и ничуть не смутился. Она подошла к нему, и он почувствовал благоухание.

Он еще не должен был прикасаться к ней.

— Сделай что-нибудь, — попросил Маттис.

Она сразу поняла его.

— Хорошо. Смотри!

Она шевельнула рукой, и воздух огласился пением птиц.

— Я знаю, ты родилась из вечерней тяги, — начал Маттис. — Ты уже давно владеешь моими мыслями. Если хочешь что-нибудь сказать, говори сейчас.

— Сказать? — удивилась она.

— Да.

— Нет, больше я не хочу говорить.

Глядя ей прямо в глаза, он потихоньку согнул левую руку, и рукав с треском лопнул. Гладкие бугры мускулов сверкнули на солнце прямо у нее перед глазами.

— Это неважно, — сказал он. — У меня много рубашек.

— Ты левша? — удивленно спросила она.

— Да нет, — ответил он небрежно. — Просто правый рукав лопнул у меня еще раньше.

Больше она не сказала ни слова: очарованная его силой, она потеряла дар речи. Этого он и хотел. Маттис получил все, о чем мечтал. К тому же отныне он мог находить нужные слова.

— Теперь делай все, что хочешь, — сказал он ей. — Ты золотая.

Она сразу подошла еще ближе.

— Мне понятно, почему я ждал так долго, — прибавил он.

Она все время молчала — ведь у нее была тайна, которую она собиралась открыть ему. Лишь подошла еще ближе. Раньше она шевельнула рукой, и воздух огласился пением птиц, теперь она зашевелилась вся, это было колдовство.

Она зашевелилась, и он не понял, что произошло. Этому не было названия. Она только подошла еще ближе. Совсем близко, рожденная вечерней тягой, она принадлежала ему.

8

Как обычно, Хеге встала первая. Маттис тоже проснулся, но еще лежал, заново переживая свой сон. Он слышал, как Хеге возится у себя в комнате, наконец она вышла. Маттис быстро отвернулся к стене и притворился спящим. Это было самым верным, если вспомнить, как они расстались накануне вечером.

Хеге сделала вид, что ничего не заметила, и прошла на кухню. Она была как натянутая струна. Но тут же принялась за работу. Вскоре послышались привычные утренние звуки — зазвенели ножи и чашки.

Теперь все будет по-другому, думал Маттис, витая в облаках. Он оделся и привел себя в порядок. Он уже чувствовал себя другим, словно его подхватили с двух сторон и несли сильные руки — вечерняя тяга и ночной сон. Маттис прислушался: может, и сегодня случится что-нибудь особенное. Теперь, когда все перевернулось, его могли поджидать и необычное слово и какая-нибудь радость.

Нет, пока ничего. Но этот день не мог оказаться таким же, как бесчисленное множество других дней, об этом следовало позаботиться самому.

— Дороже золота, — сказал он Хеге, остановившись в дверях кухни. Ему захотелось вместо приветствия использовать вторую часть старой поговорки: «Утренний час дороже золота».

Он чувствовал неуверенность. Вид плачущей Хеге был еще слишком свеж в его памяти. Он понимал: ведь это из-за него она плакала, отвернувшись к стене.

И сразу после этого ему приснился тот сон!

Как бы таи ни было, теперь Хеге выспалась и думала уже о другом. Маленькая, ловкая, она стояла у стола и нарезала хлеб. Она старалась выглядеть нарочито беспечной — ничего не случилось! — чтобы загладить впечатление, оставшееся после вчерашнего вечера.

— У тебя хорошее настроение? — ответила она на его необычное приветствие.

Он усмехнулся про себя.

— Почему ты так думаешь?

— А разве это не так?

— Так, но ты не знаешь почему, — сказал он.

О вчерашнем она не обмолвилась ни словом. Но все-таки рискнула коснуться опасной темы.

— А по-моему, знаю: сегодня ты попытаешься сделать то, о чем мы вчера говорили. То, что для нас дороже золота.

Ох, он совсем забыл, что обещал сегодня поискать работу. Но Хеге, выходит, не забыла. На его радость упала легкая тень.

— Не угадала, — сказал он.

— Разве ты не собирался…

— Потому что над нашим домом теперь тянет вальдшнеп! — прервал он ее, объясняя перемену в своем настроении. Зачем человеку совершать мучительный поход в поселок и искать работу, когда случилось такое радостное событие?

— Но Хеге не разделяла его настроения.

— Ну и что с того? — спросила она. — Что изменилось от этой тяги?

— Ну… я не знаю… Ты правда ничего не понимаешь?

Он был смелее, чем раньше, но пользы от этого не было никакой.

— Ешь, — сказала Хеге.

Маттис ел. Он жил еще своим сном. Потом он заставит ее понять, как важно то, что случилось, то, чего она не желает понимать.

— Гм! — вдруг хмыкнул он и трижды стукнул башмаком об пол.

— В чем дело?

— Тебя это не касается.

— А по-моему, касается, — сказала Хеге. — У тебя такой вид, будто тебе не терпится что-то мне рассказать.

Маттис ел молча, но наконец он не выдержал.

— Чего только не приснится, если захочешь, — сказал он.

Хеге не была расположена к этой игре.

— А-а, значит, тебе приснился сон? — спросила она так, словно все это не имело никакого значения.

— Гм! — снова сказал Маттис.

— Давай уж рассказывай, я же вижу, что тебе не терпится.

После таких слов сон показался Маттису более явственным, более значительным. Почти явью.

— Рассказать, что мне приснилось?

Хеге кивнула.

— Этого я не могу, — сказал Маттис и важно посмотрел на нее.

— Значит, ничего особенного тебе не приснилось, — упрямо сказала Хеге и налила кофе из щербатого кофейника. Она думала уже о другом.

— Порядочные люди не говорят о таких вещах, какие мне снились. Знай это, — сказал Маттис.

— Вот как?

— Бесполезно меня пытать и расспрашивать. Так что знай это.

Хеге не проявила ни малейшего любопытства, ее слова были подобны ушату холодной воды:

— Можешь утешиться тем, что сон всегда надо понимать на оборот. Человеку снится то, чего на самом деле не бывает.

— Неправда! — воскликнул Маттис.

Он вздрогнул от ее слов. Ему показалось, что она нарочно хочет причинить ему боль. Но ведь она не знает, о — чем говорит, все дело в этом.

— Почему ты такая злая? — взволнованно спросил он, и ему сразу расхотелось есть.

Он так резко встал из-за стола, что приподнялся край столешницы. Чашка опрокинулась, и кофе разлился.

— Фу, Маттис, какую грязь ты развел!

— А кто в этом виноват?

Неужели она не понимает, что все ему испортила?

— Вечно ты мне все портишь!

— Ладно, Маттис, успокойся.

Он уже опомнился.

— Ничего, теперь тут все будет иначе, все. Это началось ночью.

Хеге вспомнила, как упряма она была ночью, и раскаялась.

— Сегодня вечером я пойду с тобой смотреть тягу. Не сердись.

— Она уже будет не такая, как в первый раз.

Хеге не стала спорить, она убрала со стола и села довязывать кофту. Потихоньку она наблюдала за Маттисом. Он почувствовал это и резко спросил:

— Что тебе еще надо?

— Я смотрю, не собираешься ли ты пойти поискать работу. Ведь ты обещал.

Она была беспощадна.

— Да, но тяга…

Она была непреклонна.

— Никакие птицы и никакая тяга тебе не помогут. Если ты сказал, что пойдешь искать работу, значит, должен идти.

Маттис испугался. Видно, на этот раз с Хеге что-то стряслось, если она так настаивает на своем. Неужели она не понимает, какое это мучение? Он вскочил со своего места, которое казалось таким надежным, и с тревогой спросил:

— Разве так у нас должно было измениться после тяги? Мы не должны сдаваться, это я тебе говорила тысячу раз.

— Тебе легко говорить.

Маттис задумался.

— Почему у меня нет таких бицепсов, от которых лопаются рукава? — громко и жалобно спросил он.

Хеге не ответила.

— Ты никогда меня не спрашиваешь! — возбужденно продолжал он.

— О чем?

— О том, о чем нельзя спрашивать.

— Хватит, успокойся, — резко сказала Хеге.

Это для обоих было больное место.

— Можно, я подожду до завтра? — попросил Маттис, имея в виду унизительный обход соседних усадеб в поисках работы. Ведь Хеге часто бывала доброй сестрой, хотя в последнее время выдержка изменяла ей и она вдруг начинала сердиться.

— Потому что сегодня — это сегодня. Понимаешь?

— Ладно, — сказала Хеге. — Подождем до завтра.

9

Сегодня было сегодня. Маттис кружил возле дома.

Во сне у меня было три сокровища, думал он: ум, сила, любовь.

Я был другой в трех отношениях.

Ясным летним утром он бродил вокруг дома. Хеге, конечно, сидит дома и дуется, потому что он не пошел искать работу, ну и пусть. Новое слишком близко касалось его, было слишком значительным. Свежие ветры и еле уловимые запахи окружали Маттиса.

Три сокровища. Утром они снова исчезли, он не обманывал себя — лишь вспоминал о них, слушая то, что звучало у него под ногами. Словно он нечаянно наступал на клавиши, и музыка, таившаяся в земле, начинала звучать, очаровывала и становилась явственной и живой.

Другой в трех отношениях. Но сегодня — это сегодня. Странно, что Хеге этого не понимает, подумал он, спускаясь к озеру.

Он остановился на берегу и, словно ребенок, начал бросать в воду камешки. Вода была гладкая как зеркало — рыбачить сегодня было бесполезно. Маттис с чистой совестью мог даже не прикасаться к своей утлой лодчонке.

Три сокровища. Они были тут, с ним. Сегодня ночью он сам был другой. Все, о чем он мечтал, родилось в нем по его желанию.

Маттис швырял в воду камни величиной с кулак, глаза у него были затуманенные и пустые.

— Маттис! Обедать! — крикнула с крыльца Хеге.

Добрый женский зов.

Три сокровища дрогнули.

Хеге не требовалось прибавлять: иди скорей! Маттис не задерживался, когда его звали есть, он быстро взбегал по склону и садился к столу.

— Ешь, пока еда не перевелась, — сказала Хеге, подавая ему тарелку.

Маттис понимал, что ее слова вызваны его отказом искать работу. Она на него сердится.

— Но если человек стал другим в трех отношениях, — сказал он с набитым ртом.

— В каких трех отношениях?

— Это связано с тем, чего ты не должна знать. С девушками и с…

— Ясно.

— Ты никогда не бываешь другой, ты такая, какая есть, — сердито сказал он. — Тебе этого не понять.

— Да, — согласилась Хеге. — Так ты все-таки пойдешь завтра?

Какая она настойчивая и непонятливая, подумал он. Но зато она их кормит.

— Раз сказал, значит, пойду, — ответил он, содрогаясь при мысли о собственной беспомощности рядом с сильными и ловкими работниками.

Хеге снова взялась за свое вязание. Маттис спросил почти с мольбой:

— Будешь смотреть сегодня тягу? Ты утром обещала.

— Только не сегодня, это чересчур поздно.

— Но ведь ты хотела…

— Мне надо выспаться, — решительно сказала Хеге.

— А если ты больше никогда не проснешься? — упрямо спросил Маттис. — Ведь ты потом будешь очень жалеть.

Хеге вздрогнула. Он не понял, почему его слова так задели ее.

— Сейчас же замолчи!

Он убежал. Она что-то говорила ему вслед, но он, задев о косяк, испуганно выскочил за дверь.

Вечером Маттис сидел на крыльце, сердце и пальцы у него были неспокойны. Хеге все-таки легла спать.

Пришло время, и тяга началась.

Раздался знакомый звук, послышался шум, вальдшнеп махал крыльями как-то беспомощно и резко.

Он летел в мягком ночном воздухе, но крылья его доставали до самого сердца Маттиса. Словно к нему прикасалось что-то мягкое, темное, непонятное. Маттис был до краев полон этим. Мы с вальдшнепом как бы одно, бессвязно думал он.

На радостях он дал обещание: утром я пойду, раз этого хочет Хеге, но только если не будет грозы. Молния есть молния, в грозу я никуда не пойду, и она это знает.

Он подождал, чтобы вальдшнеп пролетел второй раз, а потом пошел в комнату, где царили теплые летние сумерки, и лег спать. Но напрасно он надеялся, что вчерашний сон повторится. Он не увидел ничего даже похожего на тот сон — ни рощи, ни девушек.

10

Сухие осины Маттис-и-Хеге тянулись в голубом небе к утреннему солнцу. Маттис прошел мимо них. Губы его были крепко сжаты: зачем же вальдшнеп тянул над его домом, если все осталось по-старому? Может, надо просто подождать и посмотреть, что будет? Нет, сказала Хеге.

Теперь у него уже не было никакого желания идти работать, не то что ночью, когда его приветствовал вальдшнеп.

Если бы Хеге была другая, она ни за что на свете не отправила бы его в этот бесполезный поход, она поняла бы, что этого делать не следует. Но Хеге никогда не будет другой. Ей этого не нужно. Выходит, так.

Маттис тащился дальше.

Наконец он вышел из леса и перед ним открылся весь поселок. И с каждой усадьбой, почти с каждой, у Маттиса было связано воспоминание о какой-нибудь неудаче.

На дороге уже было оживленно. Машины по обыкновению загоняли людей в придорожные канавы. Обочины потускнели от пыли.

Маттис ходил по этой дороге не только в поисках работы. Случалось, Хеге давала ему деньги и отправляла в лавку за продуктами или просила отнести лавочнику очередную связанную кофту. И он никогда не знал заранее, гладко все пройдет или кончится жгучим позором.

На усадьбах люди как раз приступали к работе. Маттис видел их на каждом поле. Начало лета. Сейчас главное — прополка. Люди выглядели уверенными в себе, сильными, для них идти на работу было так же естественно, как жить и дышать. У одних в зубах дымилась трубка, другие шли насвистывая, третьи размахивали руками.

Ну что ж, надо, пожалуй, поговорить с хозяином. В первой попавшейся усадьбе? Нет, нет. Хозяева только разозлятся, ведь им придется придумывать отговорку, почему им сегодня не нужен работник. Маттис пропускал усадьбу за усадьбой. Ему казалось, что, увидев его спину, хозяева вздыхают с облегчением.

Зато им вряд ли когда приснится такой сон, как мне, думая он. И от этой мысли ему становилось приятно.

У него хранилось много позорных воспоминаний, но все они были разные. Он уже работал вместе с некоторыми из парней, что встречались ему и сегодня, и воспоминание об этом заставляло его опускать глаза в землю. Да и парии тоже торопились пройти мимо, словно их связывало с ним общее поражение, о котором им хотелось забыть.

Сегодня наверняка все будет по-новому, Хеге это знает, и я тоже.

Сейчас я поверну домой, подумал он, я не могу идти в усадьбы, где меня помнят еще по прошлым годам.

Но странно: едва он так подумал, как тут же поступил наоборот. Свернув с дороги, он направился к усадьбе. Почему? У него в голове мелькнуло одно воспоминание. Как раз с этой усадьбой не было связано ничего позорного.

Может, что-то здесь поддержит его и сегодня?

Сразу за углом дома Маттис столкнулся с хозяином. Сам хозяин, а с ним парень и девушка стояли с тяпками в руках: они собирались на поле полоть и прореживать турнепс. Маттис не видел их, пока не столкнулся с ними нос к носу, его лицо неожиданно вынырнуло перед ними.

— Добрый день, а для меня у тебя работа найдется? — спросил он с ходу, не спуская с хозяина испуганных глаз. Главное — не раздумывать. Он постарался повернуться так, чтобы молодые люди оказались у него за спиной.

Хозяин ответил ему в лад, тоже не раздумывая:

— Найдется, если ты умеешь прореживать турнепс.

Маттис приоткрыл рот, потом широко улыбнулся.

— Так я и знал, — сказал он. — Раз все переменилось, значит, должно быть именно так.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А только то, что сегодня у меня все должно быть иначе. Но к тебе это отношения не имеет.

Девушка и парень переместились, теперь они стояли перед Маттисом. Они начали переглядываться, Маттис хорошо знал эти взгляды, они не сулили ничего доброго.

— Это связано с тягой, — нервничая, быстро сказал он хозяину.

— С тягой?

— Разве ты не знаешь, что это такое? — оживившись, спросил Маттис.

Только теперь хозяин сообразил, что за человек стоит перед ним, но было поздно — он не хотел отказываться от своего слова.

— Про вальдшнепов я, конечно, слыхал, — сказал он. — Но ты, по-моему, интересовался турнепсом? Сейчас я выдам тебе тяпку, и тогда мы сможем работать наперегонки.

Хозяин счел необходимым сказать это, промолчать было нельзя.

Маттис был достаточно чуток и сразу все уловил.

— Может, мы еще и побежим наперегонки? — спросил он и засмеялся.

Он приложил все усилия, чтобы его смех был похож на обычный.

Хозяин оторопел, но тоже поспешил рассмеяться.

— Тебе хочется посмотреть, кто первый добежит до поля? — подхватил он.

Они шутили, как шутят мужчины, то один брал верх, то — другой.

— Ты, верно, хочешь поесть перед работой? — Хозяин прервал веселье.

Маттис отрицательно покачал головой.

— У нас в доме еды хватает.

Хорошо, когда можно так сказать.

Теперь оставалось только начать работу. Маттис получил тяпку и пошел со всеми на поле, где рос турнепс. Поле показалось ему бескрайним, он не видел, где оно кончается — оно уходило за бугор и терялось из виду.

Маттис обернулся к хозяину усадьбы:

— Зачем тебе столько турнепса? — В голосе его было неодобрение.

Этого он не мог ни понять, ни одобрить.

— Уже? Ведь мы еще даже не начали полоть, — сказал хозяин усадьбы. Это звучало бессмысленно, но Маттис Дурачок сразу все понял и потупился.

— Можно я стану на эту гряду? — быстро спросил он, чтобы уйти подальше от опасной темы. Он показал на гряду у своих ног. Хозяин кивнул.

— Я думаю, Маттис, тебе эта работа уже знакома? Ты знаешь, на каком расстоянии кустики должны быть друг от друга? — Хозяин вынужден был задать этот вопрос: прореживание — важная работа, от нее зависит урожай, а значит, и награда за труды.

— Как не знать, ведь мне почти сорок, — ответил Маттис. — Всего трех лет не хватает, — прибавил он. Такому разговору приличествовал суровый тон. Маттис был даже горд своим ответом.

— Так-то оно так, — сказал хозяин. — Но мне интересно знать, какое расстояние тебя учили оставлять между кустиками. Ну-ка покажи.

Маттис показал на пальцах. Наугад.

— Нет, не верно, — сказал хозяин. — Видно, тот, кто тебя учил, сам этого толком не знал. Вот оно какое должно быть, гляди.

Маттис опять потупился.

Девушка с парнем переглянулись. Они заняли гряды так, чтобы работать бок о бок. Маттис получил две гряды между девушкой и хозяином усадьбы. Это ему понравилось.

— Внимание! — громко сказал парень. — Кто первый дойдет до конца поля? Марш!

Он глянул на девушку и засмеялся. Эти двое то и дело смеялись и смотрели друг другу в глаза. Как только Маттис это заметил, в нем шевельнулась догадка.

Но команда была дана, и ему оставалось только работать. Мат-тис старался работать как все, быть таким же быстрым и ловким. С боков гряды заросли сорняком, он рос и между кустиками турнепса — где его только не было. Теперь следовало его выдернуть и бросить под палящие лучи солнца. Кроме того, нужно было выдернуть и лишние кустики турнепса, потому что он рос слишком густо. Маттис должен был работать быстро и тщательно, где тяпкой, а где просто руками.

Он нервничал. Дело у него не ладилось.

Вскоре началось обычное: когда он за что-нибудь принимался, мысли, точно нити, перекрещивались, сплетаясь друг с другом, захлестывали его и мешали ему работать.

Он и опомниться не успел, как вопреки его желанию эти переплетенные нити опутали его пальцы, и работа замедлилась.

Слева от Маттиса раздалось покашливание. Это был хозяин: склонившись над своей грядой, он выдергивал сорную траву и заботливо прореживал кустики турнепса.

Маттис насторожился. Хотя, может, это покашливание еще ничего не означало. Ведь кашляют же люди иногда и без всякого умысла.

Однако он нервничал все больше и больше, руки его, лихорадочно двигаясь среди растений, выдергивали не то, что нужно. Тяпку он бросил, она показалась ему неудобной.

— Я не привык к такой тяпке, — объяснил он хозяину, — у нее слишком длинная ручка.

— Ну и брось ее, поли руками. Этак еще лучше, чище получается.

— Спасибо на добром слове, — от всего сердца поблагодарил Маттис. Он уловил в словах хозяина тень дружеского расположения, а он очень нуждался в таком расположении, когда рядом были молодые.

Ему удалось работать наравне с ними — первые метры. Ведь десять-то пальцев у него было. Молодые не отставали друг от друга. Несмотря на утомительную работу, они все время смеялись. Маттис давно уже догадался, что они влюбленные. Это было досадно, но вместе с тем смотреть на них было весело и любопытно. Маттис никогда еще не видел влюбленных так близко.

Девушка глядела на Маттиса счастливыми глазами. Ее он мог не опасаться, она была так влюблена в парня, который работал рядом с ней, что глаза у нее казались пьяными. Что бы парень ни сказал, она смеялась. Наконец она обернулась и к Маттису, который напряженно ждал этого. Он испытал несказанное блаженство. Круглое оживленное лицо девушки радостно смотрело на него.

— Как хорошо, что ты тоже пришел, что мы не одни работаем на этом противном поле, — сказала она как будто искренно.

Маттис был готов поверить ей. Поверить в самого себя. Он осмелел, ему захотелось поблагодарить эту девушку и обрадовать ее одной вещью, которую он хранил в душе.

— Ты слышала когда-нибудь о вальдшнепиной тяге? — спросил он у девушки. Они стояли на своих грядах так близко друг к другу, что он мог говорить тихо, только ей.

Она ответила быстро и беззаботно:

— Конечно, слышала. А что?

— Да так, ничего.

Вообще-то Маттис думал сейчас не о тяге. Вот я разговариваю с девушкой, думал он. И наверно, это только начало.

— Но ведь вальдшнеп никогда не тянул над твоим домом, правда? — продолжал он, чувствуя себя уверенно, как никогда.

Девушка покачала головой. Она не прекращала работу: выдернув большой зеленый куст лебеды, она швырнула его на солнце. Маттис старался не отставать от нее. И они беседовали.

— Так и над твоим домом он тоже не тянет, — сказала она, вовсе не желая обидеть его.

— Как сказать, — отозвался Маттис.

В душе у него все искрилось.

— Конечно, — с отсутствующим видом сказала девушка, она была поглощена работой и парнем, половшим с другой стороны от нее.

Больше они про тягу не говорили. Маттису казалось, что он очень ловко ввернул про вальдшнепа. Ему нравилась эта девушка, но ведь рядом был ее друг, и поэтому Маттис не мог больше с ней разговаривать.

В таких вещах нужна сдержанность, это он знал. Поговорил немного, и хватит.

— Я… — начал он, но она уже не слушала. Парень был рядом, он ущипнул девушку за голую ногу. И она тут же забыла о Маттисе. Словно с той стороны, где он полол, никого никогда и не было.

Да, в жизни все было чуть-чуть не так, как во сне, это Маттис уже понял. Может, и хорошо, что разговор на этом кончился, жизнь была суровой во всех отношениях.

Хуже, что на эти размышления у него ушло много времени — влюбленные на своих грядах начали понемногу обгонять Маттиса. Вскоре они ушли далеко вперед, теперь он видел только их спины. Маттис вздрогнул и обернулся к хозяину. И вздрогнул еще раз: хозяин полол сразу три гряды. А ведь сначала он, как и все, взял себе только две.

— Почему ты полешь сразу три полосы? — не задумываясь, спросил Маттис.

— Да… — хозяин замялся, — мне так удобней… в общем, удобней. — И он с такой силой выдернул лебеду с жабреем, что комья земли взметнулись в воздух.

А Маттиса занимало уже другое, он подошел поближе к хозяину и прошептал:

— По-моему, эти двое влюблены друг в друга. Похоже на то, верно?

Хозяин кивнул.

— Ты знал об этом?

— Да. Потому я и взял их на работу, — тоже шепотом сказал хозяин и подмигнул Маттису. — Я, понимаешь, всегда нанимаю влюбленных полоть и прореживать турнепс. Когда человек влюблен, он даже не замечает, какая это скучная и тяжелая работа. Другое дело — ты или я. Правда?

Хозяин был умный. С ним было даже страшновато, хотя он так сердечно встретил Маттиса утром, да и сейчас разговаривал с ним не менее сердечно. Впрочем, нисколько не страшновато: с хозяином можно было беседовать, ведь он сам понимал, что полоть скучно и тяжело.

— Это верно, мы-то знаем, что это за работа, — сказал Маттис.

— Ну, об этом еще рано говорить, — решительно возразил хозяин. — Мы только начали и еще не успели устать.

— И Маттис снова потупился.

— Правда твоя, — согласился он.

Хотя хозяин полол сразу три гряды, он быстро продвигался вперед. Но вот он снова перешел на две, как все. Тут он стал еще быстрее удаляться от Маттиса.

— Ты меня бросаешь? — беспомощно спросил Маттис.

— Что поделаешь, — ответил хозяин. — А ты поднатужься, глядишь и догонишь меня.

— Где уж мне, сам видишь, как я копаюсь.

— Гм, — буркнул в лебеду хозяин.

И Маттис остался в одиночестве. Это «гм» было последнее, что сказал хозяин. Интересно, как его следует понимать? Маттис снова стал нервничать, обычный разнобой между мыслями и работой усилился. Гряды Маттиса тянулись хвостом, и этот хвост, по мере того как другие полольщики уходили вперед, становился все длиннее и длиннее. «Ленивый хвост» называли тут такие непрополотые гряды.

Нет, это не «ленивый хвост», сказал Маттис сам себе, просто я не могу полоть быстрее.

И все-таки это был позор, особенно если человек, подобно Маттису, чувствителен к таким вещам. Его гряды, заросшие сорняком, дерзко зеленели на поле, по обе стороны от них тянулись темные чистые гряды, неся на спине ровные ряды кустиков турнепса.

Вот если б как-нибудь задержать уходивших все дальше и дальше работников. Надвигалась беда. Хозяин был необыкновенно проворен, он уже догнал влюбленную парочку, сейчас они трое перевалят за бугор и скроются из глаз.

Вот и перевалили.

Теперь Маттис был как будто один на всем поле. Он стоял в полном одиночестве и изнемогал от жары. Солнце пекло вовсю, и рубашка противно прилипала к горячему телу.

Сколько тут жабрея! — неприязненно думал Маттис. Кому он нужен? Как будто, кроме него, нет других растений!

Маттис работал уже не стоя, а опустившись на колени, так, на коленях, он медленно полз вперед. Пальцы плохо слушались его и делали не то, что нужно, сбиваясь из-за посторонних мыслей, время от времени они и вовсе переставали работать.

Все это Маттису было хорошо знакомо, он давно с этим смирился. Он работал, как привык, а в голове у него беспорядочно теснились мысли. Вскоре он обнаружил, что выдергивает турнепс, оставляя на грядке лебеду. Вздрогнув, он вскочил на ноги, его трясло.

Неужели я схожу…

Нет, нет.

Хозяин и влюбленная парочка показались из-за бугра, теперь они двигались в обратном направлении, каждый полол по две новые гряды. Когда они увидели Маттиса, потерявшего всякую надежду, девушка подняла голову и махнула ему. Это был почти незаметный взмах рукой между двумя взмахами тяпки. Но с Маттисом такого еще не бывало.

Она не случайно махнула мне, подбадривал он себя, это значит, я должен быть смелее. Когда они опять поравняются друг с другом, у него будет возможность поговорить с ней, несмотря на присутствие ее возлюбленного.

На время его руки обрели уверенность. Он полз на коленях, выдергивая сорняки. И не ошибался. Теперь, когда они двигались навстречу друг другу, казалось, будто Маттис работает проворно, расстояние между ними быстро сокращалось. Но вот Маттис бросил полоть и уставился на влюбленных.

Все-таки это были настоящие влюбленные.

Не удивительно, что хозяин ими доволен, он им улыбался, поглядывая на них между делом. Не может быть, чтобы хозяин думал только о работе — всем приятнее от присутствия на поле этих влюбленных. Они смеялись, болтали, но работали в то же время споро и чисто. Иногда им случалось подойти поближе друг к другу, и тогда Маттис внимательно следил за всеми их движениями: он никогда не видел такого.

Вот что значит настоящие влюбленные. Хозяин усадьбы, которому так повезло с работниками, не отставал от них, идя по своим грядам. Между этими тремя людьми и Маттисом протянулся теперь темный чистый пояс. Его же две гряды лежали заброшенные и безобразные.

Но тут уж ничего не поделаешь: он не мог оторвать взгляд от этих цветущих молодых людей. От их бьющей через край радости. Их удивительных глаз.

Вот они снова поравнялись с ним. Их воркование заглушило все остальные звуки.

Маттис выпрямился.

— Пусть вы влюбленные, но я хочу… — с отчаянной храбростью начал он и поглядел в упор на сияющую девушку. И замолчал.

Они с удивлением остановились, и девушка и парень. Больше они не смеялись — Маттис ненароком, сам не подозревая об этом, помешал их смеху, помешал обожанием, которое было написано у него на лице и звучало в голосе.

Даже хозяин остановился и затих на своих грядах.

Но ждали они напрасно. Наконец вмешался хозяин.

— Да говори же, Маттис! — негромко сказал он.

Девушка молчала, парень тоже, они с интересом ждали.

Только ждали они напрасно. У того, что Маттис хотел сказать, не было продолжения — но он словно зацепился за что-то и был уже не один. Конечно, ему хотелось бы сказать гораздо больше и совсем не так, но это, как обычно, исчезло, смешалось с посторонними мыслями.

— Да, потому что вы влюблены друг в друга, — сказал он наконец, возвращаясь к своим словам.

— Верно, влюблены, — сказала девушка.

— Вот бы и мне так, — вырвалось у него прежде, чем он успел опомниться.

— И у тебя все еще будет, — сказала девушка и кивнула ему как ни в чем не бывало.

Он подумал: ей бы я мог рассказать свой сон до самого конца.

— Вот и все, — пробормотал он, досадуя на себя. — Все, что я хотел сказать.

— Жаль, — сказала девушка.

— Марш! — скомандовал парень, напомнив этим двоим о своем присутствии и о том, что они работают наперегонки.

Неподалеку смеялся везучий хозяин усадьбы, которому посчастливилось нанять таких проворных работников. Маттис Дурачок был не в счет, его никто не принимал всерьез.

— Да, да, слышу, — ответила девушка на эту команду.

— Марш! — еле слышно мысленно повторил Маттис, это относилось к парню, получившему шутливый шлепок.

Все снова принялись за работу.

Солнце палило все жарче и жарче. В бороздах между полосами валялись обреченные на увядание сорняки. Лебеда пахла теплом.

Маттис глянул назад, на хозяина: неужели он еще не устал? Нет, конечно, вон он какой сильный и умный. Сам Маттис выдохся окончательно, ему хотелось пить, пальцы его не слушались. Девушка здорово подбодрила его, но все это уже испарилось, потому что его донимала работа, с которой он не мог справиться. Те трое снова скрылись от него за бугром, на поле стало пустынно и уныло. На время Маттису пришлось бросить работу, мысли его смешались настолько, что он опять стал выдергивать из земли будущий турнепс, оставляя сорняк.

Перевалив наконец за бугор, он почувствовал себя еще более одиноким. Как будто те трое совсем покинули поле.

Гряды Маттиса зеленели буйно и дерзко. Он полол и думал: нужно зарабатывать себе на хлеб. Ненадолго он присел. Его никто не видел, а сумятица в мыслях мешала рукам работать. Да и приятно посидеть, когда ты так устал.

Он пришел в ужас, увидев, что те трое опять показались из-за бугра. Они уже здесь! Он неловко принялся за работу и вырвал сразу несколько кустиков турнепса. Как бы там ни было, хорошо, что на этот унылый конец поля пришли люди. Влюбленные ворковали уже не так весело, но все-таки ворковали. А вот хозяин вовсе не устал. Когда у человека такое большое поле, он не устает, а работает и работает. Хозяин ни разу не поднял головы.

Они вздрогнули, услыхав странный голос. Голос Маттиса.

— Постойте хоть минутку! — взмолился он. Этот вопль вырвался у него невольно.

Хозяин тут же выпрямился и вытер лоб грязной рукой. Он сильно вспотел.

— Что случилось, Маттис?

Вид у Маттиса был жалкий. Он выбился из сил, хотя до конца поля так и не дошел. Над верхней губой у него чернели усы — осела пыль. Наверно, такие усы появились у всех, но у других они были не в счет. Маттис робко подошел к хозяину.

— Видишь, как я отстал?

— Ну и что? — неохотно отозвался хозяин.

— Ты знал, что так будет?

Хозяин отмахнулся — пустяки…

— А мне это не нравится, получается путаница, — серьезно сказал Маттис.

— Понимаю. — Хозяин склонился к самой земле.

Маттиса так и подмывало спросить: ты, наверно, хочешь, чтобы я бросил работу? Но он сдержался. Помрачнев, хозяин что-то буркнул себе под нос. Влюбленные, воспользовавшись перерывом, принялись щипать друг друга.

Наконец хозяин спросил Маттиса напрямик:

— Хочешь, мы возьмем твои гряды?

Серая пелена заволокла глаза. Знакомая ему по прежней жизни — той, что была до тяги.

— Нет, пока не хочу, — твердо ответил он.

— Ладно.

Хозяин заработал тяпкой.

Маттис вернулся к своим грядам. Проходя мимо девушки, он с мольбой взглянул на нее, может, она сделает что-нибудь, чтобы все стало легко и приятно, ведь она такая веселая и молодая и у нее есть парень.

Он кашлянул — это был знак, что он нуждается в немедленной помощи.

И она все поняла. Она улыбнулась ему, словно напоминая: мы тут вместе, и ты и я, мы машем друг другу, работая на поле.

Большего и не требовалось. Маттис услыхал это так отчетливо, что повторил вслух:

— Да, мы вместе работаем на поле, и ты и я. — Он произнес это так же нежно, но менее скрытно, чем она.

— Ты прав, — согласилась девушка.

Она внимательно вглядывалась в него — несмотря на свой непривлекательный вид, Маттис растрогал ее.

— Марш! — крикнул парень и ущипнул ее за ногу — по-видимому, он находил это веселой шуткой, — и девушка снова стала влюбленной и чужой.

— Да, — сказал и хозяин.

Тот, у которого было такое большое поле. Они взглянули на него и сразу поняли, что он имел в виду: надо работать.

И снова вся троица обогнала Маттиса. Маттис смотрел на них, и ему казалось, что у них-то и было то, о чем он мечтал, те три сокровища. Эти люди обладали ими всю свою жизнь. Они привыкли быть такими и не замечали этого, словно по-другому и быть не могло. Разве иначе могли бы они как ни в чем не бывало полоть турнепс?

Маттис полол, лежа на животе, его донимали мятущиеся мысли. Помоги мне, думал он.

Мысли, как всегда, мешали ему работать, он собирался выдернуть сорняк, но выдергивал турнепс.

Нет, никто не хочет помочь мне, думал он, и перед глазами у него мелькали черные и красные круги.

Драгоценные кустики турнепса вызывали у него досаду, они казались такими чахлыми и жалкими, когда вокруг них не оставалось сорняков, на которые они как бы опирались. Маттису хотелось выбранить их за убожество, этих ничтожных несчастных горбунов, не стоящих того, чтобы человек рылся из-за них в земле и так мучился.

Мысли разбегались в разных направлениях. Так бывало всегда, стоило Маттису начать работать, — значит, ничего не изменилось. Вот, оказывается, что таил в себе этот день: ничего не изменилось, все осталось по-старому.

Слава богу, скрывшиеся за бугром наконец позвали его:

— Маттис!

Звал сам хозяин, тот, что был так умен. Те двое, с их красотой и силой, молчали, но это было неважно. Они владели всеми тремя сокровищами.

— Уже обедать? — мгновенно отозвался Маттис.

— Да, идем! — крикнул невидимый хозяин. Этот дивный зов взвился в небо и, перелетев через бугор, снова опустился на землю. Маттис уже спешил к ним.

Его гряды так и остались недополотыми. Но он все-таки уже видел конец поля. Могло быть и хуже, думал Маттис, заметно оживившись, потому что теперь путь лежал к обеденному столу.

Никто не попрекнул его плохой работой, когда он присоединился к ним и они все вместе направились к дому. Ни единым словом, но Маттис был уверен, что они только об этом и думают; сперва он крепился, но потом не выдержал.

— Почему вы не говорите того, что думаете? — вырвалось у него, когда они в ручье мыли руки.

— А что мы думаем? — удивился парень. Это были его первые слова, обращенные к Маттису.

— Я знаю, что у вас на уме, — сказал Маттис, он сгорал от стыда и должен был еще немного помучить себя.

— Будет тебе, — сказал хозяин. — Идем-ка домой, поедим, отдохнем немного…

Они мыли руки в мелком прозрачном ручье, бегущем недалеко от поля. Маттис и девушка мыли руки в одном и том же бочажке. Там, в воде, замутненной грязью с их рук, Маттис нечаянно коснулся девушки. По нему пробежал огонь. Но вот вода в ямке очистилась сама собой, снова стала прозрачной, и в ней были хорошо видны их чистые руки. Больше Маттис не смел прикасаться к девушке.

Она поглядела на него, у него уже не было времени думать, его подхватило и понесло.

— Все равно что прикоснуться к электрической изгороди, — сказал он.

Потом ему казалось, что это было сказано не так уж глупо, но девушка равнодушно отвернулась. А может, ей стало смешно? Ее возлюбленный мылся рядом, умывшись, он как ни в чем не бывало обнял девушку за талию, и так, в обнимку, они шли до самого дома, до обеденного стола. Может, они вообще не устали? Маттис представлял себе, как парень сгибает руку и у него играют мускулы — и этой сильной рукой он обвил талию своей девушки. Так и должно быть, когда все правильно.

— Добрый день, Маттис.

Это сказала хозяйка усадьбы. Она приветливо встретила его. Обед ее оказался вкусным, и Маттис наелся до отвала. Хоть что-то должен человек получить за работу, сказал он себе. Он так осоловел от еды, что прилег на травку отдохнуть. Куда подевались влюбленные, он не видел. Он спал.

11

После сна под палящим солнцем Маттис был как вареный. Первое, что он увидел, когда голова его немного прояснилась, были трое людей, работающих на поле. Они низко склонялись над этими постылыми грядами. И работали они уже давно, это было видно по тому, сколько они пропололи.

Они ушли, не разбудив его. Ему стало стыдно, но ведь он этого заслужил. Пока Маттис переживал случившееся, хозяйка усадьбы вышла из дома и подошла к нему.

— Это я не велела тебя будить, — сказала она. — Хозяин-то хотел тебя растолкать, да мне стало жаль, ты так сладко спал. Они ушли два часа назад.

Маттис заморгал, не зная, что ей ответить. Она была такая добрая. Теперь он понял, почему утром он так решительно свернул с дороги именно в эту усадьбу. Когда-то он уже бывал здесь, и лицо хозяйки хранилось у него в памяти. Он уже видел эту женщину.

— Ты, верно, плохо спал ночью? — спросила она, подсказывая ему подходящее оправдание.

— Да, да! — воскликнул он. — Я не спал целые две ночи. Понимаешь, у нас над домом тянет вальдшнеп!

Он произнес это так, что она даже испугалась, но лишь на мгновение — пока не вспомнила, с кем имеет дело. Это он сразу почувствовал.

— Я понимаю, — спокойно сказала хозяйка. — Тут уж, ясное дело, не до сна. Как же это произошло? — терпеливо спросила она.

— Произошло, и все. Поздно вечером. А ночью мне приснился удивительный сон.

— Так бывает. Но свои сны человек должен хранить про себя, так что не будем о нем говорить, — сказала хозяйка, которую ждали другие дела.

Она тоже умная, подумал Маттис. Он с тревогой поглядел на людей, половших турнепс под палящими лучами солнца. Хозяйка поняла его взгляд.

— Скажи-ка сам, чего тебе больше хочется, пойти к ним на поле или ко мне на кухню и выпить чашечку кофе?

— Да лучше бы кофе, уж больно вкусно, — быстро ответил он.

— По-моему, ты выбрал правильно, — сказала хозяйка.

— Хотя и смотреть на тех влюбленных тоже приятно, — сказал Маттис, чтобы быть честным.

— Конечно, но пусть уж они полют, а мы пойдем пить кофе.

— Спасибо, если можно.

Вот какими должны быть женщины, думал он, идя за нею на кухню.

Кофе был вкусный. Хозяйка спросила Маттиса о сестре, чем она занимается.

— Да, понимаешь, она все время вяжет.

Они помолчали. Маттису стало больно при мысли о Хеге, вынужденной его содержать.

— Ведь я так много ем, — сказал он, эту хозяйку нельзя было обманывать, — я съедаю все, что она зарабатывает.

На это хозяйка ничего не ответила, она только все время подливала ему кофе.

— А теперь она еще и поседела, — сообщил Маттис.

Хозяйка молчала.

— Со мной трудно, — сказал он.

Тут хозяйка поднялась и оборвала его:

— О таких вещах не говорят, Маттис.

Не говорят? А ему так хотелось поговорить о себе и о Хеге. Ему не часто выпадал такой случай: пить кофе и беседовать с женщиной о том, что у него наболело.

— Ладно, не буду, — сказал он.

Голос у него дрожал.

Тем временем у хозяйки нашлось дело в соседней комнате, и Маттис остался в одиночестве. Когда она вернулась, Маттис так и сидел не шелохнувшись, погруженный в сложные и неприятные мысли, на языке у него вертелся важный вопрос:

— Можно спросить тебя об одной вещи?

Хозяйка кивнула, но не слишком охотно.

— Спросить-то можно. А вот отвечу ли я тебе, это еще неизвестно. Может, и не смогу.

Маттис спросил:

— Почему все так, как есть?

Хозяйка покачала головой. И только. Маттис не решился повторить свой вопрос. Он терпеливо ждал. С виду терпеливо. Внутри у него все пылало от нетерпения. Он снова повернулся к ней. Она снова покачала головой.

— Хочешь еще кофе? — спросила она.

Он понимал и в то же время не понимал. Его знобило. Он заглянул в бездну, полную загадок.

— Да уж конечно, — сказал он про кофе. — Но ведь вальдшнеп все-таки прилетел? — продолжал он, и в его голосе звучало удивление.

— Да, над нашим домом мы такого никогда не видали, — быстро сказала хозяйка, обрадовавшись, что может ответить ему. — Посиди минутку, — сказала она и ненадолго вышла, и этот больной вопрос снова ушел в глубину, туда, где он таился всегда.

Время шло. Маттис сидел на кухне.

— Небось, им там жарко, — сказал он хозяйке.

Она стряпала еду и накрывала на стол, ужин был не за горами.

— Как думаешь, может, мне пойти на поле?

— Теперь уже поздно. Они скоро вернутся. Да ты не волнуйся, — прибавила она, увидев его растерянность. — Им и не понравится, если ты сейчас туда явишься.

Голос и выражение лица у нее были властные. Маттис сидел как на иголках, страшась встречи с теми, кто работал. Вот хозяйка вышла на крыльцо и кликнула их домой. Теперь ему захотелось быть рядом с ними и вместе мыть руки в ручье.

Наконец они пришли. Дверь была распахнута. Они задержались на дворе. Маттис, у которого был острый слух, напряженно ждал, не произнесет ли кто-нибудь из них слова «Дурачок». Так и есть. Это произнес парень. Но в связи с чем, Маттис не уловил. Вот они и в кухне. Маттис извертелся на стуле. Сгорая от стыда, он заставил себя обратиться к хозяину усадьбы:

— Я должен был прийти к вам и прополоть до конца свои гряды, но, понимаешь, меня пригласили выпить кофе.

Хозяин коротко кивнул. Он устал, у него болела спина, и потому он был уже не так добр, как утром.

— Твой хвост мы уже давно допололи, — сказал он. — Нельзя же было его так и оставить.

Парень с девушкой прошли мимо Маттиса, словно не видели его, вид у них был смущенный.

— Давай, Маттис, поедим, — все-таки сказал хозяин, переводя разговор на другую тему.

— Поесть-то не мешает, — сказал Маттис. И мысленно содрогнулся.

Выручили Маттиса за столом все-таки влюбленные. От таких молодых он мог ждать лишь косых взглядов да насмешек, но они были невозмутимы и смотрели на него добрыми глазами. Видно, хозяйка предупредила их на дворе, как им себя вести. Маттису уже случалось сталкиваться с этим. Ну и пусть, говорил он себе, отгоняя все неприятное.

Жаль, молодые устали, и у них уже не хватало сил быть такими же влюбленными, как утром. Очень жаль, что так получилось, думал Маттис. Ему хотелось поговорить об этом с девушкой, пока они ели, сидя друг против друга. Он не спускал с нее глаз. Ее отмытые от земли руки лежали на столе, она притихла.

— Ты устала? — начал он, набравшись храбрости.

Он и не подозревал, что в его голосе звучала нежность, словно это спросила мать, все за столом изумленно поглядели на Маттиса. Девушка покраснела.

— Да, — быстро и тихо ответила она, услыхав в его голосе только доброту и заботу, которые поразили ее.

Все ждали, что еще скажет Маттис.

— Тогда, значит, влюбленных тоже жалко, — сказал он. В голове у него все спуталось, он не мог в этом разобраться. Но говорил от чистого сердца.

Все с облегчением рассмеялись и снова принялись за еду. Засмеялся и Маттис. Может, он все-таки не такой уж и глупый? Его смех был похож на ржание, и это развеселило всех. И вдруг стало тихо. Как бывает после сильного грохота. Отчего это? Никто не знал.

Они встали из-за стола. На сегодня работа была закончена, и хозяин спросил влюбленных, не придут ли они и завтра, чтобы помочь ему.

— Конечно, придем, — ответили они и ушли.

Маттис долго смотрел им вслед. Он-то завтра уже не придет и больше не сможет радоваться, глядя на них.

— Ты, верно, не хочешь, чтобы и я пришел завтра? — Маттис заставил себя задать этот вопрос. После сегодняшней работы спрашивать так было наглостью.

Хозяин тоже почувствовал себя неловко.

— Пользы-то от тебя никакой, — пришлось сказать хозяину. — Ты сам-то как думаешь? Но за сегодня я с тобой рассчитаюсь.

— Не надо! Я же ничего не сделал. Ведь так?

— Сделал ты немного, но я должен тебе заплатить.

— Разве что за две гряды, — почти в отчаянии сказал Маттис. — Только не больше. Ты сам знаешь, сколько за это причитается.

Обоим было неловко. Маттис заметил, что хозяйка украдкой мигнула мужу. Тот сказал:

— Так и решим. За две гряды. И будем с тобой в расчете.

Хозяин протянул Маттису деньги и, как велит обычай, поблагодарил его за работу.

— Гм, — хмыкнул Маттис.

— Что-нибудь не так? — спросил хозяин.

— Нет, все в порядке. Мы в расчете.

Мы в расчете, пробормотал он про себя, ему было приятно еще раз повторить эти замечательные слова. Так говорят между собой мужчины.

Он взял шапку.

— Вот так, — сказал он уже у двери.

Хозяин с хозяйкой растерянно смотрели на него.

12

Дома на крыльце сидела Хеге со своим вязанием. Она села так, чтобы тропинка, ведущая к дому от дороги, была у нее перед глазами. Выйдя из лесу, Маттис сразу увидел сестру, и она показалась ему маленьким серым клубочком.

Такой крохотной виделась она отсюда. Сжавшейся. Словно ее и не было.

Как, интересно, у нее устроена голова? — вдруг подумал Маттис. Хеге такая умница! Он очень уважал ее за это. Случалось, правда, что он доводил ее до бешенства.

Лучше бы она была моложе его, тогда бы он видел ее маленькой, кормил с ложечки, и из уголков рта у нее текла бы каша. Все было не так, как нужно, и это тоже.

Тени от деревьев удлинились. Вечерело, и повеяло прохладой. Доброй благодатной прохладой, особенно для того, кто вынес на своих плечах ношу труда и зноя.

Когда он подошел, Хеге поднялась.

— Надеюсь, ты ел? — приветствовала она его.

— А то как же? — многозначительно ответил Маттис, радуясь, что хоть что-то сегодня он сделал основательно и теперь может рассказать об этом. — Без еды меня там не оставили, — прибавил он.

Хеге принялась расспрашивать, где он был и что делал, ей хотелось узнать, как прошел день. И ему пришлось рассказать ей все.

— Там я и был до сих пор.

— Угу.

Он мог бы прибавить целый дневной заработок к тому, что она получает за свои кофты.

— Но он со мной рассчитался, — быстро сказал Маттис, — заплатил наличными.

— Это за что же?

Она была несносна.

— Да за те две гряды! Мы с ним в расчете. Как же иначе?

— Угу, — сказала Хеге.

— Ты и сама знаешь, что такое быть в расчете, ведь ты же вяжешь кофты.

От волнения у него дрожал голос, ему не терпелось поскорей рассказать Хеге о влюбленных.

— А потом я спросил хозяйку, и она не смогла ответить на мой вопрос, — закончил он свой рассказ.

— Опять? Все тот же вопрос? — с досадой спросила Хеге.

— Понимаешь, она такая…

— Неважно, ты должен раз и навсегда прекратить это, — строго сказала Хеге.

— А почему?

— Да потому, что это глупо, — с горечью ответила сестра.

Маттис весь сжался и промолчал. Какой вопрос он задал хозяйке, Хеге не спросила. Она и так это знала.

Зато вечером Хеге сказала, что хочет посмотреть его тягу, и Маттис принял это как вознаграждение за то, что ему так тяжко достался этот день. Постепенно он привык думать, будто тяга — это дело его рук. Наконец-то и Хеге захотела увидеть ее.

— Хорошо, что ты одумалась, — сказал он.

Было тихо, и все шло как положено. Маттис радовался и вертел головой, он ждал и прислушивался.

И вальдшнеп прилетел, со всем несказанным, что ему сопутствовало. И Хеге была здесь. Мерцание, крыло, коснувшееся сердца, и снова никого.

Хеге молчала, но, по-видимому, была в добром расположении духа.

Маттис был взволнован.

— Вот так, и опять, и опять, — сказал он.

Хеге заметила, что теперь им надо идти спать. Но, конечно, тяга взволновала и ее, подумал он.

Поэтому он коснулся ее плеча. Ему захотелось рассказать ей, что их дом изменился и что у него появилось преимущество перед другими домами, он как бы возвысился над ними. Объяснить Хеге все это было немыслимо, зато он мог коснуться ее плеча.

— Теперь и ты видела тягу, — только и сказал он, и на лице у него невольно появилось выражение собственника.

Хеге, забывшись, сказала:

— Можно подумать, что ты сам это устроил. Ты говоришь, как будто…

Маттис оторопел. Он испуганно уставился на нее. Так говорить, в эту минуту? В нем вспыхнул гнев:

— Почему ты такая? Почему ты всегда все портишь?

— Успокойся!

Но он не желал успокаиваться, он озирался по сторонам, словно ища, чем бы досадить ей. Первое, что попалось ему на глаза, были две сухие осины. Забыв все свои благие намерения, он показал на них:

— Видишь эти осины? Их зовут Маттис-и-Хеге, как нас с тобой. Тут все их так зовут! Знай об этом! Над тобой тоже смеются.

Он ждал, что Хеге сразу сникнет. Но где там! Сегодня он ничем не мог вывести ее из себя.

— Значит, и ты это знаешь? — невозмутимо спросила она.

Он глядел на нее во все глаза.

— А я считал, что здесь только я знаю об этом, — сказал он и погладил ее по плечу.

Хеге оказалась более гордой, чем он. Неожиданно она оказалась гордой.

— Какое они имеют к нам отношение? — сказала она об этих деревьях позора. — Нас это не касается. Мало ли что придумают глупые мальчишки. Это все детские шалости.

Она как бы выросла. И Маттис тоже вырос, потому что стоял рядом с ней и был ее братом и еще потому, что одно из сухих деревьев звали его именем, а ему было хоть бы что.

Вообще-то он не совсем был согласен с нею. Ей легко говорить. Но слушать ее ему было приятно, и ее вид придавал ему силы. Не спуская с него глаз, Хеге твердо сказала:

— Давай забудем об этих деревьях. Пусть стоят здесь хоть вечно, нам все равно.

— Да, пусть, — согласился Маттис и замолчал.

13

Через два дня Хеге сказала:

— По-моему, тебе следует опять пойти.

Это звучало почти как приказ.

— Куда, работать?

— По крайней мере узнать. Ведь в последний раз у тебя все обошлось.

— Но ведь скоро все изменится. — Он вроде как не собирался подчиняться.

Хеге сказала резко:

— Пока ты ждешь перемен, поработай.

Было раннее утро, и день обещал быть жарким. Два дня Маттис просидел на берегу, бросал в воду камешки и размышлял. Плавал на лодке, удил, но, как обычно, ничего не поймал. Хеге хотелось одного — не видеть, как он сидит и без конца бросает в воду эти дурацкие камешки. Она посылала его не ради работы — это-то было безнадежно.

Резкий тон Хеге решил дело.

— Но только не полоть турнепс! — взмолился Маттис.

— Мне безразлично, что ты будешь делать, лишь бы ты принес домой деньги, — сказала Хеге. — Займись хоть чем-нибудь.

— Все зависит от мыслей. Это они мне мешают. И ты такая же упрямая, как они, — добавил он, осмелев.

— Увидишь, все будет хорошо, — сказала Хеге. — Тут полно всякой мелкой работы для того, кто хочет заработать.

Она несносно наседала на него, лишь бы он ушел из дома. Хеге стала упрямей, чем раньше, с ней просто невозможно договориться, обвинял он ее про себя.

Куда же податься? Маттис шел искать работу, как ему было велено. С той усадьбой, где он работал в последний раз, он распрощался навсегда. К тому же они, наверно, все еще полют турнепс. Он взглянул в сторону усадьбы.

Так и есть, вон на поле три человека. Только что пришли. Огромное поле было прополото еще не до конца. Маттису было чудно идти мимо, он так хорошо знал этих людей, проработав с ними целый день, так много пережил вместе с ними. Сейчас, с утра, влюбленные еще веселы и бодры.

Видят ли они, что он идет по дороге?

Нет.

Махните мне рукой, мысленно попросил он. Это было бы золотое пятнышко, которое можно хранить в памяти. Пусть махнет девушка. Он и не хотел, чтобы ему махали мужчины, это бы его смутило. Девушка — другое дело. Но она сейчас ждала лишь одного — чтобы парень ущипнул ее за ногу.

Чуть поодаль в траве у дороги сидели две девочки. Защищенные изгородью, они спокойно играли со своими игрушками, болтали, в руках у них были куклы, девочки были такие маленькие, что на совести у них еще не было никаких грехов. Они были заняты своей игрой, но одна из них все-таки успела спросить звонким голоском, вытаращив на Маттиса круглые голубые глаза:

— Куда идешь, Дурачок?

Она спросила без всякого любопытства, словно по обязанности. Дети из ближних усадьб знали всех, кто тут жил, не зря они сами жили у дороги. Они давно привыкли к Маттису.

Спокойно, не волнуйся, сказал он себе, они еще маленькие.

— Да так просто, — ответил он.

Больше девочки не спрашивали: им было все равно, куда он идет.

Однако он поспешил уйти. Несколько сверкающих машин, обогнавших его, подняли его настроение. Видеть незнакомые машины всегда приятно. Едущие в них люди не знают, что он Дурачок. Он смотрел на них с независимым видом, и они, конечно, думали, что он такой же умный, как все.

Маттис оставлял позади усадьбу за усадьбой. Уже давно пора было приняться за работу. Поравнявшись с поворотом к очередной усадьбе, он останавливался и прислушивался к своим ногам — это было испытание, которое он однажды придумал себе, когда положение его было таким же безвыходным.

— Если вы захотите туда идти, я почувствую толчок, — говорил он и ждал.

Нет, и на этом повороте он не почувствовал никакого толчка, ноги были умней, чем он. Нынче Маттис раз за разом испытывал себя, свои ноги, но у каждого поворота результат был один и тот же.

Неизвестно только, как Хеге отнесется к тому, что я проходил так весь день.

О «ножном испытании» Хеге ничего не знала, это была тайна. К таким вещам она относилась неодобрительно.

В конце концов Маттис дошел до лавки — вообще-то он все время понимал, что идет в лавку. Тут испытания не требовалось — лавка стояла у самой дороги, словно ловушка, в которую попадали все. В то же время она стояла и на берегу, рядом с ней был причал.

В лавке торговали леденцами. А Маттис любил леденцы. К тому же лавочник никогда не смеялся над ним, как бы глупо он себя ни вел.

Никого из знакомых в этот час в лавке не было, лишь несколько одетых по-летнему туристов, прикативших на велосипедах, пили минеральную воду. Маттису трудно было оторвать от них взгляд, но он все же заставил себя отвернуться. Порывшись в кармане, он вытащил припрятанную там монетку.

— Леденцов на пятнадцать эре, — равнодушно попросил он, словно покупал их каждый день.

— Мятных? — для порядка спросил лавочник.

Он знал вкус Маттиса, и Маттису было приятно, что присутствующие слышали это. Он был благодарен за этот короткий безобидный разговор.

— Да, как всегда, — ответил он.

Но сегодня у него был в запасе очень важный вопрос.

— Ты слышал когда-нибудь, чтобы вальдшнеп менял место тяги? Чтобы он взял и стал тянуть, например, над домом? — Это был сложный вопрос, но Маттис заучил его по пути сюда.

— Да нет, вальдшнеп всегда тянет над одним и тем же местом, — сказал лавочник. — Если тяга объявилась вдруг в новом месте, значит, это начал тянуть прошлогодний молодняк, я так полагаю.

Говоря, лавочник маленьким совочком зачерпнул из банки мятных леденцов. В глубине банки искрилось золото. Маттис был огорчен.

— Ты так думаешь?

— Да, по-моему, так. А ты что, видел недавно тягу?

— Да не в этом дело. Значит, по-твоему, тут нет ничего особенного? Зачем ты так говоришь? Ведь это не мелочь какая-нибудь, это очень важно!

Он положил в рот первый леденец.

В это время один из велосипедистов сказал:

— Вот черт, гляди, какие тучи! Теперь уж грозы не миновать, и начнется она очень скоро.

Маттис вздрогнул и чуть не подавился леденцом. Выглянув в окно, он тоже увидел темную тучу, надвигающуюся из-за холма. Но солнце еще не скрылось.

— Будет гроза? — испуганно спросил он у туриста с волосатыми загорелыми руками и ногами.

Турист с удивлением поглядел на него и проворчал, обращаясь скорее к своим живописным спутникам, чем к Маттису:

— Да еще какая! А мы-то надеялись на приятную поездку.

Теперь Маттиса ничто не могло удержать в лавке. Будет гроза, домой, домой — других мыслей у него в голове уже не было. Его убежище находилось далеко, и нужно было поскорей до него добраться.

Маттис поспешно вышел из лавки. В открытую дверь он услышал, как лавочник что-то сказал о нем в ответ на вопрос велосипедиста. Как всегда, люди забыли про хороший слух Маттиса. То, что ему нужно было, он слышал и сквозь стены, и на таком расстоянии, на каком не услышал бы ни один человек. Этому он научился, чтобы слушать то, что не предназначалось для его ушей.

— Этот парень у нас с придурью, — объяснил лавочник велосипедистам.

И лавочник тоже. Вот уж чего Маттис никогда бы не подумал. А почему, собственно, лавочник должен отличаться от всех? Маттис был вынужден признать, что это справедливо. Лавочник сказал только то, что есть. Он у нас с придурью. Это верно. И вслед за этим Маттис услышал такие слова:

— Но у него мужественная сестра, она его и тянет.

К счастью, дверь лавки захлопнулась, избавив его от конца разговора. Может, больше ничего и не было сказано. А может, и было: о том, что работать, как все, он не умеет.

Однако тень черной тучи и страх перед грозой заслонили это. Теперь надо было поскорей добраться до дому и спрятаться в надежном месте. Маттис спешил изо всех сил. Кулек с леденцами он держал в руке. Солнце еще не скрылось, оно палило, как обычно перед грозой.

За спиной у Маттиса сердито засигналила машина, и он отскочил к обочине, как брошенный кем-то камень. Машина резко затормозила, когда она поравнялась с Маттисом, водитель громко сказал в открытое окно:

— Дурак, кто же идет посреди дороги!

Голос был испуганный и гневный. В открытое окно Маттис увидел сердитые глаза. Это был совершенно незнакомый человек.

— Вы были на волосок от гибели, — сказал взволнованный голос. — Я вас едва не сбил. Нельзя быть таким неосторожным.

Стекло в окне поднялось, и машина набрала скорость, обдав Маттиса ядовитым облаком выхлопных газов.

Глотнув газу, Маттис зашагал дальше по самой кромке. Он понимал, что человек в машине сказал бы то же самое кому угодно — он просто испугался. Он был турист и не знал, с кем разговаривает. Маттис повторил это несколько раз и почувствовал себя уверенней — сотни миллионов людей ничего не знали о нем. Его отделял от них как бы доброжелательный туман. Ему было приятно думать: множество людей даже не подозревают, что я дурачок.

Теперь Маттис бежал наперегонки с грозой. Он по опыту знал, что грозы бывают разные. Одни разражаются неожиданно, другие собираются долго, урчат и только потом становятся опасными. Третьи все время держатся в отдалении — видно, у них совсем другой путь. Твердого правила тут нет. Сегодняшняя туча росла медленно. Маттис был почти уверен, что поспеет домой вовремя.

Девочек, окликавших его из-за ограды, не было видно. Но те трое, на поле, еще работали.

Кажется, она махнула рукой?

Нет.

Наверно, она устала.

Мне сейчас не до того, скоро начнется гроза, сейчас не время думать о таких вещах. Да мне и не хочется об этом думать. Гроза — это не шутка.

Неожиданно Маттис налетел на приятеля — во всяком случае, при встречах он всегда беседовал с этим парнем, не ощущая тревоги.

Парень поднял руку, точно Маттис был автобус, который он хотел остановить.

— Стоп! Куда так спешишь?

— Да ты погляди на небо, — серьезно ответил Маттис.

— А что там на небе?

— Разве не видишь, скоро начнется гроза. А в грозу лучше сидеть дома.

Парень хорошо знал, что творится с Маттисом в грозу, он глянул на тучу:

— Не бойся. Это не грозовая туча. Видишь, она уже почти рассеялась.

Маттис покачал головой, он не поверил парню — тот просто хочет его успокоить. Будет гроза, да еще какая, сказал велосипедист в лавке, и это было ближе к истине.

Но как раз в это время туча словно приподнялась и между нею и вершинами дальних гор показалось синее небо. Она потеряла свой грозный вид, предвещавший непогоду. Небо под нею было на диво добрым и синим.

— Ну, что я говорил? — сказал парень. — Это не грозовая туча, от нее уже и следов не осталось.

Маттис вздохнул с облегчением.

— Хочешь леденцов? — благодарно предложил он парню.

И парень ушел, сунув в рот золотой леденец.

Маттис пошел обычным шагом. Но спрашивать работу уже бесполезно, решил он. Ему стало не по себе: надо вернуться домой и рассказать Хеге о своих поисках. Теперь, когда опасность грозы миновала, он почувствовал привычные угрызения совести.

Маттис уже свернул с дороги к своему дому. Сухие осины вздымали в небо голые ветки. Он даже не взглянул на них.

Нет, он даже не взглянул на них, потому что с ним вдруг случилось чудо и он позабыл обо всем на свете. Недалеко от дома, на тропинке, он увидел птицу.

Посреди тропинки стояла большая прекрасная птица.

Это была неизвестная птица. Она подняла голову и повернулась к Маттису, спускавшемуся к дому.

Кто это? — ошеломленно подумал он.

В сердце у него была непривычная пустота. Он замер, птица тоже замерла. Что это?

Птица стояла на тропинке, но теперь, когда ее заметили, ей нельзя было тут оставаться, и она взлетела. Неслышно взмахивая крыльями, она скрылась за деревьями. Это был не вальдшнеп, птица была гораздо больше вальдшнепа и совсем на него не похожа. И она ходит по этим тропинкам?

Может, что-нибудь случилось? — подумал он. С Хеге? Ничего другого ему не пришло в голову. Он бросился к дому.

Вскоре он увидел Хеге на ее обычном месте, с которого она посматривала на тропинку, когда он уходил в поселок. Она сидела на крыльце и казалась маленьким клубочком. Пальцы ее быстро двигались, издали это было незаметно, но он знал, что они движутся.

С вытаращенными глазами Маттис подошел к Хеге.

— Кто это был? — спросил он.

Ничего не понимая, Хеге быстро подняла глаза.

— Что с тобой?

— Там, на тропинке, ходила какая-то чудная птица, — заикаясь, проговорил он.

Хеге снова стала вязать. Словно желая ненадолго остановить ее спицы, он сказал в смятении:

— Я видел большую и очень красивую птицу! Здесь недалеко, на тропинке.

— Вот как? — достаточно равнодушно ответила Хеге. Но без обычного раздражения — наверно, по его голосу было слышно, что птица и правда была красивая. И что красота эта была ради кого-то, живущего в этом доме. Наступило молчание. Неожиданная остановка. И этому не было названия.

Маттис сказал:

— Она улетела, как только я увидел ее.

Вот сейчас, сейчас Хеге задаст свой раздраженный вопрос: почему он вернулся, ведь он должен быть на работе. Лучше уж начать самому.

— Я вернулся, потому что для меня не нашлось работы. Я же знал, что так будет. А потом один человек сказал, что сейчас начнется гроза. Но ее не было.

— Да, не было, — сказала Хеге.

— И еще меня остановил один знакомый, — сказал Маттис.

Ему вдруг захотелось сказать правду. А это была правда.

— Угу.

Хеге не рассердилась, но была какая-то необычная. Потому что прекрасная птица так красиво отражалась в лице Маттиса.

14

Утром Маттис думал, и сердце его было переполнено: сегодня мы будем с вальдшнепом.

Что это значит, он не смог бы объяснить. Да ему и не требовалось объяснений. В воздухе над домом остались полосы от того, что вальдшнеп пролетал тут, пока Маттис спал, и нынче ночью, и все эти ночи. Спать казалось Маттису грехом.

Чем больше он думал о вальдшнепе, тем больше верил, что его появление — это добрый знак. Что-то изменилось. Вот вальдшнеп и тянет теперь здесь и утром и вечером, но только тогда, когда люди прячутся по своим домам.

Маттис считал, что это к добру. Сам он мог сидеть на крыльце и следить за тягой, сколько ему вздумается. Они с вальдшнепом были вместе.

Сегодня их ждал новый день.

Маттис был полон вальдшнепом. Он не мог удержаться и говорил только о нем. Хеге это надоело, и Маттис решил, что будет говорить о вальдшнепе так, чтобы Хеге не догадывалась, о чем речь, она ничего не поймет, а ему все-таки станет легче. Рано утром, когда Хеге поставила перед ним тарелку с едой, он сказал ей:

— Теперь я летаю туда и сюда.

— Как это? — терпеливо спросила Хеге.

— Так.

Маттис провел в воздухе пальцем в том направлении, в каком тянул вальдшнеп.

Хеге собиралась приняться за работу. Она вечно спешила. Маттису хотелось поделиться с ней тем, что переполняло его, но Хеге в своей слепоте не видела этого.

— Подожди, Хеге, еще много всего.

— Давай быстрее.

— О некоторых вещах ты почти ничего не знаешь.

Он сказал это мягко и немного испуганно: все-таки он говорил с одной из умных.

— Ну так объясни, — попросила Хеге.

— Летаю туда и сюда, — сказал он. — Пока ты спишь. Каждую ночь, — закончил он.

Теперь она глядела на него как на взрослого и вдруг сказала одну странную вещь:

— Хорошо, что у тебя это есть. Я этим похвастаться не могу.

Она стояла не шевелясь и уже не спешила к своим сложным цветам с восемью лепестками. Сегодня и она услышала нечто такое, что остановило ее.

— А как же ты без этого? — спросил он и допустил ошибку.

Настроение исчезло. Хеге замкнулась, хотя сама и была виновата.

А в Маттисе все бурлило и пело: мы с вальдшнепом! Он не мог не пройтись через лесок, над которым тянулась невидимая в небе полоска. Отныне это был его путь, путь, на котором его ждала радость. И опять надежда не обманула его — вскоре он был вынужден остановиться.

Ты — это ты, сказало в нем что-то, — во всяком случае, так ему послышалось.

Это было сказано на птичьем языке. Птичьими письменами.

Он стоял возле высохшей лужи как раз под тем местом, где тянул вальдшнеп. Стоял словно завороженный. И читал адресованное ему послание, иначе это нельзя было назвать.

На гладком буром дне высохшей лужи были видны отпечатки птичьих лапок, кроме них, в сырой земле виднелось множество круглых глубоких дырочек. Здесь ходил вальдшнеп. Дырочки — это следы от его клюва, которым он вытаскивал из почвы что-то съедобное, а иногда просто писал на земле.

Маттис нагнулся и читал то, что было написано. Всматривался в легкие танцующие следы. Вот он какой легкий и красивый, мой вальдшнеп, думал Маттис. Вот как легко ступает он по болоту, когда устает от неба.

Ты — это ты, было написано на земле.

Словно приветствие.

Маттис нашел палочку и на свободном кусочке бурой земли написал ответ. Писать обычными буквами он не мог, ведь это было адресовано вальдшнепу, Маттис тоже писал на птичьем языке.

Вальдшнеп прочтет его письмо, когда прилетит сюда в следующий раз. Здесь хожу только я, значит, только я и мог это написать.

Крутом было тихо и таинственно. Лучшего места для свидания быть не могло. Крохотное болотце окружали высокие деревья; проникая на прогалину, солнце щедро заливало и сушило почву для танцев тех, кто был так пуглив и легок.

Не следует ли пробыть здесь весь день и весь вечер и дождаться птицы? Может, она прилетит и сядет рядом с ним?

Это было очень соблазнительно. Но Маттис твердо решил: нет. Он не смел. Все было так необычно. Птица могла испугаться, и тогда что-то разбилось бы вдребезги, а этого ни за что нельзя было допускать.

Он получил привет, и хватит.

Утром он снова придет сюда и увидит, прочел ли вальдшнеп его письмо. Маттис тихонько насвистывал, идя домой, и ничего не рассказал Хеге: такие вещи были ей недоступны.

15

Горя от нетерпения, Маттис пришел туда на другой день, он не обманулся в своих ожиданиях. Недалеко от своих знаков он нашел новые точки и черточки, сделанные птичьим клювом.

Маттис был готов к этому, и все-таки впечатление было столь сильным, что ему пришлось сесть на камень.

Значит, между ними на самом деле есть связь.

Что же сказала ему птица на своем изумительном языке?

Маттис не сомневался. Птица писала ему о горячей дружбе. Точка, точка, точка. Вечная дружба — означали эти знаки.

Маттис взял палочку и торжественно начертал, что и он относится к птице точно так же.

Писать на птичьем языке было легко. Они должны были многое поведать друг другу. На земле появились и новые отпечатки птичьих лапок. Маттис решил, что они похожи на следы от танцев. Тут танцевала одинокая птица.

Но устроить засаду и подсмотреть ее танец было немыслимо.

Маттис огляделся по сторонам и громко произнес:

— Ну и дела.

Это он сказал на обычном человеческом языке, который звучал грубо и буднично. Ему хотелось бы говорить теперь только на птичьем — прийти домой к Хеге и говорить по-птичьи. Наверно, тогда и она начала бы понимать то, что сейчас от нее скрыто.

Но Маттис не решился бы на это, он смутно представлял себе, чем это может кончиться. Они меня просто запрут. Они и знать не хотят этого чудеснейшего из всех языков, они презирают его.

Ощущая струящуюся сквозь него радость, Маттис нагнулся и приписал еще немного. Он мог бы покрыть своими письменами все дно высохшей лужи. Но этого делать не следовало — вальдшнепу тоже нужно было место для письма. Каждый день они оба будут спешить сюда, легко, словно танцуя, и. писать то, что рвется из сердца.

На третий день после открытия Маттиса все опять повторилось, и на четвертый тоже. Хеге поинтересовалась, зачем он так часто ходит в лес.

— Гм! — ответил он.

Она не стала расспрашивать.

Искушение устроить засаду росло, но Маттис не поддавался ему. И с нетерпением ждал каждого нового дня.

На пятый день он не нашел очередного письма от вальдшнепа. В чем дело? И в лесу нынче вроде тише обычного?

Маттиса обожгла мысль: вальдшнеп умер.

Нет, нет!

Четырехдневная переписка так захватила Маттиса, что, не найдя на земле нового послания, он сразу стал воображать себе разные несчастья, одно страшнее другого. Все-таки перед уходом домой он написал вальдшнепу. Вечером он сидел на крыльце и ждал тягу. Хеге спала.

Влажный мягкий воздух, все как нужно. И Маттис неожиданно понял:

Настанет день, и тяги больше не будет. Настанет день, не будет больше и вальдшнепа.

— Кто это тут пророчит несчастья? — вдруг успокоившись, сказал Маттис в сырой воздух — там появился он, желанный, знакомый и изумительный, он летел в привычном направлении, издавая те же звуки. Будить Хеге Маттису не пришлось.

Когда на другой день он пришел на место встречи, его ждало новое письмо.

Вот как у нас с ним, подумал он.

На дне лужи еще оставалось свободное место, скоро и оно будет покрыто точками и следами танцующих лапок.

16

Но через несколько дней Маттиса пронзила острая боль. Внезапно. Он метался, не находя себе места. На вопрос Хеге, что с ним, он ответил:

— Как будто болит живот. Но только как будто.

— Ты что-нибудь съел? Или это от погоды?

— Ни то ни другое, — ответил он и выскочил на двор.

Вальдшнепу угрожала опасность.

Утром этого дня он встретил на дороге одного парня, и парень спросил, правда ли, что над домом Маттиса тянет вальдшнеп.

— Конечно, правда, — ответил Маттис, довольный, что кто-то заинтересовался тягой. До сих пор ему приходилось навязываться людям с разговорами о ней.

Но тут же он похолодел от страха и пожалел о своих словах. Перед ним был охотник — это Маттис понял по его загоревшимся глазам.

— Но он больше не тянет! Тяга кончилась, Я уже давно его не видел.

Парень усмехнулся: мол, меня не проведешь.

— Думаешь, я не знаю, когда кончается тяга?

Уловка Маттиса ни к чему не привела. Маттису захотелось попросить парня не трогать птицу, но он не успел, как всегда.

— Прощай, — быстро сказал парень и ушел пружинистым шагом. Загорелый, сильный, вот он-то работник что надо, его небось каждый хозяин нанимает с радостью и платит ему большие деньги, к таким парням девушки небось сами липнут.

Но Маттис не мог забыть его вдруг загоревшиеся глаза. Это охотник, теперь он придет сюда с ружьем, заляжет на опушке, подстережет вальдшнепа и просто-напросто убьет его.

Может быть, даже сегодня вечером. Так что же удивительного, если у него заболел живот?

Он не хотел говорить об этом Хеге — тогда бы открылось, что он сам и рассказал охотнику про тягу, а это было ужасно. Теперь уже все знают про тягу — пробовал он утешить себя, но это не помогало. Сегодня он сказал о тяге охотнику, который и пришел нарочно для того, чтобы расспросить его. Только Маттис слишком поздно сообразил это.

Живот сдавило еще сильней.

Вечер был чудесный, теплый и облачный. В воздухе чувствовался привкус дождя. Маттис обошел вокруг дома, не сводя глаз с кустов, словно хотел помешать кому-то засесть там с ружьем.

Он понимал, что все безнадежно. Лес мог бы укрыть сотню таких парней вместе с их ружьями, и Маттис не нашел бы их. И все-таки он кружил тут, вглядываясь в кусты и в густеющие сумерки. И все больше и больше страшился невидимых ружей. Верно, их там много.

Нет, нет, нет.

Он словно окружил дом кольцом. Только поможет ли это? Ведь птицы летят высоко в воздухе, он не успеет предупредить их, они окажутся над крышей, а тогда будет поздно.

Он весь сжался: тяга началась. Сердце его остановилось.

Вот она, птица.

Мгновение. И нет ее. Маттиса как будто пронзило. Птица пролетела без помех, выстрел не грянул.

Может, он все выдумал? Нет, он не мог ошибиться. Ружье было где-то здесь, просто в первый заход оно не выстрелило.

Маттис продолжал свой бесполезный обход.

— Эй! — предупреждающе крикнул он в кусты.

Никто не ответил.

— Эй! — крикнул он громче.

Никакого ответа. Но тут же в кустах что-то хрустнуло. Тихо и угрожающе.

Где это? Маттис не уловил, откуда раздался звук. Там были люди, это точно. Он крикнул громче.

— Нельзя! — крикнул он прямо туда. — Здесь никто не смеет чинить зло!

Лес безмолвствовал.

Сейчас вальдшнеп полетит во второй раз.

— Не надо! — бессильно крикнул Маттис — голос у него сорвался. Он и сам не знал, предупреждал ли он притаившегося стрелка, чтобы тот не совершил преступления, или предостерегал приближающуюся птицу, чтобы она улетела отсюда. Наверно, и то и другое.

Сегодня вечером лес был неузнаваем. Лес, в котором Маттис всегда чувствовал себя в безопасности, нынче вечером затаился и грозил смертью. Летний вечер потоком лился с небесного свода и заполнял открытое место, но там, в кустах, притаилось ружье. И это все губило.

Маттис хотел крикнуть в третий раз, но услыхал свист крыльев, из его открытого рта не вылетело ни звука.

Нельзя, всхлипнуло в нем жалобно и беззвучно.

Бах! — прокатилось по лесочку. Где-то в глубине, куда не доставал глаз Маттиса. И тут же в небе вскрикнула птица.

Бах! — глухо отозвались склоны.

Маттиса точно пригвоздили к месту. Сперва на него тьмой обрушился выстрел, потом с вечернего неба свалился подбитый вальдшнеп и шлепнулся на землю в двух шагах от Маттиса.

Маттис по-прежнему не мог пошевелиться. Он попытался навести порядок в своих мыслях — они его не слушались. Тут из кустов выскочил парень, и в то же мгновение тело Маттиса обрело свободу, он сделал прыжок, и теплая птица, пробитая свинцом, оказалась у него в руках, он разгладил помятые перья и заглянул в черные глаза.

Птица смотрела на него.

Нет, нет, не думать об этом. Так думать нельзя. Эта птица мертва.

Мертва, почему она должна быть мертвой?

Она же посмотрела на меня.

Охотник уже выбрался на открытое место, он не спеша бежал к Маттису, радуясь хорошей добыче. Правильно, это был тот самый парень, которого Маттис встретил утром, тот, веселый и сильный.

Маттис еще держал птицу в руках.

— Отличный выстрел, верно? — Парень качнул своим черным блестящим ружьем. — Он несся как стрела, но я, как только заметил его, тут же вскинул ружье.

Маттис не ответил.

— Впрочем, тебе этого не понять, — сказал парень. — Но это был здорово меткий выстрел. Наповал, я видел, он даже не трепыхнулся.

Маттис растерянно держал птицу в руке. Он молчал. Рука с птицей висела как плеть, словно Маттис уже не помнил, кого он держит.

— Ты считаешь, что он твой? — удивленно спросил парень.

Маттис молчал.

— Давай его сюда, надо показать дома, как я умею стрелять.

Парень подмигнул Маттису и дружески кивнул, а тем временем закинул ружье за спину и собрался идти.

Но Маттис не протянул ему птицу, он и не собирался повиноваться, лишь с ужасом глядел на парня. Парень вдруг отступил назад.

— Ты чего молчишь? — спросил он, радость, которой он светился, выходя из леса, исчезла.

Маттис взял себя в руки, он хотел что-то сказать о тех черных глазах, которые только что глядели на него, но вдруг увидел, что тех глаз уже нет. Их затянула пленка. Говорить было не о чем. Птицу он так и не отдал.

Парень с его метким выстрелом был разочарован. Маттис испортил ему все удовольствие. У парня хватило ума сообразить, что радоваться нечему. Молодость, сила и жизнерадостность били в нем ключом, но этот безмолвный Дурачок напугал его.

Он спросил совсем другим тоном:

— В чем дело, Маттис?

Молчание.

Парень спросил в полной растерянности:

— Ты сердишься на меня за это?

Молчание, как и прежде.

Маттис неловко шевельнулся. Хотел что-то сказать. Пробормотать «нет» или что-то в этом роде. Он смотрел на землю — там, где упала птица, на траве виднелось немного крови. Из клюва у нее еще капала кровь. Потом Маттис поднял голову и, ни слова не говоря, посмотрел на парня.

Тот больше не пытался завести разговор. И не стал силой отнимать у Маттиса птицу — хотя чего-чего, а уж силы у него было в избытке. Поправив ружье, парень пошел прочь — он столкнулся с чем-то, чего не мог понять и что хотел бы забыть.

Маттис остался с вальдшнепом. С длинного клюва на траву капала кровь.

Когда парень ушел, к Маттису вернулся дар речи, он пробормотал еле слышно:

— Глаза затянулись пленкой… Больше не видят… Свинец в крыльях.

Он и не думал о парне. У него не было чувства, что он поступил дурно, не отдав ему птицу. Он подошел к крыльцу и, споткнувшись о порог, вошел в дом. Там он положил вальдшнепа на стол.

Нет, это не был страшный сон. Это была явь.

Вальдшнеп лежал с закрытыми глазами, с тяжелым свинцом в теле.

Он смотрел на Маттиса, когда Маттис поднял его с земли, это точно.

Забыв, как злобно его встречала Хеге, когда он являлся не вовремя, Маттис забарабанил к ней в дверь. Она, конечно, уже спала.

— Хеге! Вставай! Вставай скорей! Так нужно! — кричал он не своим голосом.

Хеге проснулась, раздраженно и неохотно ответила, что не встанет.

— Но это необходимо, Хеге. Иди сюда. Случилась беда.

— Что там еще?

Объяснять он был не в силах.

— Ты увидишь.

У него был такой голос, что Хеге тут же сказала:

— Иду, иду. Да что же там такое?

Хеге появилась растрепанная, прямо с постели, погруженная в собственные мысли и недовольная, что Маттис потревожил ее. Она ничего не заметила, и Маттису пришлось показать ей на стол, где лежал вальдшнеп.

— Видишь?

— Фу, зачем ты положил на стол эту гадость? — начала Хеге своим обычным ворчливым тоном, заметив на столе пятна крови. Но, увидев лицо Маттиса, сразу опомнилась. Подошла ближе. Она достаточно разбиралась в жизни леса, чтобы понять, что за птица лежит на столе.

— Это твой вальдшнеп?

Маттис с трудом кивнул.

— Я слышала выстрел, — сказала Хеге. — Кто тебе его дал? Охотник?

— Нет, все было не так, — сказал Маттис. — Он стрелял, но это еще не значит, что птица должна быть его.

— Ты сам взял этого вальдшнепа?

— Он не возражал. Ведь это не его птица. Ты понимаешь, Хеге?

Хеге не ответила, она не понимала и не могла понять. Брат и сестра смотрели на птицу, лежащую на столе. Для Маттиса это было слишком сложно. И стало еще сложней.

— Ты понимаешь, Хеге?

— Нет.

— Значит, и ты такая же, как все, — горько сказал Маттис. — Как дойдет до серьезного, всегда так.

Он был в отчаянии, и Хеге нужно было быстро что-то придумать.

— Птицы скоро умирают и сами по себе. Разве ты этого не знаешь? Даже если их не подстрелят, вот что я хотела сказать.

Маттис покачал головой.

— А я слышал, что птицы живут очень долго. И он смотрел на меня.

— Кто?

— Да вальдшнеп же. Когда я его поднял.

— Он был еще живой?

— Не знаю, но он на меня смотрел, это точно.

— Не надо об этом думать, — сказала Хеге. — Если он был мертвый, он не мог смотреть на тебя. Все это пустое.

Маттис сказал:

— Глаза у него затянулись пленкой потом.

Хеге сказала твердо, чтобы покончить с этим:

— Перестань думать об этом. И убери отсюда птицу, я не хочу, чтобы она лежала на столе. Есть ее мы не будем.

Маттис содрогнулся.

— Есть его… нет…

— Ступай и спрячь его под каким-нибудь большим камнем.

— Под большим камнем? Зачем?

— Чтобы с ним больше ничего не случилось.

— Верно, — с благодарностью сказал Маттис.

— А потом быстро вернешься и ляжешь спать. Тут уже ничего не поделаешь. Ясно? С такими вещами надо мириться.

— Да, но…

— Довольно, Маттис. Так иногда бывает.

— Это я и сам знаю, — заметил Маттис. — Я тебя спрашивал о другом.

Хеге ушла к себе, она была легко одета, и ей стало холодно. А он унес вальдшнепа и сделал все, как велела ему Хеге.

17

Маттис вспотел и устал, но самая трудная часть работы была уже позади. В честь вальдшнепа и ради его безопасности он прикатил слишком большой камень. Целую глыбу — на это ушли все его силы. Была уже полночь.

Потом, отдыхая, он сидел на этом камне. Неожиданно он подумал:

А если бы это была Хеге…

В тихую июньскую ночь мысль эта пронеслась над ним подобно ледяному ветру. Маттис испугался собственной мысли, он вдруг увидел себя покинутым всеми — и Хеге, и вальдшнеп лежали каждый под огромным камнем.

И пленка затянула глаза.

И реки остановились.

Он бормотал, не чувствуя радости, с какой всегда соединял необычные слова. Он с тревогой поглядел на лужайку, на траву, на спящий лес. Ему было холодно. Как бы там ни было, придется пойти к Хеге. Оставаться ночью без нее после всего, что случилось, он не мог.

Маттис снова постучался к сестре.

— Пусти меня к себе, Хеге, я не могу один, — сказал он в щелку двери.

Он смутно видел Хеге у стены под зеркалом.

— Заходи, — сказала она. На удивление покорно.

Значит, и она не спала. Когда Маттис вошел, она мягко спросила:

— Ты все сделал, что я сказала?

— Да, но…

— Что-нибудь еще? — быстро спросила она.

Из-за ее мягкости он страдал еще больше, уж лучше бы Хеге рассердилась, что он не дает ей спать.

— Да, но этого я не могу тебе сказать. Хотя как раз из-за этого я хочу спать у тебя.

— Бояться нечего, — наугад сказала Хеге.

— Бояться? Чего?

— Не знаю, просто мне показалось по твоему голосу, что ты боишься. Ты должен забыть об этой птице.

— Нет! — вырвалось у Маттиса. — Но я говорю не только о ней.

— Давай ложись рядом. Я уверена, что ты сразу уснешь.

Он подошел. Лег на одеяло рядом с ней. От нее пахло женщиной, хотя она была его сестра. Мысли Маттиса смешались. Хеге спросила:

— Ты скинул башмаки?

— Да. Как жалко эту птицу, — добавил он.

— Теперь она покоится под камнем, — утешила его Хеге.

Странные слова.

— Почему ты так говоришь?

Вместо ответа ее рука дважды коснулась его щеки. Как хорошо. И все будто отодвинулось далеко-далеко.

— Спи, Маттис.

— Словно птичье крыло, — сказал он, думая о легкой руке.

Хеге спокойно ответила:

— Да, мы с тобой здесь… как всегда. Не бойся.

Он чуть не рассказал ей правду, которая привела его к ней. Но если я объясню тебе все, ты этой ночью больше уже не уснешь, думал он.

— Что ты хочешь сказать мне? — спросила она, потому что хорошо знала его. Маттис вздрогнул.

— Ничего!

— Ну ладно, скажешь когда-нибудь потом, а сейчас давай спать.

Он мечтал, чтобы ее рука снова прикоснулась к нему, но мечтал напрасно.

А те черные глаза.

Теперь они затянуты пленкой.

И сверху лежит большой тяжелый камень.

Но если они уже взглянули на человека, тут не помогут ни пленка, ни камень.

— Хеге, — осторожно произнес он.

Она не ответила, наверно, спала уже по-настоящему — он был рядом, и она успокоилась.

Часть вторая

18

Луга, засеянные клевером, были так близко, что ветер, дувший с той стороны, приносил через лесок их запах. Начался сенокос.

И опять Маттиса беспокоило, что он оказался в доме как бы главным. Разве он не наймется к кому-нибудь работать на сенокосе? Это требование висело над ним с утра и до вечера. Взрослый свободный человек — нельзя же и в самом деле в разгар страды целые дни бить баклуши.

Дома у них о сенокосе даже не вспоминали, но в любую минуту к ним мог явиться посланец из какой-нибудь усадьбы с просьбой прийти и помочь убирать сено. Поэтому Маттис и был сейчас главнее, чем Хеге. А для того, кто так не уверен в себе, это и хорошо и плохо.

Они слышали, что рано утром и поздно вечером на лугах уже стрекочут косилки. Маттис многозначительно покашливал, теперь у него было на это право, сенокос имел к нему самое прямое отношение. Верно, скоро уже придут и за ним.

Нет, никого.

Нет, у них здесь по-прежнему было тихо.

То есть Хеге, как обычно, вязала и вязала с молниеносной быстротой. Появлялись новые кофты.

Но и в этот день опять никто не пришел. Маттис покашливал, словно желая напомнить, что он все еще ждет. Никто не пришел за ним и на другой день.

Вообще-то и Хеге и Маттис заранее знали, что так и будет. В поселке всем было известно, как работает Дурачок. И Хеге с Маттисом знали об этом, однако, когда стрекочут косилки и все кругом до седьмого пота сушат сено, человек невольно надеется, что позовут и его.

— Они теперь работают очень быстро, — словно оправдывая их, сказал Маттис. — У них машины.

Хоть он и пытался говорить равнодушно, он был явно взволнован: ну как тут будешь главным человеком в доме. Перед сном он сказал:

— А вальдшнеп лежит под камнем.

Хеге остановилась и недовольно спросила:

— Ну и что?

— Да нет, ничего, он лежит под камнем, что бы я ни делал.

— Ты пустомеля, — резко сказала Хеге и пошла к себе. Но, дойдя до своей комнаты, она уже пожалела об этих жестоких словах.

— Я брякнула, не подумав, — сказала она.

Маттис удивился. Так легко Хеге никогда не отказывалась от своих слов. Он воспользовался случаем и сказал ей:

— Да, есть вещи, которых ты не понимаешь.

Она не возражала.

Весной он не осмелился бы сказать ей ничего подобного. Может, она и удивилась, но не подала виду.

Утром Маттис шел по мокрому от росы и поглощенному страдой поселку. Не из упрямства и не для того, чтобы напомнить о себе. Объяснить причину было бы трудно, скорей всего, его притягивал шум работы. Стрекотали косилки. Падала трава, вырастали сушила с сеном, трудились и старики и молодые. Все они выглядели сильными и умными. Маттис остановился: он всегда невольно останавливался при виде чего-нибудь красивого.

Ему повстречался человек, который переходил дорогу с охапкой жердей для сушил, отступать было поздно.

— Все бродишь? — спросил он у Маттиса.

Маттис с надеждой глянул на него, и тому пришлось сказать:

— Может, придешь к нам сгребать сено, когда мы начнем метать стога? Вот оно высохнет, и приходи как-нибудь с утра.

— Ладно, — обрадовался Маттис, — это я могу, я уже метал стога.

Человек облегченно вздохнул и зашагал дальше.

Дома Хеге сказала, что все это пустой разговор. Однако Маттису показалось, что ответственность, тяготившая его вот уже две недели, вроде как отступила — обязанность быть в доме главной снова легла на Хеге.

Ночь.

Что делать, если тебя окружают только сильные и умные?

Поди знай.

Но все-таки. Что же делать? Человек должен что-то делать. Постоянно.

Над домом тянется полоса. Сама птица убита, она лежит с закрытыми глазами под большим камнем, но полоса осталась.

Что теперь делать?

Что делать с Хеге? Ей плохо.

Поди знай.

А за окном шумит ветер, хотя на самом деле ветра, может быть, и нет.

19

Однажды в конце июля Маттис отправился рыбачить. По крайней мере он плыл по озеру на своей лодке. Прошедшие две недели были малоприятными. Если не считать того дня, когда у соседа метали стога, но ведь один день не в счет.

Сегодня Хеге сама отправила его на озеро.

Он сидел в лодке, и взгляд у него был отсутствующий. Озеро было искристое, теплое и бескрайнее. Маттис заплыл далеко, почти до крохотного каменистого островка. Где-то вдали протарахтела моторка, потом другая, но вообще-то озеро было пустынно. На берегу виднелись знакомые усадьбы, а на дальних берегах — незнакомые.

Рыболовные снасти у Маттиса были никудышные. А лодка — и того хуже, она протекала. Маттис сидел задумавшись, пока вода не коснулась его башмаков. Тогда он вздрогнул и начал ее вычерпывать. Потом снова погрузился в свои мысли. Удочка была закреплена на корме, поплавок уснул в тщетном ожидании поклевки. Пылающее июльское солнце поднималось из глубины. Сидя в лодке, Маттис находился как бы между двумя солнцами. Он знал, что никто, кроме него, не рыбачит в такую тихую погоду.

Ну и пусть не рыбачат…

Рыба попадается, когда этого не ждешь, думал Маттис. Так что глупый не я.

Он размышлял о словах Хеге, которые она сказала ему перед его уходом:

— Ты считаешь, что над тобой смеются, даже когда на самом деле никто не смеется.

Так и сказала. Эти слова всплыли у него в памяти при виде усадеб. Он попытался припомнить, кто же открыто обижал его или смеялся над ним. Но, кроме докучливых ребятишек, не мог припомнить никого. За спиной ему давали всякие прозвища, но ведь люди всегда так делают. Поди разберись в этом.

Буль-буль, сказала вода, заливаясь ему в башмаки. Он схватился за черпак.

Нельзя задумываться, когда плывешь по озеру, сказал он себе, с остервенением вычерпывая воду, так что над бортом лодки поднялась туча брызг, а не то лодка утонет и я вместе с ней. Думать надо на берегу.

Но вскоре он снова задумался, это получалось само собой. Ведь рыба-то не клевала. Так что времени у него было достаточно.

Он думал о прожитой жизни. Ее как бы окутывал туман. Когда Маттис был ребенком, все для семьи добывал отец. Отец был как Хеге, маленький и неутомимый. И умный. Все были умные, кроме Маттиса. Сколько он себя помнит, его всегда старались заставить взяться за какую-нибудь работу. Отец сдался рано. Мать же смотрела на Маттиса такими глазами, словно еще надеялась, что все изменится. Но вот она умерла, он был еще подростком. Через несколько лет погиб в лесу отец — несчастный случай, приводивший Маттиса в ужас всякий раз, когда он воскресал в памяти.

Они с Хеге остались вдвоем. Так, как сейчас, они жили уже очень давно. До того как его в первый раз назвали Дурачком, он и понятия не имел, что он не такой, как все, и это было рубежом в его жизни.

Маттис глядел на берега с усадьбами и повторял, что никто не желает ему зла. Он был благодарен Хеге за ее слова и пытался внушить себе, что так оно и есть.

Ему пришлось снова вычерпывать воду. Она была настойчива и хотела утопить его.

Я хочу жить, я не хочу утонуть!

Вот бы сейчас ему попалась стоящая рыбина! Чтобы он вернулся домой с добычей.

Словно узорчатые тени, на песчаном дне виднелись рыбы, удочка Маттиса была закинута как раз над ними. Они замерли и не шевелились, точно так же, как и он. Но были начеку. Стоило ему двинуть рукой, и они скрывались где-нибудь в черной яме. Наживку не брали. Умные. Куда бы Маттис ни явился, всюду были умные.

А тут еще Хеге, вдруг подумал он.

Хеге плохо.

Он не собирался думать об этом на озере, но уж так получилось. Сегодня у Хеге была тяжелая ночь. Вот она и отправила его на озеро, как только наступило утро.

Он проснулся в полночь и услыхал что-то, что ему не понравилось. Звуки доносились из комнаты Хеге, на цыпочках он подкрался к двери и заглянул внутрь. Хеге лежала лицом к стене. Он включил свет, она не шелохнулась.

На него нахлынули угрызения совести — это он виноват.

— Опять я, да? — осторожно спросил он, стоя у двери.

Она ответила, не оборачиваясь:

— Нет, при чем тут ты?

— А тогда кто же?

— Никто, — ответила она. — Сама не знаю, что со мной.

Она обернулась — в глазах у нее было отчаяние. Все оказалось еще хуже, чем он думал, ему приоткрылось то, в чем он не мог разобраться.

— Я ничего не могу поделать, — сказала Хеге, — иди к себе, Маттис!

Как всегда, он натолкнулся на темную завесу. Хеге плохо, и он вдруг подумал: она кормит меня, каждый день, и зарабатывает на это своим вязанием.

Он прикоснулся к ней:

— Хеге, но ведь ты можешь вязать!

Она вывернулась из-под его руки.

— Вязать? Замолчи, ты сам не понимаешь, о чем говоришь.

Тогда пришлось сказать другое, то, чего он хотел избежать, потому что ему было стыдно.

— Ты меня содержишь и всегда содержала, — сказал он.

Она не издала ни звука.

— Я живу благодаря тебе. Разве тебе этого мало? Это очень важно.

В общем-то он так не думал, не совсем так, но сказал первое, что пришло на ум.

Соглашаясь, она хотела кивнуть и стукнулась лбом о стену, раздался глухой звук.

— По-моему, это очень важно, — повторил он в полной растерянности. — Для меня.

— Конечно, Маттис. И для меня тоже.

Но ей этого было мало. Она лежала, отвернувшись к стене, и не хотела показывать ему лицо.

— Оставь меня, Маттис, это мое дело. Все обойдется.

— Тогда повернись ко мне, — попросил он.

— Нет, — упрямо ответила она. На этот раз он не увидел ее лица.

Он стоял опустив руки. Что ей сказать? Если она сама не знает, что с ней. А она такая умная. Он зашаркал к себе, так и не утешив ее. Хеге только теперь стала такой. С этого года. Что с ней?

Утром по Хеге ничего не было заметно, но за завтраком она спросила, не пойдет ли Маттис рыбачить. Он покорно согласился и стал собираться.

Что, интересно, делает сейчас Хеге?

Почему никто не должен видеть ее?

Маттис сидел в лодке и размышлял.

20

Буль-буль, заговорила вода на дне лодки, на этот раз громче. Вздрогнув, Маттис очнулся от своих мыслей — вода доходила ему до голени. Видно, сегодня он повредил гнилое днище, когда влезал в лодку, — вода теперь набиралась гораздо быстрей, чем раньше.

Наверно, он слишком долго сидел задумавшись. И не заметил, как вода залила ему ноги, она была теплая, и он, думая о посторонних вещах, даже не заметил ее.

Меж тем эта вода представляла для него смертельную опасность, потому что он не умел плавать. Сейчас он пойдет ко дну вместе с лодкой.

— Я не хочу! — закричал он, вытаращив глаза, и принялся изо всех сил вычерпывать воду. Он сидел в воде и выливал воду, набирая по полчерпака.

Мне еще нет и сорока, думал он, это слишком рано. Весь в холодном поту, Маттис понял, что, сколько бы он ни вычерпывал, вода не убывает, а прибывает.

— Спасите! Тону! — закричал он изо всей мочи. — Эй, на помощь! Скорей! Скорей!

Бесполезно, он заплыл слишком далеко, и его крик не достигал берега. В усадьбах, скрытых маревом, не слышали его зова. Как он ни старался, вода в лодке по-прежнему прибывала.

Все случилось очень быстро.

Из глубины на Маттиса уставились чьи-то глаза.

— Нет! — крикнул он.

Маттис не мог отвести взгляд от этих глаз, смотревших прямо на него. Ничего больше, только глаза. Но Маттис не хотел умирать.

— Я не хочу! — крикнул он, побелев.

Продолжая вычерпывать, он наконец увидал крохотный голый островок. Совсем близко. Только бы до него добраться, тогда он спасен.

Голова работала быстро и ясно. Он бросил черпак и схватился за весла.

И хотя лодка осела и была тяжелой от воды, она все-таки сдвинулась с места. Маттис греб изо всех сил, обычно у него и не было столько сил. Сейчас он вообще не думал, есть ли у него силы, он только спешил уплыть подальше от этих глядящих из воды глаз.

— Хеге! — крикнул он.

Она не могла услышать его, но он должен был позвать ее на помощь. Что бы с ним ни случалось, он всегда звал на помощь Хеге.

Тем временем лодка мало-помалу приближалась к островку. Вода в ней поднялась еще на несколько планок и стала проникать в новые щели. Об удочке Маттис уже не думал.

Он больше не кричал, поняв, что успеет добраться до острова. Сейчас, сейчас! Он греб, и в нем все ликовало. Ну вот, наконец-то он спасен — каменистый островок был уже совсем рядом.

Лодка задела о дно и стала, уткнувшись носом в берег. Маттис вылез из лодки, он был так измучен, что тут же сел на землю, оперся о нее рукой, отер пот.

Еще бы чуть-чуть…

Пронесло.

Слава богу!

Островок представлял собой вершину небольшой подводной скалы, в трещинах росла чахлая травка. Однако сесть было где. Маттис отдышался и даже попробовал спасти свою лодку. Он решил вычерпать из нее воду, но скоро бросил эту затею — одному ему было не под силу вытащить затопленную лодку на берег, а так в нее все равно набиралась вода. Лодка тяжело осела — она была гнилая насквозь. Правда, больше уже не погружалась. Здесь было мелко, и она прочно стояла на дне. Маттис сидел на берегу, держа в руке веревку от лодки. Ему и оставалось только сидеть. Уплыть отсюда без посторонней помощи он не мог. Он не выпускал веревку из рук. Привязать лодку здесь было не к чему. Хотя она прочно стояла на дне и погода была тихая, Маттис все равно боялся отпустить веревку — вдруг налетит ветер и угонит эту развалину. А ведь ее еще можно починить — на радостях обнадеживал он себя.

Какое наслаждение — расслабиться и понемногу снова начать думать. Впрочем, с этим можно было и не спешить. Солнце пекло, и Маттис блаженствовал — его одежда промокла насквозь. Было так жарко, что он даже не стал раздеваться. О том, как он доберется до дому, Маттис пока не думал — жизнь спасена, а все остальное уладится.

— Вот было бы дело! — громко, не стесняясь, сказал он. Здесь, на островке, можно было говорить с самим собой сколько угодно.

После чрезмерного душевного волнения и непосильной работы Маттис ослабел, и ему захотелось спать — уснуть тут же прямо на солнце, которое так чудесно грело. А до берега он как-нибудь доберется. Рано или поздно кто-нибудь приплывет сюда. Есть ему не хотелось, только спать. Пока сюда никто не приплыл, можно поспать.

Но Маттис боялся отпустить во сне веревку. Это была нить, связывавшая его со всем, что он любил. Когда у него не стало сил бороться со сном, он привязал лодку к единственному, что тут нашлось: к самому себе. Обмотав веревку вокруг щиколотки, он затянул ее надежным узлом. Хоть лодка и прочно сидит на дне, кто знает, надолго ли это.

— Я стерегу тебя, а ты — меня, — сказал он ей.

И все сразу исчезло.

21

На этот раз Маттису ничего не снилось. Проснувшись, он не мог понять, долго ли он спал. Его разбудил громкий крик у него над ухом.

— Раз-два — взяли! — кричал девичий голос.

Веревка, привязанная к щиколотке Маттиса, тут же натянулась, и сильный рывок потащил его к воде. Господи, что это такое?

— Нет! — крикнул он первое, что пришло на ум, сел и протер глаза. Они все еще слипались.

— Еще раз — взяли! — раздался крик. — Раз-два — взяли!

Снова рывок — ближе к воде. Маттис попытался освободиться.

— Пусти!

Наконец он понял, что это шутка.

Вокруг него горохом рассыпался смех. Он даже вспомнил о вкусных, желтых горошинах. Девичий голос произнес:

— Вставай, парень, или мы тебя искупаем!

Другой голос спросил:

— Почему ты не вычерпал воду из лодки? Она же у тебя сидит на дне.

Маттис потряс головой, ему хотелось убедиться, что это не сон. Потом он ударил рукой по скале, ушибся и наконец поверил своим глазам. Сердце подскочило и застряло у него в горле. Нет, это не сон, рядом с ним наяву стояли две хорошенькие девушки.

— Отвязать тебя от лодки? — смеясь, спросили они. — А то это как-то глупо.

— И правда глупо, — сразу согласился он, стараясь привести мысли в порядок. — Да я к этому привык, — добавил он, заметно оживившись. Его большие глаза стали еще больше.

Девушки не слушали его. Не поняли, на что он намекает. Одна из них склонилась над его ногой и распутала узел. Маттис украдкой глядел на нее, ощущая, как ее пальцы прикасаются к его голой ноге; все это было для него необычно — и зрелище и ощущение. Наконец он увидел все разом: и красивую, недавно просмоленную лодку, на которой приплыли девушки, рядом с его затонувшей, и их самих — веселых, загорелых, как все отдыхающие. В лодке валялись выгоревшие куртки или какая-то другая одежда, девушки были в купальниках и могли в любую минуту броситься в воду.

Маттис быстро оглядел их. Сейчас важно не сделать какой-нибудь глупости. Если он все испортит, он долго потом будет стыдиться и каяться.

— Это как будто сон, и мне снится то, о чем я мечтал, — начал он, глядя на дальний берег. Смотреть на это было нельзя. — Я вообще-то много о чем мечтаю, — неожиданно прибавил он.

Девушки с удивлением глянули на него:

— О чем же?

— Об этом не спрашивайте. Этого не узнает никто.

— Ладно, не будем, — сказала одна из девушек. — Мы тоже о чем только не мечтаем, это нам понятно.

И они доброжелательно поглядели на него. Они, верно, умные, подумал он.

— Я видел много таких, как вы! — опять неожиданно для себя выпалил он. Ему хотелось подбодрить себя. — Летом у нас полно отдыхающих: их встречаешь на дорогах, в лавке, повсюду. Так что вы не думайте…

Он умолк. И сердито посмотрел на них. Сердито и злобно он имеет право смотреть на них, так ему по крайней мере казалось. Они по-прежнему приветливо улыбались.

— Мы тебя понимаем, — сказали они. — Мы сразу догадались, что ты не так прост.

Маттис быстро поднял глаза, благодарный им за то, что они ничего не знают о нем. Он сам дивился своей смелости. Он спокойно говорит с девушками и смотрит им в глаза.

Но вот он снова уставился вдаль и спросил тихо, уже совсем другим голосом:

— Откуда же вы приплыли?

Они беззаботно махнули рукой на синевшие в дымке берега, где Маттис никого не знал.

— Мы живем здесь уже две недели. А сегодня по случаю хорошей погоды решили покататься на лодке, — ответила одна из девушек.

— И взяли курс на этот островок, чтобы тут искупаться, — подмигнув ему, сказала другая. — А когда приплыли сюда, мы тут кое-что обнаружили.

Не смей, говорило ему что-то каждый раз, когда он хотел обернуться к девушкам. Его взгляд был по-прежнему прикован к чужим берегам. Девушки продолжали рассказывать:

— Сперва мы испугались, что тут произошло кораблекрушение, но, когда подплыли поближе, наш страх улетучился.

— Это было приятное крушение, — не вытерпел Маттис, от счастья ему было даже больно.

— Но ты все-таки потерпел крушение, — сказала одна из девушек. — Ты, видно, тонул и спасся здесь на островке?

Маттис хмыкнул.

— Раз вы приплыли сюда, все это уже пустяки, — сказал он от всего сердца.

— Прекрасно сказано! — похвалили они.

Он сохранит в памяти эти слова. Прекрасно сказано, решили они. Может, и умно тоже?

— А вы меня раньше когда-нибудь видели? — спросил он, и сердце у него екнуло, но удержаться от этого вопроса он не мог. — Ну, например, на дороге, или в лавке, или еще где-нибудь?

Они покачали головами. Чудесное зрелище!

— Нет, мы ведь издалека и никого тут не знаем.

— И ничего обо мне не слыхали?

— А что мы могли слышать, ведь мы даже не знаем, кто ты.

До чего умна! Бывают же такие.

Хоть Маттис и смотрел вдаль, краешком глаза он все-таки видел девушек, чуть-чуть. Видел, как они покачали головами: нет, они ничего не знают. Чудесно.

— Приятно слышать, — сказал он. Объяснить, как это замечательно, он был не в состоянии.

Девушкам захотелось пошутить:

— А что, о тебе идет дурная слава?

Чепуха. Пусть веселятся, ему не жалко. То, о чем спросил он, совсем другое дело, сейчас это был вопрос жизни и смерти.

— Почему ты все время смотришь на воду? — поинтересовались они. — Что ты там увидел?

— Ничего, — быстро ответил он. — Ничего особенного.

— А может, все-таки увидел?

— Нет, я смотрю не поэтому, — серьезно ответил он. — А чтобы не поддаться искушению.

Улыбки и взгляды погасли, девушки притихли: Маттис вдруг стал таким странным.

— Ты боишься смотреть на нас? — осторожно спросила одна из них.

— Это и есть искушение, — тихо ответил он, но не шелохнулся.

Девушка не нашлась что ответить. Сердце Маттиса было обнаженным и беззащитным. Подружки поглядели друг на друга: они ничего не понимали. Голос Маттиса, его лицо, взгляд развеяли их смешки словно дым. Они оторопели и смутились.

— Хочешь, мы доплывем до берега и позовем кого-нибудь, чтобы тебе помогли с лодкой, — смущенно предложила одна.

— Нет, нет! — умоляюще воскликнул он.

— Анна, давай все-таки искупаемся, как мы решили! — нашлась другая. — Сейчас самое время.

— Давай! — будто с облегчением ответила та, которую звали Анной. — Это замечательно.

— До скорой встречи! — бросили они Маттису через плечо.

И кинулись в теплую летнюю воду. Нырнули свободно, как рыбы, и поплыли прочь. Теперь Маттис мог беспрепятственно смотреть на них.

Они снова вернутся сюда, думал он, дрожа от радости. Они вернутся к своей лодке. И выйдут на берег.

— Я даже боюсь думать, — сказал он вполголоса, глядя, как они ныряют вдали. Они там о чем-то болтали. Потом остановились и замахали ему.

— Эй!

Маттис не шевелился. Но вот он выпрямился, неловко вскинул руку и тут же робко опустил ее.

Наконец девушки приплыли обратно, опять смелые в веселые.

— Мы должны спасти твою жизнь и отвезти тебя на берег! — крикнули они ему. Они прыгали в воде, брызгались и задирали ноги так, чтобы из воды торчали кончики пальцев.

— Это далеко! — Его испуганный возглас прозвучал, как выстрел. От их слов его обдало жаром.

— А нам спешить некуда! — ответили они, пуская в воде пузыри и отфыркиваясь, губы у них были ярко-красные. — Если ты скажешь, как тебя зовут, мы отвезем тебя на берег. Доставим в целости и сохранности.

Маттис покачал головой. Но они настаивали. Они веселились, плавали возле островка и рассказывали ему о себе.

— Меня зовут Анна, а ее — Ингер. Видишь, как просто. Теперь твоя очередь.

Он покачал головой.

— Нет, я же сказал вам.

— Не хочешь, не надо, будешь сидеть тут, пока не сдашься, упрямый осел! — Они стали брызгаться.

— Вы ничего не знаете! — крикнул он им. — Перестаньте! Не надо так говорить!

Они его не поняли, отвернулись, продолжая брызгаться, нырять и веселиться.

Только бы они не уплыли от меня, думал Маттис. Только бы не уплыли. Ведь это единственный раз. Потом он опустил голову и снова взвалил на себя свой крест: пусть лучше они уплывут сейчас. Пока ничего обо мне не узнали.

Отфыркиваясь, девушки вышли на берег, откинув волосы, они склонились над лодкой, ища полотенца, вытерлись и легли загорать рядом с Маттисом — другого места на островке все равно не было.

— Ты уж прости нас, — сказала Ингер. — На этом островочке не спрячешься, тут кругом одни только острые камни. Придется тебе потерпеть наше присутствие.

И обе девушки закрыли глаза. Солнце пригревало их. Маттис вдыхал их запах.

В нем бушевал ураган. Он не мог шелохнуться. Не мог спастись на своей лодке — она стояла на дне полная воды. Он с тоской высматривал какую-нибудь лодку, чтобы махнуть ей. Но лодок не было.

Слава богу, сказало в нем что-то.

Несмотря на свое смятение, он знал, что ни за что на свете не хотел бы лишиться этого. Девушки не догадались, кто он, и потому он мог вести себя как самый обычный человек. Он даже поддался искушению и посмотрел на них — они лежали с закрытыми глазами.

Что это?

Как странно. Невероятно.

Такого не может быть.

Вдыхать запах, который я всегда зная.

Видеть все это.

Он вздрогнул, заметив, что ближний к нему глаз Анны поблескивает в щелочке век, наблюдая за ним. Он отвел глаза, словно обжегся.

Такого искушения у меня еще никогда не было. Что-то скажет Хеге?

В нем по-прежнему бушевал ураган. Никто не шевелился. Обнаженные тела благоухали.

Чуть погодя Маттис сказал в пространство:

— Пер. — И по спине у него пробежал холодок.

Анна широко открыла глаза и приподнялась совсем близко от него.

— Как ты сказал?

— Пер.

Это было ужасно, но Маттис солгал, он не мог больше молчать.

Ингер оказалась сообразительней Анны, сразу догадавшись, что хотел сказать Маттис, она подняла голову.

— Это значит, что его зовут Пер. Мы ему пригрозили, вот он и испугался.

Анна просияла.

— Верно! Ну так здравствуй, Пер! Я рада, что ты все-таки сказал нам свое имя.

Маттис кивнул, испуганный собственным поступком.

— Теперь мы отвезем тебя домой, слово есть слово, отступать поздно. Давай только еще немного позагораем, ладно, Пер? — спросила Анна.

— Конечно, позагораем, — ответила за него Ингер.

Вот чудно, она видела его насквозь и угадывала его желания. Маттис был на седьмом небе.

— Боюсь только, Хеге… — начал он и запнулся. — Нет, ничего!

Но они уже услыхали.

— Кто эта Хеге? Твоя возлюбленная?

— Нет, сестра. И это вовсе не так… — Он снова запнулся. — Нет, это неважно, слышите! У нас дома все в порядке… если человек так хорошо соображает, как Хеге.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказала Ингер.

— Если человек хорошо соображает, ему все нипочем, — сказала Анна.

— Тогда он словно остро наточенный нож, — сказал Маттис, играя опасными словами.

— Ух ты, даже страшно, — в один голос сказали девушки.

Опомнись, Маттис, будь осторожней, послышался ему предостерегающий голос. В нем звучала даже угроза — но ведь такой случай больше не повторится. Нельзя так говорить. Нельзя обманывать людей. Я знаю. Но ведь это один-единственный раз!

— Сделанного не воротишь! — громко и серьезно сказал он, продолжая свою мысль.

— Мудрые слова, — терпеливо сказала Ингер.

Может, это и есть счастье? Оно пришло к нему без всякого предупреждения на этом голом островке. Он ничего не сделал для этого. Оказалось, что он может говорить умно.

Рядом с ним лежали две девушки и нисколько не боялись его. Он мог бы прикоснуться к ним рукой, так близко они лежали. Солнце позолотило их ради него, оно золотило их уже две недели.

Он чувствовал, что должен что-то сделать. Что-то необычное.

— Ингер и Анна, — сказал он, произнеся в первый раз их имена.

Серьезность, звучавшая в его голосе и сверкавшая в его глазах, заставила их приподняться.

— Что? Мы тебя слушаем, — сказали они с интересом.

Никто никогда не произносил их имена с такой нежностью. Поэтому девушки и отозвались сразу так покорно: «Что? Мы тебя слушаем». Небывалое положение.

И Маттис был его хозяином. Он смотрел на молодых женщин. Потом сказал осторожно, словно боясь расплескать то, что переполняло его до краев:

— Ничего, только это.

Словно этим все было сказано. И девушки поняли: он сказал им то, о чем они тосковали в глубине души. И одобрили форму, в которую он это облек.

— Пер, — сказали они тоже, глядя в его беспомощное, преобразившееся лицо: жалкое и несчастное, оно сделалось вдруг необъяснимо прекрасным. Никто из них не шевелился.

Такое не могло длиться долго. И Маттис знал это. Ненастье, грозившее ему из глубины, тихонько приближалось. Чтобы освободиться, требовалась твердость.

— Ингер и Анна, — произнес он уже другим тоном, и девушки встревожились.

— Что случилось? — испуганно спросила Анна.

— Нам было так хорошо, — сказала Ингер. — Давай полежим еще немного.

Анна огляделась, увидела воду, далекие берега, горы в синеватой дымке — весь этот чудесный день, в который она включала и свое собственное благоухающее тело, — и резко повернулась к Маттису.

— Если ты живешь не в раю, то я уж и не знаю, — сказала она, чувствуя беспокойство от его пристального взгляда.

— Не так-то легко в нем жить, — вырвалось у Маттиса.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Вы ничего не понимаете! Вы думаете совсем не то, что я.

По лицам девушек было видно, что они не склонны говорить об этом.

— Что мы думаем?

— Вы заметили во мне что-нибудь особенное? — спросил он. Не находя покоя, он невольно кружил возле одного и того же.

Анна ответила ему твердо и решительно:

— Нет, Пер, мы не хотим ничего знать о тебе, кроме того, что уже знаем. Поэтому — молчи!

А Ингер прибавила:

— Да, Пер, лучше молчи!

Это заставило его умолкнуть, умолк даже и тот голос, что поднимался из глубины. Больше Маттису не требовалась твердость. Это были изумительные девушки.

— Все прекрасно, — сказал он. — Когда человек молчит, ничего лишнего не говорится.

Ему показалось, что это сказано умно. Девушки согласно кивнули.

Теперь, освободившись от чего-то слишком хрупкого, сложного и запутанного, они смеялись. Ноги их касались воды.

— Мы очень рады, что ты оказался сегодня на этом островке, — сказала Ингер.

Маттис выжидательно поглядел на Анну.

— Я тоже очень рада, — спохватившись, сказала Анна.

— И я тоже, — как ни в чем не бывало сказал Маттис.

— А теперь мы отвезем тебя домой! — Они вскочили на ноги, и он снова чуть не ослеп.

22

Ингер и Анна столкнули свою лодку в воду. Лодка красиво закачалась на волнах, пустая, она была так легка, что казалось, будто она лежит на воде сверху, нисколько не погрузившись.

— Садись, Пер.

— А что же с этим? — Маттис махнул на свою лодку, полную воды. — Мне надо ее забрать, а то я больше не смогу плавать по озеру.

— Как же нам это сделать?

Это-то Маттис знал, тут он был совершенно спокоен.

— Я буду командовать, а вам придется слушаться меня.

Сердце его было полно благодарности за то, что с ним случилось, он велел девушкам войти в воду, они втроем взялись за лодку и, наклонив, вылили из нее часть воды. Все было сделано, как он велел, и маленькая лодка закачалась на плаву. Потом он велел им подталкивать лодку, а сам тянул за веревку. Девушки с криком толкали лодку, и наконец она почти целиком оказалась на берегу.

Девушкам нравилось шуметь, они беспричинно хохотали, притащили свой черпак и вычерпали из лодки всю воду.

В борту обнаружилась дырка, но сегодня голова у Маттиса работала как никогда — он снял один носок и ножом затолкал его в дырку.

— Если лодка будет пустая, вода сюда не попадет, ведь дырка придется над водой, — сказал он.

Он был как в угаре от того, что проделал это у них на глазах и все получилось так здорово.

— Мы видим, ты умеешь управляться с лодками, — сказала ему Анна.

Маттис гордо засмеялся:

— Подождите, еще не то увидите.

У него была тайна, которую он скоро им откроет: он замечательно греб!

Его лодку взяли на буксир. Ингер привычно села на весла.

— Нет, так не пойдет, — сказал Маттис. — Грести должен я. Понятно?

— Почему?

Вот оно, это изумительное мгновение!

— Да потому, что с веслами я управляюсь еще лучше!

— Ясно. Тогда, само собой, грести должен ты. К тому же ты мужчина.

— И это тоже, — согласился он. — И еще я очень хорошо конопачу, — прибавил он.

Анна улыбнулась.

— Ну, Ингер, придется тебе уступить ему весла, — сказала она.

Ингер пересела к ней на корму. Маттис по-хозяйски взялся за весла.

— Я не хотел раньше времени говорить вам об этом, — сказал он девушкам. Он чувствовал себя так уверенно, что мог позволить себе даже хвастовство.

— О чем это?

— Да о том, что я хорошо гребу.

От чувства уверенности в Маттисе все ликовало. Никогда в жизни он так не радовался, что умеет грести, что гребет не хуже любого умного, если на то пошло. Он греб длинными уверенными взмахами.

— Хорошая вещь, — сказал он.

— Что, наша лодка?

— Разумеется. А то что же? — спросил он, немного подумав.

Они рассмеялись, легко и радостно.

— Нет, больше ничего, это ясно.

— Мы можем высадить тебя в любом месте, где ты хочешь, — сказала Ингер. — Времени у нас много, домой нас ждут только к ужину. Мы здесь целые дни бездельничаем.

— Я уже догадался, — коротко ответил Маттис.

Вот так и должно быть. Вот так человек и должен говорить о всяких вещах: это мне известно. Или: я уже догадался. И все в таком роде. Взмахи весел ослабели и стали сбиваться.

— Эй, ты! — крикнули ему девушки.

Он вздрогнул. Девушки с любопытством смотрели на него.

— Пер, ты, кажется, чуть не уснул.

— Простите, — сказал он и задушил свою мечту.

Лодка, идущая на буксире, то зарывалась носом в воду, то подпрыгивала на волне, она не тонула, потому что была пустая.

Маттис смотрел на девушек. Они и не подозревали, что сделали с ним за этот день.

— Ингер и Анна, — от всего сердца сказал он.

Голос у него был такой, что в их глазах зажглось любопытство. Но больше он ничего не сказал.

— Смотри, плыви как по линейке, ты хвастал, что у тебя это получается, — сказали они, шевеля пальцами ног на дне лодки. Девушки чувствовали, что этот чудак за что-то благодарен им, и радовались этому.

— Я всегда плыву по прямой… это единственное, что я умею, — неожиданно для себя выпалил Маттис и содрогнулся, но, к счастью, они, верно, не слыхали его последних необдуманных слов.

— Ну и хвастун! — сказали они.

Сперва Маттис направил лодку прямо к своему дому. Но потом ему в голову пришел другой план, гораздо лучше: он поплывет туда, где есть люди. Ему захотелось, чтобы его увидели в обществе этих девушек, нельзя упускать такую возможность. Он решил причалить к старой пристани возле лавки, в самом центре поселка. Там постоянно толклись люди, и такое редкое событие не осталось бы незамеченным.

Я приплыву, как королевич, подумал он. Пусть все это видят.

— Мы причалим к пристани лавочника, — объявил он. — Там всегда есть люди, им захочется на нас посмотреть.

— Захочется на нас посмотреть? Это еще зачем? — хором спросили они.

Он их не понял.

— Что за глупости, Пер? — спросила Ингер и лениво поболтала пальцем в воде.

— Глупости? — Он растерялся.

Но заметил, что Анна сделала знак подруге. Ингер тут же сказала:

— Не волнуйся, мы причалим там, где ты хочешь.

Поэтому прямой курс, взятый Маттисом, резко изменился. Теперь он лежал к пристани, где толпились люди. Этот день был необъятен, словно небесный свод над их головами.

Хеге и не поверит, когда я ей все расскажу. Вообще-то неплохо бы приплыть с девушками домой. Но появиться с ними на пристани возле лавки — вот это номер!

— Номер из номеров. — Произнесенное вслух, это показалось бессмысленным.

— Что ты имеешь в виду, Пер?

— День, конечно! Сегодняшний день — это номер.

Теперь в его голове все улеглось, как надо.

— Неплохо сказано! — решили девушки. Они наперебой хвалили все, что говорил Маттис.

— Мы потом будем вспоминать этот день, Пер, — многозначительно сказала Ингер.

От ее слов на Маттиса упала тень: потом. Они уедут и будут вспоминать их встречу где-нибудь в незнакомом месте, где его с ними уже не будет. Если бы этого «потом» никогда не было!

Девушки внимательно следили за ним, Анна сразу спросила:

— Что случилось?

Маттис сделал сильный взмах веслами, один, другой. Ингер тоже сообразила, какие слова надо сказать в такую минуту:

— Что ты, Анна? С ним все в порядке!

Она очень умная, подумал Маттис, потерянно глядя на Ингер.

Да, теперь он глядел прямо на них, хотя они и были почти голые. Застенчивость, мешавшая ему на островке, куда-то исчезла. Они были словно старые товарищи.

— Ингер и Анна, — сказал он со своего места.

Девушки ждали.

Больше он не произнес ни слова. Достаточно было и этого.

Поселок и пристань быстро приближались. Маттис еще сильнее заработал веслами. Что выбрать: если он будет грести медленно, миг его торжества наступит еще не скоро, а если быстро, девушки скорее исчезнут, но зато запомнят, какой он ловкий гребец. Маттис выбрал последнее.

— Пер, как ты здорово гребешь! — восхитились девушки.

Он сделал правильный выбор.

— Слишком быстро это все равно не будет, — сказал Маттис, но это они уразуметь не могли. — Вы сидите лицом к берегу, вам видно, есть ли там люди, на пристани или где-нибудь на дороге?

— Никого не видно, но мы еще слишком далеко.

Анна что-то увидела.

Там едет автомобиль.

— Автомобили не в счет, — сказал Маттис. — Они так несутся, что никого не видят.

Вскоре Анна объявила со своего наблюдательного пункта:

— На пристани есть человек, но мне не видно, как он стоит, лицом к нам или спиной.

— А вот кто-то вышел от твоего лавочника, Пер, — подхватила Ингер. — Нам будет оказан должный прием.

— Ой, Пер, они оба ушли!

Одно сообщение сменяло другое. Маттис молчал, он греб, напрягая все силы. Но, чего бы это ни стоило, он должен был подплыть красиво. Никогда в жизни у него больше не будет такого случая — причалить к пристани с двумя сияющими девушками на корме.

— Нас уже заметили! — воскликнула Анна. — Там стоят мальчишки и смотрят на нашу лодку. Вот теперь мы узнаем, кто ты таков.

— Мальчишки, — неприязненно отозвался Маттис. — Вот они-то как раз не нужны.

— Вон подъехал велосипедист, остановился.

— Нет, он идет в лавку.

— Ну, начинается, как я понимаю, — серьезно сказал Маттис.

Он очень устал, руки у него сделались вялыми. Такая гонка была не по нем, но он не имел права сдаваться. На мгновение он оглянулся и увидел людей, стоящих на пристани. И теперь уже думал только о том, чтобы не сбиться с прямой.

Заметив, что это плывет Дурачок, но какой-то непохожий сам на себя, у причала остановились еще несколько человек. Зрелище стоило того: сверкающая на солнце лодка победоносно приближалась к пристани, на корме сидели две загорелые девушки и лениво махали собравшимся на берегу людям, но главным был Маттис, умевший управляться с веслами: он вел лодку точно в уверенно и не допустил ни одной промашки.

Все было проделано безупречно.

Лодка Маттиса шла на буксире, теперь в нее набралось немного воды, так что грести стало еще тяжелее. И все-таки ему удалось, не снизив скорости, довести лодку до причала. И никто из смотревших на Маттиса не догадался, что силы его на исходе, впрочем, теперь от радости и возбуждения они вновь вернулись к нему.

Народу на пристани было немного. Человек пять или шесть, не больше. Но сколько людей узнают после обо всем от этих шести! Вот оно, главное. Шестью шестью шестью шесть. Это уж точно.

Маттис успел обдумать свои последние действия, и теперь пришло время их осуществить. Когда лодка остановилась, он поднялся во весь рост и аккуратно положил весла в лодку.

— Ну, девушки, теперь вам придется занять мое место, — сказал он спокойно, но достаточно громко, чтобы его все слышали. — Мы уже приплыли.

— Они и сами не слепые, — произнес дерзкий мальчишеский голос, но кто-то тут же оборвал его:

— Замолчи…

— Осталось только отвязать мою лодку, — продолжал Маттис, обернувшись к девушкам.

Они так и искрились смехом.

Из-за этих уверенных в себе девушек люди на пристани не смели дать себе волю, да и сам Маттис держался так уверенно и свободно, что его было не узнать. Тот же мальчишка все-таки подал голос, увидев искалеченную лодку Маттиса:

— Что, Маттис, никак на дне побывал?

Маттис словно не слышал его. Он невозмутимо отвязал свою лодку. И снова повернулся к девушкам.

— Ингер и Анна, — сказал он тем особенным голосом, каким произносил их имена.

Они взглянули на него. Окруженный людьми, он стоял на краю пристани, борясь с собой.

— Спасибо за прогулку! — сказал он.

Первый раз в жизни он на виду у всех говорил такие слова таким девушкам.

— Это тебе спасибо, Пер, — ответили загорелые девушки, Ингер и Анна. — Мы никогда не забудем эту прогулку.

Вот бы сейчас умереть, мелькнуло у него в голове. Но он тут же опомнился. О нет, ведь тогда мне не будет от этого больше никакой радости.

Мальчишеский голос вякнул опять:

— Пер? Никакой он не Пер! Его зовут Маттис!

Маттиса словно кольнуло в спину, но это еще ладно. Только бы мальчишки не выложили про него всю правду: «Да это же Маттис Дурачок! Мы все зовем его Дурачком!» Господи, только бы не это!

Он считал секунды.

Опять спасен. И конечно, ему помогли Ингер и Анна, подумал он. Они как раз поднялись в лодке, такие молодые, красивые, и были явно на стороне Маттиса — с неприступными лицами они глянули на мальчишку.

— Маттис или Пер, это нам совершенно безразлично, — гордо сказали они, так что мальчишка получил по заслугам и был вынужден прикусить язык.

Девушки помахали Маттису.

— Спасибо за чудный день, Пер. Нам тоже пора домой. Может, мы еще встретимся.

Девушки развернули лодку. У Маттиса перехватило горло. Но он стоял с высоко поднятой головой. Потом он привязал свою лодку к железному крюку.

Пять-шесть человек, стоящих на пристани, не задавали вопросов, они были чем-то смущены. Даже подавлены. Тем не менее кто-то все же сказал Маттису:

— Смотри, они тебе машут.

Маттис мгновенно выпрямился и помахал в ответ. Лодка быстро уменьшалась. Девушки тоже гребли неплохо, да ведь и лодка теперь была легче.

Наконец кто-то из толпы осмелился сказать:

— Вот и ты, Маттис, познакомился с девушками.

Теперь Маттис был достаточно силен.

— Да, познакомился, — ответил он.

Мальчишка оживился:

— Ты будешь еще кататься с ними на лодке, да?

— Возможно, — не моргнув глазом ответил Маттис.

Он верил в это. Когда он произнес эти слова, они как бы стали правдой. Разве это не может повториться?

— Чего только сегодня не было, — сказал он, обращаясь к мальчишке.

Кое-кто засмеялся, но не обидно. Маттис, во всяком случае, не уловил в этом смехе ничего обидного. Он привязал лодку и мог уйти. Люди на пристани были его друзьями, они оказались добрыми и не выдали его. Домой, к Хеге, он не шел, а летел будто на крыльях. Но глаза его были прикованы к озеру: лодка вдали становилась все меньше и меньше — прощайте!

23

Когда он подошел к дому, его возбуждение немного улеглось. Ровно настолько, чтобы он мог спокойно обо всем рассказать. Счастливая лодка скрылась за синим мысом — Маттис понимал, что она скрылась навсегда. Девушки уедут, и он никогда больше не встретится с ними.

И все-таки это замечательное и важное событие произошло на самом деле. Рассказывая о нем сестре, он не приукрасил его никакой выдумкой, на этот раз было достаточно одной правды. Слушая его, Хеге как будто больше обычного была поглощена вязанием, время от времени она что-то невнятно бормотала ему в ответ.

— Ты меня слушаешь? — спросил он. — Должен сказать, что такое случается не каждый день.

Конечно, — ответила Хеге. — Я слышу каждое слово, если хочешь, могу тебе все повторить.

В то мгновение Маттис даже не думал, как грустно, что он больше не увидит девушек, именно неповторимость этой встречи и придавала ей особый блеск.

Он продолжал рассказывать. Чего только не произошло с ним и этими двумя девушками. Хеге слушала с довольным видом, Маттиса немного злило, что спицы ее движутся как ни в чем не бывало. Она никогда не вязала по воскресеньям, а ведь сегодняшний день был не менее важным, чем воскресенье. Наконец он не выдержал:

— Отложи, пожалуйста, свою кофту.

— Это еще почему?

— Потому что сегодня вроде воскресенья. Для меня.

Хеге опустила кофту на колени и стала слушать. Он как раз дошел до самого важного. Исполненный благодарности, он повторял ей прощальные слова Ингер и Анны:

— Мы никогда не забудем эту прогулку, сказали они. Пер или Маттис, нам это совершенно безразлично, сказали они.

Нет, Ингер и Анна больше не плавали по озеру. Но Маттис теперь дышал как будто совсем другим воздухом. Он чувствовал себя более уверенно, уверенней шел по дороге и совсем иначе входил в лавку. Он видел по лицам, что о случившемся знают все. Первые шесть человек сделали свое дело, остальное получилось само собой.

Теперь в лавке все было по-другому.

Взвешивая маленький пакетик кофе и глядя на весы, лавочник равнодушно спрашивал:

— Ты сегодня опять был на озере?

— Нет.

Маттис тоже говорил коротко и равнодушно, хотя в нем все смеялось. Так и следует говорить о важных вещах. Пусть этот же лавочник говорил кое-что у него за спиной, стоит ли обращать на это внимание. К тому же Маттис больше не покупал себе леденцов — зачем ему теперь леденцы? Он выходил из лавки с сахаром и кофе, словно был лесорубом, работающим в глухом лесу.

Однажды он спросил, правда ли, что Ингер и Анна уже уехали — он встретил людей из той округи и, набравшись храбрости, спросил у них об этом. Да, уехали. Каникулы у них уже кончились.

24

Вместо девушек явилось ненастье, которое пол-лета милосердно обходило их стороной. Рано или поздно оно должно было явиться. Оно началось на четвертый день после прогулки по озеру. Рано утром.

Маттис заметил это, как только вышел из дома: воздух был словно налит свинцом, тут было не до шуток. Темное неподвижное небо. Правда, при таких тучах все могло ограничиться просто дождем, но… Маттис сразу ощутил эту же свинцовую тяжесть в своем теле, и ему стало ясно, что его ожидает. Разум словно покинул его. Он внимательно следил за лицом Хеге.

Она делала вид, будто ничего особенного не происходит.

— Неужели ты не видишь? — вырвалось у него наконец.

— А что? По-моему, все как обычно, — ответила она, прибирая в доме. — А ты что-нибудь видишь?

— Грозу.

— Глупости.

Маттис то и дело выбегал на крыльцо.

Он припомнил множество разных примет, которые собрал за все эти годы, когда ему приходилось прятаться от грозы. Самой верной была свинцовая тяжесть в воздухе и в нем самом.

— Не бойся, никакой грозы не будет, — попробовала успокоить его Хеге. — Скоро тучи разгонит, и вся твоя гроза пройдет мимо.

— Сегодня ты меня этим не обманешь, — ответил он. — Такого страшного предгрозья я еще не видел.

Только он произнес эти слова, как в отдалении тихонько заворчал гром. Он заворчал словно во сне, но достаточно грозно. Маттис вспыхнул:

— Слыхала?

— Ну и что? Может, больше ничего и не будет. Ты не бойся, — сказала Хеге. — Останься на этот раз в доме, вот увидишь, все обойдется.

— Будет гроза, это так же верно, как то, что ты сейчас моешь посуду. Слушай!

Громыхнуло во второй раз, уже сильнее, — так всегда и бывало.

— Ты все-таки еще подожди, — сказала Хеге.

— Лучше идем вместе со мной, — попросил Маттис, беспокоясь все больше и больше.

— Никуда я не пойду. И ты не ходи.

Но в таких случаях Маттис был глух ко всем уговорам и добрым советам. С посеревшим лицом он уже бежал к своему убежищу. Самым надежным местом была уборная. Маттис слыхал множество рассказов о том, куда ударяет молния, однако никогда не слыхал, чтобы молния ударила в уборную. Как ни удивительно, но ведь это так.

Прежде чем он успел добежать до уборной, раздался третий удар, уже совсем близко. Кругом было неестественно тихо. Птицы умолкли. Единственное, что он услышал, — жужжание большой синей мухи, пронесшейся мимо в наэлектризованном воздухе.

Маттис заперся в уборной.

Ждать пришлось недолго, вскоре гроза разразилась по-настоящему. За стеной тихо и злобно прошипела молния. Закрыв глаза, Маттис съежился и считал — один, два, три, — наконец загрохотало. Он заткнул уши, стараясь просунуть пальцы поглубже, и шевелил ими, чтобы хоть немного заглушить ужасный грохот. Но если гроза была сильная, это не помогало.

Вот оно! Слушай…

Последовал неистовый раскат.

А Хеге там, среди этого грома.

Что она сейчас делает? Неужели даже в такую минуту она сидит и вяжет свою кофту? Под это шипение молний? Нет, невозможно. Неужели она ничего не соображает?

Гроза усиливалась. Дождь еще не начался. Это были первые, самые страшные минуты грозы. А вдруг сегодня старые приметы уже не действуют, а вдруг уборная перестала быть надежным убежищем?

Когда-нибудь ведь должен наступить такой день. Рано или поздно он все равно наступит.

Здесь тоже небезопасно.

Маттис яростно крутил пальцами в ушах. Шипение и грохот раздавались теперь одновременно. Сейчас, сейчас, говорил он себе, ослабев. Один, два, три. Он считал не сколько длится промежуток между молнией и громом, а секунды, которые ему оставалось прожить. Один раз ему даже показалось, что сама земля содрогнулась. Потом хлынул дождь. С каждой грозой мне все страшней и страшней, думал он, это потому, что гроза становится все опасней.

А Хеге сидит в кухне и ни капельки не боится. Сидит себе и ничего не боится.

Кошмар продолжался долго. Дождь барабанил по крыше уборной. С потолка капало — крыша, как, впрочем, и все здесь, была худая.

Тем не менее грозе подходил конец. Маттис был уже по ту сторону грозы, и это было чудесно.

Значит, исключения из правила не было и сегодня.

Домик оказался надежным. Тело стало легким, и такой же легкой была голова. Еще погромыхивали слабые, уже неопасные раскаты грома, и дождь лил как из ведра. Замечательно быть по ту сторону грозы. Скоро сквозь ее остатки можно будет побежать домой к Хеге.

Вот, уже можно!

Маттис распахнул дверь и, согнувшись, помчался под дождем. Сильно пахло мокрыми листьями и травой. Так пахнет только после грозы.

Сквозь сверкающий огонь, подумал Маттис, стоя на крыльце и стряхивая с себя воду. Он ни минуты не сомневался, что Хеге спокойно сидит в кухне: она никогда не пряталась от грозы.

Она действительно была на месте. Работа шла полным ходом. Во всяком случае, сейчас.

— Неужели ты тут сидела все время?

— Уже пришел? — отозвалась она, не ответив на его вопрос.

— Сквозь сверкающий огонь, — сказал он, и его мокрое от дождя лицо просияло. Он вдруг осмелел.

25

Как всегда после грозы, Маттис ожил и отправился на разведку. По склонам бежали белые пенящиеся ручьи. На этот раз Маттис не успел уйти далеко, он вдруг остановился как вкопанный.

Что это значит?

Только одна из сухих осин Маттис-и-Хеге высилась в чистом небе. Другую срезала молния, внизу на стволе светлела белая рана. Дерево не загорелось, дождь погасил огонь.

Здесь играла смерть.

Маттис стоял долго. Ведь это… это же предупреждение! Только кого из них оно касается? Какая из осин была Маттисом, а какая — Хеге?

Сперва он хотел позвать Хеге, но потом передумал. Может, Хеге знает, какая из осин — она… нет, об этом с ней говорить нельзя. Нужно разузнать, в чье дерево ударила молния, но тут необходима хитрость.

Он спокойно вернулся к Хеге.

— Ты все время сидела и вязала?

— Да, — ответила Хеге. О каком времени шла речь, было ясно.

— Это могло плохо кончиться.

— Почему?

— Молния ударила за изгородью, — сказал он твердо, словно произнес приговор.

— Да, — согласилась Хеге, — один удар был особенно сильный.

— Молния ударила в дерево!

— Угу, — ответила Хеге, она считала петли.

— В одну из сухих осин!

Хеге не дрогнула.

— Вот как, — уронила она.

— Ну, скажу я тебе, — рассердился он, — если и это пустяки, тогда, значит, вообще все пустяки.

— Молния любит сухие деревья, — сказала Хеге.

Сказала не думая. Просто так.

— Иди и посмотри, может, она ударила еще в какие-нибудь деревья, — прибавила она.

— Сейчас, — с готовностью согласился Маттис, это дело было ему по силам.

Выбежав из дома, он принялся оглядывать вершины деревьев. Вскоре он догадался, что Хеге перехитрила его. Просто ей не хотелось говорить о той осине, в которую ударила молния, вот она и придумала, чтобы он считал деревья. Но почему не хотелось?

Маттис вернулся в дом и объявил:

— Нет, только в это.

— Ну и хорошо, — не к месту ответила Хеге.

Случай с молнией и осиной поселил в Маттисе тревогу. Он беспокойно бродил вокруг дома и по дороге. Никак не мог разгадать эту загадку.

Он знал, что это вопрос жизни и смерти.

Но кого это касается?

От Хеге он больше ничего не добился: она не желала говорить то, что знала. Оставалось обратиться к чужим, но мысль об этом была ему неприятна. К тому же тут надо было действовать очень умно. Однако это был вопрос жизни и смерти, и если это касалось не Хеге, значит, его самого.

А чего тебе хочется? — спросило в нем что-то.

Об этом нельзя думать, сказал он себе и как обрубил: а я и не думаю!

Маттис сделал вид, что собирается к лавочнику — теперь он ходил туда чаще, чем раньше.

После великого торжества на пристани Маттис спокойно входил в лавку у всех на глазах, раньше он так смело никогда не держался. Кто знает, может, теперь он стал уважаемым человеком — законная награда за то, что он приплыл сюда с девушками.

— Может, сходить сегодня в лавку? — спросил он днем. Побрился он еще с утра.

— Тебя будто подменили, — сказала Хеге. — Сам просишься в лавку.

Пусть говорит, что хочет. Она ведь не знает, в чем дело, не знает, что это вопрос жизни и смерти.

— А деньги? — виновато спросил он и сразу будто стал меньше ростом.

Она дала денег на покупки и несколько эре для него.

— Это тебе…

— Нет, сегодня я леденцов покупать не буду, если ты их имела в виду, — перебил он ее.

— Почему? У нас с деньгами не хуже, чем всегда.

— Человек не должен думать о леденцах, когда молния ударила в дерево, — ответил Маттис, коснувшись опасной темы. Но Хеге будто и дела до этого не было.

— Одно другому не помеха, — сказала она, испугав его своим легкомыслием.

— Но ведь это гораздо важнее, чем леденцы. Неужели ты не понимаешь?

Все-таки возьми десять эре и купи себе леденцов, как обычно, — сказала Хеге, не изменившись в лице.

— Берегись! — взволнованно сказал Маттис. Он вернул ей монетку, взяв денег столько, сколько требовалось на серьезные покупки. И поспешил уйти, пока она не напугала его еще больше.

Ему нужно было одно — законный повод пройти по дороге, где он надеялся встретить кого-нибудь из ближайших соседей, тех, которые хорошо знали эти осины. Лавочник жил слишком далеко, чтобы знать, какая из осин была Хеге, а какая — Маттис. Кого из них поразила молния.

Дорога была безлюдна, в это время жители поселка были заняты работой. Маттис совсем забыл об этом. Мимо него проносились машины. Он зашел в лавку и купил все, что требовалось, спокойно и уверенно. Несколько незнакомых туристов, как всегда, покупали там печенье и лимонад.

Когда он уже собирался уходить, произошло нечто досадное. Поскольку Маттис не купил себе, как обычно, леденцов, лавочник подумал, что у него нет денег, и, зачерпнув совком немного конфет, высыпал их в кулек. Кулек этот он положил рядом с другими покупками и подмигнул Маттису.

Маттис покраснел. Ему случалось видеть, что так лавочник поступает с детьми. Маттис схватил свои покупки и оставил леденцы на прилавке.

— Бери, бери, — сказал лавочник. — А в другой раз заплатишь.

Эти слова уничтожили Маттиса. Ему, как ребенку, дают леденцы, хотя он знает о таких важных вещах, как молния, разбитое дерево и предупреждение о смерти. Он взял гостинец, буркнул «спасибо» и по привычке сунул леденец в рот. Лавочник унизил его. И самое ужасное, что он был добрый. Маттис попытался спасти положение.

— Впрочем, что с тебя спрашивать, ты не виноват, — громко и отчетливо сказал он лавочнику.

Это подбодрило его.

— В чем не виноват? — Лавочник с удивлением взглянул на Маттиса.

— Да в том, что ты такой, какой есть! — ответил Маттис, решив, что с честью вышел из положения.

Лавочник удовлетворенно засмеялся, он уже успокоился.

— Думаю, что не виноват.

Маттис ушел.

Уже на дороге он, не удержавшись, положил в рот второй леденец, теперь у него за каждой щекой лежало по конфетке, сладость от них текла на язык. Как в давние времена.

На дороге Маттису попадались только чужие. Он прохаживался по ней, глядя пустыми глазами на грохочущие машины, и старался держаться поближе к тому месту, откуда были видны сухие осины. Рабочий день наконец кончился, и люди потянулись с лугов домой. Мимо Маттиса прошло несколько человек. Увидев одного знакомого парня, Маттис подошел к нему; для начала у него был заранее придуман вопрос.

— Что поделывал сегодня?

Начало оказалось неудачным. Усталый парень мрачно поглядел на Маттиса.

— А сам ты что поделывал? — резко спросил он и хотел пройти мимо.

Маттис дрогнул было, но в такую минуту он не разрешил себе испугаться.

— У меня к тебе важное дело, — упрямо сказал он. — А спросил я так просто, для начала.

Парень знал Маттиса и потому заговорил по-другому.

— Косил я, с покосом еще не все управились, — ответил он. И уселся на каменную тумбу, стоящую на обочине. — Давай, Маттис, выкладывай, что там у тебя, а то я устал и хочу есть.

— Даже не знаю, как об этом сказать, — важно' начал Маттис. — Быстро тут не скажешь.

— Тогда поговорим в другой раз. Идет?

Вместо ответа Маттис кивнул на сухие осины, в одну из которых ударила молния.

Парень торопился.

Если ты не можешь сразу сказать, в чем дело, лучше…

— Я же киваю, — сказал Маттис, ошеломив парня своим ответом.

— Ну и что?

— Видишь, на что я киваю?

— На лес.

— Да, но не на весь лес, — ответил Маттис, глядя прямо на осины.

— Кажется, я понял, — сказал парень и вдруг смутился.

Маттис увидел, что имеет дело с проницательным человеком.

— Значит, ты умный, — сказал он парню. — Это уже легче.

Парень и не подозревал, как высоко ценит Маттис это качество.

Теперь Маттису было важно подобрать правильные слова.

— Вон одна, вон другая, видишь? — спросил он и остался доволен собой.

— Вижу.

— А видишь, что с одной сделала молния?

— Да, это тебе не шутки, — ответил проницательный парень.

Теперь — вперед!

— А кто это?

Наконец-то Маттис задал свой вопрос, но дальше дело не пошло, парень сразу переменился.

— Не понимаю я тебя, — коротко бросил он, желая прекратить разговор.

Маттис не поддался. Парень небось все понял. Потому-то и не хочет больше говорить об этом.

— Это та, что сидит сейчас дома? — спросил Маттис, ужасаясь собственному греху. Он понимал, что сделал черное дело.

— Это ты про кого? — Вид у парня был глупый.

Маттису стало жутко. Про кого? То-то и оно-то. Ему было страшно даже подумать об этом.

— Да нет, ничего, — испуганно пробормотал он. — Ты неправильно понял, я так не думал. Она сидит дома и варит кофе, понимаешь! Сидит дома и варит кофе, как все!

Парень встал с камня, у него явно не было охоты продолжать разговор.

— Ну, мне пора, — сказал он. — Завтра опять на покос, сам знаешь.

Но искушение оказалось сильнее Маттиса: ведь разгадка была совсем близко. Он попробовал зайти с другой стороны:

— Как зовут одно дерево и как зовут другое? — спросил он.

— Не знаю, — отрезал парень, пресекая дальнейшие вопросы.

И ушел.

Маттис остался на дороге один, так ничего и не выяснив, к тому же его мучил страх из-за того, что он наговорил. Больше он не осмеливался обращаться к людям с таким вопросом.

26

В глубине души Маттис не сомневался: предупреждение касается Хеге — это ее осину поразила молния. Ведь Хеге была старше, и вообще. Он не хотел признаваться себе, что думает об этом, это думал не он, а какой-то негодяй.

— Теперь мы с тобой живем в неизвестности, — сказал он Хеге.

— Как это понимать? — За свою жизнь Хеге привыкла задавать Маттису такие вопросы.

— Объяснить не могу, но это ужасно, — ответил он. — Когда я сказал про неизвестность, я сказал про что-то очень плохое.

— Не бойся, все обойдется, теперь, как и всегда, — успокоила его Хеге. — У меня больше заказов, чем я успеваю сделать.

Он понял: Хеге думает о том, будет ли у них что есть.

— Ты думаешь о еде?

— Я должна о ней думать.

Маттис был удручен. Ему казалось — он видит опасность, грозящую Хеге. Ее следовало предостеречь.

— Ты помнишь подстреленную птицу?

— Да.

— Но вообще-то дело не в ней.

Хеге молчала, она ждала.

— То, о чем я говорю, касается одного из нас, — многозначительно сказал он.

— Что бы там ни было, все будет в порядке, — наугад сказала Хеге. — И вообще, — вдруг прибавила она, — в последнее время ты стал так много думать, что тебя не узнать.

От этого замечания Маттис просиял. Хеге умела его обрадовать, если хотела. Он решил пройтись, чтобы в одиночестве насладиться своей радостью.

И там, в одиночестве, он вдруг испугался: об этом-то я и не подумал! Если Хеге и есть та птица, сказал он себе и продолжил свою мысль: то что же будет со мной?

Об этом я не подумал.

Как ни поверни, все плохо.

Он поскорей отогнал эти мысли, вернулся к Хеге и сказал;

— Давай больше не будем говорить об этом.

— Я тоже так думаю, — согласилась Хеге.

27

Лодку свою Маттис залатал, законопатил, и на ней снова можно было плавать. В то лето он много рыбачил, иногда вытаскивал несколько жалких рыбешек, но больше просто плавал по бескрайнему озеру, к берегам, которых раньше не видел. Грести у него получалось — мысли непосредственно передавались веслам, не создавая помех, как бывало, когда он работал на берегу.

Этим летом на озере что-то изменилось. Ингер и Анна больше не показывались на его безбрежном просторе. Встретиться с ними не было никакой надежды… и все-таки, кто знает. Почему бы им не выплыть вдруг из какого-нибудь заливчика? Или из-за какого-нибудь мыса? Большего и не требовалось.

Маттис заплывал далеко, чтобы его отовсюду было видно.

Они не показывались.

Дома он остановился перед Хеге.

— Ты тоже уже не такая, как раньше?

Она не ответила. Но слова его ей не понравились, это он видел.

— А по-твоему, я должна измениться? — наконец сказала она.

Он не спускал с нее глаз.

— Кто знает, — ответил он. — Похоже, что так. Можно я посмотрю тебе в глаза?

Этого Хеге не позволила. Чего она опасалась? Его охватил страх. Может, это касается его?

— Только не бросай меня! — выпалил он.

Теперь она подняла глаза.

— Нет, Маттис, я тебя не брошу. Ведь я уже давно могла бы это сделать.

Обычно этого бывало достаточно, чтобы он успокоился, но сегодня все было иначе. Он не находил себе места. И еще это вязание!

— Отложи хоть на минуту свое вязание! — Он схватил кофту и швырнул ее на стол. Потом схватил Хеге за руку.

В глазах у нее мелькнул испуг.

— Что с тобой?

— Только не бросай меня!

В голове у него пронеслись неясные мысли: молния ударила в дерево Хеге. Он сам так решил, чтобы спасти свою жизнь. И может, поэтому Хеге находится сейчас в смертельной опасности. Маттис схватил ее за руку и заставил встать. Она не противилась, словно понимала, что рано или поздно этот взрыв неминуемо должен был грянуть.

— Идем!

Она пошла с ним.

На дворе он сказал испуганно и нерешительно:

— Нет, здесь нам тоже нельзя оставаться. Нам надо далеко. Очень далеко.

Хеге невозмутимо сказала:

— Мы не можем просто так взять и уйти, сперва надо приготовить еды в дорогу и всякое такое.

— Как это?

Его поразил ее спокойный голос.

— Пойми, если мы пойдем далеко, к этому надо подготовиться.

Она говорила так, словно в том, что они пойдут куда-то вместе, нет ничего необычного. В своей тревоге он поверил ей. Потом он понял, что глупо было даже предлагать это.

— Давай пройдемся хоть недалеко, если нельзя иначе! — взмолился он. — Тут, рядом, если нельзя иначе!

Хеге опять не стала противиться и сразу согласилась:

— Пошли.

Маттиса терзали угрызения совести.

— Ты еще не знаешь, что я с тобой сделал, — сказал он. — Но это очень опасно, Ты должна быть осторожной, чтобы сохранить свою жизнь.

Хеге невольно вздрогнула.

— Замолчи, ради бога! Ты сегодня не в себе. Мы с тобой будем жить еще долго, и ты и я.

— Но ведь это уже сделано, — с трудом произнес Маттис. — Я только не могу рассказать этого.

Таким Хеге его еще не видела, он был так жалок. Теперь уже она схватила его за руку.

— Идем же, — сказала она. — Я пойду с тобой. Не стой так.

Не раздумывая, они направились к ельнику, лежащему между озером и дорогой, туда вела узкая тропинка.

Но Маттис должен был продолжать тот разговор, ему хотелось объяснить, что его мучит.

— Я сам виноват, но я не могу рассказать тебе об этом, все так и есть, поверь мне.

— Ну и пусть, — успокоила его Хеге. — Я не хочу ничего знать. Считай, что все в порядке. Ясно? И покончим на этом.

— Правда? — обрадовался он.

Они шли быстро, словно куда-то спешили. Маттиса подгоняло раскаяние, Хеге еле поспевала за ним. Они миновали болотце, где Маттис переписывался с вальдшнепом на птичьем языке. Маттис ни словом не обмолвился об этом. Хеге все испортила бы, если б усомнилась в их переписке.

Оставив за спиной болото, они углубились в лес, здесь трава уже не росла, лишь бурая хвоя да островки зеленого моха покрывали голую землю.

— Давай постоим, — попросила Хеге, ощутив царившую тут тишину.

Маттис наконец остановился. И тоже сразу ощутил эту изумительную тишину.

— Где мы? — в растерянности спросил он.

— Недалеко от дома, — терпеливо сказала Хеге. — В нашем лесу. Неужели ты не узнаешь это место?

Он даже не смотрел.

— Мне больно, — сказал он вместо этого. — Я очень раскаиваюсь в одной вещи.

— Маттис, ты слышал, что я сказала? Все в порядке. И покончим на этом.

— Да, но…

— Ни слова больше, я же тебе сказала, что все в порядке.

— Но это не так, — упорствовал Маттис.

— Садись сюда на кочку! — вдруг сказала Хеге, она была в растерянности. Они как раз остановились возле круглой мшистой кочки.

Маттис покорно плюхнулся на нее. Раз Хеге так хочет — сила и власть на ее стороне.

— Ты меня совсем загнал, — сказала она, садясь рядом и тяжело переводя дыхание.

Маттис не ответил, он как-то притих. Они сидели на небольшой мшистой кочке. В лесу не слышно было ни звука, и их громко стучащие сердца постепенно успокоились. Маттис молчал, потому что здесь, на кочке, в голову ему пришли новые мысли, куда приятнее тех, что привели его сюда.

— Вот бы ты была девушкой, — вырвалось у него, но он тут же оборвал себя. — Глупости! Ты и есть девушка. Я подумал: другой девушкой.

— Хватит уже, — одернула его Хеге. — Что с, тобой сегодня творится? Успокойся.

Ей показалось, что Маттис уже оправился от своих терзаний, и она невольно вернулась к своему обычному немного ворчливому и наставительному тону. Но Маттис пресек это.

— Ты так испугалась, что не смела даже взглянуть на меня, — сказал он, чтобы прогнать мысли о девушке.

— Испугалась? Тебя? Да я тебя боюсь не больше, чем кошку. И ты это прекрасно знаешь. Давай посидим здесь и забудем о всяких угрызениях.

Хеге была строгая и властная. Она прибавила:

— Тебе решительно не в чем раскаиваться, Маттис. Пусть раскаиваются другие.

Маттис почувствовал облегчение во всем теле. Вот уж кого действительно можно назвать умной, так это Хеге. Никто не умеет, как она, снять с человека тяжесть. Он сказал с благодарностью:

— Как хорошо, Хеге. — И прибавил: — Здесь, на кочке.

У Хеге был такой вид, словно она тоже считала, что все прекрасно.

— Мы еще придем сюда, — сказал Маттис.

Но кочка была уже не нужна, и потому строгая Хеге сказала:

— Ну, пошли.

Однако повела она себя необычно: вместо того чтобы поспешить домой к своей кофте, она предложила:

— Надо немного отдохнуть после этого. Мы с тобой оба порядком измучились.

Маттис просиял — это было так неожиданно с ее стороны.

— Верно, — согласился он. — Но ты справилась и с этим. Хочешь пройтись по лесу?

Земля в лесу была словно покрыта ковром. Они шли по этому ковру и молчали. Однако лес был небольшой, и вскоре они вышли на берег озера. Большого озера, где плавали Ингер и Анна.

Оно было гладкое как зеркало.

— Вон там мы плавали весь день, — сказал Маттис.

Хеге не спросила, когда это было — для Маттиса существовал только один день.

И, стоя там, Хеге случайно придумала Маттису прекрасное дело. Она спросила, не хочет ли он заняться перевозом людей через озеро. Ему бы это пошло на пользу.

Маттис подхватил ее мысль, словно мяч на лету.

— Правильно! Вот это я могу!

— Будешь перевозить девушек через озеро, — сказала Хеге.

Он бросил на нее подозрительный взгляд.

— Ты думаешь?

Но, к сожалению, ей пришлось разочаровать его:

— Нет, из этого ничего не получится. На том берегу никто не живет, там только лес да пустоши, так что перевозить некого. Вот если бы там кто-нибудь жил, ты мог бы стать настоящим перевозчиком.

Эта мысль запала в него. Ее слов о том, что там никто не живет, он не слышал.

— Правильно, — сказал он самому себе.

Сам бы он до этого никогда не додумался. Если Хеге хотела порадовать его, она попала в точку. От захлестнувших его мыслей он сделался молчаливым и ушел в себя, не видел, куда ступает, спотыкался о ветки. Хеге пыталась завязать разговор, но Маттис отвечал невпопад.

— Пора домой, — сказала она наконец. — Отдых кончен, по крайней мере для меня.

Молча они шли вдоль берега. Маттис направился прямиком к своему лодочному сараю.

— Ты здесь останешься?

— Да, а ты можешь идти, — ответил он, погруженный в свои мысли. — Мне теперь надо возиться с лодкой.

Хеге ушла. Когда она уже поднялась по склону, Маттис окликнул ее, он словно очнулся:

— Почему же ты раньше мне этого не предложила?

Вместо ответа Хеге махнула ему рукой, Вскоре она скрылась из глаз. Как же она раньше не сказала ему про это? Умная она или нет? Так или иначе, но сегодняшний разговор закончился замечательно: теперь его ждет работа, которая ему по душе.

Больше мы не будем говорить про эту молнию, обещал он себе. Нас она не касается, ни Хеге, ни меня. А завтра я, может быть, перевезу кого-нибудь через озеро.

Теперь же следовало привести в порядок лодку, сделать все, что только можно, не тратя на это денег.

Маттис работал до темноты. Был конец июля, вечера стали темные. Плотничал Маттис так же плохо, как делал все остальное, но на этот раз он любовно чинил свою лодку, пользуясь теми нехитрыми инструментами, что были в его распоряжении. Поинтересовавшись, как у него дела, Хеге узнала, что он начнет уже завтра утром.

— Что начнешь?

— Ну то, о чем ты говорила! Перевозить людей через озеро. Так здорово, что ты это придумала!

Хеге пришлось выложить ему правду:

— Неужели ты не понимаешь, что я пошутила? Тут некого перевозить.

— Зачем ты так говоришь? — сердито спросил он, ей не удалось поколебать его. — Хочешь обмануть меня?

— Я сказала, что здесь никто не ездит. — Но, одумавшись, Хеге быстро добавила: — Впрочем, начни, пожалуй. Попробовать не мешает. По крайней мере у тебя будет занятие.

Маттис слушал эти слова, точно назойливое постороннее жужжание. Хеге даже не понимала, как растревожила его. В его жизни происходил решающий поворот: вот он, выход.

Маттис перестал работать лишь когда изо всей силы хватил себя молотком по пальцу — в темноте он уже не видел, где гвоздь, а где — палец.

Поднимаясь по склону, он подумал, что, хотя вальдшнеп и лежит под камнем, это лето все-таки неплохое.

Часть третья

28

С сегодняшнего дня он перевозчик. Для Маттиса это была отрадная мысль.

Озеро лежало гладкое как зеркало и ждало его.

Видно, Хеге уже давно придумала, чтобы он стал перевозчиком, но только теперь неожиданно сказала ему об этом. В глубине души Маттис знал, почему она это придумала: ей надоело видеть, как он целыми днями шатается без дела. Хотелось хоть на время избавиться от него, вот и все. Но Маттис был так благодарен ей за это предложение, что причины его не трогали.

Она намазала маслом и завернула в бумагу несколько кусков хлеба.

— Это все мне?

— Да. Ведь ты уходишь на целый день? Или думаешь скоро вернуться?

— Нет, нет! — Он как будто что-то обещал ей.

Хеге рассказала ему, что делают настоящие перевозчики:

— Если даже никто сразу не кликнет его с другого берега, перевозчик должен долго и терпеливо ждать.

Маттис посмотрел на нее, и она вдруг покраснела. Все-таки это было ей не по душе.

— Можно я буду перевозить в самом узком месте? — спросил Маттис, уже готовый в путь.

— По-моему, можно.

— А если нет узкого места, что тогда?

— Тогда плавай на лодке, где хочешь, — ответила Хеге, и это ему понравилось. Он сказал напоследок, как и принято говорить в таких случаях:

— Вернусь вечером.

Хеге кивнула.

Все было правильно.

Маттис сел в лодку и приготовил весла, теперь ему оставалось только ждать.

На этом берегу не было никого, кто хотел бы переправиться на ту сторону. Но ему нужно было следить за обоими берегами, поэтому вскоре он поплыл через озеро. Определенного времени для перевоза не существовало, но Маттису хотелось испытать лодку после починки. Ну разве не здорово, что у него вдруг появилась постоянная работа! Конец унижениям в чужих усадьбах, конец непосильному труду вместе с умными и ловкими. Вот работа по мне, думал он, откидываясь назад и делая длинные взмахи веслами. Когда я заработаю на новую лодку, я смогу бросить эту старую галошу. Чем лучше будет у меня лодка, тем больше людей захотят ездить со мной. Тогда, может быть, придут и те, кого мне особенно хотелось бы перевозить.

Он греб точно по прямой. Мысли были на месте. Я, верно, рожден, чтобы плавать на лодках, думал он. Сколько же времени я убил бог знает на что.

Надо переплыть на тот берег и подождать там.

Но когда он вышел на берег у синеватых западных склонов, там не оказалось ни души. Впрочем, это понятно, ведь он работает только первый день. Когда люди узнают, что теперь на озере есть перевоз, тогда все пойдет по-другому.

Маттис тихонько плыл вдоль лесистого берега, он смотрел, не выходит ли где-нибудь дорога к воде. Нет, не видать. Ну что ж, придется ждать не у дороги, а в любом месте, где может пристать лодка. Перевозчику всегда приходится ждать, сказала Хеге.

Маттис не унывал, он лег на дно лодки и подставил лицо солнцу. От лодки шел крепкий приятный запах — пахла пропитанная смолой пакля, которой он вчера законопатил все щели. Камни на берегу раскалились, и от них тоже приятно пахло, но совсем на другой лад.

Маттис с наслаждением потянулся.

Надо же, я лежу тут и лодырничаю, а на самом деле работаю!

Ему стало смешно.

Он лежал долго, но никто так и не пришел, тогда он столкнул лодку в воду и поплыл к своему берегу. Вдруг за это время там кто-нибудь появился и теперь ждет его. Может, люди уже узнали новость про перевоз, небось заметили, что он переплыл озеро Точно по прямой.

Не так-то просто быть перевозчиком: надо одновременно поспевать и туда и сюда. Интересно, справится ли он с этим?

Ему нравилось произносить слово «перевозчик», — он — перевозчик, это звучало внушительно. Я уверен, что на всем озере нет перевозчика, который вел бы свою лодку прямее, чем я. Прямее прямого не бывает. Жаль, что след от лодки не держится на воде, вот если б он был виден несколько дней!

Маттис вернулся на свой берег, там его тоже никто не ждал. Ему захотелось бросить работу и на пять минут подняться к Хеге, но он удержался. Исполненный чувства долга, он вышел на берег, чтобы поесть. На этот раз Хеге уже не сможет упрекнуть его, больше он не будет ей в тягость, он лежал на берегу и ел свой хлеб.

Чу!

Маттис прислушался.

Вообще-то он все время не переставал напряженно прислушиваться. Кажется, кто-то аукает там, на западных склонах. Он перестал жевать, чтобы лучше слышать. И с набитым ртом долго вслушивался в тишину. Нет, никакое ауканье не может быть слышно на таком расстоянии. И все-таки там кто-то аукал!

Маттис быстро поплыл на голос. Ведь его может окликать и кто-нибудь знакомый. Например, Хеге, если бы, правда, она была на том берегу.

Точно, это Хеге… бормотал он и вдруг резко затормозил веслами.

Аукают?

Первый день — и меня уже зовут! Кто же там так кричит, что слышно через все озеро? Даже страшно. Нет, ведь это Хеге…

Глупости.

Хорошо, что сейчас день. Но ведь перевозчикам приходится работать и ночью. Их могут позвать в темноте точно так же, как я белым днем.

Что бы там ни было, но ауканье прекратилось. Маттис греб изо всех сил, от жары он вспотел. Но это не имело значения. Такая работа ему по силам — вот главное. Мысли не мешали грести.

Однако на берегу было пусто. Никого и ничего. Пологие западные склоны до самого верха заросли лесом. Усадеб здесь не было, только лес. Ни жилья, ни людей, лишь пустынный горный простор.

Но кто же тогда тут аукал?

Никто, это ясно, на таком расстоянии крик не слышен, строго сказал себе Маттис. Но ведь на деле-то было не так! И поскольку Маттис всерьез считал себя перевозчиком, он не сомневался, что сейчас на склоне кто-нибудь покажется. Кого только не приходится возить перевозчикам! Однако склон был пуст. Кто же тогда кричал тут так громко, как обычному человеку и не крякнуть?

Может, перевозчик должен предупреждать о своем прибытии? Маттис встал в лодке и робко позвал:

— Эй! — все как положено.

Ему ответило эхо, и больше никто.

— Я здесь! — крикнул Маттис, обращаясь к слепому склону, хранящему множество тайн.

Никто не вышел на берег. Никому здесь не требовался перевозчик.

Тут что-то не так, подумал Маттис.

Это было неправильно.

Хеге сказала, что нужно ждать долго, пробовал он утешить себя.

Но ведь меня кто-то звал, это точно!

Он слушал, и все кругом тоже как бы затихло, был слышен лишь настороженный шорох.

Теперь его окликнули с другого берега. С того, где был его дом. Тот же голос, который было слышно на любом расстоянии. И опять это был одинокий голос Хеге. Он как будто звал перевозчика!

— Да, да! — дрожа, крикнул Маттис и развернул свою утлую лодчонку. — Но это далеко!

Видно, в первый день всегда так, думал он, сбитый с толку. И снова он плыл через озеро. Хотя уже и не так быстро, потому что устал. Но все равно я перевезу всех, обещал он сам себе.

Маттис по-прежнему плыл по прямой. Руки его работали безошибочно. Он греб молча, на своем берегу он с ужасом обнаружил, что его никто не ждет. Знакомый склон, где стоял его дом, был пуст. От страха у Маттиса перехватило горло. Родной берег внушал ему ужас. Оставалось одно: бежать домой к Хеге. Он больше не верил, что это она звала его.

Маттис привязал лодку и стал подниматься к дому. Оглядываться ему не хотелось.

Хеге вязала, спокойно и невозмутимо. По ней не было видно, что она недовольна его ранним возвращением. Она сказала, словно в пространство:

— Уже вернулся!

— Это не то, что ты думаешь, — сказал он. — Сегодня на озере что-то не так.

— Как это не так?

— Там ты все время зовешь меня! Как это может быть?

— Не говори глупостей, Маттис.

— Когда я на одном берегу, ты зовешь меня с другого! Это твой голос. И его слышно через все озеро. Разве так может быть?

— Никто там не кричит, — быстро сказала Хеге. Конечно, ей это не понравилось.

— Но ведь я слышал!

— Ты все время думаешь о перевозе, вот тебе и чудится, будто тебя зовут. Не надо прислушиваться. Ступай на озеро как ни в чем не бывало. Там все в порядке.

От ее слов он успокоился.

— Я и не собирался бросать работу.

— Я знаю. Ступай.

Успокоенный, Маттис снова вернулся на берег. Но не успел он подойти к лодке, как опять раздались прежние странные звуки. Но главное — он услышал то, что хотел услышать: властный голос, зовущий перевозчика, и опять, как тогда, это был голос Хеге.

У меня первый раз в жизни появилась постоянная работа, думал он. Вот мне и чудятся всякие крики. Так сказала Хеге.

Ведь ему хотелось, чтобы его позвали. А вот почему их не видно, тех, кто его звал, это непонятно, но скоро, наверно, все будет по-другому.

Нелегкое это дело. В первый день им хочется испытать, на что я гожусь, думал он. Иду! Иду!

Маттис развернул лодку и направил ее к далеким склонам — еще одна трудная поездка.

Криков он больше не слышал.

В конце концов он достиг берега, плечи у него болели. Он подготовился к встрече с этим пустынным берегом и всем, что здесь могло его испугать. День начался вяло, теперь же он стал напряженным. Но испытание есть испытание — лодка царапнула о дно, Маттис выпрямился во весь рост и проделал то, о чем даже и помыслить не мог.

Глядя на пустой берег, он начал взывать к неведомому:

— Раз ты аукаешь, значит, ты здесь! — крикнул он, обращаясь к склону. Маттис был измучен, голова у него шла кругом, однако он стоял во весь рост и казался даже выше обычного, он опирался на весла, готовый в любую минуту оттолкнуться от берега, если появится что-то чересчур страшное.

— Иди сюда! — крикнул он.

Никто не вышел. Склон скрывал тысячи тайн. Маттис держался из последних сил, он даже побледнел от страха, что на берегу нет ни души.

— Я здесь! — крикнул он. В ушах у него невыносимо шумело.

— Иду! — раздалось наконец в ответ. Где-то далеко в лесу. Одно-единственное «иду».

Маттис дернулся, словно обжегся. Это была не Хеге и вообще не какой-нибудь воображаемый голос, ему ответил человек, такой же, как и он сам, это был мужской голос.

Кого же я вызвал?

Во всяком случае, это человек.

В лесу было тихо, но к берегу кто-то спускался.

Маттис стоял, как и прежде, готовый бежать при первой же опасности. Никто не говорил, что перевозчикам бежать не полагается. Он столкнул лодку с мели, и она покачивалась у берега с поднятыми веслами.

Наверно, перевозчикам часто приходится так ждать, мысленно сказал он в оправдание себе.

— Ох, — то и дело вздыхал он. — Ох.

Тем временем неизвестный под прикрытием леса спускался по склону. После всех криков это было жутко, хотя Маттис понимал, что так и должно быть. Это испытание, и его надо выдержать.

— Сюда! — крикнул он, чтобы неизвестный знал, куда идти.

— Вижу! — ответил тот, теперь уже значительно ближе. Мужской голос.

А вот и он сам.

Неожиданно из кустов, росших у самой воды, показался человек. Увидев Маттиса, он взмахнул рукой и направился к нему.

Маттис шевельнулся, словно хотел стряхнуть с себя глупый страх, как стряхивают с шапки дождь. Кого он думал увидеть?

Человек, вышедший на берег, выглядел обыкновенно — за плечами у него был мешок. Маттис кормой подогнал лодку к берегу, чтобы в нее было удобно войти. До чего ж приятно перевозить своего первого пассажира!

— Ты искал перевозчика? — поспешил спросить Маттис, прежде чем пришедший заговорил сам. — Тут на озере перевожу я.

Незнакомец был доволен.

— Мне повезло, — сказал он. — Погода хорошая, так что я, видишь, пошел прямиком через горы, а тут думал пойти берегом, пока кого-нибудь не встречу. Перевезет же меня кто-нибудь, думал я, — за деньги, конечно. Я и не знал, что тут так пустынно, первый раз в этих краях.

— С сегодняшнего дня тут есть перевоз, — сказал Маттис. — Я первый день работаю. Тебя первого перевожу. Тебе куда, прямо на тот берег? Я там живу. Вместе с Хеге, конечно.

От радости Маттис говорил сбивчиво и непонятно. Но незнакомец даже не обратил на это внимания.

— Мне все равно куда, — ответил он немного чудно. — Лишь бы поскорей добраться до берега. Боюсь только, твоя лодка не выдержит двоих, а? На мой взгляд, она не больно подходит для перевоза.

С этими пренебрежительными словами незнакомец вошел в лодку и снял тяжелый мешок. Из него торчало топорище — очевидно, это был лесоруб, который искал работу. Суровый и сильный лесоруб, вот небось у кого от мускулов рвутся рукава. Вид у него, во всяком случае, был такой.

— Ты лодку-то не ругай, — сказал Маттис. — Я сегодня перевожу первый день, на новую еще не заработал. Пока что я не получил за перевоз ни эре.

— На что же ты живешь? — спросил лесоруб и, не дожидаясь ответа, отвернулся.

Маттис налег на весла. Он мог хорошо рассмотреть незнакомца. Судя по говору, незнакомец был из дальних мест. Лет ему было столько же, сколько Маттису, может, чуть больше. Не красивый и не уродливый — никакой. Одет просто. Все как надо.

И сразу ясно, что он сильный и умный, как все. Маттис греб и радовался.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Сорок три, а что?

— Да так просто. — Маттису хотелось назвать и свой возраст, но что-то в голосе незнакомца остановило его.

— Ах черт, проморгал, — вдруг сердито сказал незнакомец и потянул мешок, который стоял в воде. Маттис, правда, проконопатил лодку заново, но ведь она годилась только для одного человека, а когда в нее сели двое, она сразу дала течь.

Маттис не посмел оправдываться. Лодка текла, и этот умный не побоялся упрекнуть хозяина. Маттис лихорадочно искал, что бы сказать:

— Ты, видно, заблудился, если вышел в таком месте, где нет дороги?

Незнакомец уже объяснил, как он шел, но все же ответил с усмешкой:

— Как же я заблудился, если вышел прямо на перевозчика?

Вот что значит быть умным. Незнакомец добавил:

— Есть у тебя черпак или что-нибудь вместо него? Вплавь мы отсюда не доберемся.

Маттис потупился. Да, лодка никуда не годилась. Он дал незнакомцу черпак, и тот угрюмо принялся вычерпывать воду. Маттис греб медленно, он устал, но лодку вел прямо.

Берег был уже близко. Незнакомец нарушил долгое молчание:

— Может, ты знаешь какую-нибудь усадьбу, где можно переночевать? Только поближе, я устал и далеко не пойду.

Это был как бы упрек Маттису, который греб слишком медленно.

— Можешь переночевать у нас, раз уж моя лодка так течет, — смущенно ответил Маттис.

— Это где?

— Да тут, рядом. — Маттис показал на дом, стоявший в ложбине.

— Подходит, — уже добрее сказал незнакомец. — Буду рад, если вы меня приютите.

— Будешь рад? — повторил Маттис. Его отношение к незнакомцу сразу изменилось.

— Понимаешь, я пришел сюда работать в лесу, — объяснил незнакомец, теперь он был настроен более дружелюбно.

Этот умный человек сразу понял, что здесь живут небогатые люди. Маттиса он как будто не замечал. На крыльце сидела Хеге со своей работой. Она удивленно и приветливо смотрела на них.

— Я перевез его через озеро, — сказал Маттис. — В первый же день! Только я очень устал.

— Здравствуйте, — сказал незнакомец. — Это правда, что у вас можно переночевать?

— Я ему обещал, что он у нас переночует, — сказал Маттис, который тоже хотел принять участие в разговоре. — Пусть он ляжет в комнате на чердаке. Ладно?

— Хеге оторопела. Это уже что-то новое. Было видно, что она не против, она с любопытством смотрела на незнакомца.

— И еще я обещал, что мы его накормим, — сказал Маттис, хотя об этом у них не было речи.

— Вы знаете друг друга? — спросила Хеге у брата.

— Нет, — ответил незнакомец.

— Нет, — подтвердил Маттис. — Он всю дорогу молчал, даже не сказал, как его зовут. Ему пришлось вычерпывать воду.

Незнакомец шагнул вперед и сказал, что его зовут Ёрген.

— Еда у меня с собой, об этом вы не тревожьтесь.

— Я обещал, что мы его накормим, — упрямо сказал Маттис.

Ночлег, еда, может, он у них так и останется? Несмотря на растерянность, Хеге оживилась. Маттис был горд, что оказался виновником такого события, он пошел в дом следом за Хеге, чтобы еще поговорить о Ёргене.

— Он тоже умный, — сообщил он. — Хеге, ведь ты не сердишься на меня за это?

Маттис спросил так для порядка, он видел, что Хеге и не думает сердиться. Она была возбуждена и взволнованна, у нее даже походка изменилась.

— Может, завтра я перевезу еще кого-нибудь, — сказал Маттис. — Может, теперь я каждый день буду привозить тебе новых постояльцев. Но должен сказать, их не так-то просто найти.

Хеге поднялась по лесенке, чтобы привести в порядок комнату на чердаке. Маттис сидел внизу вместе с Ёргеном. Оба молчали. Маттиса покачивало от усталости.

29

Ёрген не собирался покидать их дом. Он быстро нашел себе работу в лесу, где-то поблизости, и спросил, нельзя ли ему жить у них. Маттис и Хеге тут же ответили согласием, они были удивлены и обрадованы. Особенно Хеге.

Она стала другой, Маттис сразу заметил это, заметил, что и сам он тоже изменился.

Ёрген был молчалив. Вернувшись из леса, он недолго возился на кухне, готовил себе еду. Потом поднимался на чердак и отдыхал. Он не делал попыток ближе познакомиться с хозяевами. Но брат и сестра не переставали удивляться: пришел чужой человек, и ему захотелось у них остаться.

Кроме того, у Маттиса был перевоз.

Он плавал по озеру каждый день. Такой добычи, как в первый день, у него уже не было — больше никому не требовалось переправляться через озеро. Порой какая-нибудь моторка протарахтит к западным склонам, потом вернется и умчится куда-то еще — все это происходило где-то в другом мире. Вот Маттис был настоящий перевозчик с простой лодкой, и работал он без устали; хотя никого и не перевозил, он больше уже не метался по озеру и ему перестали чудиться крики. Вскоре он привык дремать на каком-нибудь из берегов в ожидании пассажира. Каждый день он по нескольку раз переплывал озеро, если не было сильного ветра. Лодка годилась только для одного человека. Когда Маттис плавал один, она не текла. Он радовался, что имеет работу, которая ему по душе и которую одобряет Хеге. И не его вина, что тут некого перевозить.

Плохо, конечно, что он до сих пор не заработал ни эре на новую лодку, но ведь все еще могло измениться. Каждый день на перевозе могли появиться люди.

К тому же Ёрген поселился у них, и было похоже, что он намерен тут остаться.

— Теперь мы как все, — сказал Маттис однажды.

Хеге это задело:

— Не болтай глупости! Мы и раньше были ничем не хуже других.

— Я знаю, — покорно сказал он.

— Я больше не хочу слышать об этом.

Маттис чувствовал, что Хеге сильно изменилась. Она уже не была с ним такой доброй, как прежде. И он не понимал, о чем она думает, когда порой ловил на себе ее взгляд.

— Ну нельзя же так! — сказала она однажды, когда он сделал очередную глупость.

— Почему ты так переменилась? — спросил он, почувствовав себя несчастным. — Чего ты сердишься? Я такой, как всегда, а ты сердишься.

Она возмутилась:

— Чепуха!

— Я-то думаю, это совсем другое, — сказал Маттис и пристально поглядел на нее. — По-моему, ты вовсе не сердишься, а…

— Не понимаю, о чем ты? Объясни.

— Объяснить? Прямо сейчас? — спросил он нерешительно.

— Тогда давай прекратим этот разговор.

Оба отступили.

Маттис не мог не заметить, как Хеге смотрит на умного и сильного лесоруба. А Ёрген занимался своими делами, от него пахло лесом, и он молчал, лишь изредка ронял несколько слов о погоде. Вечером он возвращался домой и приносил с собой запах леса. Хеге предлагала помочь ему готовить еду. Нет, он привык все делать сам. Хеге оставалось только уйти. О себе он никогда ничего не рассказывал. А если у него спрашивали, делал вид, что не слышит. Или говорил: какое кому дело? Ничего плохого за мной нет.

Хеге украдкой поглядывала на Ёргена. И Маттис замечал, как у нее меняется лицо — оно словно оживает, а стоит Маттису сказать хоть слово, она сразу огрызается. Я-то думаю, это совсем другое, сказал он ей.

30

День за днем Маттис по-прежнему плавал по озеру. Перевозить было некого. Но перевозчик все равно должен быть на месте и ждать.

Это ему даже нравилось. А вот Хеге нравилась ему все меньше и меньше. С каждым днем она становилась придирчивей. Почти все, что он делал и говорил, было неправильно. Стоило им остаться наедине, как она принималась пилить его.

— Так нельзя! — сказала она однажды. — Заруби это себе на носу.

Теперь она старалась всегда быть нарядной. Он частенько видел, как она, не жалея времени, прихорашивается вместо того, чтобы вывязывать сложные цветы с восемью лепестками.

Она стала иначе причесываться, и ему это даже нравилось. Ведь у девушек должны быть красивые прически. Но почему-то его это тревожило.

— Ты куда-нибудь идешь?

Хеге вздрагивала, оторвавшись от своих мыслей.

— Нет, — отвечала она.

— А тогда зачем же ты нарядилась?

— Просто так. Ты следишь за каждым моим шагом, — прибавляла она.

Ему становилось стыдно — она говорила правду.

И все-таки ей хочется быть красивее, чем раньше. Она так наряжается ради этого лесоруба. Зачем? Не надо об этом думать, твердо решил он.

Тут нет ничего опасного.

Не надо об этом думать.

Маттис, как мог, отгонял от себя тревожные мысли.

Однажды вечером в субботу Ёрген сбежал по лесенке с чердака и подошел к Маттису. В тот день Маттис работал как обычно — перевозить было некого. Они только что отужинали. Маттис сидел на диване, Хеге была у себя. Небось вертится сейчас перед зеркалом, с неприязнью думал Маттис. За окном светила луна. Как раз в это время Ёрген и спустился с чердака: он сбежал так быстро, что Маттис даже затаил дыхание.

— По-моему, тебе надо сходить на озеро, — сказал ему Ёрген.

Маттис вскочил:

— Меня звали?

Из спальни вышла Хеге. Нарядная.

Ёрген был в замешательстве, словно он сам не верил тому, что говорил:

— Даже не знаю… вроде звали… Наверно, кому-нибудь надо переправиться через озеро.

Маттис заволновался.

— Неужели меня кто-то звал? — тихо сказал он.

Ёрген строго смотрел на него.

Вот он, этот ночной перевоз, который так пугал Маттиса. Сколько раз Маттис думал о нем! Перевозчик должен быть готов ко всему.

— Ты не ослышался, Ёрген, — сказал он. — Я знал, что когда-нибудь мне придется работать и ночью. Хеге меня предупреждала.

По старой привычке он поглядел на нее. Она отвернулась, быстро подошла к окну и выглянула на улицу.

— Да, перевозчик сам себе не хозяин, — сказал Ёрген. — Когда нужно, тогда и работает.

Маттис кивнул. Он собирался в путь даже немного торжественно, надел теплую куртку, шапку. Наконец он сказал в спину Хеге и стоящему рядом с ней Ёргену:

— Вы увидите, когда я вернусь домой, больше я ничего не могу вам сказать. Только скоро меня не ждите.

— Ясное дело, тебе ведь придется плыть на тот берег, если никого не окажется, — сказал Ёрген.

Маттис вышел из дома.

Ему было страшно. Но обнаружить свой страх перед Ёргеном он не хотел. Он пойдет на озеро, пусть Ёрген знает.

Кровавая осенняя луна висела над зеленым склоном. У Маттиса даже дух захватило от этой красоты. Однако у него не было времени любоваться луной, он быстро спустился к лодке. Никто не ждал его на берегу, и все кругом было тихо, но он пришел сюда, потому что поверил Ёргену. Не мог же умный Ёрген ослышаться.

Легкий ветерок пробегал по воде. Она слабо плескалась в камнях и поблескивала от лунного света.

А вдруг на этот раз лодка не выдержит? Ведь тогда он едва довез Ёргена. Потом-то он плавал только в одиночку.

Что ж, придется ему вычерпывать воду, тому, кого Маттис повезет сегодня, — кто бы он ни был. Вряд ли это обычный человек.

От того, кто зовет перевозчика ночью, можно ждать чего угодно. Но кто бы он ни был, я повезу его точно по прямой, это он увидит. Все увидят! — упрямо сказал Маттис и столкнул лодку в воду.

С середины озера красная луна уже не казалась такой огромной. Зато здесь было так красиво, что у человека могло возникнуть желание всю жизнь быть ночным перевозчиком.

Маттис перестал грести, поднятые весла блестели и искрились. Он прислушался к берегам. И снова поплыл. Потихоньку, чтобы не пропустить зов.

Но зова не было. Верно, это опять у западных склонов, решил он. И направил лодку в ту сторону. Время шло и шло. Маттис и не заметил, как оказался у самого берега. Он переплыл все озеро, не услыхав ни звука.

Тут на него вдруг навалилась непонятная тяжесть. Так бывало только перед грозой. Но он продолжал грести, пока дно лодки не зашуршало о песок.

Теперь надо крикнуть, что я здесь.

Нет, это слишком страшно. Хватит и того, что я приплыл сюда среди ночи.

Но то, что управляет перевозчиками, сказало: надо, Маттис. Крикни, что ты здесь. Раз уж ты взялся за перевоз…

— Э-эй-й! — Дрожащий крик странно переломился посредине.

На лбу у Маттиса выступили капли холодного пота. Вместо того чтобы встать и крикнуть во весь голос, Маттис, сжавшись, сидел на скамье.

Сейчас никто не согласился бы поменяться со мной местами, подумал он.

Склон безмолвствовал.

Крикни еще раз, Маттис…

— Эй! — жалким голосом снова крикнул он.

Среди деревьев откликнулась ночная птица.

Большего и не требовалось. Маттис схватился за весла — из-под них полетели тучи брызг, в груди его метался безумный страх. Маттис греб, забыв обо всем на свете, лишь отплыв далеко от берега, он остановился, страх понемногу проходил. Некоторое время Маттис отдыхал, с трудом переводя дыхание.

Перевозить здесь некого, это ясно. Нас обоих обманули. И Ёргена и меня, думал он. Кто же это нас обманул?

Он плыл не спеша к своему берегу и не переставал этому удивляться. А ночь была все так же прекрасна.

Было уже совсем поздно. Хеге одна встретила его на крыльце. Она еще не ложилась? Почему? Видно, она даже не раздевалась.

— Хеге, что-нибудь случилось?

Она помотала головой.

— Как хорошо, что ты наконец вернулся, — сказала она.

Это из-за него она сидела так поздно, она беспокоилась о нем. Его обдало жаром.

Следом за Хеге Маттис вошел в дом, в комнате горела лампа. Он остановился пораженный: при лунном свете он не заметил, но теперь ему было видно, что лицо Хеге сияет от счастья.

— Маттис, — сказала она без всякой причины.

— Что?

— Сама не знаю.

Ему стало спокойно, он был рад, что у него хорошая сестра — она сидела и ждала, пока он не вернется живой и невредимый после своей рискованной игры с волнами.

— Ты могла бы лечь, — сказал он. — Это не так опасно, как ты думаешь.

— Что не опасно? — запинаясь, выговорила Хеге.

— Как что? — удивился он. Какая она странная, уже забыла, в чем дело. — Все-таки хорошо, что ты ждала меня, — благодарно сказал он.

Хеге кивнула ему, она была сама на себя не похожа. — Только не бросай меня! — вдруг вырвалось у него. Она не ответила. Но он и не нуждался в ответе.

31

Утром Маттис заметил, что Хеге не спускает с Ёргена глаз, такого раньше не бывало. Она видела только Ёргена. Маттису это не понравилось. Он подошел к лесорубу, когда тот уже собирался уходить.

— Ты вчера ослышался, и я оказался в дураках.

— Может, и ослышался, — ответил Ёрген.

И ушел в лес.

И больше ни слова. К Ёргену не так-то просто подступиться. Хеге сидела в стороне, ее пальцы замерли на спицах, она не сводила с мужчин внимательных глаз. Когда Ёрген ушел, пальцы опять заработали.

Все было как обычно, по что-то все-таки изменилось. Маттис долго раздумывал над этим и искал разгадку.

Мне хочется леденцов, подумал он вдруг.

И собрался к лавочнику: он чувствовал, что после пережитого страха ему необходимо утешение, но Хеге не дала ему денег.

— Сегодня я сама пойду в лавку, — сказала она. — Ведь я уже давно сама хожу туда.

Верно, Маттис совсем забыл об этом. Он каждый день занят на озере.

— Тебе нельзя бросать перевоз, — продолжала Хеге, — это серьезное дело. А в лавке к тебе всегда пристают с расспросами.

— Никто ко мне не пристает!

— Ну так могут пристать, а это их не касается. Понятно?

Она говорила так решительно, что он сразу сдался. Какой счастливой она была, когда он вчера вернулся домой. Да и сегодня лицо у нее было счастливое.

Вскоре она показала ему пакет с едой.

— Ёрген забыл дома свой завтрак, — озабоченно сказала она. — Заодно отнесу ему.

— Давай я отнесу, — предложил Маттис. — Я знаю, где он работает.

— Нет, тебе надо быть на перевозе, — ответила Хеге. — Нельзя же ни с того ни с сего его бросить.

Тогда Маттис сказал то, что думал:

— Кроме своего Ёргена, ты теперь больше уже ничего не видишь. Даже противно.

Хеге оторопела.

— Что с тобой? — спросила она, чтобы выиграть время.

— Мне это не нравится, — продолжал Маттис. — Ты должна думать не только о нем.

Хеге засмеялась.

— А ты сам, Маттис, о ком думаешь? — спросила она, подмигнув ему. — Разве ты не думаешь о девушках, которых зовут Ингер и Анна?

Но ведь это совсем не то! — хотел сказать он, но высказал свою мысль по-другому.

— Тогда можешь смотреть на Ёргена, сколько хочешь, — сказал он, и на душе у него полегчало. Вот она какая умная и добрая, подумал Маттис, ведь все поняла об Ингер и Анне.

Хеге понесла Ёргену завтрак, а Маттис отправился на перевоз.

На берегу его одолели новые мысли — о глазах, лежащих под камнем.

Пусть будет пленка на пленке и камень на камне, но тех глаз им все равно не скрыть.

Он пристально смотрел на безбрежную водную гладь. Помоги Маттису, мелькнула у него смутная мысль.

Почему?

Он вздрогнул.

— Нет, нет, — бессмысленно пробормотал он и схватился за весла.

Свинец в крыльях, думал он, и там, над глазами, камень на камне.

32

Ёрген не уехал от них, и в общем-то это было хорошо. В лесу он много зарабатывал и неплохо платил Хеге за комнату. Маттиса это радовало и не радовало, где-то на самом дне души притаилось что-то жуткое и грызло его. Во всем плохом и хорошем виноват был он сам — ведь это он привел в дом лесоруба. В воскресенье Маттис с напряжением ждал, спустится ли Ёрген со своего чердака, чтобы провести время с ним и Хеге, но Ёрген долго сидел у себя в комнате, а потом один ушел на берег. Хеге с ним не пошла, Маттис не спускал с нее глаз.

И вот опять настало воскресенье. Ёрген по обыкновению был у себя в комнате.

Маттис сидел как на иголках.

— Хеге, — робко начал он. Ему хотелось побольше разузнать о ней и Ёргене.

Тут-то он и получил по заслугам.

— Ты мне надоел со своим вечным подглядыванием! — начала Хеге. По голосу было слышно, что на этот раз она в бешенстве. — Я шага не могу ступить, чтобы ты не следил за мной!

Ее слова больно укололи Маттиса. Он ей надоел? Хеге так прямо и сказала.

Но она тут же раскаялась в своих словах, так бывало всегда, когда она сердилась. Лицо у нее прояснилось.

— Давай считать, что я этих слов не говорила. Это неправда, ты мне не надоел.

— Как же считать, что ты их не говорила, если ты их сказала? — испуганно спросил Маттис.

Хеге остановилась перед ним:

— Иногда человек хочет, чтобы его слова забыли. Разве с тобой никогда так не было? Я не думала…

— Я знаю, в чем дело, — вдруг сказал Маттис.

— Что ты знаешь? Что ты можешь знать, если ничего нет? — быстро спросила Хеге. — Ты мне не надоел.

Она очень умная, подумал Маттис. Однако сейчас он был умней, чем она, он говорил о Ёргене, и она это сразу поняла, но перехитрить его ей не удалось. Не зря он целыми днями размышлял об этом, когда плавал по озеру. Если он ей надоел, значит, это связано с Ёргеном. Так продолжаться не может, в этом надо разобраться!

— Ёрген, спустись сюда! — неожиданно крикнул он на чердак, голос его прозвучал громко и грозно.

Хеге забеспокоилась:

— Маттис! Ты что надумал?

— Спустись сюда, Ёрген!

Хеге решила, что он окончательно помешался, и схватила его за плечо, чтобы увести из комнаты.

— Молчи! — сердитым шепотом пригрозила она ему. — Ты что, сдурел? Что он о тебе подумает? Идем на улицу и оставь Ёргена в покое!

— Ёрген!

— Не слушай его, это все глупости! — крикнула Хеге на чердак.

— Подожди, вот он спускается. — Маттис упирался и не желал уходить.

Ёрген и правда уже спускался по лестнице. Хеге отпустила Маттиса, бросилась к себе в комнату и хлопнула дверью.

— В чем дело, Маттис? — входя, спросил Ёрген. — Вот он я.

Одет он был по-воскресному — статный мужчина, ловкий лесоруб. Маттис не ответил на его вопрос, он сам был изумлен своим опрометчивым поступком.

— Что еще за глупости? — довольно резко спросил Ёрген и подошел ближе.

В этом надо разобраться раз и навсегда.

— Тебе нельзя больше здесь жить, — сказал Маттис и вспыхнул. Он и опомниться не успел, как эти слова слетели у него с губ, мысленно-то он произносил их очень часто.

— Вот как? А в чем же я провинился? — спросил Ёрген. Он даже и не рассердился, просто не мог понять, в чем дело.

— Я не хочу, чтобы ты уехал с моей сестрой! — вырвалось у Маттиса.

Ёрген держал себя как ни в чем не бывало.

— А я и не собираюсь никуда уезжать с твоей сестрой. Я вообще не собираюсь отсюда уезжать. Зачем? Только-только обосновался.

Маттис оказался в тупике.

— Понимаешь, Хеге стала совсем другой, и это из-за тебя.

— Почему? Что она тебе сказала?

— Хеге… — начал Маттис и замолчал. Он хотел сказать: Хеге перестала быть доброй. Но сказал иначе: — Просто она не такая, как раньше.

Забывшись, лесоруб рассмеялся.

Этот смех подействовал мгновенно, Маттис пришел в ярость, мысли перестали его слушаться, он и опомниться не успел, как выпалил в лицо этому самоуверенному человеку:

— Нечего смеяться! Ты не знаешь того, что знаю я! Что ты знаешь о птице, которая ходила тут по дороге? Ты небось никогда и не видел такой красивой птицы! А я видел! Она была тут. Это ради Хеге. Я ее хорошо знаю. И зачем ты только явился!

Собственная смелость ошеломила Маттиса, он хотел, чтобы его слова раздавили Ёргена, чтобы Ёрген исчез и больше никогда не смел тут показываться.

Но случилось иначе.

— Да уж вот, явился, — спокойно сказал Ёрген. — Кстати, где же сама Хеге?

Маттис показал на дверь ее комнаты.

— Куда ты? — испуганно спросил он, увидев, что Ёрген направился прямо туда.

— Подожди, Маттис, сейчас мы обо всем потолкуем по-хорошему.

С этими словами Ёрген вошел к Хеге, вспышка Маттиса оказалась бесполезной. В комнате послышался торопливый разговор, потом, они вышли вместе — Ёрген и Хеге. Ёрген как будто защищая ее. На этот раз Хеге смотрела на брата с робостью.

Ёрген обнял маленькую плотную Хеге за плечи и подвел ее к Маттису. От изумления Маттис раскрыл рот. Хеге покраснела.

— Мы с Хеге — добрые друзья, — сказал Ёрген. — И тебе надо это знать.

Хеге не возражала, она покорилась обнявшей ее руке Ёргена, радостная и испуганная.

Маттис спросил с трудом:

— Вы теперь настоящие влюбленные?

Наконец Хеге подняла глаза. За всю свою жизнь она столько раз ставила перед Маттисом тарелку с едой, что имела право смотреть ему в глаза.

— Да, Маттис, мы любим друг друга, — сказала она ему. И ее лицо осветилось такой счастливой улыбкой, какой Маттис никогда у нее не видел.

Потом она улыбнулась уже по-другому и сказала:

— Ведь это ты привез ко мне Ёргена. Помнишь?

Маттис не мог смириться с этим, на него вдруг нахлынул ужас: теперь Хеге потеряна навсегда.

— Когда же вы полюбили друг друга?. — бессильно, но в то же время настойчиво спросил он.

— Когда ты был на перевозе.

Маттис видел, что Хеге блаженствует в объятиях Ёргена. Ее лицо было неузнаваемо — ни усталости, ни раздражения, ни угрюмости. Случившееся ошеломило Маттиса, сперва он даже обрадовался, но потом сообразил: Хеге потеряна для него.

Нет, нет!

Ты же сам видишь. Она потеряна.

— Хеге, почему же ты ничего не сказала мне раньше? — спросил он наконец.

— Мне нужно было убедиться в этом, — ответила Хеге. — А тем временем ты сам обо всем догадался, потому что ты умный.

Он растерялся, услыхав похвалу, которой она хотела его задобрить. Его передернуло, он спросил, словно речь шла о жизни в смерти:

— Ты хочешь уехать отсюда?

— С чего ты взял?

— Ну, раз ты боялась сказать мне об этом!

— Нет! — сказала она очень решительно. — Мы никуда не уедем. У нас хватит места и для Ёргена. Все будет по-прежнему.

Маттис не решался поверить ей: они столько скрывали от него.

— И зачем только я стал перевозчиком, — откровенно пожалел он.

— Ну почему же? — возразила Хеге. — Разве плохо целый день плавать по озеру?

— Я никого не перевез, кроме Ёргена. Лучше бы мне и не браться за это!

Наконец в разговор вмешался и молчаливый Ёрген.

— Может, ты еще кого-нибудь перевезешь, — сказал он.

Маттис помотал головой.

Кто знает, на озере все может быть, — продолжал Ёрген.

Маттис считал, что у него есть все основания быть твердым и непреклонным:

— Лучше бы мне и не браться…

Он не успел закончить, Хеге вмешалась, испугавшись, что он что-то испортит. Она подошла к нему и сделала то, чего не делала никогда на его памяти: она крепко обняла его, и он почувствовал на себе ее руки. Лицо у нее было странное.

— Благослови тебя бог, Маттис, за то, что ты стал перевозчиком, — сказала Хеге.

Она тут же стыдливо отпустила его и отошла к Ёргену.

Маттис спросил себя: почему же она тогда так сердилась на меня, если они с Ёргеном полюбили друг друга? Спросить у нее об этом? Нет.

— Все влюбленные разные, — сказал он вместо этого, все-таки коснувшись опасной темы.

Они насторожились. Неужели то, что он сказал на этот раз, слишком умно для них? — подумал Маттис.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Хеге.

— То, что я уже видел влюбленных, — ответил он. — Только и всего. Летом я полол турнепс вместе с влюбленными, так они все время щипали друг друга за икры.

Хеге и Ёрген развеселились. Настороженность растаяла.

— Они были молоденькие, — сказала Хеге. — Только молодые влюбленные щиплют друг друга.

Ёрген молчал.

— Но они были добрые, все время, — сказал Маттис.

— Так и должно быть, — ответила Хеге.

— А почему же тогда ты на меня сердилась?

Это вырвалось у него невольно, в ответ на то, что сказала Хеге. Вернуть назад свои слова он уже не мог. Впрочем, хорошо, что он их сказал.

Хеге смущенно заморгала.

— Я? Сердилась? Ничего подобного, — неловко попыталась оправдаться она.

Это было глупо, Маттис видел, что припер ее к стенке. И пока сила была на его стороне, он сказал:

— Пойду к лодке. Мне надо поразмыслить.

— Хорошо, — сказала Хеге.

Он сразу же ушел.

На берегу он остановился, подумал и стал было подниматься обратно к дому, но потом снова спустился вниз. Вальдшнеп, птица моя, сказал он про себя.

Он не столкнул лодку в воду, а уселся на берегу рядом с ней, вдыхая добрый смоляной запах. Но смотрел он на нее с неприязнью: кто больше виноват в истории с Ёргеном, он сам или лодка? По отдельности ни он, ни лодка не могли бы перевезти Ёргена через озеро.

33

Теперь Хеге стала открыто уходить к Ёргену, когда он отдыхал по вечерам после работы, и это была первая перемена, которая произошла в доме после того важного объяснения. Маттис видел, какая она веселая и счастливая. Он понимал, что тоже должен быть веселым и счастливым, но не мог, ему было страшно. Однажды он осмелел и спросил:

— Что же теперь будет? Вы останетесь здесь?

— Мы еще не решили, — ответила Хеге. — Пока все будет как есть.

— А когда решите, что тогда?

— Там увидим. Ты только не волнуйся.

Неужели она не понимает, как ему страшно? Что он будет делать, если она уедет и ее уже не будет рядом? Он привык жить рядом с ней, стоит протянуть руку — и вот она, Хеге.

— Та птица, которая была на дороге… — начал он, но продолжать не смог.

— Которую убили? А в чем дело?

— Да ничего, просто в нее попал свинец.

— Маттис, милый, не думай ты больше об этих птицах, бог с ними, — сказала Хеге так беспечно, как будто из нее вот-вот вырвется наружу веселое «тра-ля-ля». Но ее остановили глаза Маттиса.

— Не пойму я тебя, — очень серьезно сказал он.

«Тра-ля-ля» как не бывало.

— Будь же мужчиной, Маттис, — твердо сказала она. — Подумай немного, как мужчина.

— О чем? — напряженно спросил он.

— Подумай немного и о других. Мужчинам приходится думать о других.

— О каких других? — беспомощно спросил он, испугав ее.

Она не ответила.

Он ходил на перевоз. Теперь уже скоро кто-нибудь позовет меня, думал он. Не одно, так другое непременно должно случиться.

Будь мужчиной, сказала Хеге. Раньше она таких слов не говорила.

Он конопатил лодку. Каждое утро он искал тряпки и лоскутки. Новая лодка пребывала в столь отдаленном будущем, что вскоре и вовсе скрылась из виду.

Быть мужчиной?

Маттис растерянно обдумывал это требование.

Хеге от счастья совсем потеряла голову и уже сама не понимает, что говорит, — должно быть, все дело в этом.

Маттис собирался столкнуть лодку в воду, как вдруг услыхал отдаленное погромыхивание.

Гроза.

Темная туча поднялась из-за гор. И тут же где-то загрохотало.

Ну что ж, остается одно, подумал Маттис. В грозу я перевозить не обязан, да, к счастью, не обязан.

Он привязал лодку еще одной веревкой, на случай, если поднимется сильный ветер, спрятал весла и, ни о чем больше не думая, побежал в свое обычное убежище. Словно гроза освобождала его от всех обязанностей. Когда он поднимался к дому, его настигли слова Хеге: будь мужчиной! Он остановился и повторил их несколько раз.

Издали Маттис увидел, что в дом вошел Ёрген. Может, он покалечился в лесу? Нет, не похоже. Он, видно, совсем не ходил в лес, все время был дома вместе с Хеге.

Их не поймешь, думал Маттис. Ёрген не рубит лес, Хеге не вяжет кофт. Скоро у нас только я один и буду работать.

Загрохотало сильнее, и он ускорил шаги. Может, пойти в дом, к Хеге и Ёргену, переждать грозу вместе с ними, показать, что он настоящий мужчина?

Нет, страшно, честно признался Маттис. И пошел прямо в свое испытанное убежище. Сегодня гроза была, может, и слабее, чем в прошлый раз, но Маттиса уже сковал страх. Он вошел в уборную, запер дверь и заткнул уши.

Все-таки гроза была достаточно сильная. За стеной грохотало, вот послышался отвратительный шипящий звук. Маттис весь сжался. Больше он уже не помышлял о том, чтобы быть мужчиной, дело приняло слишком серьезный оборот.

Но на этот раз он не был здесь в безопасности. Ни раскаты грома, ни пальцы, которыми он заткнул уши, не спасли его от голоса Ёртена, проникшего сквозь стену.

— Маттис! Выходи! — скомандовал Ёрген.

Выйти? Он с ума сошел! — подумал Маттис и даже не шелохнулся, лишь посмотрел, заперта ли дверь на крючок.

— Выходи, Маттис! — приказали за дверью.

Маттис мельком подумал, что недавно он сам точно так же велел Ёргену спуститься с чердака.

Ёрген кричал за дверью:

— Хочешь, чтобы я вытащил тебя оттуда? Сказано тебе, выйди!

Что это? Ёргена Маттис не боялся. Но тот сказал: вытащу тебя оттуда — и оставаться в уборной после этих слов было уже невозможно. И хотя снаружи грохотало так, что Маттис побелел от страха и ноги у него сделались как ватные, он заставил себя выйти — иначе он был бы просто тряпкой. Заставил потому, что Ёрген стоял за дверью и звал его.

— Иду! — крикнул он через дверь.

Он откинул крючок, отворил дверь, и тут же его ослепила молния, она словно пронзила его насквозь, но он все-таки ступил через порог на траву. На него рухнул гром. Дождь еще не начался.

Маттис не понимал, где он, но прямо перед ним стоял Ёрген. Ослепленные глаза Маттиса почти ничего не видели, Ёрген был как в тумане, а там дальше, на крыльце, он различил Хеге. Кажется, она махнула Ёргену рукой, чтобы он оставил Маттиса в покое.

— Я здесь! — объявил Маттис и пошел вперед. Ног своих он не чувствовал. Он шел прямо на Ёргена, тот даже попятился. Снова сверкнула молния.

— Что ты от меня хочешь, Ёрген?

Ёрген ждал молча, он не двигался.

Маттис шел, несмотря на молнию и на раскаты грома, он не упал словно мешок, не заткнул пальцами уши, с широко открытыми глазами он шел прямо на Ёргена, которому от него что-то было нужно… Пусть видит!

Он был уже близко, и неподвижный Ёрген встретил его.

— Хорошо, — сказал Ёрген, только одно слово.

Но Маттис почувствовал, что это сказано многозначительно. С уважением.

Он дрожал, однако ноги продолжали нести его. Он взглянул на Ёргена, не понимая, что он к нему чувствует: расположение или страх.

— Ну? — взволнованно спросил он. — Скажи, что тебе от меня нужно!

— Идем, посиди с нами, больше ничего, — ответил Ёрген. — По-моему, то помещение недостойно тебя.

Маттиса охватил гнев, но он не смел проявлять его в такую погоду. Он поплелся за Ёргеном. Сердце у него бешено стучало. Гроза шла на убыль, самое страшное было уже позади.

Хеге все еще стояла в открытых дверях — было видно, что она испугалась за Маттиса.

— Дай нам пройти, — сказал ей Ёрген. — Видишь, ты нам мешаешь?

Хеге кивнула, она не знала, что сказать. Вот они и в доме, все трое. Маттис беспомощно смотрел на Ёргена и Хеге — умных и сильных. Но сидеть с ними он все-таки не мог, просто не мог, и все — после такого испытания на него накатило бессилие. Под слабеющие раскаты грома он подошел к своему дивану, лег и в изнеможении закрыл глаза, он был уже далеко.

34

Теперь Маттис все время ждал, что еще сделает Ёрген. Чего еще потребует от него. От таких людей всего можно ожидать. В глубине души Маттис был благодарен Ёргену за тот случай во время грозы. Хоть и ненадолго, но Маттис показал себя настоящим мужчиной. А вообще-то он был такой же беспомощный, как всегда, и его мучили дурные предчувствия. Он видел, как Хеге и Ёрген ладят друг с другом. Как сияет Хеге, когда Ёрген возвращается из леса. Множество едва уловимых примет говорили ему, что она уже очень далека от прежней жизни, от него.

Что со мной будет?

Он наблюдал за ними.

Может, они считают, что я могу жить один?

Наверное, они об этом и не думают.

Однажды Маттис спросил у Хеге напрямик:

— Почему Ёрген заставил меня выйти во время грозы?

— Хотел узнать, способен ли ты это выдержать, — ответила Хеге. — Оказывается, ты можешь выдержать больше, чем мы думали.

Маттису стало зябко от этих слов. Что я могу выдержать? Он был рад, что не сплоховал. Но ведь это только начало.

Полный тревоги и мрачных предчувствий, он плавал по озеру. Перевозить было некого, иногда мимо проплывала моторка, направляясь к западным склонам. В помощи Маттиса не нуждался никто.

Только одну хорошую вещь узнал я от Ёргена — как вести себя с девушками, думал Маттис. Я многого не знал. Даже удивительно, что я не оплошал тогда перед Ингер и Анной.

Их имена были всегда у него на уме. Сгорбившись, он сидел в лодке и медленно шевелил веслами.

Вскоре Маттис опять завел речь о будущем.

— Ну, решили вы что-нибудь? — почти враждебно спросил он у Хеге. Что решили, было ясно и так.

— Нет, — беспечно ответила Хеге, — ничего не решили. Нам и так хорошо. И ты тоже не думай об этом.

Ее было не узнать, казалось, она уже ни о чем не помнит. Корда Маттис был рядом с ней и видел, что ее переполняет радость, он как будто даже разделял эту радость, держался весело и смело, почти с вызовом.

— Можете сказать все прямо, — однажды заявил Маттис.

— Что сказать?

— Я все выдержу, — таинственно обещал он, хотя в глубине души испытывал жгучий страх.

Хеге подозрительно посмотрела на него, но она была слепа. Потом она запахнулась в свое счастье и хотела уйти.

— Помнишь, как было раньше? — начал он, но оборвал себя и ушел. На него нахлынуло слишком много воспоминаний.

35

Однажды утром Ёрген подошел к нему — он явно что-то придумал. Маттис вздрогнул: его ждет новое испытание, на этот раз посерьезней, чем первое. Было прохладное сентябрьское утро, над озером плыли хлопья тумана, сквозь них просвечивало синее небо.

Ёрген, как обычно, собирался идти в лес, но сперва обратился к Маттису:

— Пойдешь со мной, будем вместе валить лес.

— Мне надо на перевоз, — коротко ответил Маттис.

— Осенью перевозить некого, — сказал Ёрген. — Сегодня ты можешь пойти со мной в лес.

Это звучало почти как приказ, теперь Ёрген разговаривал с Маттисом только так.

— Я должен идти с Ёргеном в лес? — спросил Маттис у Хеге.

— Конечно, пойди. Он тебя научит валить деревья. Сейчас я приготовлю тебе с собой завтрак.

Маттис растерялся.

О еде теперь тревожиться не приходилось. Благодаря лесорубу еды в доме было достаточно, не то что раньше. Маттис не противился, но ему было невесело.

— Хорошо, — сказал Ёрген, когда все было готово.

— Почему я должен идти с тобой в лес?

— Чтобы научиться валить деревья.

Это было похоже на угрозу вытащить его из уборной во время грозы. А ведь у него только-только наладилось с перевозом, была постоянная работа, с которой он справлялся.

На лесосеку они шли через весь поселок, люди видели, как Маттис в полном снаряжении идет вместе с лесорубом. Это было ему по душе, хотя теперь значило уже меньше, чем весной. Все-таки это не пустяки — все, что он пережил нынешним летом.

Маттис невольно засмеялся.

— Ты что? — смягчившись, спросил Ёрген.

— Да просто так, вспомнил, как раньше я не мог полоть турнепс.

— Гм. — Ёрген ничего не понял, ведь он был не здешний.

Маттис заметил это.

— Островок, — сказал он.

— Не понимаю, что это значит, — честно признался Ёрген.

— Так и должно быть, — согласился Маттис.

Больше он не стал ничего объяснять.

Они пришли на лесосеку, казалось, что тут работал одержимый: на земле, усыпанной хвоей, повсюду валялись бревна. Маттис почувствовал себя как бы униженным, когда ему было велено окорить бревно. А Ёрген поодаль один крушил деревья.

Маттис старался изо всех сил, но это было совсем не то, что грести: здесь мысли, сталкиваясь друг с другом, мешали работе.

Бревно Маттиса выглядело так, словно его погрызли мыши. А там, где работал Ёрген, падали деревья, летели ветки, дрожала.

Маттис вспотел. Наконец он сообщил, что бревно готово. Ёрген подошел к нему. Хмыкнул. Но недовольства не показал. Хотя, на взгляд лесоруба, бревно получилось безобразным.

— Передохни чуток, — сказал он, — я тут немного подправлю.

Маттис сел. В руках Ёргена скобель летал сразу по всему бревну. Одна навязчивая мысль, словно жужжание мухи, преследовала Маттиса: зачем я здесь?

— Зачем я здесь? — спросил он вслух.

— Чтобы учиться, — ответил Ёрген.

— Для чего?

— Быть лесорубом не так уж плохо.

Больше Ёрген не стал ничего объяснять. Маттис думал: это из-за того, что они хотят уехать.

— Ты и в грозу меня вытащил.

— Да. И ты вел себя молодцом. А сейчас давай малость поедим и передохнем.

Он протянул Маттису хлеб.

— Я не об этом…

— Знаю. Ты ешь. Небось всю жизнь недоедал.

Хоть и куцая, но все-таки со стороны Ёргена это была дружба, однако Маттис не был склонен ее принимать.

— Что у тебя на уме? Зачем ты привел меня сюда?

Ёрген медленно жевал хлеб.

— Злого умысла у меня, во всяком случае, нет, — сказал он. — Можешь не сомневаться.

Доев наконец кусок, он снова открыл рот.

— Никак не придумаем, что нам делать, — сказал он и вдруг посмотрел Маттису прямо в глаза.

— Со мной? — с неожиданной прозорливостью спросил Маттис.

— Да.

Сильный лесоруб ел завтрак, который ему приготовила Хеге, лицо у него было доброе. Маттис не боялся Ёргена, просто его страшило то неизвестное, которое этот Ёрген знал, но не хотел ему открыть.

— Мы потом поговорим об этом, — сказал Ёрген. — А сейчас тебе надо учиться владеть топором. Тогда ты сможешь зарабатывать деньги и станешь самостоятельным.

— Я и так самостоятельный! — вырвалось у Маттиса.

— Да, но все-таки лучше, когда человек может обходиться без посторонней помощи, — сказал Ёрген со свойственной ему добродушной черствостью.

Все эти дни Маттис был настороже и потому теперь сразу понял: его хотят бросить.

— Я не буду учиться! — заявил он.

— Надо! — сказал Ёрген тем же тоном, каким говорил с ним, когда велел ему выйти под молнии.

Маттис вынужден был подчиниться. И вдруг ему пришла в голову блестящая мысль, за которую он с радостью ухватился:

— Можно я схожу домой?

Ёрген, который уже отвернулся, только пожал плечами, но Маттису этого было достаточно.

Новый план озарил Маттиса как молния, и осуществить его следовало немедленно.

— Сейчас глупый ты, а не я! — сказал Маттис Ёргену.

И убежал.

36

Хеге увидела брата, бегущего к дому. Она выронила все, что держала в руках, и бросилась к нему навстречу, с крыльца, за калитку, на тропинку, петляющую среди заросших вереском кочек.

— Его зашибло?

— Кого?

— Как кого?

— Нет, он там рубит — так, что только щепки летят.

— Слава богу, что все в порядке. — Хеге просияла. — Ты так мчался, что я даже испугалась, думала, что-нибудь стряслось. Ты помни, Маттис, с лесосеки так прибегать нельзя, а то люди могут подумать, что там случилось несчастье.

— Я забыл об этом, — тихо сказал Маттис. — Я думал совсем о другом.

— Что с тобой?

— Да нет, пока ничего. Я не могу сказать тебе это наперед.

Маттис чувствовал, что все запутывается.

— Я прибежал домой, потому что мне нужно поговорить с тобой, я хотел увидеть тебя.

Хеге фыркнула.

— Увидеть меня! Придумаешь тоже! Ты меня так напугал: я уж решила, что его зашибло.

Это было неподходящее начало для Маттиса и его блестящего плана, который следовало осуществить немедленно. Как он мог так глупо примчаться домой, надеясь вернуть себе расположение Хеге, пока Ёрген работает в лесу? Там ему показалось, что это выход. А теперь? Нет, Хеге так любит Ёргена, что на седьмом небе от счастья только потому, что его не зашибло.

И все-таки, пока они стояли у изгороди, Хеге сама невольно помогла Маттису попробовать осуществить его план. Он никак не мог отдышаться. Хеге на радостях обняла его и усадила на кочку рядом с собой.

— Сядь и отдышись, — весело сказала она. — Ты весь вспотел, пока бежал.

Они сидели на кочке бок о бок, будто на всем свете не было никого, кроме них, как раньше.

Перед Маттисом блеснул выход — он понял, что ему делать.

Сперва он улыбнулся Хеге.

И она весело улыбнулась ему.

Потом он кивнул.

Она тоже кивнула.

Словно давнишняя игра, которую они забыли и вдруг вспомнили вновь.

Но Маттис был уже не таким простачком, как она думала. Он помнил о своем плане.

— Мы сидим с тобой на кочке, — начал он.

Хеге кивнула. Он продолжал:

— Мы и раньше сидели с тобой на кочке.

— Да, — подхватила Хеге, — это было совсем недавно.

Маттис засмеялся, все шло как надо. Теперь следовало осторожно отбить ее у Ёргена.

— Самое хорошее — это сидеть с тобой на кочке.

Она немного удивилась, и Маттис поспешно добавил:

— По-моему, нам надо почаще сидеть на кочке.

— Да?

— А по-твоему?

Она ответила:

— Ну и сиди, тебе никто не мешает.

Он заметил, что она отделила его от себя. Отступать было поздно, оставалось выяснить все до конца.

— А ты будешь сидеть со мной?

— При чем тут я? — спросила Хеге, глаза у нее так бегали, что ему больно было смотреть.

— Но почему?

— Ты знаешь, с кем я сижу, — ответила она.

Как просто она это сказала, и его план сразу превратился в ничто. От него ничего не осталось. Решительность и изобретательность Маттиса утекли, как вода сквозь сито. Он проиграл, не успев по-настоящему начать.

— Больше мне не о чем говорить, — грустно сказал он и встал.

Хеге промолчала, она даже не повернулась к нему. Маттис прибавил:

— Странно, что кочка не помогла, а я-то думал, что сумею привлечь тебя на свою сторону до прихода Ёргена.

Хеге все еще сидела на мягкой кочке. Наконец она тоже встала.

— Ох, я даже и не знаю, — растерянно проговорила она.

— Что?

— Думаешь, мы не говорим о тебе?

— Говорите, я знаю, — быстро ответил Маттис.

— Мы сделаем все, что сможем, — сказала она. — Надеюсь, ты это понимаешь?

Маттис не слыхал ее. Он только видел, что она вошла в калитку и скрылась в доме. Его занимало другое: блестящая мысль. Что такое блестящая мысль, если уж на то пошло? Ничто. Ты явишься с ней, но стоит умному только раскрыть рот — и она как мусор упадет на землю. Хеге хватило одного или двух слов, чтобы он пропал, а его план рассыпался в прах.

Сделаем все, что сможем, сказала она. Что она в этом понимает!

37

С перевозом было покончено. Нрав у Ёргена был крутой. Каждое утро Ёрген брал Маттиса с собой в лес.

— Ты должен учиться, — сказал Ёрген, он был немногословен, спорить с ним было бесполезно. Маттис ворчал, но ходил на лесосеку.

Однажды, вернувшись измученным после тяжелой работы, он получил своеобразное угощение и от Хеге.

— Тебе нужно пройти эту школу, — сказала она.

Ну как растолковать ей, что его мысли, которые, словно лучи, идут прямо к веслам, когда он плавает на лодке, не признают ни топора, ни скобеля. Хеге ничего не понимала.

В лесу Ёрген был добрый, этого у него не отнимешь. Он выискивал для Маттиса деревья потоньше, чтобы их было легче рубить, а потом и валил их за него, почти все. Успехов Маттис не делал, ему хотелось одного — поговорить с Ёргеном о Хеге.

Наконец это ему удалось, они сидели и пили кофе. Маттис устал, хотя сделал очень мало, — он чувствовал себя заживо погребенным под кучей еловых веток. Ёрген и Маттис растянулись на земле, положив головы на камни, и прикрыли глаза.

Вот сейчас, самое время.

Вперед на грозу! — подумал Маттис, чтобы подбодрить самого себя. Он приподнялся. Ёрген тут же открыл глаза, он был настороже.

— Давай, Маттис, отдохнем еще немного.

— Нет, мне надо поговорить с тобой, — грозно начал Маттис, другой тон тут не подходил.

— Тогда выкладывай.

— Ты небось видишь, что с каждым днем я работаю все хуже и хуже?

Это была правда. Маттис и в самом деле работал еще хуже, чем вначале. Ёрген все видел, и потому ему было неприятно услышать это от самого Маттиса.

— Да, просто не пойму, что ты за человек? — На этот раз голос у Ёргена был злой.

Он-то и придал Маттису мужества, этот злой голос.

— А ты что за человек? Кто отнял у меня Хеге? Это, по-твоему, хорошо?

Ёрген смутился.

— Так уж получилось, — сказал он.

Они помолчали. Хеге стояла между ними, не принимая ничью сторону.

Но вот Ёрген сказал:

— Ты бы лучше подумал о Хеге, а не о себе. Порадовался бы за нее. Думаешь, ей раньше было сладко?

Маттис лишился дара речи, он был поражен, он не мог так быстро посмотреть на все с другой стороны. Ёрген, конечно, прав, только… Он сидел неподвижно и все-таки был похож на птицу, беспомощно бьющую крыльями. Мир полон силы, которая вдруг появляется и подавляет человека. И эта сила не только Хеге, Ёрген и все умные, нет, она так безжалостна и неумолима, что заставила Маттиса самого перевезти через озеро в собственной лодке свою собственную беду и пригласить ее в свой дом. Что же ему теперь делать?

— Давай не будем больше говорить об этом, — предложил Ёрген, потому что Маттис так и не ответил ему.

— Я сейчас плохо о тебе подумал, — злобно сказал Маттис.

— Это тебе не поможет.

— А что поможет?

— Хватит об этом, — твердо сказал Ёрген. — Все останется как есть.

— Ладно, — сказал Маттис. Злые мысли одолевали его, но он сказал «ладно» и покорился. Он снова лег на землю.

Они лежали на вырубке, давая отдых спине. Кругом валялись сучья и ветки, торчали пни, в траве росли грибы. Ёрген держал в руке ветку и в задумчивости хлестал ею по красным мухоморам, которые росли рядом с ним. Сбив мухомор, он заговорил об этих красивых грибах: ему хотелось переменить тему разговора.

— Смотри, Маттис. Если человек съест такой мухомор, ему крышка.

Пурпурный гриб от удара раскололся на две части, внутри он был белый, крепкий и таил в себе смерть.

Маттис вздрогнул, но остался лежать и не отрываясь смотрел на гриб.

— Это правда?

— Да, мухомор — страшный гриб, — сказал Ёрген. — В старые времена из него варили суп и угощали им того, кого хотели погубить.

Маттис не мог отвести от мухомора глаз. Его охватило незнакомое роковое желание, над которым он был не властен. От мухомора к Маттису бежали волны, они находили в нем уязвимые места и подчиняли его себе.

— Это правда? — повторил он.

— Да, смотри не ешь их, а то тебе уже ничто не поможет.

— Не надо так говорить, — сказал Маттис, но это было уже невнятное бормотание. Как зачарованный, смотрел он на гриб, потом украдкой глянул на Ёргена… Его вдруг осенило, он увидел спасение от свалившейся на него беды: надо съесть мухомор! Я съем мухомор! Съем, и все!

И он протянул руку, чтобы схватить эту ядовитую мерзость.

— Брось! — сказал Ёрген. — Такими вещами не шутят. Ты что?..

Поздно. Маттис оказался проворнее, он уже схватил кусок гриба с пурпурной шляпкой и сунул его в рот. И, сделав усилие, проглотил, даже не почувствовав его вкуса. Ему показалось, что по горлу у него разлился огонь, хотя на самом деле ничего такого не было. Легкое жжение появилось чуть позже — все-таки это была не совсем обычная пища, — и Маттис издал резкий короткий вопль, похожий на лай.

— Болван, зачем ты это сделал?!

Ёрген не на шутку разозлился.

— Надо вызвать рвоту, — сказал он. — Сунь два пальца в рот.

— Поздно, — глухим голосом сказал Маттис, от страха тело его стало каким-то чужим.

— Большой кусок-то был? Да отвечай же! Ты что, онемел?

Ёрген был в бешенстве.

Маттис закатил глаза и прислушивался к себе в ожидании безумия. Он испугался, ему казалось, что горло у него горит огнем. Скоро я весь сгорю, мелькнуло у него в голове, надо спешить.

Он не спускал с Ёргена глаз. С мухомором, бродящим в желудке, Маттис следил за движениями Ёргена, готовый на все.

Ёрген разозлился и встревожился: кто его знает, какой кусок мухомора съел Маттис, опасно ли это? Схватив черный походный кофейник, стоявший на погасших углях, он встряхнул его, налил в чашку крепкого лесного кофе. И протянул Маттису.

— Вот. Выпей!

— Зачем? — презрительно спросил Маттис и оттолкнул чашку так, что кофе пролился. Собственный бунт испугал его, и в то же время он преисполнился гордыни. Что ему Ёрген с его волей! Взял и съел мухомор! Сейчас он этому Ёргену покажет! Охваченный безумием, Маттис замахнулся.

Ёрген выронил чашку, лицо у него словно окаменело, он успел схватить Маттиса за запястье — удара не получилось. Рука Маттиса обмякла в тисках лесоруба.

— Ты что, совсем спятил?

Глаза у Маттиса вылезли из орбит.

— Пусти!

Ёрген отпустил, но вовсе не потому, что послушался Маттиса. Он поднял чашку и зачерпнул воды в бегущем рядом ручье.

— Пей! Сейчас же пей! А потом сунь в рот два пальца, чтобы вывернуло наизнанку.

— Не хочу, мне так лучше, — чужим голосом ответил Маттис.

Ему казалось, что внутри у него все пылает. И он не хотел гасить этот огонь — он должен взять верх над Ёргеном! Маттис чувствовал, как в нем быстро нарастают сила и ум.

Ёрген зашел с другой стороны.

— Как хочешь, — сказал он. — Вообще-то ничего страшного не случится, кусочек гриба тебя не убьет. Это слишком мало. Садись и веди себя как человек.

— Что? — хрипло спросил Маттис.

Однако повиновался. Он сел и даже выпил немного воды, но был как во сне. Вот он уже и не тот, что раньше. Ему ведь хотелось стать другим. Поэтому он и съел ядовитый гриб.

Голова и тело стали чужими, они были непривычно легки, Маттис будто летел. Ему казалось, что он находится сразу во многих местах. Как ни в чем не бывало он взмыл над лесом. Прежде всего он подумал, конечно, о тяге.

— И ты тоже садись, Ёрген, — сказал он, глаза его были широко открыты. — Я тебе расскажу о вальдшнепе, которому в крылья попал свинец и который лежит под камнем. Почему так случилось?

— Это еще что за глупости? — проворчал Ёрген. — Что ты еще придумал? Ступай-ка лучше домой.

— Садись, говорят тебе! — Маттис был взвинчен. — Сегодня тут распоряжаюсь я! Должен же настать и такой день. Ясно?

— Ёрген терпеливо сел.

— Ну, слушаю.

— Небось Хеге уже рассказала тебе про вальдшнепа? — строго спросил Маттис.

— Она мне много чего рассказывала, но про вальдшнепа я что-то не помню.

Маттис с недоверием поглядел на него.

— Неужели для нее есть более важные вещи, чем моя тяга?

— Наверно.

— И она не говорила тебе, что вальдшнепа убили?

— Может, и говорила, не помню. А что это за вальдшнеп такой особенный?

В своем мухоморном опьянении Маттис уставился на Ёргена безумным взглядом.

— Были мы с вальдшнепом, понимаешь? А теперь он лежит под камнем — но это неважно, потому что он как будто летает над нашим домом. Как будто, понимаешь? Мы с ним как бы одно. Как будто летаем. И всегда будем летать. И пусть только попробуют…

Он в испуге замолчал.

— Вы с вальдшнепом. Понимаю. Вы с вальдшнепом, — осторожно сказал Ёрген, он был начеку.

— Почему ты со мной так говоришь? — резко спросил Маттис, ведь он считал, что уже изменился. Внутри у него словно пылал огромный костер.

— Понимаешь, вы с Хеге теперь вместе, — упрямо сказал он Ёргену. — Но это не дело, понимаешь? Получается, будто нет никакой разницы, кто лежит под камнем, а кто не лежит.

— Да, — сказал Ёрген.

— Что да?

— Нет, — смущенно ответил Ёрген.

Не спуская с него глаз, Маттис спросил:

— Можно задать тебе один вопрос? Я все боялся спросить тебя об этом.

Ёрген кивнул.

— Мы с вальдшнепом как бы одно! Мы с ним вместе. Неужели ты не понимаешь?

Ёрген покачал головой.

Маттис пробирался ощупью. Он чувствовал: что-то появилось. Только что именно? Появилось, и все. Там, в ночи. Огонь. Гибель. Глаза его пылали, он устремил взгляд на Ёргена, и Ёрген тут же сгорел. Так ему и надо.

Глупости. Я съел мухомор, это все от него. Но пусть мои страшные глаза смотрят на Ёргена. Пусть… я смотрю…

Неожиданно выплыла черная тень, упала на Ёргена. И это глупости — это все мухомор, который я съел. Я не умру. Пусть умрет Ёрген!

И Маттис кинулся на Ёргена. Вцепился в него мертвой хваткой, как хищник.

— Ты что, убить меня надумал? — холодно и спокойно спросил Ёрген, и мертвая хватка превратилась в ничто. Он справился с Маттисом, как с ребенком. — Хватит, не дури!

Ёрген поднял Маттиса и отнес его к ручью. Там он стал плескать водой в его искаженное лицо.

Сперва Маттис сопротивлялся, но холодная осенняя вода погасила его пожар, он затих и как будто очнулся. И тогда упал словно мешок, застонав от стыда и раскаяния.

— Я не хотел убивать тебя!

— А это и не так легко, — сказал Ёрген.

— Где Хеге? Ее больше нет?

Ёрген вздрогнул:

— Замолчи! Что ты городишь? Хватит уже, все это дурь, ясно?

Казалось, будто говорит не Ёрген, а его топор, так остро и сурово прозвучали эти слова.

Маттис постепенно приходил в себя.

— Что я сделал? — смущенно спросил он.

— Напридумывал себе что-то! Сожрал гриб и вел себя как болван.

— Это все неважно, главное, что ты жив! — Маттис вдруг обрадовался.

Ёрген смутился: такие излияния.

— Ладно, будет тебе…

Теперь Маттиса бросило в другую крайность, словно пришло другое опьянение, он начал думать о приятном и захотел рассказать об этом Ёргену в награду за то, что Ёрген жив, а не погиб из-за его мухоморного безумия.

— Ингер и Анна, — с искренней благодарностью произнес он и как великий дар вручил эти слова Ёргену. — Ты хоть немножко знаешь про них?

— Ёрген не ответил, он ждал.

— Я уже рассказывал тебе о них?

— Нет. Кто это?

— Девушки, — гордо сказал Маттис.

— Это мне ясно.

— Я плавал с ними на лодке. Летом* Мы были на островке. Весь поселок видел, как мы подплыли к берегу возле лавки.

— Место подходящее, — заметил Ёрген.

Маттис удивленно заморгал — Ёрген попал в точку. Он сразу понял, что важно для мужчины. И потому Маттис спросил:

— Ёрген, можно задать тебе один вопрос?

— Ты уже задавал. Только я ничего не понял. Но вообще-то, давай спрашивай.

— Мне вот что интересно, — нарочно не торопясь, начал Маттис, — думаешь ли ты о девушках в середине недели?

Это было уж совсем неожиданно, но Ёрген ответил не моргнув глазом:

— Думаю.

— Правда?

— Честное слово.

— Вот как. — Маттис с облегчением вздохнул. — Странно, — сказал он, помолчав, и поднял глаза, ему уже не хотелось убивать Ёргена.

— Что тебе странно?

— Да так… многое.

— Ладно, хватит прохлаждаться, — вдруг сказал Ёрген и с жаром принялся за работу.

Маттиса охватило непонятное чувство — в нем были и радость, и ужас перед самим собой. Он затоптал остатки гриба. И весело засмеялся. Напридумывал себе что-то, повторил он слова своего сурового начальника.

38

Этот случай произвел на Маттиса сильное впечатление. Первая радость улеглась, но остался страх, и он не проходил. Я чуть не убил Ёргена — неужели я такой? Или это все из-за мухомора?

Два дня Маттис ходил за Хеге по пятам и ждал от нее заслуженного нагоняя. Хеге молчала, в конце концов ему пришлось начать разговор самому:

— Ёрген тебе ничего не говорил?

— О чем?

— Про меня, про себя и вообще про лес. Про мухомор.

— Нет, а он должен был?

— Нет.

— Что-нибудь случилось? — спросила Хеге.

— Ничего, ты же сама видишь.

Маттис ушел. Ёрген удивил его.

На другой день Ёрген снова позвал Маттиса на лесосеку.

— Я туда больше не пойду! — сказал Маттис.

Его ответ прозвучал так испуганно, что Ёрген не решился настаивать. Присутствие Маттиса в лесу только мешало ему, так что он даже обрадовался.

Маттис сидел на своем диване, глядя в одну точку. Хеге в тревоге кружила около. Она уже расспросила Ёргена и узнала о случившемся.

— Тебе надо опять взяться за перевоз, Маттис, — осторожно сказала она.

— Не знаю.

— Но ведь тебе это нравилось.

— А может, больше не понравится.

— Глупости.

Хеге занялась делами. Теперь их было у нее гораздо больше, Ведь у нее появился любимый. Ее проворные руки управляли домом, она расцвела. Маттис все видел, все эти перемены. И они ежедневно отзывались в нем мучительным вопросом:

Что же будет со мной?

Он не пошел сразу на озеро. Что-то изменилось. Слоняясь без дела вокруг дома, он вздрогнул, увидев за изгородью что-то красное. Это был большой мухомор, таинственный и страшный. Прижавшись к изгороди, он как будто заглядывал сюда, к Маттису.

Нет, нет, упрямо подумал Маттис, надо его сломать, пока он не погубил меня.

Он подошел и пнул гриб ногой. В воздух взметнулся красно-белый взрыв.

Но вскоре Маттис обнаружил еще один мухомор, уже по эту сторону изгороди. Еще красивее. Этот он не сломал, его бросило в жар, и он ушел прочь. Теперь он знал, что кругом полно мухоморов — и возле изгороди, и между кочками, и в лесу.

Их дом был окружен ядовитым кольцом.

Неужели так было всегда? Раньше он этого не замечал. Откуда взялись эти мухоморы? Может, они растут под взглядом человека?

Может, Ёрген. умрет в этом кольце? — думал Маттис. Ведь он со всех сторон окружен ядом!

Нет, нет! Я этого не хочу!

Но эта мысль снова подползала к нему, точно змея.

Что же делать? — в ужасе спросил он, не в силах двинуться с места.

Я должен что-то сделать. А не то я снова брошусь на него.

Все кончилось как обычно: он обратился к умным. И, как всегда, это была Хеге.

— Тебе не кажется, что в этом году особенно много мухоморов? — спросил он, ничего не объясняя.

— Я не заметила, — сказала Хеге. — По-моему, нет, — прибавила она и занялась своими делами.

39

И словно в знак того, что никто не окружен ядовитым кольцом, на тропинке появилась девушка.

Маттис не поверил собственным глазам. Он даже знал ее: летом они вместе пололи турнепс. Та самая, что так весело щипалась со своим парнем. Это было чудо — в такую тяжелую минуту она спускалась по тропинке от дороги к дому.

Она пришла ко мне, сразу подумал Маттис, вспомнив свое приключение на острове.

Но ведь у нее есть возлюбленный, это известно.

Сюда девушки никогда не приходили. Здесь не было никого, кроме Хеге. Когда Маттис заметил девушку, он сразу подумал: Ингер или Анна? Но вот она подошла поближе, и он увидел: ни та, ни другая. Это было бы слишком хорошо. Но он все равно обрадовался, эту девушку он тоже знал.

Маттис чувствовал себя свободно и уверенно: ведь они один раз работали вместе. Она была такой доброй в тот день. Оказалось, что они оба помнят об этом. Девушка кивнула Маттису как знакомому и улыбнулась. Все его беды разом исчезли, ядовитый лес стал надежной защитой.

Девушка еще не успела подойти и заговорить с ним, как Маттис неожиданно спросил:

— Вы разве больше не любите друг друга?

Девушка засмеялась.

— Кто?

— Ты и тот парень, который щипал тебя на поле?

— Скажешь тоже! Что же нам, вечно за ручки держаться?

Маттис весь сжался. Неужели он сказал глупость? Подумав, он понял, что девушка, конечно, права. Она выручила его, сказав:

— Ты не ошибся. Между нами все давно кончено.

Маттиса кольнуло. Даже дважды: один раз приятно, другой — больно.

— А ты-то что так испугался? — спросила девушка.

— Я не испугался, — пробормотал он.

— Он человек несерьезный, — объяснила она. — Ты, я вижу, это сразу понял, — прибавила она по доброте сердечной.

Он не посмел открыто солгать, сказав: «Еще бы», и только многозначительно хмыкнул. Но был ей благодарен.

— А теперь у тебя кто-нибудь есть? — нервно спросил он. — Кто-нибудь новый?

— Нет, почти никого, — девушка равнодушно помотала головой.

— Гм.

По какой-то неизвестной причине девушка снова засмеялась, но это был добрый смех. Наконец она заговорила о своем деле.

— Меня послали к лесорубу, который живет у вас, кажется, его зовут Ёрген? Только, наверно, днем его не бывает дома?

— Да, он в лесу, — угрюмо ответил Маттис. Он ошибся, она пришла к Ёргену.

— Тогда я все передам через тебя. Ты как, не перепутаешь? — вырвалось у нее.

Маттис покраснел. Но девушка в своем юном эгоизме даже не заметила этого.

Он не решился взять на себя ее поручение: боялся что-нибудь напутать. Тем более что это касалось Ёргена.

— Передай лучше моей сестре, она дома, — с горечью посоветовал он.

Девушка улыбнулась.

— Правильно. Я совсем забыла.

Быстрые ноги понесли ее дальше. Маттис глядел ей вслед, он уже давно простил ее. Он изменился за это лето потому, что плавал с Ингер и Анной, потому, что не побоялся грозы, и потому, что стал перевозчиком. Он мог великодушно простить этой девушке слова, которых говорить не следовало.

А главное, у него в голове уже мелькали всякие планы, ему хотелось побеседовать с ней еще раз. Он поднялся по тропинке так, чтобы его не было видно из дома, и стал ждать. На обратном пути девушка обязательно пройдет мимо.

Так и вышло. Вскоре девушка появилась на тропинке и наткнулась на Маттиса, словно он был ловушкой. Но она не смутилась.

— Ты здесь? Поджидаешь, когда я пойду обратно?

Как быстро умные всё понимают, подумал он. Почти всё. Он не мог ответить ей так же беспечно, уж слишком сложные, даже торжественные мысли занимали его в эту минуту. Он шагнул к ней и серьезно спросил:

— Можно я немного провожу тебя? Только до дороги?

— Проводи, если хочешь, — ответила девушка.

— Я думаю, это ничего, раз у тебя нет теперь своего парня, — заикаясь, проговорил Маттис.

— Этого я не сказала. Я сказала — почти нет. Один-то у меня все-таки есть.

Маттис широко открыл глаза и замедлил шаг. Лицо его выразило недоумение. Этого он не понимал.

— Ну что, идешь или раздумал? — спросила она. — Не ходи, если не хочешь.

— Не хочу? — Он ничего не понимал. Разве ему можно провожать ее, если у нее все-таки есть парень? Зачем ей тогда Маттис?

Она собралась уйти, но Маттис поднял руку, словно хотел схватить что-то, да раздумал. Это остановило ее.

У тропинки лежал белый плоский камень. Маттис ходил мимо него столько, сколько помнил себя, — и вот только сегодня камень как бы выделился из безымянных вещей. Маттис думал уйти, но этот камень… Сам не понимая, чего он хочет, Маттис показал девушке на камень и быстро проговорил:

— На плоских камнях хорошо сидеть.

Что-то в его голосе заставило девушку тут же сесть на камень. Маттис этого не ожидал.

Так не бывает, подумал он и сел рядом.

Камень был большой. И Маттис отодвинулся, чтобы не касаться ее. Чего он хотел? Он и сам не мог бы ответить на такой вопрос. Услышать что-нибудь. Посидеть рядом. Но он понимал, что молчать нельзя: девушка требовательно смотрела на него — ждала, когда он заговорит.

— Правда, это умно сказано? — смешавшись, спросил он.

Девушка провела по своей щеке стебельком. Она болтала ногами. Спокойно она сидеть не могла.

— Что сказано?

— Да о плоском камне. На котором хорошо сидеть.

Девушка фыркнула и вскочила на ноги.

— И ты туда же? — разочарованно спросила она. Может, она на него рассердилась…

Рассердилась…

— Куда туда же? — испуганно спросил он, не вставая с камня.

Девушка сейчас уйдет — Маттис боялся пошевелиться.

— Я и не знал, что так говорить нельзя, — пробормотал он.

— Ладно. Мне все равно уже пора.

— Понимаешь…

Она перебила его:

— Да брось ты, есть о чем думать! К нам с тобой это не относится, договорились?

Она уже шла к дороге. Кивнула ему дружески, даже немного смущенно, и пошла.

Маттис ухватился за свое воспоминание.

— Они были совсем не такие, — сказал он. — Мы с ними долго разговаривали.

Девушка сразу остановилась.

— Кто они? Про кого ты говоришь?

— Они — это Ингер и Анна, — тихо сказал он. — Ты слыхала о них?

— Еще бы…

— Мы целый день плавали по озеру и разговаривали. Они были совсем не такие.

Девушка вернулась к Маттису, посмотрела ему в глаза, она раскаивалась. Его глаза широко раскрылись. Чего он ждал? Он и сам не знал этого. Но ждал.

— Маттис, милый.

Он задрожал.

— Что?

Девушка сама растерялась. Как она посмотрела ему в глаза!

— Нет, я… — начала она. — Я даже не знаю, что говорят таким, как ты.

Сказав это, она быстро погладила его по щеке и сразу ушла уже по-настоящему, быстро, легко — через мгновение она скрылась из виду.

Маттис и не пытался понять свое состояние, он был вознагражден за все, и с лихвой. По счастливому наитию эта девушка сделала то, чего не сделали ни Ингер, ни Анна, и потому заняла особое место.

Он долго-долго сидел на камне.

40

И тогда это пришло. Уже другое: молния вспыхнула и разрешила все его беды. Вдруг все стало ясно. Ясно и трудно.

Он вскочил с плоского камня.

Сверкнула молния. Только теперь в нем самом, сверкнула и все озарила.

Нет! — испуганно подумал он. Я не смогу.

Он уже не помнил о девушке. Его озарило как раз тогда, когда он сидел, наслаждаясь подаренной ею радостью. И это озарение подсказало ему выход — весь план стал ему ясен сразу, от начала до конца.

Мгновенно и жестоко пробился этот план сквозь навалившиеся на Маттиса беды. И Маттис вынужден был безоговорочно принять его и не бояться, хотя внутри у него все дрожало. Теперь он знал, что ему делать, он понял это и покорился.

Пока он сидел на том, освященном девушкой камне, его осенило. Вот выход из этой мучительной безнадежности. Хеге, Ёрген, я, думал он. Вальдшнепа с ними не было, он был в другом месте.

Сам того не сознавая, Маттис все еще сидел на камне.

— Это так тяжело, — сказал он громко. Но никто не слышал его. Тяжело быть умным, думал он.

41

План был секретный. Все нужно было делать в строжайшей тайне. Даже Хеге он не сказал ни слова — она бы тут же вмешалась и воспрепятствовала ему.

Но условия были слишком жесткие, и потому, когда радость озарения уже улеглась, Маттис решил, что имеет право попытаться найти более приемлемый выход.

На другой день он выждал, чтобы Ёрген ушел на работу, и торжественно явился к Хеге. Она сидела со своими кофтами и что-то мурлыкала себе под нос.

— Что случилось, Маттис? — спросила она, перестав петь.

По Маттису сразу было видно, что речь пойдет о чем-то серьезном.

— Это важно, — сказал он. — Важнее, чем ты думаешь.

— Давай рассказывай, — несколько нетерпеливо сказала Хеге.

Голос Маттиса звучал так, словно у него пересохло в горле.

— Скажи, с кем ты хочешь быть, с Ёргеном или со мной… теперь. — Он начал с самого трудного.

Больше Хеге не требовалось никаких объяснений. Было похоже, что и думать ей тоже не требуется.

— Все будет как есть, — твердо сказала она. — Ты сам понимаешь, с кем я буду… теперь.

— Да, но ведь тогда… — неуверенно сказал Маттис.

И спохватился, он чуть не сболтнул лишнее.

Хеге смотрела на все только с одной стороны:

— Разве ты не понимаешь, что это естественно? Сам подумай.

Он подумал и вынужден был признать, что она права. Но… Ведь все может еще измениться. Он ухватился за эту мысль. Я знаю, может. Кончится, и все. Как у тех, что щипали друг друга на поле.

— Хеге, ты уверена, что уже ничего не изменится? — От ее ответа зависело все.

— Да, уверена, так же как в том, что сижу здесь, — ответила она. — И слава богу.

Маттис потупился.

— Ну что ж…

Хеге знает, что говорит. Голос ее был тверд как камень. Теперь у Маттиса не осталось никакой надежды вернуть ее себе.

— Это умно и трудно, — сказал он. — И сделать это будет нелегко.

— Что сделать? — спросила Хеге. — Неужели ты думаешь, что мы с Ёргеном не сможем достаточно заработать?

Он онемел. Она ничего не поняла.

— Ты должен радоваться за меня, Маттис. — Эти слова Хеге решили все.

Щелк. Замок закрылся.

— Да… радоваться, — сказал он.

Заперт, говорить больше не о чем.

— Ты хотел сказать еще что-нибудь? — дружелюбно спросила Хеге, потому что Маттис молчал, но не уходил.

Он покачал головой. Хеге ответила ему так ясно, что яснее и быть не может. Значит, все решено. Он должен осуществить свой великий план. Но сначала он постоит тут еще немножко.

42

В сарае вот уже много лет лежали заготовки для весел. Маттис так и не трогал их, он обходился старыми. Теперь он вытащил заготовки и начал стругать их рубанком.

Новый план целиком и сразу сложился у него в голове, и эти грубые заготовки были частью единого целого. Как все сошлось! — думал он, чувствуя непонятную слабость: его судьба находилась в руках неведомого.

Ёрген вернулся из леса и увидел, что Маттис корежит рубанком дерево. Непривычное зрелище.

— Тебе нужны новые весла?

— Да, я давно собирался их сделать.

— Хочешь опять приняться за перевоз? — спросил Ёрген, невольно приблизившись к опасной теме.

— Может быть.

Маттис не поднимал глаз. Сказать правду нельзя, план будет загублен, ему все запретят, и только. А то еще и свяжут его.

— Это хорошо, — сказал Ёрген. — Человеку вредно слоняться без дела.

И он поспешил в дом, к Хеге и обеду.

Весла были слишком большие и толстые, Маттис обстрогал их чуть-чуть, чтобы они стали белыми и круглыми и выглядели почти законченными. Но они по-прежнему оставались лишь заготовками, такими им и следовало быть. На них он должен доплыть до берега и спастись или утонуть вместе с ними и исчезнуть навсегда. В этом и состояла самая важная часть его плана.

И тогда я узнаю, что мне суждено. Там будет видно.

На самом глубоком месте я пробью в днище дыру, и лодка утонет, она уже совсем гнилая. А плавать я не умею. Я буду держаться за эти толстые весла и, если суждено, доплыву на них до берега, вернусь домой и буду жить с Хеге и Ёргеном, как раньше.

Только решить это должен не я.

Но это трудно, думал он.

Маттис лег, когда доделал весла, теперь они были белые. Все было готово и необычно. Осталось последнее.

Только не завтра, подумал он.

Почему? — как бы спросил его кто-то, настойчиво и нетерпеливо.

Сам не знаю, ответил он. Так уж получается.

Он лежал на своем диване и смотрел в окно на ночное небо.

Когда он вернулся вечером домой, Хеге и Ёргена в комнате не было, но с чердака доносились приглушенные голоса. Обычно это были счастливые разговоры, о каких Маттис мечтал. Но случались и другие, касавшиеся его самого, те были уже не такими счастливыми — Маттис не мог не чувствовать, как тяжелы они для Хеге и Ёргена.

Но весла уже готовы, и скоро все станет ясно.

Маттис отогнал эту мысль, сейчас ему не хотелось заглядывать в будущее. Он тут же сказал себе: это не страшнее, чем гроза.

Сверху все время слышались голоса. Иногда раздавался нежный смех и мячиком прыгал по полу. Вот как, оказывается, умеет смеяться Хеге, когда она счастлива. Слышал ли он, чтобы она так смеялась?

А теперь они заговорили о нем. Потому что больше они не смеялись.

В стену постучал ветер.

Резкий осенний ветер.

— Слышу, слышу! — громко и весело отозвался Маттис и сел в постели.

Когда ветер коснулся ветхого дома, тот сразу забормотал и наполнился тихими звуками. Протяжно вздохнули деревья. И по озеру побежали барашки.

Как хорошо.

На Маттиса снизошел покой.

Завтра тоже наверняка будет ветер. И он помешает мне сделать это. Я поплыву только в тихую погоду. Теперь можно спать.

Он заснул сразу — день был тяжелый и напряженный.

43

Тихая, безветренная погода, спокойное озеро — это было единственное условие Маттиса. Когда он подвергнет себя испытанию, вода должна быть как зеркало. Так что приходилось следить за ветром.

Маттис считал, что такое условие подразумевается само собой.

Ветреная погода длилась несколько дней.

Весла были готовы, и лодка тоже — каждое утро Маттис просыпался с бьющимся сердцем: как там на озере?

Но каждое утро дул ветер, и когти, впившиеся Маттису в грудь, словно разжимались.

Еще один день, думал он. И никто об этом не знает! Как удивительно!

Потом он сообразил, что так и должно быть.

Он ничем не занимался. Ёрген больше не спрашивал его о перевозе и не требовал, чтобы он ходил на лесосеку.

Мухоморы вызывающе краснели на своих местах, но они больше не волновали Маттиса. Они уже ничего не могли изменить.

И никто ничего не знает. Хеге и Ёрген видят новые чересчур толстые весла и ничего не понимают: думают, я просто не умею сделать их тоньше.

Может, я и в самом деле стал умным?

Сейчас это мне очень кстати, думал он.

Опять утро. Маттис затаился и напряг все силы — надо выдержать, сейчас Хеге скажет Ёргену на кухне: вода сегодня как зеркало.

Он знал, что все равно содрогнется, когда этот день наступит.

Он представлял себе, как иначе Хеге может сказать об этом: сегодня совсем нет ветра. Или: что-то неспроста сегодня так тихо.

Но Хеге не сказала ни того, ни другого. Она разговаривала с Ёргеном о более важных вещах. Ветер и дождь не имели для них никакого значения: Ёрген работал в лесу в любую погоду.

Так что вода могла быть гладкой как зеркало, даже если Хеге ничего не сказала про это, думал Маттис, лежа на своем диване. Встал он с тяжестью во всем теле. Скорей к окну.

Ага…

Ветер не прекратился, под безоблачным небом по озеру ходили темно-синие волны. Как странно смотреть на них, когда это так много значит. Еще день отсрочки.

Во время завтрака Маттис поймал на себе внимательный взгляд Хеге. Ему сразу расхотелось есть, и он вышел из кухни. Неужели по мне что-нибудь заметно? Он нашел свои инструменты, вернулся в кухню и сказал, что пойдет на озеро чинить лодку.

— Ладно, чини свою лодку. — Хеге была довольна. — Я буду знать, где ты.

— Можешь сидеть у окна и следить за мной.

— Зачем мне следить?

— А разве ты не следишь?

И он ушел чинить лодку. В днище под мостками он обнаружил особенно гнилое место. Если надавить на него всей тяжестью, появится дырка. А тяжести в Маттисе хватит, он ощущал ее в себе с самого утра, и даже больше чем достаточно.

На плоских камнях хорошо сидеть, бормотал он, занимаясь своей работой. Хорошо сказано, но девушка не поняла этого. Впрочем, мне все равно.

Он сидел рядом с лодкой, повернув лицо к ветру, гулявшему по озеру.

Дуй, ветер! — тайно молил он.

На него нахлынуло множество мыслей.

— Камни на всех глазах, — сказал он вдруг.

Ингер и Анна, и весь тот день.

Каждое дерево, на котором сидят птицы.

Каждая тропинка, по которой ходит моя сестра Хеге.

Но все это было чересчур сложно, больше он ничего не осмелился прибавить.

Лодка привычно пахла смолой, а сгнившие доски — солнцем. Маттис глядел, как ветер бороздит поверхность воды. Волны плескались у его ног.

Но скоро ветер все равно утихнет. Он не может дуть вечно. И безветрие тоже не длится вечно. Мы с вальдшнепом как бы одно, — мысли у него путались.

44

Когда работа с лодкой была закончена, Маттис поднялся к Хеге.

— Ну что, готова твоя лодка к перевозу? — спросила она, словно подталкивала его, так же как Ёрген.

— Да, теперь все в порядке. Завтра утром могу начать, — ответил Маттис. Он не глядел на сестру.

— Хорошо, значит, уже завтра, — сказала Хеге и твердо добавила: — Это очень хорошо, Маттис.

На берегу он обдумал все, что скажет. И радовался, что все идет как нужно.

— Если только не будет сильного ветра, — продолжал он. — Лодка прогнила, в ветреную погоду на ней теперь плавать опасно. Того и гляди, продавишь дно.

Ему не удалось произнести это как ни в чем не бывало, но в общем-то получилось неплохо. Хеге разом забыла, с каким нетерпением она говорила о перевозе, теперь ее волновала только опасность, грозившая брату:

— Значит, она и в тихую погоду не очень надежна? По-моему, тебе вообще больше не следует плавать на ней.

Маттис фыркнул:

— Как будто я не знаю свою лодку!

— Ты в ней уверен? Я вовсе не хочу, чтобы ты оказался на дне.

— Глупости.

Маттис разволновался, словно он выболтал свой план. Но все было уместно, он сказал то, что нужно, и, по его мнению, это было сказано умно, он сам понимал, что это умно. Как странно, что человек становится умным слишком поздно, подумал он.

— В тихую погоду я могу плавать на ней хоть целый день, — сказал Маттис. — Ты, Хеге, не беспокойся, я знаю, что можно, а что нельзя. Куда можно наступать, а куда — нет.

— Пожалуйста, осторожней, — сказала Хеге и ушла. Но она тут же вернулась: — И все-таки я хочу попросить Ёргена посмотреть твою лодку, вдруг она ненадежна. Ёрген понимает в лодках. Если он скажет, что ею пользоваться нельзя, ты не должен плавать на ней.

— Опять Ёрген! — возмутился Маттис.

Именно сейчас, в связи с этим делом, ей не следовало упоминать имя Ёргена. Маттис разбушевался:

— Обойдусь и без Ёргена! Он мне ни к чему! Если ты его притащишь, не знаю, что я сделаю!

Хеге отпрянула.

— Маттис, милый…

— Перестань всюду совать своего Ёргена! Если он явится ко мне, я ему скажу, кто он такой!

— Тише, тише, успокойся, — сказала Хеге. — Не смей ничего говорить Ёргену. Он хороший человек и желает тебе добра.

Маттис уже не мог остановиться.

— Теперь это решит погода, — в отчаянии сказал он.

— Погода?

— Да, слышишь? Погода и ветер. Может, ты считаешь, что я не умею думать?

Это слово, которое раньше в доме старались не произносить из-за Маттиса, он употребил сам и произнес его твердо, словно вогнал гвоздь в стену.

Хеге пришлось уступить.

— Конечно, ты умеешь думать, — сказала она. — Нам всем пришлось много думать из-за того, что произошло в последнее время.

Для нее существовало только одно событие, и она говорила только о нем. Маттис стоял перед ней в глубокой скорби. Хеге была уже другая, она стала частицей Ёргена. Его половиной.

— Как ты могла стать такой? — спросил он.

— Какой?

— Такой, какая ты есть! Я не узнаю тебя. Что с тобой случилось?

— Что со мной случилось? Ты и сам это знаешь. Я тебе уже говорила. Я очень счастлива. — Она была непоколебимо уверена в своем счастье. — Помнишь, я даже обняла тебя за это.

Рядом с ней незримо присутствовал Ёрген, и это остановило вспышку Маттиса. Он ограничился тем, что мирно сказал ей:

— Тогда иди к Ёргену.

Хеге как будто не удивилась.

— Я как раз собиралась это сделать, — ответила она и ушла.

Маттис остался один. За окном шумел добрый ветер. Наступили сумерки. Он по привычке начал озираться по сторонам. Не хотел, но удержаться не мог. С чердака до него донеслись неразборчивые голоса — Хеге и Ёрген — они говорили и говорили.

Теперь все готово, думал он. А про лодку я сумел сказать ей так, как хотел. Теперь мне все равно, прекратится ветер или нет, от меня уже ничего не зависит.

Он выдержал такую тяжелую борьбу с Хеге и вообще столько всего передумал за этот день, что смертельно устал и забрался в постель раньше обычного.

Сверху с чердака больше не слышалось никаких голосов. Маттис не знал, радоваться ему или нет. За окном на тысячу ладов завывал ветер, он обещал и завтра дуть точно так же.

45

Но ветер прекратился.

Маттис проснулся ночью и, еще не успев окончательно стряхнуть с себя сон, понял, что ветра нет. Ветер утих, он не сдержал своего обещания. Деревья молчали, шелеста листьев не было слышно.

Только не ночью — было первое, о чем подумал Маттис. Я никогда не говорил, что сделаю это ночью.

Рано утром ветер может начаться опять. Сейчас он утих, так бывает по ночам.

Сверкающий лунный свет заливал окно. Было полнолуние, как и в ту ночь, когда Маттис плавал через озеро. Маттис еще раз повторил себе, что ветер на ночь иногда затихает, но это не помогло. Ветер утих вовсе не на ночь. Глупости, откуда я могу это знать, ведь я спал.

В доме не было слышно ни звука.

Интересно, где сейчас Хеге, в своей комнате или у Ёргена? Это меня не касается, строго сказал он себе. Хватит с меня того, что ветер утих.

Лежать и ждать Маттис не мог: он должен был выйти посмотреть. Он тихонько оделся — в доме словно все вымерло. И вышел.

Лунный свет проложил по озеру свою дорожку. Ветра не было, даже самое легкое дуновение не касалось водной глади. Таким бескрайним озеро не было еще никогда. Маттис как зачарованный смотрел на него.

Он смотрел и на лес, и на зеленый склон, и на ручей с заросшими берегами. Только бы пить из ручья, подумал он вдруг.

По росистой ложбине он дошел до ручья. Ручей был маленький, он ничего не сказал Маттису, но все-таки тихонько всхлипнул.

Маттис не хотел наклоняться к воде, не хотел видеть в ней свое лицо, которое казалось ему чужим и застывшим, и вместе с тем ему хотелось посмотреть на себя в этом ярком лунном свете.

Глядя на неподвижное озеро, Маттис отчетливо услыхал вопрос: какой из двух выходов ты предпочитаешь? Кто знает, что произойдет в лодке? Никто.

Ему не хотелось об этом думать. Да он и не мог. И, подняв голову, он сказал громко и строго, словно обращался к самой сияющей луне:

— Это от меня не зависит, за меня решает что-то другое. Оно и сделает выбор.

Так он сказал луне. И побрел по склону к изгороди, к кочкам, ко всему, что было таким удивительным и неизъяснимым, и прежде и теперь. Вся моя жизнь, подумал он, но отогнал прочь и эту мысль. Лучше не начинать!

Тем не менее он ненадолго присел на кочку. Их было так много, таких добрых и приветливых, — может, он немного побудет здесь? В этом лунном сиянии он рядом со своей тенью казался призраком, замешавшимся в таинственную игру света и тени.

Вскоре ему стало холодно, и он пошел по лужайке к дому. Снова забрался в постель. Но заснуть уже не мог.

Дно, думал Маттис. В сумятице мыслей он постепенно все-таки добрался до него. Ведь оно может быть какое угодно. Травянистое. Песчаное. Илистое. Каменистое. И такое, какого никто не видел.

Ну а если другое? — с отчаянием думал он, ему было страшно. Значит, я попаду туда? — спросил он, цепляясь за эту мысль.

Да, снова сказал он.

Он так и не уснул.

Ветра не было.

46

Должно быть, под утро Маттис все-таки задремал, он не слышал, как Хеге прошла мимо него на кухню. Не слышал, как прошел Ёрген. Когда Маттис проснулся, оба они были уже в кухне. До него донесся звон посуды и слова, которые окончательно прогнали сон:

— Сегодня так тихо, озеро как…

Это сказала Хеге, она не вложила в свои слова никакого особого смысла, просто произнесла их мимоходом, собирая Ёргену с собой завтрак или наливая ему кофе.

— Угу, — равнодушно ответил Ёрген.

— Значит, сегодня он сможет пойти на озеро, — сказала Хеге.

Маттис не слышал, ответил ли ей Ёрген, его тело словно прошила дрожащая нить. Мысли разбежались в разные стороны и запутали его. Но он все-таки немного усмирил их, ему удалось взять себя в руки.

Оставайтесь там, где вы есть, сказал он своим мыслям и стал одеваться. Теперь ему надо было осуществить свой план.

Из окна он видел озеро, оно было такое же неподвижное, как ночью, когда он выходил из дому. Слегка шевелилась лишь легкая туманная дымка — было прекрасное осеннее утро. Солнце еще не показывалось, но скоро оно взойдет, пригреет землю и растопит остатки тумана.

Маттис так и не смог овладеть своими мыслями. Когда он вошел в кухню, это было видно по его лицу. Хеге сидела одна. Ёрген уже давно ушел в лес, и Маттис был рад этому.

— Что случилось? — сразу спросила Хеге, увидев, что утро не совсем обычное.

Маттис покачал головой — вот и весь ответ.

— Говори, в чем дело! — скомандовала она по старой привычке, и он повиновался, но не до конца.

— Я чуть не умер от всяких мыслей, — ответил он, и это была правда.

— Только и всего?

Он вздрогнул.

— Садись и ешь.

Он попытался немного поесть. Хеге удовлетворил его ответ, больше она ни о чем не спросила. Маттис не спускал с нее глаз, наконец он сообщил:

— Сегодня я начинаю работать на перевозе.

Хеге весело поддержала его:

— Молодец. Это замечательно.

Неужели она так этого ждала? Но вот она вспомнила, что лодка ненадежна.

— Маттис, ты как-то говорил, что лодка прохудилась. Она сильно течет?

— Не очень.

— Проверь как следует, и, если она ненадежна…

— В тихую погоду это не страшно, я тебе говорил. Другое дело, когда ветер.

— Пожалуйста, будь осторожен, — попросила она, уже заторопившись. — Я не даю тебе с собой завтрак: как проголодаешься, приходи домой.

— Ладно, — сказал Маттис.

Он был уже готов — надо идти — и остановился посреди комнаты.

— Что-нибудь случилось? — спросила Хеге.

— Нет.

С этим он и ушел. Сейчас он много чего мог бы сказать ей, но говорить не следовало. Тяжело уходить, когда ничего нельзя сказать.

Пока он спускался к озеру, из-за вершин поднялось солнце. Его лучи были по-осеннему нежарки, от солнца все вдруг сделалось прозрачным, среди сверкающей листвы идти было как будто полегче. Хотя легко Маттису не было.

Он смотрел, как день набирает силу.

— Хороший день для перевоза, — громко и упрямо сказал Маттис, потому что спуск сегодня казался ему долгим и тяжким.

Пройдя несколько шагов, он прибавил:

— Нынче ко мне придет много народу.

И еще через два шага:

— И это хорошо.

С трудом он одолел знакомую тропинку, ведущую к берегу и к лодке. Его встретил запах смолы, разбуженный утренним солнцем. Огромные новые весла лежали в зарослях ольхи, сверкая белой древесиной. Маттис положил их в лодку.

Так, все готово.

Что еще?

Нет…

Теперь следовало действовать быстро. Скорей в лодку. Он оттолкнулся. Но вдруг огляделся по сторонам, рывком повернул лодку, выскочил обратно на прибрежные камни, бросился к зарослям березы и ольхи, короной венчавшим берег. Он подбежал к ольхе и впился зубами в ее светло-серую кору, горький ольховый сок обжег губы. Этого никто не должен был видеть, и длилось это только одно мгновение. На одно безумное мгновение Маттис замер возле дерева, а потом, словно освободившись от чего-то, побежал к лодке — след от его зубов на ольховой коре уже начал краснеть.

Что теперь?

Больше ничего.

Лодка заскользила прочь от берега. Маттис греб и все время смотрел на то, что покидал.

47

На озере никого не было видно, если не считать моторки, которая тихо тарахтела вдали, становясь все меньше и меньше. Маттис хотел осуществить задуманное без посторонних. Разрыв со всем, что он любил и к чему привык, стоил ему большого напряжения, и все-таки ему удавалось, как всегда, посылать ниточки-мысли к левой и правой руке — лодка шла ровно. Он греб так же, как в самый обычный день. Он не старался плыть прямо, правя к какому-нибудь определенному месту, это получалось у него по привычке.

Нос лодки одиноко смотрел на пустынные западные склоны, гребец же сидел к ним спиной. Чем дальше Маттис уплывал, тем шире становился родной берег, который открывался ему с его места. Все, что он видел, было ему дорого.

Иногда он думал: не надо туда смотреть — и на мгновение опускал глаза.

Но куда денешься от мыслей? Один создан так, другой — иначе, думал Маттис, продолжать эту мысль он не смел. Он должен сдерживать себя, чтобы у него хватило сил осуществить свой план.

Теперь уже решаю не я, выбор будет сделан без меня.

Когда весла поднимались над водой, они указывали на покинутый берег, новые грубые весла, на них будет удобно плыть, если лодка под ним пойдет ко дну. Хорошо, что он совсем не умеет плавать, нисколечко: если бы умел, такое испытание не имело бы смысла.

Искушения одолевали Маттиса, дразня прозрачным воздухом и золотыми деревьями. Он гнал их от себя, в каком бы виде они ему ни явились.

Дальше, дальше. Куда он плывет? Если его увидят с берега, то, наверно, захотят вмешаться. Следовало уплыть подальше от усадеб и вообще от берегов.

Мне надо выплыть на черную глубину, только там это можно сделать, мне надо дальше дальнего…

Нужное место неотвратимо приближалось.

Я тут еще не бывал, пытался внушить он себе.

Он плыл словно чужой, нездешний, хотя его тут хорошо знали.

Неожиданно Маттис поднял весла — на лбу у него выступили крупные капли пота. Что случилось? Здесь. Вот это место. Здесь, вдали от всех берегов и от всех глаз. Теперь ему уже ничто не мешало. Именно здесь! Не думать.

Он поднял в лодку мокрые весла, они блестели на солнце, лодка еще недолго скользила вперед и наконец замерла.

— Ну вот, Хеге, — сказал он воде.

Ему хотелось сказать это громко и твердо, но у него не получилось. Зато план свой он осуществлял без помех. Вялыми, словно чужими, руками он отодвинул мостки и нашел самое гнилое место. Нога тоже была словно чужая, тем не менее он всей тяжестью надавил на гнилую доску, и она легко поддалась под каблуком. Маттис отдернул ногу, словно обжегся. Вода хлынула в лодку. Весь дрожа, он сел на дно и зажал весла под мышками.

Где же мое тело? — подумал он. Кто это сделал? Только не я. Но теперь наконец-то станет ясно, что правильно, а что нет.

Лодка быстро наполнялась водой. Гнилая, вся в щелях, она незаметно выскользнула из-под Маттиса. Не успев опомниться, он повис на веслах. Как и хотел.

Вода была не холодная. Она еще хранила летнее тепло. Но черная глубина вцепилась ему в ноги, и Маттис вздрогнул. Над поверхностью воды торчала только его голова. Он начал бить ногами и руками, пытаясь плыть к берегу. Это дозволялось его планом. Он барахтался изо всех сил, не отпуская весел из-под мышек, и потихоньку плыл. Вода была как зеркало, и в ней отражались опрокинутые земля и небо.

Маттис барахтался и плыл. Глаза его были прикованы к одной точке на западных склонах. Самой ближней. Это входило в его план — барахтаться изо всех сил, до последнего.

Вскоре по воде пробежала рябь, словно кто-то подул на нее.

То в одном месте, то в другом по воде скользнула тень. Маттис не видел этого, он работал руками и ногами как одержимый и тяжело дышал. Потихоньку он продвигался в нужном направлении. А тем временем у него за спиной из-за горизонта поднялась стена облаков — ее он тоже не видел.

Он уже ничего не видел, поглощенный тем, чтобы, барахтаясь, двигаться вперед и не выпустить весел. Тело его по-прежнему было чужим и странным и тяжелым как свинец. Расстояние, которое он одолел, было ничтожным по сравнению с тем, что осталось, до берега было почти так же далеко, как и вначале.

— Хеге! — вдруг крикнул он, заметив наконец, что начался ветер. Значит, в этот день ветер должен был все-таки начаться снова! От ветра побежала рябь. Побледнев, Маттис глядел на темно-синюю полосу, появившуюся вдали на поверхности озера. Она быстро приближалась. Из стены облаков, выросшей у Маттиса за спиной, явился ветер, синий и неодолимый… И тут же вся вода пришла в волнение.

Ветер вспенил волны белыми барашками, они хотели заполнить рот Маттиса водой, чтобы он захлебнулся. Чтобы выпустил весла.

— Маттис! — обернувшись, крикнул он в беспросветном отчаянии. На пустынном озере его крик прозвучал, словно крик неведомой птицы. Большой или маленькой, это по крику было непонятно.

ЛЕДЯНОЙ ЗАМОК

(повесть)

Часть первая

1

Вечером Маттис оглядел небо. Туч не было. Тогда он сказал Хеге, своей сестре, чтобы подбодрить ее:

— Ты как молния.

Произнося это слово, он все-таки вздрогнул, хотя и не испугался — небо-то было чистое.

— Это я про твои спицы, они сверкают как молния, — объяснил он.

Хеге равнодушно кивнула, не переставая вязать. Спицы так и мелькали у нее в руках. Она вывязывала сложный цветок с восьмью лепестками, скоро он будет красоваться на спине у какого-нибудь парня.

— Понятно, — только и сказала она.

— Я ведь тебя хорошо знаю, Хеге.

Он тихонько водил пальцем по колену, как всегда, когда о чем-нибудь размышлял. Туда-сюда, туда-сюда. Хеге уже давно перестала просить, чтобы он бросил эту дурную привычку.

Маттис продолжал:

— Ты не только вяжешь, ты все делаешь как молния.

— Может быть, — отмахнулась она.

Маттис, удовлетворенный, умолк.

Он не мог удержаться от соблазна произнести слово «молния». Стоило ему произнести это слово, и мысли в голове начинали бежать в необычном направлении, так по крайней мере ему казалось. Самой-то молнии он боялся до смерти и летом в душную облачную погоду никогда не произносил этого слова. Но нынче вечер выдался тихий и ясный. Весной уже было две грозы с оглушительными раскатами грома. Обычно, когда грохотало особенно сильно, Маттис прятался в маленькой деревянной уборной — когда-то ему сказали, что в такие домики молния не ударяет. Касалось ли это правило всего мира, Маттис не знал, но в их краях, на его счастье, оно до сих пор действовало безотказно.

— Да-а, как молния, — бормотал он, будто бы продолжая обращаться к Хеге, которая нынче не была расположена слушать его неожиданные похвалы.

Но Маттис еще не выговорился.

— Я хотел сказать, что и думаешь ты тоже как молния.

Хеге быстро подняла глаза, точно опасаясь, что сейчас он коснется опасной темы.

— Хватит уже на сегодня, — холодно и недружелюбно сказала она.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Ничего. Сиди спокойно.

Хеге спрятала подальше то, что чуть не вырвалось наружу. Придурковатость брата особенно огорчала ее, когда он произносил слово «думать», тогда ей становилось больно и она падала духом.

Маттис заметил это, но объяснил ее недовольство тем, что он не работает, как все люди, из-за чего, правда, его вечно грызла совесть. И он завел старую песню, к которой они оба уже давно привыкли:

— Завтра ты должна придумать мне какую-нибудь работу. Так больше нельзя.

— Хорошо, — сказала она в пространство.

— Мне это надоело. Я не зарабатывал уже…

— Да, ты уже очень давно ничего не зарабатывал, — вырвалось у нее невольно резче, чем следовало.

Хеге тут же пожалела о своих словах, но было поздно: она задела больное место. Маттис не терпел таких замечаний, говорить об этом разрешалось только ему самому.

— Ты не должна так со мной разговаривать, — сказал он, и лицо у него изменилось.

Она покраснела и опустила голову. Маттис продолжал:

— Ты должна разговаривать со мной как со всеми.

— Да, да, правильно.

Хеге сидела, опустив голову. Что делать, если все так безнадежно? Но порой она не выдерживала, в тогда ее слова больно ранили Маттиса.

2

Брат и сестра сидели на крыльце своего ветхого домика. Был теплый июньский вечер, и старые бревна лениво благоухали после жаркого дня.

Сперва Хеге и Маттис долго сидели молча, разговор про молнию и про работу зашел позже. Они сидели бок о бок. Маттис с застывшим лицом смотрел на вершины деревьев. Хеге привыкла видеть его в такой позе. Она знала, что запрещать ему это бесполезно, а то бы давно уже сделала замечание.

Брат и сестра жили как бы особняком, других домов поблизости не было, но сразу за лесом проходила дорога и лежал большой поселок. Здесь же, по их сторону леса, искрилось озеро, и его противоположный берег казался бесконечно далеким. Озеро подступало к самому холму, на склоне которого стоял дом Маттиса и Хеге, там, на берегу, у них были мостки и лодка. Земля, расчищенная вокруг дома, была огорожена и принадлежала им, но за изгородью все было чужое.

Маттис думал: а Хеге и не знает, на что я смотрю!

Его так и подмывало рассказать ей об этом.

Их же здесь четверо — два Маттиса и две Хеге! А она даже не подозревает об этом.

Но он молчал.

Сразу за изгородью, среди ельника, высились две сухие осины с голыми обломанными вершинами. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и люди звали их Маттис-и-Хеге — конечно, за спиной у брата и сестры. Как-то раз Маттис случайно узнал об этом. Произносилось это в одно слово: Маттис-и-Хеге. И наверняка было придумано уже давно.

Две сухие осины высились бок о бок среди свежих зеленых вершин ельника.

В Маттисе все кипело от возмущения, и он не мог оторвать взгляда от осин. Хеге в это посвящать нельзя, решал он всякий раз, когда они, как нынче, сидели у себя на крыльце. Она придет в ярость, и только, а осины все равно уже зовут их именами.

Тем не менее, пока осины стояли на месте, Маттис видел в этом своеобразную заботу о себе. Эти деревья только мешали, и пользы от них не было никакой, а все-таки хозяин не пришел и не срубил их на глазах у Маттиса, чтобы сжечь в печке. Это было бы слишком жестоко — все равно, что убить людей, чьи имена носили деревья. Потому хозяин и не трогал этих осин.

Хотел бы я когда-нибудь встретить этого человека, думал Маттис. Но хозяин сюда не приходил.

Маттис продолжал размышлять.

Интересно, о чем думал человек, который в шутку назвал деревья их именами? Кто знает. Маттис мог только гадать об этом, сидя летними вечерами у себя на крыльце. Но, конечно, это был мужчина. Маттису не хотелось думать, что такое могла сделать женщина, к женщинам он относился хорошо. Больше всего его возмущало, что с сухим деревом сравнили Хеге, она же совсем не такая… Это сразу видно! Хеге очень умная и догадливая…

Отчего же тогда ему так больно?

Ты сам знаешь — ответ вроде и бессмысленный, но в то же время чистая правда.

Не надо даже смотреть в ту сторону, зачем я всегда смотрю на них — утром, как только проснусь, и вечером, перед тем как лечь. До чего же все это сложно.

— Маттис!

Он оторвался от своих мыслей.

— Что ты там увидел? — спросила Хеге.

Маттис хорошо знал такие вопросы. Это означало, что нельзя так сидеть; нельзя делать того, нельзя — другого, надо вести себя как все люди, а не как Дурачок, над которым все потешаются, когда он приходит в поисках работы или по какому-нибудь другому делу.

Глаза его тут же остановились на сестре. Странные глаза. Всегда такие растерянные, робкие, словно птицы.

— Ничего, — отозвался он.

— То-то же…

— Чудная ты, — сказал он. — Если бы всякий раз, как я погляжу вокруг, я бы что-нибудь видел, куда бы все это влезло? Да здесь деваться было бы некуда от всякой всячины.

Хеге только кивнула. Вроде вернула его к действительности и теперь могла работать дальше. Хеге никогда не сидела на крыльце без работы, у нее были проворные руки, она хорошо вязала, и ей это было очень кстати.

Маттис с большим уважением относился к ее работе, которая кормила их обоих, этим ведь они и жили. Сам он не зарабатывал ничего. Его не любили нанимать на работу. Люди звали его Дурачком и только посмеивались, когда вспоминали о том, как он работает. Маттис и работа были несовместимы. В этом трудолюбивом поселке ходило много баек о Маттисе Дурачке — за какое бы дело он ни взялся, кончалось это всегда одинаково.

Как клювом о камень, вдруг мелькнуло у него в голове, и он вздрогнул.

Что это?

Но все уже исчезло.

Образ и слова пронеслись сквозь него. И тут же исчезли — вместо них перед Маттисом вдруг выросла стена.

Он украдкой поглядел на сестру. Хеге ничего не заметила. Она сидела на крыльце, маленькая, опрятная, но уже далеко не молодая: ей было сорок.

А если б он сказал ей эти слова? Как клювом о камень — она бы этого не поняла.

Они сидели бок о бок, Маттис смотрел на ее гладкие темно-каштановые волосы. Вдруг он заметил в них сперва один седой волосок, потом другой. Длинные серебристые нити.

Может, у меня сегодня ястребиное зрение? — с радостным изумлением подумал он. Раньше я их не замечал. Он тут же воскликнул:

— Хеге, как интересно!

Она быстро подняла глаза, он оживился, и у нее на сердце стало легче.

— Что тебе интересно? — с любопытством спросила она.

— Ты начала седеть!

Хеге склонила голову.

— Угу.

— Я только сегодня заметил, у тебя седина. А ты уже знаешь об этом?

Она не ответила.

— Что-то очень рано. Ведь тебе только сорок. И уже седые волосы.

Он вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Смотрела не Хеге. Кто-то другой. Взгляд был уничтожающий. Может, все-таки это взгляд Хеге? Маттис испугался и понял, что совершил оплошность, хотя — почему? Ведь он всего-навсего оказался зорким.

— Хеге.

Наконец она подняла глаза.

— Что еще?

Он сразу забыл, что собирался сказать. Больше на него никто не смотрел.

— Да нет, я просто так, — сказал он. — Вяжи дальше.

Тогда она улыбнулась.

— Ну и хорошо, Маттис.

— Значит, все в порядке? — осторожно спросил он. — Хотя я и сказал, что у тебя седые волосы?

Хеге тряхнула головой, весело и упрямо.

— Ничего страшного, я их уже видела.

За все это время ее блестящие спицы не остановились ни на минуту. Маттису казалось, что они движутся сами собой.

— Ты ужасно умная, — сказал он, желая загладить свой промах. — Самая умная на свете.

И опять он произнес одно из слов, которые всегда так манили его. Сколько же их было, этих колючих, опасных слов! Слов, предназначенных не для него, но которые он все-таки украдкой употреблял: их было так приятно произносить — они будто щекотали под черепом. И были не совсем безопасные.

— Слышишь, Хеге?

Она вздохнула.

— Да.

И больше ни слова. Что с ней? Может, его похвалы показались ей чрезмерными?

— Все-таки для седины еще рано, — пробормотал он так, чтобы она не слышала. — Интересно, а у меня тоже уже появились седые волосы? Надо поглядеть, пока не забыл.

— Идешь спать, Маттис?

— Нет, я только… — Он чуть не сказал, что идет посмотреться в зеркало, но вовремя спохватился. И ушел в дом.

3

Лишь зайдя в комнату, Маттис увидел, до чего же красив этот вечер. Огромное озеро было гладкое как стекло. Легкая дымка окутала западные склоны на том берегу, они почти всегда были затянуты дымкой. Пахло ранним летом. На дороге, которую от дома отделял ельник, словно забавы ради урчали машины. Ясное небо обещало, что ночью грозы не будет.

Пройти сквозь грозу, подумал он и вздрогнул от страха.

Насквозь.

Вот бы суметь!

Маттис стоял, задумавшись, возле раскладного деревянного дивана.

С детства он спал на этом диване, который раскладывался на ночь, — у Маттиса были все основания считать, что он хорошо знает свой диван. И он собирался сохранить это знакомство на всю жизнь. Диван носил на себе следы тех далеких времен, когда Маттис был мальчиком и баловался перочинным ножом. На некрашеном дереве дивана были видны также и полустертые карандашные линии — в ту пору Маттису впервые дали карандаш. Эти странные фигурки и штрихи находились с внутренней стороны откидной спинки, каждый вечер Маттис разглядывал их перед сном, они нравились ему, потому что всегда оставались неизменными. И всегда были там, где положено. В них он был уверен. Хеге спала рядом, в маленькой спальне. Маттис оторвался от своих мыслей и прошел в ее комнату — их единственное зеркало висело там.

Маттис вошел в комнату Хеге. Здесь пахло чистотой и было почти пусто. И висело зеркало, которое ему понадобилось.

— Гм, — сказал он своему отражению.

Уже очень давно он не разглядывал себя в зеркало. Иногда он заходил сюда, чтобы побриться. Но тогда главное было бритье, хотя он все равно оставлял кустики щетины.

Сейчас его интересовал сам Маттис.

Нет, нет! — воскликнуло в нем что-то. Этот немой возглас раздался против его воли.

— И смотреть-то не на что, — пробормотал он.

— Лицо худое, — снова сказал он.

— Щеки запали.

— Щетина.

Удручающее зрелище.

— И все-таки что-то есть, — быстро сказал он, продолжая изучать себя. Зеркало было плохое, оно искажало черты, но Маттис с Хеге давно к этому привыкли.

Вскоре Маттис задумался уже о другом, завороженный маленькой, пахнущей чистотой девичьей спальней.

Я смотрюсь в зеркало, будто девушка, подумал он, и ему стало приятно. Сколько девушек прихорашивалось и переодевалось перед этим помутневшим зеркалом.

Он воображал себе одну картину прекраснее другой, это было так заманчиво.

Стану думать о девушках.

Но он тут же взял себя в руки.

Нет, в середине недели нельзя думать о девушках. Это не положено. Так никто не делает.

Он заколебался.

Но ведь я все равно думаю, признался он, иногда.

Только никто не должен об этом знать.

Он посмотрел на себя в зеркало. Увидел свои глаза, в них было упрямство. А я буду думать о девушках, только никому не скажу об этом.

Раз уж я такой.

Он снова встретил свой взгляд — широко раскрытые глаза были полны непонятной надежды.

Что это?

Нет, нет, с удивлением сказало в нем что-то, ни с того ни с сего. Раз уж я такой — бывает, люди говорят так про себя и без всякого повода, по любому пустяку, куда менее значительному, чем то, что сейчас волновало его.

— Глядеть-то не на что, — громко сказал он.

Нужно было прогнать эти мысли, неуместные в середине недели, но уже властно завладевшие им.

Лицо в зеркале было задумчивое и худое, И бледное. Но глаза притягивали его к себе и не желали отпускать.

Ему хотелось сказать этому лицу:

— Откуда ты взялось?

— Зачем?

Ответа Маттис не ждал.

Но он был в этих глазах, что смотрели на него из зеркала, — в глазах, принадлежавших не ему, это были два путника, глядящие сквозь ночь и день. Ответ приблизился. Стал яснее. И в то же мгновение исчез.

Маттис вдруг подумал:

Маттис бестолковый.

Дурачок.

Вот бы люди сейчас посмеялись, если б увидали, как я стою перед зеркалом.

Наконец он вспомнил, зачем пришел сюда, в спальню Хеге. Надо посмотреть, нет ли у него седины.

Спереди ее не было. Маттис наклонил голову и глянул из-под упавших на лоб волос, нет ли седины на макушке. Нет, нету. Потом, как смог, он осмотрел волосы за ушами.

Седины не было, он не нашел ни одного седого волоса. А ведь он всего на три года моложе Хеге, которой исполнилось сорок.

У меня с волосами пока все в порядке, подумал он.

Но через три года я уже стану такой, как Хеге.

Ни одного седого волоска. Надо обязательно рассказать об этом Хеге, подумал Маттис, она обрадуется; он уже забыл, что разговор на эту тему ей не понравился.

Широко шагая, Маттис вышел из дома. Хеге наверняка еще сидит на крыльце со своим вязанием.

И верно, Хеге сидела на крыльце. В ее быстрых руках кофта шевелилась, точно живая. Руки лишь исполняли свой немой танец, а кофта прибавлялась и росла, будто без их ведома.

— Ну что? — спросила Хеге, когда Маттис торопливо вышел из дому.

Маттис показал на свои волосы.

— Хеге, у меня нет ни одного седого волоса. Я смотрел в зеркало.

Хеге не хотелось возвращаться к этому разговору.

— Ну и хорошо, — оборвала она брата.

— Разве ты не рада? — удивился он.

— Конечно, рада, — спокойно ответила она.

— Но по тебе этого не видно, а я думал…

— Ох! — вырвалось у нее.

Он мгновенно умолк. Его остановила происшедшая в ней перемена.

— Что случилось? — испуганно спросил он.

Наконец она встала.

— Ох, Маттис, Маттис!

Он не сводил с нее настороженных глаз.

— Ну что, говори же!

— Ничего веселого тут нет, дались тебе сегодня эти волосы.

— При чем тут веселое? Разве мы веселимся? — удивился он. Чудно как она говорит.

Хеге беспомощно взглянула на брата. Словно со страхом. Нужно было мгновенно вмешаться: Маттис был близок к тому, с чем ей потом не справиться.

— Ты просто забыл, нам было очень весело! — сказала она, точно вбила в него гвоздь. — Ты вспомни. Да мы с тобой каждый день веселимся!

Маттис весь сжался, но спросил:

— Когда?

— Что значит «когда»? — жестко спросила она.

И снова обрушилась на него. Ей нужно было это остановить.

— Раскинь-ка мозгами, Маттис, — сказала Хеге без своей обычной колкости. Такая маленькая, она умела быть очень настойчивой.

Маттис ответил:

— Да я и так всегда думаю, изо всех сил.

— Значит, ты можешь припомнить очень много веселого!

Он задумался, не ответил.

Хеге продолжала. Надо было воздвигнуть такую прочную стену, чтобы в ней не осталось никакой лазейки.

— Нам с тобой гораздо веселее, чем другим людям!

— Правда? — ослабевшим голосом, едва слышно, пробормотал он.

— Конечно! — ответила она. — И ты всегда должен помнить об этом.

И больше ни слова. Маттис поднял голову, но возразить не осмелился. Хеге очень умная и прекрасно понимает, что весело, а что нет. Лучше не спорить и не показывать свою глупость. Хеге сердито смотрела на брата.

— А я и не знал, — пробормотал он.

Вдруг лицо его просияло.

— Как хорошо, что ты мне это сказала! — радостно воскликнул он.

— Почему?

— Ну, раз я сам этого не понимал.

Маттис обрадовался, заулыбался.

— Ты уже уходишь? — спросил он.

Вместо ответа Хеге через силу кивнула ему и скрылась в доме.

4

В тот вечер Хеге легла раньше обычного. Во всяком случае, она раньше обычного ушла к себе. Маттис хотел узнать о причине, но не успел он задать свой вопрос, как она нетерпеливо остановила его:

— Не надо, Маттис, обожди до утра. Хватит уже на сегодня.

При звуке ее голоса у него пропало всякое желание докапываться до истины. Хеге не в духе, вот она и ушла. Может, он сделал что-то не так? Может, это из-за седых волос? Неужели все дело в том, что она поседела, а он нет? Но он-то в чем виноват?

Хеге, она кормила его, заботилась о нем. А главное, она была очень умная, и он глубоко уважал ее за это.

Она ушла к себе, не сказав больше ни слова. А он сидел на крыльце, размышляя о разных вещах.

Утром надо походить по усадьбам, узнать, может, где и найдется для меня какая работа, думал он, и его уже заранее разбирала досада.

Вот в чем дело, вот отчего Хеге недовольна. Она кормит меня из года в год. Уже сорок лет, честно округлил он, не желая умалять заслуг Хеге.

Кормит меня. Кормит меня.

Слова были горькие, как кора осины.

Год за годом он должен был помнить и повторять их. Оставшись в одиночестве, как сегодня, он безжалостно заставлял себя повторять их и ощущал их горький привкус. Из всех известных ему слов эти были самые горькие.

Завтра утром я пойду искать работу.

Если ничего не помешает, прибавил он, желая быть честным.

В тумане памяти хранилось много случаев, когда он пытался работать. На усадьбах, в поле или в лесу. Но всегда что-то мешало, и он ни разу не справился со своим уроком. В поселке ему больше не предлагали работу. Эти, умные, которые умели все и могли дать работу, всегда смотрели на него, как на пустое место.

Ему приходилось возвращаться домой ни с чем, Хеге давно уже привыкла к этому и никогда не сердилась. Но он был для нее тяжким бременем. И понимал это.

Утром надо взять себя в руки. Надо пойти по усадьбам и поспрашивать насчет работы.

— Когда-нибудь должно же у меня получиться, — сурово сказал он в пространство. — Мне надо работать, Хеге уже поседела.

В нем шевельнулась мысль:

Она поседела из-за меня.

Наконец-то до него дошла истина! И ему стало очень стыдно.

5

Время шло. У Маттиса не было привычки ложиться так поздно. И все-таки ему не хотелось идти в дом. Мысли не давали покоя. А когда человека что-то грызет, нет хуже, чем лежать в постели, ворочаясь с боку на бок.

Может, Хеге тоже не спит. Она ушла так рано, просто чтобы не видеть меня.

— И мне это неприятно, — сказал он громко, так громко, что Хеге через стену могла бы его услышать.

Он был очень огорчен.

И вдруг его пронзила внезапная мысль.

Только не бросай меня! — пронеслось у него в голове, он обращался к Хеге, скрывшейся у себя в спальне. Что бы с нами ни случилось, с тобой или со мной, только не бросай меня!

Это была далеко не новая мысль, но каждый раз она казалась новой и причиняла боль. И каждый раз он прогоняя ее, убеждая себя, что это чепуха — Хеге никогда, ни единым словом не намекнула, что собирается бросить его. Зачем же мучить себя такими мыслями?

Однако эта картина продолжала стоять у него перед глазами. Он видел, как Хеге уходит своей дорогой, все дальше и дальше. Все свои пожитки она несла в узелке под мышкой.

Уходишь?

Да, Маттис.

Устала от такой жизни?

Да, Маттис.

И ушла.

Больше Хеге не слышала его слов, она становилась все меньше и меньше, пока не превратилась в маленькую черную точку — так она и виднелась там вдали маленькой черной точкой. Исчезнуть совсем в этой грустной игре она все-таки не могла.

Тут-то и произошло чудо.

Пока Маттис размышлял, глядя, как Хеге уходит своей дорогой — он сидел на крыльце, на своем обычном месте, — взгляд его скользил по склонам гор, темневших за озером. Вода теперь казалась совсем черной, склоны — темными и угрюмыми. На небе и на земле царили волшебные летние сумерки. Маттис не был безразличен к окружавшей его красоте.

Их дом стоял в неглубокой заболоченной ложбине, прорезавшей склон до самого озера. Хвойный лес перемежался березами и осинами. По дну ложбины бежал ручеек. Порой Маттису казалось, что это самое красивое место из всех, какие он только видел здесь поблизости.

Может, и сейчас он думал об этом — во всяком случае, он не отрываясь смотрел вдаль, следя за сумерками, пока они не превратились во что-то нежное, чему он не знал имени.

В это мгновение и случилось неожиданное.

По эту сторону ветра совсем тихо, подумал Маттис, глядя на сухие вершины осин, темнеющие на ночном небе. Между ними что-то струилось, воздух был такой прозрачный, что Маттису казалось, будто он видит это движение. Не ветер, а какая-то воздушная струя, хотя было так тихо, что даже на живых осинах не трепетал ни один листок.

Неожиданно родился странный слабый звук. Невнятный зов. Маттис уловил в воздухе над собой мерные тревожные взмахи крыльев. И снова тихий зов на беспомощном птичьем языке.

Что-то пронеслось прямо над домом.

И сквозь Маттиса. Он сидел ослабевший, растерянный, замерев в немом восторге.

Может, что-то сверхъестественное?

Нет, самое естественное, но…

Это был вальдшнеп. В такое время суток это не могло быть случайностью: над домом Маттиса тянул вальдшнеп!

С каких пор?

В прошлые годы тут тяги не было. Во всяком случае, в те годы, которые остались у Маттиса в памяти. Чуть ли не каждый вечер он подолгу сидел на крыльце и не мог бы пропустить тягу, если б она здесь была.

Сегодня вечером вальдшнеп тянул прямо над домом, над ним самим, над Хеге. Отныне он будет тянуть здесь каждое утро и каждый вечер.

Маттис поглядел на свой дом, дом как будто изменился, теперь Маттис смотрел на него другими глазами. Тяга — это было нечто необычайное, происходящее далеко за пределами его мира. Но вот сегодня она оказалась здесь, просто взяла и переместилась сюда.

А может, ему только почудилось? Маттис знал, что с ним такое бывает. Интересно, случалось ли, чтобы тяга перемещалась с места на место? Он никогда не слыхал ничего подобного. И почему вальдшнеп стал тянуть именно здесь?

Маттис ждал, затаив дыхание. Если это и в самом деле тяга, значит, вальдшнеп сейчас вернется, он летает над одним и тем же местом, туда и обратно, все то недолгое время, что длится вечерняя тяга. Маттис знал об этом. На заре вальдшнеп опять тянет в том же месте, это Маттису рассказывал один охотник. На высохших лужах Маттис видел иногда следы клюва и рядом изящные отпечатки птичьих лапок.

Он замер в ожидании, ему казалось, что прошло очень много времени, сомнение его росло.

Но — чу! — вот он! Мелькающие крылья, смутные очертания птицы, летящей над домом уже в противоположном направлении. И снова она исчезла, поглощенная мягкими сумерками и спящими верхушками леса.

Маттис сказал взволнованно:

— Все-таки это тяга!

Он и сам не знал, зачем произнес эти слова. Но он должен был хоть что-то сказать или сделать… тем более здесь его никто не слышал.

Наконец-то что-то завершилось, кончилось долгое и трудное время — такое у него было чувство.

Первым побуждением Маттиса было рассказать обо всем Хеге, он хотел тут же бежать к ней. Спит она или нет, ее нужно сейчас же посвятить в это… Но Маттис сдержал себя. Если все, что он видел, — правда, вальдшнеп скоро вернется сюда в третий раз; Маттис был так не уверен в себе, что решил дождаться и третьего раза. Он ждал, счастливый.

Если я увижу его три раза, Хеге придется поверить мне. Всем придется мне поверить.

Чу! — опять.

Снова, как в прошлый раз, — взмахи крыльев, быстрая, скользнувшая в сумерках тень и этот дивный, истомленный зов, которого, может, никто и не слышал. Зов, явившийся из бесконечности, здесь, прямо над их крышей.

Значит, это правда. Теперь уж точно, Маттис больше не сомневался. Он почувствовал себя другим человеком.

А Хеге спит.

Теперь и она тоже станет другой.

6

Хеге спит. Хеге, которая с быстротой молнии вывязывает сложные цветы с восьмью лепестками и целые кофты, которой все по плечу. Но сейчас Маттис не был уверен, действительно ли из них двоих главная — она. В это мгновение он был склонен поставить на первое место себя.

Он шумно вошел к ней в спальню.

Это было глупо. Хеге давно легла и наверняка заснула — он разбудил ее не вовремя. Голос ее звучал резко.

— Что там еще у тебя? — выпалила она прежде, чем он успел хоть словом облегчить свое переполненное сердце. Маттис хорошо знал этот голос. Конечно, она уже спала, когда он с топотом ввалился в ее комнату. Но он знал и другое — то, что последует за этим. Хеге виновато кашлянула, чтобы смягчить резкость своего раздраженного вопроса.

— Что тебе, Маттис? — спросила она тихо, устало и покаянно.

Новость Маттиса была огромна. Он даже не знал, с чего начать. Надо было говорить все, как есть.

— Над нашим домом тянет вальдшнеп! — сдержанно произнес он.

Стоя возле кровати Хеге, Маттис чувствовал себя почти чужим.

Хеге сразу уловила его возбуждение. Язык Маттиса заплетался от благоговения и восторга. Но ей слишком хорошо были известны все чудеса, с которыми он прибегал к ней. Они быстро тускнели, переставая быть чудесами.

Она спокойно сказала:

— Тянет вальдшнеп? Ну и прекрасно. Ложись спать, Маттис.

Он был поражен.

— Иди и ложись, — мягко повторила она, заметив недоумение у него на лице.

— Маттис застыл от разочарования.

— Ты не слыхала, что я сказал? Вальдшнеп переменил место тяги, теперь он тянет над нашим домом! Вот сейчас. Пока ты лежишь в постели.

Хеге по-прежнему не шелохнулась, и лицо у нее было прежним.

— Я все слышала. Ну и что? Почему бы вальдшнепу не тнуть над нашим домом?

Маттис не понимал сестру. Словно она говорила на каком-то незнакомом языке.

— И, по-твоему, это ничего не значит? А ты слыхала когда-нибудь, чтобы вальдшнепы меняли место тяги? Чтобы они тянули над головой человека?

Хеге слегка пожала плечами.

— Откуда мне знать.

— Конечно, ты не знаешь. А сейчас одевайся и пошли на крыльцо.

— На крыльцо? Ночью?

— Да. Ты тоже должна увидеть тягу.

— Не хочу.

— Ты должна! Вальдшнеп еще тянет. Если для тебя и тяга ничто…

Хеге снова повернулась на спину, ее это не касалось. Она устало зевнула.

— Тебе-то, конечно, интересно было посмотреть тягу, — сказала она, — а я могу поглядеть и в другой раз. Если тяга уже здесь, то она никуда не денется. Верно?

— Открыв рот, Маттис смотрел на нее.

— Если тяга здесь, то она никуда не денется? — испуганно повторил он. — И это говоришь ты, самая умная? — вырвалось у него, он был озадачен.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она.

Глаза его были по-прежнему прикованы к ней.

— Значит, ты вообще ничего не понимаешь, — твердо произнес он.

Разочарованный, сбитый с толку, Маттис стоял рядом с ее кроватью.

Хеге взяла его за руку. Он понял, что это дружеский знак с ее стороны. Но он не видел, какой усталой и измученной была Хеге в эту минуту. Она лежала в своей вылинявшей от стирки ночной рубашке и не смотрела на него, отвернулась к стенке.

— Мы утром поговорим о тяге. А сейчас ложись. Слышишь?

Маттис считал безумием упускать такой случай.

— Я же тебе говорю, что он тянет сейчас. Неужели ты не хочешь посмотреть на тягу? Не понимаю, как ты устроена и что же тогда для тебя важно?

Это было уже слишком, Хеге не выдержала. Стукнув кулаком по кровати, она воскликнула:

— Это не твоего ума дело! Ты говоришь так, будто ты…

Она осеклась.

— Будто я… кто? — испуганно спросил Маттис.

Не оборачиваясь к нему, Хеге крикнула:

— Оставь меня в покое! Я больше не могу! Если ты сейчас же… Ступай, пожалуйста! Уже очень поздно, нам надо отдохнуть!

Она прижалась к самой стене. Он увидел, как дрожат ее плечи. Это зрелище глубоко потрясло его, он почувствовал себя виноватым, хотя вроде ни в чем и не провинился.

Маттис был растерян. Неужели он чем-то обидел Хеге? Ведь он хотел обрадовать ее этой тягой. Думал, что и для нее это так же важно, как для него самого. Вальдшнеп тянет над их домом, а Хеге все безразлично, сперва она отчитала Маттиса, а теперь лежит и плачет, такая беспомощная и некрасивая.

— Ну, Хеге… Я не хотел обидеть тебя, я хотел только, чтобы ты…

Она пришла в ярость.

— Что я тебе сказала! — закричала она не своим голосом.

Маттис в один прыжок очутился у двери.

Он осторожно прикрыл дверь, точно Хеге уже спала и он боялся ее разбудить.

Все люди разные, в смятении думал он, выйдя на крыльцо. Мы с Хеге, уж точно, разные.

Она мне даже не верит.

Но ведь я сам видел тягу. Могу поклясться, что я видел ее. Просто на сегодня уже все — вечер окончен.

А на прощание мы споем, сказало в нем что-то. Нет, он не запел. Но это подходило к словам: вечер окончен. Я бывал на всяких встречах и вечерах, я знаю, как это бывает.

Вечер окончен. Вальдшнеп нашел свою возлюбленную.

Маттис поднял глаза — на небе, где он видел тягу, протянулись светлые полосы. Прямо над его домом.

Может, глаза и обманули его, но что-то там, наверху, изменилось, небо было уже не такое, как раньше. А утром снова будет тяга, такая же замечательная, как вечерняя. И Хеге увидит ее, даже если для этого ему придется привязать свою сестру к крыльцу.

Теперь все пойдет по-другому, думал он, засыпая. Он лежал на своем раскладном диване, свернувшись калачиком, точно ребенок.

И я стану другим?

От этой мысли его обдало жаром.

7

Маттис взял вечернюю тягу в свой сон, и неважно, по чьей воле, но сон этот оказался прекрасным.

Сначала, еще ничего не видя, он услыхал предупреждение.

— Мы прилетели, мы прилетели! Ты здесь?

Конечно, здесь, мог бы ответить Маттис.

Это длилось долго, Маттис, но теперь все изменилось, ласково сказало ему что-то.

Да, изменилось. Светлая полоса высоко над домом, и низко над самой крышей, и со всех сторон, и Маттис услыхал звук, именно такой, как нужно. Дом сразу стал новым, насквозь.

— Но дом — это не самое главное, — сказал Маттис.

Да, не дом, самым главным был Маттис. Светлые полосы прошли сквозь него и изменили до неузнаваемости. Когда он согнул правую руку, чтобы пощупать свои новые бицепсы, они напряглись так, что лопнул рукав. Увидев свои округлые красивые мускулы, Маттис засмеялся.

— Все это хорошо, — сказал он.

— Сила мне пригодится, — сказал он и зорко огляделся.

— Где вы? — крикнул он.

Они засмеялись, притаясь в роще.

— Там, где всегда.

Дом в самом деле стал новым. Маттис подошел к нему и посмотрелся в темное окно. Никогда в жизни он не видел такого сильного, мужественного пария, как тот, что отражался в черном стекле. Он оглядел себя со всех сторон — все в порядке.

Маттис гордо спросил:

— Вы видите?

— Видим, не сомневайся, — ответили ему из рощи, — никого другого мы не видим.

— Подождите немного, — попросил он.

Но ему ответили хором:

— Зачем?

— Что ты хочешь, Маттис?

— Приготовься, Маттис!

— Да, да, не сомневайтесь, — сказал он им их же словами.

Маттис тряхнул головой и тут же почувствовал, что в ней полным-полно всяких подходящих слов, какие говорят девушкам, да и вообще людям, если на то пошло. Беспомощный взгляд — вот все, что он имел раньше. Маттис засмеялся и посмотрел в стекло на свой новый язык, попробовал кое-какие из этих дерзких слов.

— Эй вы там, в роще! — крикнул он. — Вы готовы?

— Готовы, готовы, — ответили они. — Кому же приходить?

— Пусть придет та, которая мне по душе, — ответил он и так напряг бицепсы, что затрещал рукав рубашки.

Все было так интересно! Ему сейчас же ответили:

— Я хочу прийти к тебе.

Остальные голоса как будто провалились.

И вот она вышла из-за деревьев, больше ее уже ничто не скрывало. Тысячу раз он пытался представить себе ее, и все-таки она оказалась совсем другой. Однако он сразу узнал ее и ничуть не смутился. Она подошла к нему, и он почувствовал благоухание.

Он еще не должен был прикасаться к ней.

— Сделай что-нибудь, — попросил Маттис.

Она сразу поняла его.

— Хорошо. Смотри!

Она шевельнула рукой, и воздух огласился пением птиц.

— Я знаю, ты родилась из вечерней тяги, — начал Маттис. — Ты уже давно владеешь моими мыслями. Если хочешь что-нибудь сказать, говори сейчас.

— Сказать? — удивилась она.

— Да.

— Нет, больше я не хочу говорить.

Глядя ей прямо в глаза, он потихоньку согнул левую руку, и рукав с треском лопнул. Гладкие бугры мускулов сверкнули на солнце прямо у нее перед глазами.

— Это неважно, — сказал он. — У меня много рубашек.

— Ты левша? — удивленно спросила она.

— Да нет, — ответил он небрежно. — Просто правый рукав лопнул у меня еще раньше.

Больше она не сказала ни слова: очарованная его силой, она потеряла дар речи. Этого он и хотел. Маттис получил все, о чем мечтал. К тому же отныне он мог находить нужные слова.

— Теперь делай все, что хочешь, — сказал он ей. — Ты золотая.

Она сразу подошла еще ближе.

— Мне понятно, почему я ждал так долго, — прибавил он.

Она все время молчала — ведь у нее была тайна, которую она собиралась открыть ему. Лишь подошла еще ближе. Раньше она шевельнула рукой, и воздух огласился пением птиц, теперь она зашевелилась вся, это было колдовство.

Она зашевелилась, и он не понял, что произошло. Этому не было названия. Она только подошла еще ближе. Совсем близко, рожденная вечерней тягой, она принадлежала ему.

8

Как обычно, Хеге встала первая. Маттис тоже проснулся, но еще лежал, заново переживая свой сон. Он слышал, как Хеге возится у себя в комнате, наконец она вышла. Маттис быстро отвернулся к стене и притворился спящим. Это было самым верным, если вспомнить, как они расстались накануне вечером.

Хеге сделала вид, что ничего не заметила, и прошла на кухню. Она была как натянутая струна. Но тут же принялась за работу. Вскоре послышались привычные утренние звуки — зазвенели ножи и чашки.

Теперь все будет по-другому, думал Маттис, витая в облаках. Он оделся и привел себя в порядок. Он уже чувствовал себя другим, словно его подхватили с двух сторон и несли сильные руки — вечерняя тяга и ночной сон. Маттис прислушался: может, и сегодня случится что-нибудь особенное. Теперь, когда все перевернулось, его могли поджидать и необычное слово и какая-нибудь радость.

Нет, пока ничего. Но этот день не мог оказаться таким же, как бесчисленное множество других дней, об этом следовало позаботиться самому.

— Дороже золота, — сказал он Хеге, остановившись в дверях кухни. Ему захотелось вместо приветствия использовать вторую часть старой поговорки: «Утренний час дороже золота».

Он чувствовал неуверенность. Вид плачущей Хеге был еще слишком свеж в его памяти. Он понимал: ведь это из-за него она плакала, отвернувшись к стене.

И сразу после этого ему приснился тот сон!

Как бы таи ни было, теперь Хеге выспалась и думала уже о другом. Маленькая, ловкая, она стояла у стола и нарезала хлеб. Она старалась выглядеть нарочито беспечной — ничего не случилось! — чтобы загладить впечатление, оставшееся после вчерашнего вечера.

— У тебя хорошее настроение? — ответила она на его необычное приветствие.

Он усмехнулся про себя.

— Почему ты так думаешь?

— А разве это не так?

— Так, но ты не знаешь почему, — сказал он.

О вчерашнем она не обмолвилась ни словом. Но все-таки рискнула коснуться опасной темы.

— А по-моему, знаю: сегодня ты попытаешься сделать то, о чем мы вчера говорили. То, что для нас дороже золота.

Ох, он совсем забыл, что обещал сегодня поискать работу. Но Хеге, выходит, не забыла. На его радость упала легкая тень.

— Не угадала, — сказал он.

— Разве ты не собирался…

— Потому что над нашим домом теперь тянет вальдшнеп! — прервал он ее, объясняя перемену в своем настроении. Зачем человеку совершать мучительный поход в поселок и искать работу, когда случилось такое радостное событие?

— Но Хеге не разделяла его настроения.

— Ну и что с того? — спросила она. — Что изменилось от этой тяги?

— Ну… я не знаю… Ты правда ничего не понимаешь?

Он был смелее, чем раньше, но пользы от этого не было никакой.

— Ешь, — сказала Хеге.

Маттис ел. Он жил еще своим сном. Потом он заставит ее понять, как важно то, что случилось, то, чего она не желает понимать.

— Гм! — вдруг хмыкнул он и трижды стукнул башмаком об пол.

— В чем дело?

— Тебя это не касается.

— А по-моему, касается, — сказала Хеге. — У тебя такой вид, будто тебе не терпится что-то мне рассказать.

Маттис ел молча, но наконец он не выдержал.

— Чего только не приснится, если захочешь, — сказал он.

Хеге не была расположена к этой игре.

— А-а, значит, тебе приснился сон? — спросила она так, словно все это не имело никакого значения.

— Гм! — снова сказал Маттис.

— Давай уж рассказывай, я же вижу, что тебе не терпится.

После таких слов сон показался Маттису более явственным, более значительным. Почти явью.

— Рассказать, что мне приснилось?

Хеге кивнула.

— Этого я не могу, — сказал Маттис и важно посмотрел на нее.

— Значит, ничего особенного тебе не приснилось, — упрямо сказала Хеге и налила кофе из щербатого кофейника. Она думала уже о другом.

— Порядочные люди не говорят о таких вещах, какие мне снились. Знай это, — сказал Маттис.

— Вот как?

— Бесполезно меня пытать и расспрашивать. Так что знай это.

Хеге не проявила ни малейшего любопытства, ее слова были подобны ушату холодной воды:

— Можешь утешиться тем, что сон всегда надо понимать на оборот. Человеку снится то, чего на самом деле не бывает.

— Неправда! — воскликнул Маттис.

Он вздрогнул от ее слов. Ему показалось, что она нарочно хочет причинить ему боль. Но ведь она не знает, о — чем говорит, все дело в этом.

— Почему ты такая злая? — взволнованно спросил он, и ему сразу расхотелось есть.

Он так резко встал из-за стола, что приподнялся край столешницы. Чашка опрокинулась, и кофе разлился.

— Фу, Маттис, какую грязь ты развел!

— А кто в этом виноват?

Неужели она не понимает, что все ему испортила?

— Вечно ты мне все портишь!

— Ладно, Маттис, успокойся.

Он уже опомнился.

— Ничего, теперь тут все будет иначе, все. Это началось ночью.

Хеге вспомнила, как упряма она была ночью, и раскаялась.

— Сегодня вечером я пойду с тобой смотреть тягу. Не сердись.

— Она уже будет не такая, как в первый раз.

Хеге не стала спорить, она убрала со стола и села довязывать кофту. Потихоньку она наблюдала за Маттисом. Он почувствовал это и резко спросил:

— Что тебе еще надо?

— Я смотрю, не собираешься ли ты пойти поискать работу. Ведь ты обещал.

Она была беспощадна.

— Да, но тяга…

Она была непреклонна.

— Никакие птицы и никакая тяга тебе не помогут. Если ты сказал, что пойдешь искать работу, значит, должен идти.

Маттис испугался. Видно, на этот раз с Хеге что-то стряслось, если она так настаивает на своем. Неужели она не понимает, какое это мучение? Он вскочил со своего места, которое казалось таким надежным, и с тревогой спросил:

— Разве так у нас должно было измениться после тяги? Мы не должны сдаваться, это я тебе говорила тысячу раз.

— Тебе легко говорить.

Маттис задумался.

— Почему у меня нет таких бицепсов, от которых лопаются рукава? — громко и жалобно спросил он.

Хеге не ответила.

— Ты никогда меня не спрашиваешь! — возбужденно продолжал он.

— О чем?

— О том, о чем нельзя спрашивать.

— Хватит, успокойся, — резко сказала Хеге.

Это для обоих было больное место.

— Можно, я подожду до завтра? — попросил Маттис, имея в виду унизительный обход соседних усадеб в поисках работы. Ведь Хеге часто бывала доброй сестрой, хотя в последнее время выдержка изменяла ей и она вдруг начинала сердиться.

— Потому что сегодня — это сегодня. Понимаешь?

— Ладно, — сказала Хеге. — Подождем до завтра.

9

Сегодня было сегодня. Маттис кружил возле дома.

Во сне у меня было три сокровища, думал он: ум, сила, любовь.

Я был другой в трех отношениях.

Ясным летним утром он бродил вокруг дома. Хеге, конечно, сидит дома и дуется, потому что он не пошел искать работу, ну и пусть. Новое слишком близко касалось его, было слишком значительным. Свежие ветры и еле уловимые запахи окружали Маттиса.

Три сокровища. Утром они снова исчезли, он не обманывал себя — лишь вспоминал о них, слушая то, что звучало у него под ногами. Словно он нечаянно наступал на клавиши, и музыка, таившаяся в земле, начинала звучать, очаровывала и становилась явственной и живой.

Другой в трех отношениях. Но сегодня — это сегодня. Странно, что Хеге этого не понимает, подумал он, спускаясь к озеру.

Он остановился на берегу и, словно ребенок, начал бросать в воду камешки. Вода была гладкая как зеркало — рыбачить сегодня было бесполезно. Маттис с чистой совестью мог даже не прикасаться к своей утлой лодчонке.

Три сокровища. Они были тут, с ним. Сегодня ночью он сам был другой. Все, о чем он мечтал, родилось в нем по его желанию.

Маттис швырял в воду камни величиной с кулак, глаза у него были затуманенные и пустые.

— Маттис! Обедать! — крикнула с крыльца Хеге.

Добрый женский зов.

Три сокровища дрогнули.

Хеге не требовалось прибавлять: иди скорей! Маттис не задерживался, когда его звали есть, он быстро взбегал по склону и садился к столу.

— Ешь, пока еда не перевелась, — сказала Хеге, подавая ему тарелку.

Маттис понимал, что ее слова вызваны его отказом искать работу. Она на него сердится.

— Но если человек стал другим в трех отношениях, — сказал он с набитым ртом.

— В каких трех отношениях?

— Это связано с тем, чего ты не должна знать. С девушками и с…

— Ясно.

— Ты никогда не бываешь другой, ты такая, какая есть, — сердито сказал он. — Тебе этого не понять.

— Да, — согласилась Хеге. — Так ты все-таки пойдешь завтра?

Какая она настойчивая и непонятливая, подумал он. Но зато она их кормит.

— Раз сказал, значит, пойду, — ответил он, содрогаясь при мысли о собственной беспомощности рядом с сильными и ловкими работниками.

Хеге снова взялась за свое вязание. Маттис спросил почти с мольбой:

— Будешь смотреть сегодня тягу? Ты утром обещала.

— Только не сегодня, это чересчур поздно.

— Но ведь ты хотела…

— Мне надо выспаться, — решительно сказала Хеге.

— А если ты больше никогда не проснешься? — упрямо спросил Маттис. — Ведь ты потом будешь очень жалеть.

Хеге вздрогнула. Он не понял, почему его слова так задели ее.

— Сейчас же замолчи!

Он убежал. Она что-то говорила ему вслед, но он, задев о косяк, испуганно выскочил за дверь.

Вечером Маттис сидел на крыльце, сердце и пальцы у него были неспокойны. Хеге все-таки легла спать.

Пришло время, и тяга началась.

Раздался знакомый звук, послышался шум, вальдшнеп махал крыльями как-то беспомощно и резко.

Он летел в мягком ночном воздухе, но крылья его доставали до самого сердца Маттиса. Словно к нему прикасалось что-то мягкое, темное, непонятное. Маттис был до краев полон этим. Мы с вальдшнепом как бы одно, бессвязно думал он.

На радостях он дал обещание: утром я пойду, раз этого хочет Хеге, но только если не будет грозы. Молния есть молния, в грозу я никуда не пойду, и она это знает.

Он подождал, чтобы вальдшнеп пролетел второй раз, а потом пошел в комнату, где царили теплые летние сумерки, и лег спать. Но напрасно он надеялся, что вчерашний сон повторится. Он не увидел ничего даже похожего на тот сон — ни рощи, ни девушек.

10

Сухие осины Маттис-и-Хеге тянулись в голубом небе к утреннему солнцу. Маттис прошел мимо них. Губы его были крепко сжаты: зачем же вальдшнеп тянул над его домом, если все осталось по-старому? Может, надо просто подождать и посмотреть, что будет? Нет, сказала Хеге.

Теперь у него уже не было никакого желания идти работать, не то что ночью, когда его приветствовал вальдшнеп.

Если бы Хеге была другая, она ни за что на свете не отправила бы его в этот бесполезный поход, она поняла бы, что этого делать не следует. Но Хеге никогда не будет другой. Ей этого не нужно. Выходит, так.

Маттис тащился дальше.

Наконец он вышел из леса и перед ним открылся весь поселок. И с каждой усадьбой, почти с каждой, у Маттиса было связано воспоминание о какой-нибудь неудаче.

На дороге уже было оживленно. Машины по обыкновению загоняли людей в придорожные канавы. Обочины потускнели от пыли.

Маттис ходил по этой дороге не только в поисках работы. Случалось, Хеге давала ему деньги и отправляла в лавку за продуктами или просила отнести лавочнику очередную связанную кофту. И он никогда не знал заранее, гладко все пройдет или кончится жгучим позором.

На усадьбах люди как раз приступали к работе. Маттис видел их на каждом поле. Начало лета. Сейчас главное — прополка. Люди выглядели уверенными в себе, сильными, для них идти на работу было так же естественно, как жить и дышать. У одних в зубах дымилась трубка, другие шли насвистывая, третьи размахивали руками.

Ну что ж, надо, пожалуй, поговорить с хозяином. В первой попавшейся усадьбе? Нет, нет. Хозяева только разозлятся, ведь им придется придумывать отговорку, почему им сегодня не нужен работник. Маттис пропускал усадьбу за усадьбой. Ему казалось, что, увидев его спину, хозяева вздыхают с облегчением.

Зато им вряд ли когда приснится такой сон, как мне, думая он. И от этой мысли ему становилось приятно.

У него хранилось много позорных воспоминаний, но все они были разные. Он уже работал вместе с некоторыми из парней, что встречались ему и сегодня, и воспоминание об этом заставляло его опускать глаза в землю. Да и парии тоже торопились пройти мимо, словно их связывало с ним общее поражение, о котором им хотелось забыть.

Сегодня наверняка все будет по-новому, Хеге это знает, и я тоже.

Сейчас я поверну домой, подумал он, я не могу идти в усадьбы, где меня помнят еще по прошлым годам.

Но странно: едва он так подумал, как тут же поступил наоборот. Свернув с дороги, он направился к усадьбе. Почему? У него в голове мелькнуло одно воспоминание. Как раз с этой усадьбой не было связано ничего позорного.

Может, что-то здесь поддержит его и сегодня?

Сразу за углом дома Маттис столкнулся с хозяином. Сам хозяин, а с ним парень и девушка стояли с тяпками в руках: они собирались на поле полоть и прореживать турнепс. Маттис не видел их, пока не столкнулся с ними нос к носу, его лицо неожиданно вынырнуло перед ними.

— Добрый день, а для меня у тебя работа найдется? — спросил он с ходу, не спуская с хозяина испуганных глаз. Главное — не раздумывать. Он постарался повернуться так, чтобы молодые люди оказались у него за спиной.

Хозяин ответил ему в лад, тоже не раздумывая:

— Найдется, если ты умеешь прореживать турнепс.

Маттис приоткрыл рот, потом широко улыбнулся.

— Так я и знал, — сказал он. — Раз все переменилось, значит, должно быть именно так.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А только то, что сегодня у меня все должно быть иначе. Но к тебе это отношения не имеет.

Девушка и парень переместились, теперь они стояли перед Маттисом. Они начали переглядываться, Маттис хорошо знал эти взгляды, они не сулили ничего доброго.

— Это связано с тягой, — нервничая, быстро сказал он хозяину.

— С тягой?

— Разве ты не знаешь, что это такое? — оживившись, спросил Маттис.

Только теперь хозяин сообразил, что за человек стоит перед ним, но было поздно — он не хотел отказываться от своего слова.

— Про вальдшнепов я, конечно, слыхал, — сказал он. — Но ты, по-моему, интересовался турнепсом? Сейчас я выдам тебе тяпку, и тогда мы сможем работать наперегонки.

Хозяин счел необходимым сказать это, промолчать было нельзя.

Маттис был достаточно чуток и сразу все уловил.

— Может, мы еще и побежим наперегонки? — спросил он и засмеялся.

Он приложил все усилия, чтобы его смех был похож на обычный.

Хозяин оторопел, но тоже поспешил рассмеяться.

— Тебе хочется посмотреть, кто первый добежит до поля? — подхватил он.

Они шутили, как шутят мужчины, то один брал верх, то — другой.

— Ты, верно, хочешь поесть перед работой? — Хозяин прервал веселье.

Маттис отрицательно покачал головой.

— У нас в доме еды хватает.

Хорошо, когда можно так сказать.

Теперь оставалось только начать работу. Маттис получил тяпку и пошел со всеми на поле, где рос турнепс. Поле показалось ему бескрайним, он не видел, где оно кончается — оно уходило за бугор и терялось из виду.

Маттис обернулся к хозяину усадьбы:

— Зачем тебе столько турнепса? — В голосе его было неодобрение.

Этого он не мог ни понять, ни одобрить.

— Уже? Ведь мы еще даже не начали полоть, — сказал хозяин усадьбы. Это звучало бессмысленно, но Маттис Дурачок сразу все понял и потупился.

— Можно я стану на эту гряду? — быстро спросил он, чтобы уйти подальше от опасной темы. Он показал на гряду у своих ног. Хозяин кивнул.

— Я думаю, Маттис, тебе эта работа уже знакома? Ты знаешь, на каком расстоянии кустики должны быть друг от друга? — Хозяин вынужден был задать этот вопрос: прореживание — важная работа, от нее зависит урожай, а значит, и награда за труды.

— Как не знать, ведь мне почти сорок, — ответил Маттис. — Всего трех лет не хватает, — прибавил он. Такому разговору приличествовал суровый тон. Маттис был даже горд своим ответом.

— Так-то оно так, — сказал хозяин. — Но мне интересно знать, какое расстояние тебя учили оставлять между кустиками. Ну-ка покажи.

Маттис показал на пальцах. Наугад.

— Нет, не верно, — сказал хозяин. — Видно, тот, кто тебя учил, сам этого толком не знал. Вот оно какое должно быть, гляди.

Маттис опять потупился.

Девушка с парнем переглянулись. Они заняли гряды так, чтобы работать бок о бок. Маттис получил две гряды между девушкой и хозяином усадьбы. Это ему понравилось.

— Внимание! — громко сказал парень. — Кто первый дойдет до конца поля? Марш!

Он глянул на девушку и засмеялся. Эти двое то и дело смеялись и смотрели друг другу в глаза. Как только Маттис это заметил, в нем шевельнулась догадка.

Но команда была дана, и ему оставалось только работать. Мат-тис старался работать как все, быть таким же быстрым и ловким. С боков гряды заросли сорняком, он рос и между кустиками турнепса — где его только не было. Теперь следовало его выдернуть и бросить под палящие лучи солнца. Кроме того, нужно было выдернуть и лишние кустики турнепса, потому что он рос слишком густо. Маттис должен был работать быстро и тщательно, где тяпкой, а где просто руками.

Он нервничал. Дело у него не ладилось.

Вскоре началось обычное: когда он за что-нибудь принимался, мысли, точно нити, перекрещивались, сплетаясь друг с другом, захлестывали его и мешали ему работать.

Он и опомниться не успел, как вопреки его желанию эти переплетенные нити опутали его пальцы, и работа замедлилась.

Слева от Маттиса раздалось покашливание. Это был хозяин: склонившись над своей грядой, он выдергивал сорную траву и заботливо прореживал кустики турнепса.

Маттис насторожился. Хотя, может, это покашливание еще ничего не означало. Ведь кашляют же люди иногда и без всякого умысла.

Однако он нервничал все больше и больше, руки его, лихорадочно двигаясь среди растений, выдергивали не то, что нужно. Тяпку он бросил, она показалась ему неудобной.

— Я не привык к такой тяпке, — объяснил он хозяину, — у нее слишком длинная ручка.

— Ну и брось ее, поли руками. Этак еще лучше, чище получается.

— Спасибо на добром слове, — от всего сердца поблагодарил Маттис. Он уловил в словах хозяина тень дружеского расположения, а он очень нуждался в таком расположении, когда рядом были молодые.

Ему удалось работать наравне с ними — первые метры. Ведь десять-то пальцев у него было. Молодые не отставали друг от друга. Несмотря на утомительную работу, они все время смеялись. Маттис давно уже догадался, что они влюбленные. Это было досадно, но вместе с тем смотреть на них было весело и любопытно. Маттис никогда еще не видел влюбленных так близко.

Девушка глядела на Маттиса счастливыми глазами. Ее он мог не опасаться, она была так влюблена в парня, который работал рядом с ней, что глаза у нее казались пьяными. Что бы парень ни сказал, она смеялась. Наконец она обернулась и к Маттису, который напряженно ждал этого. Он испытал несказанное блаженство. Круглое оживленное лицо девушки радостно смотрело на него.

— Как хорошо, что ты тоже пришел, что мы не одни работаем на этом противном поле, — сказала она как будто искренно.

Маттис был готов поверить ей. Поверить в самого себя. Он осмелел, ему захотелось поблагодарить эту девушку и обрадовать ее одной вещью, которую он хранил в душе.

— Ты слышала когда-нибудь о вальдшнепиной тяге? — спросил он у девушки. Они стояли на своих грядах так близко друг к другу, что он мог говорить тихо, только ей.

Она ответила быстро и беззаботно:

— Конечно, слышала. А что?

— Да так, ничего.

Вообще-то Маттис думал сейчас не о тяге. Вот я разговариваю с девушкой, думал он. И наверно, это только начало.

— Но ведь вальдшнеп никогда не тянул над твоим домом, правда? — продолжал он, чувствуя себя уверенно, как никогда.

Девушка покачала головой. Она не прекращала работу: выдернув большой зеленый куст лебеды, она швырнула его на солнце. Маттис старался не отставать от нее. И они беседовали.

— Так и над твоим домом он тоже не тянет, — сказала она, вовсе не желая обидеть его.

— Как сказать, — отозвался Маттис.

В душе у него все искрилось.

— Конечно, — с отсутствующим видом сказала девушка, она была поглощена работой и парнем, половшим с другой стороны от нее.

Больше они про тягу не говорили. Маттису казалось, что он очень ловко ввернул про вальдшнепа. Ему нравилась эта девушка, но ведь рядом был ее друг, и поэтому Маттис не мог больше с ней разговаривать.

В таких вещах нужна сдержанность, это он знал. Поговорил немного, и хватит.

— Я… — начал он, но она уже не слушала. Парень был рядом, он ущипнул девушку за голую ногу. И она тут же забыла о Маттисе. Словно с той стороны, где он полол, никого никогда и не было.

Да, в жизни все было чуть-чуть не так, как во сне, это Маттис уже понял. Может, и хорошо, что разговор на этом кончился, жизнь была суровой во всех отношениях.

Хуже, что на эти размышления у него ушло много времени — влюбленные на своих грядах начали понемногу обгонять Маттиса. Вскоре они ушли далеко вперед, теперь он видел только их спины. Маттис вздрогнул и обернулся к хозяину. И вздрогнул еще раз: хозяин полол сразу три гряды. А ведь сначала он, как и все, взял себе только две.

— Почему ты полешь сразу три полосы? — не задумываясь, спросил Маттис.

— Да… — хозяин замялся, — мне так удобней… в общем, удобней. — И он с такой силой выдернул лебеду с жабреем, что комья земли взметнулись в воздух.

А Маттиса занимало уже другое, он подошел поближе к хозяину и прошептал:

— По-моему, эти двое влюблены друг в друга. Похоже на то, верно?

Хозяин кивнул.

— Ты знал об этом?

— Да. Потому я и взял их на работу, — тоже шепотом сказал хозяин и подмигнул Маттису. — Я, понимаешь, всегда нанимаю влюбленных полоть и прореживать турнепс. Когда человек влюблен, он даже не замечает, какая это скучная и тяжелая работа. Другое дело — ты или я. Правда?

Хозяин был умный. С ним было даже страшновато, хотя он так сердечно встретил Маттиса утром, да и сейчас разговаривал с ним не менее сердечно. Впрочем, нисколько не страшновато: с хозяином можно было беседовать, ведь он сам понимал, что полоть скучно и тяжело.

— Это верно, мы-то знаем, что это за работа, — сказал Маттис.

— Ну, об этом еще рано говорить, — решительно возразил хозяин. — Мы только начали и еще не успели устать.

— И Маттис снова потупился.

— Правда твоя, — согласился он.

Хотя хозяин полол сразу три гряды, он быстро продвигался вперед. Но вот он снова перешел на две, как все. Тут он стал еще быстрее удаляться от Маттиса.

— Ты меня бросаешь? — беспомощно спросил Маттис.

— Что поделаешь, — ответил хозяин. — А ты поднатужься, глядишь и догонишь меня.

— Где уж мне, сам видишь, как я копаюсь.

— Гм, — буркнул в лебеду хозяин.

И Маттис остался в одиночестве. Это «гм» было последнее, что сказал хозяин. Интересно, как его следует понимать? Маттис снова стал нервничать, обычный разнобой между мыслями и работой усилился. Гряды Маттиса тянулись хвостом, и этот хвост, по мере того как другие полольщики уходили вперед, становился все длиннее и длиннее. «Ленивый хвост» называли тут такие непрополотые гряды.

Нет, это не «ленивый хвост», сказал Маттис сам себе, просто я не могу полоть быстрее.

И все-таки это был позор, особенно если человек, подобно Маттису, чувствителен к таким вещам. Его гряды, заросшие сорняком, дерзко зеленели на поле, по обе стороны от них тянулись темные чистые гряды, неся на спине ровные ряды кустиков турнепса.

Вот если б как-нибудь задержать уходивших все дальше и дальше работников. Надвигалась беда. Хозяин был необыкновенно проворен, он уже догнал влюбленную парочку, сейчас они трое перевалят за бугор и скроются из глаз.

Вот и перевалили.

Теперь Маттис был как будто один на всем поле. Он стоял в полном одиночестве и изнемогал от жары. Солнце пекло вовсю, и рубашка противно прилипала к горячему телу.

Сколько тут жабрея! — неприязненно думал Маттис. Кому он нужен? Как будто, кроме него, нет других растений!

Маттис работал уже не стоя, а опустившись на колени, так, на коленях, он медленно полз вперед. Пальцы плохо слушались его и делали не то, что нужно, сбиваясь из-за посторонних мыслей, время от времени они и вовсе переставали работать.

Все это Маттису было хорошо знакомо, он давно с этим смирился. Он работал, как привык, а в голове у него беспорядочно теснились мысли. Вскоре он обнаружил, что выдергивает турнепс, оставляя на грядке лебеду. Вздрогнув, он вскочил на ноги, его трясло.

Неужели я схожу…

Нет, нет.

Хозяин и влюбленная парочка показались из-за бугра, теперь они двигались в обратном направлении, каждый полол по две новые гряды. Когда они увидели Маттиса, потерявшего всякую надежду, девушка подняла голову и махнула ему. Это был почти незаметный взмах рукой между двумя взмахами тяпки. Но с Маттисом такого еще не бывало.

Она не случайно махнула мне, подбадривал он себя, это значит, я должен быть смелее. Когда они опять поравняются друг с другом, у него будет возможность поговорить с ней, несмотря на присутствие ее возлюбленного.

На время его руки обрели уверенность. Он полз на коленях, выдергивая сорняки. И не ошибался. Теперь, когда они двигались навстречу друг другу, казалось, будто Маттис работает проворно, расстояние между ними быстро сокращалось. Но вот Маттис бросил полоть и уставился на влюбленных.

Все-таки это были настоящие влюбленные.

Не удивительно, что хозяин ими доволен, он им улыбался, поглядывая на них между делом. Не может быть, чтобы хозяин думал только о работе — всем приятнее от присутствия на поле этих влюбленных. Они смеялись, болтали, но работали в то же время споро и чисто. Иногда им случалось подойти поближе друг к другу, и тогда Маттис внимательно следил за всеми их движениями: он никогда не видел такого.

Вот что значит настоящие влюбленные. Хозяин усадьбы, которому так повезло с работниками, не отставал от них, идя по своим грядам. Между этими тремя людьми и Маттисом протянулся теперь темный чистый пояс. Его же две гряды лежали заброшенные и безобразные.

Но тут уж ничего не поделаешь: он не мог оторвать взгляд от этих цветущих молодых людей. От их бьющей через край радости. Их удивительных глаз.

Вот они снова поравнялись с ним. Их воркование заглушило все остальные звуки.

Маттис выпрямился.

— Пусть вы влюбленные, но я хочу… — с отчаянной храбростью начал он и поглядел в упор на сияющую девушку. И замолчал.

Они с удивлением остановились, и девушка и парень. Больше они не смеялись — Маттис ненароком, сам не подозревая об этом, помешал их смеху, помешал обожанием, которое было написано у него на лице и звучало в голосе.

Даже хозяин остановился и затих на своих грядах.

Но ждали они напрасно. Наконец вмешался хозяин.

— Да говори же, Маттис! — негромко сказал он.

Девушка молчала, парень тоже, они с интересом ждали.

Только ждали они напрасно. У того, что Маттис хотел сказать, не было продолжения — но он словно зацепился за что-то и был уже не один. Конечно, ему хотелось бы сказать гораздо больше и совсем не так, но это, как обычно, исчезло, смешалось с посторонними мыслями.

— Да, потому что вы влюблены друг в друга, — сказал он наконец, возвращаясь к своим словам.

— Верно, влюблены, — сказала девушка.

— Вот бы и мне так, — вырвалось у него прежде, чем он успел опомниться.

— И у тебя все еще будет, — сказала девушка и кивнула ему как ни в чем не бывало.

Он подумал: ей бы я мог рассказать свой сон до самого конца.

— Вот и все, — пробормотал он, досадуя на себя. — Все, что я хотел сказать.

— Жаль, — сказала девушка.

— Марш! — скомандовал парень, напомнив этим двоим о своем присутствии и о том, что они работают наперегонки.

Неподалеку смеялся везучий хозяин усадьбы, которому посчастливилось нанять таких проворных работников. Маттис Дурачок был не в счет, его никто не принимал всерьез.

— Да, да, слышу, — ответила девушка на эту команду.

— Марш! — еле слышно мысленно повторил Маттис, это относилось к парню, получившему шутливый шлепок.

Все снова принялись за работу.

Солнце палило все жарче и жарче. В бороздах между полосами валялись обреченные на увядание сорняки. Лебеда пахла теплом.

Маттис глянул назад, на хозяина: неужели он еще не устал? Нет, конечно, вон он какой сильный и умный. Сам Маттис выдохся окончательно, ему хотелось пить, пальцы его не слушались. Девушка здорово подбодрила его, но все это уже испарилось, потому что его донимала работа, с которой он не мог справиться. Те трое снова скрылись от него за бугром, на поле стало пустынно и уныло. На время Маттису пришлось бросить работу, мысли его смешались настолько, что он опять стал выдергивать из земли будущий турнепс, оставляя сорняк.

Перевалив наконец за бугор, он почувствовал себя еще более одиноким. Как будто те трое совсем покинули поле.

Гряды Маттиса зеленели буйно и дерзко. Он полол и думал: нужно зарабатывать себе на хлеб. Ненадолго он присел. Его никто не видел, а сумятица в мыслях мешала рукам работать. Да и приятно посидеть, когда ты так устал.

Он пришел в ужас, увидев, что те трое опять показались из-за бугра. Они уже здесь! Он неловко принялся за работу и вырвал сразу несколько кустиков турнепса. Как бы там ни было, хорошо, что на этот унылый конец поля пришли люди. Влюбленные ворковали уже не так весело, но все-таки ворковали. А вот хозяин вовсе не устал. Когда у человека такое большое поле, он не устает, а работает и работает. Хозяин ни разу не поднял головы.

Они вздрогнули, услыхав странный голос. Голос Маттиса.

— Постойте хоть минутку! — взмолился он. Этот вопль вырвался у него невольно.

Хозяин тут же выпрямился и вытер лоб грязной рукой. Он сильно вспотел.

— Что случилось, Маттис?

Вид у Маттиса был жалкий. Он выбился из сил, хотя до конца поля так и не дошел. Над верхней губой у него чернели усы — осела пыль. Наверно, такие усы появились у всех, но у других они были не в счет. Маттис робко подошел к хозяину.

— Видишь, как я отстал?

— Ну и что? — неохотно отозвался хозяин.

— Ты знал, что так будет?

Хозяин отмахнулся — пустяки…

— А мне это не нравится, получается путаница, — серьезно сказал Маттис.

— Понимаю. — Хозяин склонился к самой земле.

Маттиса так и подмывало спросить: ты, наверно, хочешь, чтобы я бросил работу? Но он сдержался. Помрачнев, хозяин что-то буркнул себе под нос. Влюбленные, воспользовавшись перерывом, принялись щипать друг друга.

Наконец хозяин спросил Маттиса напрямик:

— Хочешь, мы возьмем твои гряды?

Серая пелена заволокла глаза. Знакомая ему по прежней жизни — той, что была до тяги.

— Нет, пока не хочу, — твердо ответил он.

— Ладно.

Хозяин заработал тяпкой.

Маттис вернулся к своим грядам. Проходя мимо девушки, он с мольбой взглянул на нее, может, она сделает что-нибудь, чтобы все стало легко и приятно, ведь она такая веселая и молодая и у нее есть парень.

Он кашлянул — это был знак, что он нуждается в немедленной помощи.

И она все поняла. Она улыбнулась ему, словно напоминая: мы тут вместе, и ты и я, мы машем друг другу, работая на поле.

Большего и не требовалось. Маттис услыхал это так отчетливо, что повторил вслух:

— Да, мы вместе работаем на поле, и ты и я. — Он произнес это так же нежно, но менее скрытно, чем она.

— Ты прав, — согласилась девушка.

Она внимательно вглядывалась в него — несмотря на свой непривлекательный вид, Маттис растрогал ее.

— Марш! — крикнул парень и ущипнул ее за ногу — по-видимому, он находил это веселой шуткой, — и девушка снова стала влюбленной и чужой.

— Да, — сказал и хозяин.

Тот, у которого было такое большое поле. Они взглянули на него и сразу поняли, что он имел в виду: надо работать.

И снова вся троица обогнала Маттиса. Маттис смотрел на них, и ему казалось, что у них-то и было то, о чем он мечтал, те три сокровища. Эти люди обладали ими всю свою жизнь. Они привыкли быть такими и не замечали этого, словно по-другому и быть не могло. Разве иначе могли бы они как ни в чем не бывало полоть турнепс?

Маттис полол, лежа на животе, его донимали мятущиеся мысли. Помоги мне, думал он.

Мысли, как всегда, мешали ему работать, он собирался выдернуть сорняк, но выдергивал турнепс.

Нет, никто не хочет помочь мне, думал он, и перед глазами у него мелькали черные и красные круги.

Драгоценные кустики турнепса вызывали у него досаду, они казались такими чахлыми и жалкими, когда вокруг них не оставалось сорняков, на которые они как бы опирались. Маттису хотелось выбранить их за убожество, этих ничтожных несчастных горбунов, не стоящих того, чтобы человек рылся из-за них в земле и так мучился.

Мысли разбегались в разных направлениях. Так бывало всегда, стоило Маттису начать работать, — значит, ничего не изменилось. Вот, оказывается, что таил в себе этот день: ничего не изменилось, все осталось по-старому.

Слава богу, скрывшиеся за бугром наконец позвали его:

— Маттис!

Звал сам хозяин, тот, что был так умен. Те двое, с их красотой и силой, молчали, но это было неважно. Они владели всеми тремя сокровищами.

— Уже обедать? — мгновенно отозвался Маттис.

— Да, идем! — крикнул невидимый хозяин. Этот дивный зов взвился в небо и, перелетев через бугор, снова опустился на землю. Маттис уже спешил к ним.

Его гряды так и остались недополотыми. Но он все-таки уже видел конец поля. Могло быть и хуже, думал Маттис, заметно оживившись, потому что теперь путь лежал к обеденному столу.

Никто не попрекнул его плохой работой, когда он присоединился к ним и они все вместе направились к дому. Ни единым словом, но Маттис был уверен, что они только об этом и думают; сперва он крепился, но потом не выдержал.

— Почему вы не говорите того, что думаете? — вырвалось у него, когда они в ручье мыли руки.

— А что мы думаем? — удивился парень. Это были его первые слова, обращенные к Маттису.

— Я знаю, что у вас на уме, — сказал Маттис, он сгорал от стыда и должен был еще немного помучить себя.

— Будет тебе, — сказал хозяин. — Идем-ка домой, поедим, отдохнем немного…

Они мыли руки в мелком прозрачном ручье, бегущем недалеко от поля. Маттис и девушка мыли руки в одном и том же бочажке. Там, в воде, замутненной грязью с их рук, Маттис нечаянно коснулся девушки. По нему пробежал огонь. Но вот вода в ямке очистилась сама собой, снова стала прозрачной, и в ней были хорошо видны их чистые руки. Больше Маттис не смел прикасаться к девушке.

Она поглядела на него, у него уже не было времени думать, его подхватило и понесло.

— Все равно что прикоснуться к электрической изгороди, — сказал он.

Потом ему казалось, что это было сказано не так уж глупо, но девушка равнодушно отвернулась. А может, ей стало смешно? Ее возлюбленный мылся рядом, умывшись, он как ни в чем не бывало обнял девушку за талию, и так, в обнимку, они шли до самого дома, до обеденного стола. Может, они вообще не устали? Маттис представлял себе, как парень сгибает руку и у него играют мускулы — и этой сильной рукой он обвил талию своей девушки. Так и должно быть, когда все правильно.

— Добрый день, Маттис.

Это сказала хозяйка усадьбы. Она приветливо встретила его. Обед ее оказался вкусным, и Маттис наелся до отвала. Хоть что-то должен человек получить за работу, сказал он себе. Он так осоловел от еды, что прилег на травку отдохнуть. Куда подевались влюбленные, он не видел. Он спал.

11

После сна под палящим солнцем Маттис был как вареный. Первое, что он увидел, когда голова его немного прояснилась, были трое людей, работающих на поле. Они низко склонялись над этими постылыми грядами. И работали они уже давно, это было видно по тому, сколько они пропололи.

Они ушли, не разбудив его. Ему стало стыдно, но ведь он этого заслужил. Пока Маттис переживал случившееся, хозяйка усадьбы вышла из дома и подошла к нему.

— Это я не велела тебя будить, — сказала она. — Хозяин-то хотел тебя растолкать, да мне стало жаль, ты так сладко спал. Они ушли два часа назад.

Маттис заморгал, не зная, что ей ответить. Она была такая добрая. Теперь он понял, почему утром он так решительно свернул с дороги именно в эту усадьбу. Когда-то он уже бывал здесь, и лицо хозяйки хранилось у него в памяти. Он уже видел эту женщину.

— Ты, верно, плохо спал ночью? — спросила она, подсказывая ему подходящее оправдание.

— Да, да! — воскликнул он. — Я не спал целые две ночи. Понимаешь, у нас над домом тянет вальдшнеп!

Он произнес это так, что она даже испугалась, но лишь на мгновение — пока не вспомнила, с кем имеет дело. Это он сразу почувствовал.

— Я понимаю, — спокойно сказала хозяйка. — Тут уж, ясное дело, не до сна. Как же это произошло? — терпеливо спросила она.

— Произошло, и все. Поздно вечером. А ночью мне приснился удивительный сон.

— Так бывает. Но свои сны человек должен хранить про себя, так что не будем о нем говорить, — сказала хозяйка, которую ждали другие дела.

Она тоже умная, подумал Маттис. Он с тревогой поглядел на людей, половших турнепс под палящими лучами солнца. Хозяйка поняла его взгляд.

— Скажи-ка сам, чего тебе больше хочется, пойти к ним на поле или ко мне на кухню и выпить чашечку кофе?

— Да лучше бы кофе, уж больно вкусно, — быстро ответил он.

— По-моему, ты выбрал правильно, — сказала хозяйка.

— Хотя и смотреть на тех влюбленных тоже приятно, — сказал Маттис, чтобы быть честным.

— Конечно, но пусть уж они полют, а мы пойдем пить кофе.

— Спасибо, если можно.

Вот какими должны быть женщины, думал он, идя за нею на кухню.

Кофе был вкусный. Хозяйка спросила Маттиса о сестре, чем она занимается.

— Да, понимаешь, она все время вяжет.

Они помолчали. Маттису стало больно при мысли о Хеге, вынужденной его содержать.

— Ведь я так много ем, — сказал он, эту хозяйку нельзя было обманывать, — я съедаю все, что она зарабатывает.

На это хозяйка ничего не ответила, она только все время подливала ему кофе.

— А теперь она еще и поседела, — сообщил Маттис.

Хозяйка молчала.

— Со мной трудно, — сказал он.

Тут хозяйка поднялась и оборвала его:

— О таких вещах не говорят, Маттис.

Не говорят? А ему так хотелось поговорить о себе и о Хеге. Ему не часто выпадал такой случай: пить кофе и беседовать с женщиной о том, что у него наболело.

— Ладно, не буду, — сказал он.

Голос у него дрожал.

Тем временем у хозяйки нашлось дело в соседней комнате, и Маттис остался в одиночестве. Когда она вернулась, Маттис так и сидел не шелохнувшись, погруженный в сложные и неприятные мысли, на языке у него вертелся важный вопрос:

— Можно спросить тебя об одной вещи?

Хозяйка кивнула, но не слишком охотно.

— Спросить-то можно. А вот отвечу ли я тебе, это еще неизвестно. Может, и не смогу.

Маттис спросил:

— Почему все так, как есть?

Хозяйка покачала головой. И только. Маттис не решился повторить свой вопрос. Он терпеливо ждал. С виду терпеливо. Внутри у него все пылало от нетерпения. Он снова повернулся к ней. Она снова покачала головой.

— Хочешь еще кофе? — спросила она.

Он понимал и в то же время не понимал. Его знобило. Он заглянул в бездну, полную загадок.

— Да уж конечно, — сказал он про кофе. — Но ведь вальдшнеп все-таки прилетел? — продолжал он, и в его голосе звучало удивление.

— Да, над нашим домом мы такого никогда не видали, — быстро сказала хозяйка, обрадовавшись, что может ответить ему. — Посиди минутку, — сказала она и ненадолго вышла, и этот больной вопрос снова ушел в глубину, туда, где он таился всегда.

Время шло. Маттис сидел на кухне.

— Небось, им там жарко, — сказал он хозяйке.

Она стряпала еду и накрывала на стол, ужин был не за горами.

— Как думаешь, может, мне пойти на поле?

— Теперь уже поздно. Они скоро вернутся. Да ты не волнуйся, — прибавила она, увидев его растерянность. — Им и не понравится, если ты сейчас туда явишься.

Голос и выражение лица у нее были властные. Маттис сидел как на иголках, страшась встречи с теми, кто работал. Вот хозяйка вышла на крыльцо и кликнула их домой. Теперь ему захотелось быть рядом с ними и вместе мыть руки в ручье.

Наконец они пришли. Дверь была распахнута. Они задержались на дворе. Маттис, у которого был острый слух, напряженно ждал, не произнесет ли кто-нибудь из них слова «Дурачок». Так и есть. Это произнес парень. Но в связи с чем, Маттис не уловил. Вот они и в кухне. Маттис извертелся на стуле. Сгорая от стыда, он заставил себя обратиться к хозяину усадьбы:

— Я должен был прийти к вам и прополоть до конца свои гряды, но, понимаешь, меня пригласили выпить кофе.

Хозяин коротко кивнул. Он устал, у него болела спина, и потому он был уже не так добр, как утром.

— Твой хвост мы уже давно допололи, — сказал он. — Нельзя же было его так и оставить.

Парень с девушкой прошли мимо Маттиса, словно не видели его, вид у них был смущенный.

— Давай, Маттис, поедим, — все-таки сказал хозяин, переводя разговор на другую тему.

— Поесть-то не мешает, — сказал Маттис. И мысленно содрогнулся.

Выручили Маттиса за столом все-таки влюбленные. От таких молодых он мог ждать лишь косых взглядов да насмешек, но они были невозмутимы и смотрели на него добрыми глазами. Видно, хозяйка предупредила их на дворе, как им себя вести. Маттису уже случалось сталкиваться с этим. Ну и пусть, говорил он себе, отгоняя все неприятное.

Жаль, молодые устали, и у них уже не хватало сил быть такими же влюбленными, как утром. Очень жаль, что так получилось, думал Маттис. Ему хотелось поговорить об этом с девушкой, пока они ели, сидя друг против друга. Он не спускал с нее глаз. Ее отмытые от земли руки лежали на столе, она притихла.

— Ты устала? — начал он, набравшись храбрости.

Он и не подозревал, что в его голосе звучала нежность, словно это спросила мать, все за столом изумленно поглядели на Маттиса. Девушка покраснела.

— Да, — быстро и тихо ответила она, услыхав в его голосе только доброту и заботу, которые поразили ее.

Все ждали, что еще скажет Маттис.

— Тогда, значит, влюбленных тоже жалко, — сказал он. В голове у него все спуталось, он не мог в этом разобраться. Но говорил от чистого сердца.

Все с облегчением рассмеялись и снова принялись за еду. Засмеялся и Маттис. Может, он все-таки не такой уж и глупый? Его смех был похож на ржание, и это развеселило всех. И вдруг стало тихо. Как бывает после сильного грохота. Отчего это? Никто не знал.

Они встали из-за стола. На сегодня работа была закончена, и хозяин спросил влюбленных, не придут ли они и завтра, чтобы помочь ему.

— Конечно, придем, — ответили они и ушли.

Маттис долго смотрел им вслед. Он-то завтра уже не придет и больше не сможет радоваться, глядя на них.

— Ты, верно, не хочешь, чтобы и я пришел завтра? — Маттис заставил себя задать этот вопрос. После сегодняшней работы спрашивать так было наглостью.

Хозяин тоже почувствовал себя неловко.

— Пользы-то от тебя никакой, — пришлось сказать хозяину. — Ты сам-то как думаешь? Но за сегодня я с тобой рассчитаюсь.

— Не надо! Я же ничего не сделал. Ведь так?

— Сделал ты немного, но я должен тебе заплатить.

— Разве что за две гряды, — почти в отчаянии сказал Маттис. — Только не больше. Ты сам знаешь, сколько за это причитается.

Обоим было неловко. Маттис заметил, что хозяйка украдкой мигнула мужу. Тот сказал:

— Так и решим. За две гряды. И будем с тобой в расчете.

Хозяин протянул Маттису деньги и, как велит обычай, поблагодарил его за работу.

— Гм, — хмыкнул Маттис.

— Что-нибудь не так? — спросил хозяин.

— Нет, все в порядке. Мы в расчете.

Мы в расчете, пробормотал он про себя, ему было приятно еще раз повторить эти замечательные слова. Так говорят между собой мужчины.

Он взял шапку.

— Вот так, — сказал он уже у двери.

Хозяин с хозяйкой растерянно смотрели на него.

12

Дома на крыльце сидела Хеге со своим вязанием. Она села так, чтобы тропинка, ведущая к дому от дороги, была у нее перед глазами. Выйдя из лесу, Маттис сразу увидел сестру, и она показалась ему маленьким серым клубочком.

Такой крохотной виделась она отсюда. Сжавшейся. Словно ее и не было.

Как, интересно, у нее устроена голова? — вдруг подумал Маттис. Хеге такая умница! Он очень уважал ее за это. Случалось, правда, что он доводил ее до бешенства.

Лучше бы она была моложе его, тогда бы он видел ее маленькой, кормил с ложечки, и из уголков рта у нее текла бы каша. Все было не так, как нужно, и это тоже.

Тени от деревьев удлинились. Вечерело, и повеяло прохладой. Доброй благодатной прохладой, особенно для того, кто вынес на своих плечах ношу труда и зноя.

Когда он подошел, Хеге поднялась.

— Надеюсь, ты ел? — приветствовала она его.

— А то как же? — многозначительно ответил Маттис, радуясь, что хоть что-то сегодня он сделал основательно и теперь может рассказать об этом. — Без еды меня там не оставили, — прибавил он.

Хеге принялась расспрашивать, где он был и что делал, ей хотелось узнать, как прошел день. И ему пришлось рассказать ей все.

— Там я и был до сих пор.

— Угу.

Он мог бы прибавить целый дневной заработок к тому, что она получает за свои кофты.

— Но он со мной рассчитался, — быстро сказал Маттис, — заплатил наличными.

— Это за что же?

Она была несносна.

— Да за те две гряды! Мы с ним в расчете. Как же иначе?

— Угу, — сказала Хеге.

— Ты и сама знаешь, что такое быть в расчете, ведь ты же вяжешь кофты.

От волнения у него дрожал голос, ему не терпелось поскорей рассказать Хеге о влюбленных.

— А потом я спросил хозяйку, и она не смогла ответить на мой вопрос, — закончил он свой рассказ.

— Опять? Все тот же вопрос? — с досадой спросила Хеге.

— Понимаешь, она такая…

— Неважно, ты должен раз и навсегда прекратить это, — строго сказала Хеге.

— А почему?

— Да потому, что это глупо, — с горечью ответила сестра.

Маттис весь сжался и промолчал. Какой вопрос он задал хозяйке, Хеге не спросила. Она и так это знала.

Зато вечером Хеге сказала, что хочет посмотреть его тягу, и Маттис принял это как вознаграждение за то, что ему так тяжко достался этот день. Постепенно он привык думать, будто тяга — это дело его рук. Наконец-то и Хеге захотела увидеть ее.

— Хорошо, что ты одумалась, — сказал он.

Было тихо, и все шло как положено. Маттис радовался и вертел головой, он ждал и прислушивался.

И вальдшнеп прилетел, со всем несказанным, что ему сопутствовало. И Хеге была здесь. Мерцание, крыло, коснувшееся сердца, и снова никого.

Хеге молчала, но, по-видимому, была в добром расположении духа.

Маттис был взволнован.

— Вот так, и опять, и опять, — сказал он.

Хеге заметила, что теперь им надо идти спать. Но, конечно, тяга взволновала и ее, подумал он.

Поэтому он коснулся ее плеча. Ему захотелось рассказать ей, что их дом изменился и что у него появилось преимущество перед другими домами, он как бы возвысился над ними. Объяснить Хеге все это было немыслимо, зато он мог коснуться ее плеча.

— Теперь и ты видела тягу, — только и сказал он, и на лице у него невольно появилось выражение собственника.

Хеге, забывшись, сказала:

— Можно подумать, что ты сам это устроил. Ты говоришь, как будто…

Маттис оторопел. Он испуганно уставился на нее. Так говорить, в эту минуту? В нем вспыхнул гнев:

— Почему ты такая? Почему ты всегда все портишь?

— Успокойся!

Но он не желал успокаиваться, он озирался по сторонам, словно ища, чем бы досадить ей. Первое, что попалось ему на глаза, были две сухие осины. Забыв все свои благие намерения, он показал на них:

— Видишь эти осины? Их зовут Маттис-и-Хеге, как нас с тобой. Тут все их так зовут! Знай об этом! Над тобой тоже смеются.

Он ждал, что Хеге сразу сникнет. Но где там! Сегодня он ничем не мог вывести ее из себя.

— Значит, и ты это знаешь? — невозмутимо спросила она.

Он глядел на нее во все глаза.

— А я считал, что здесь только я знаю об этом, — сказал он и погладил ее по плечу.

Хеге оказалась более гордой, чем он. Неожиданно она оказалась гордой.

— Какое они имеют к нам отношение? — сказала она об этих деревьях позора. — Нас это не касается. Мало ли что придумают глупые мальчишки. Это все детские шалости.

Она как бы выросла. И Маттис тоже вырос, потому что стоял рядом с ней и был ее братом и еще потому, что одно из сухих деревьев звали его именем, а ему было хоть бы что.

Вообще-то он не совсем был согласен с нею. Ей легко говорить. Но слушать ее ему было приятно, и ее вид придавал ему силы. Не спуская с него глаз, Хеге твердо сказала:

— Давай забудем об этих деревьях. Пусть стоят здесь хоть вечно, нам все равно.

— Да, пусть, — согласился Маттис и замолчал.

13

Через два дня Хеге сказала:

— По-моему, тебе следует опять пойти.

Это звучало почти как приказ.

— Куда, работать?

— По крайней мере узнать. Ведь в последний раз у тебя все обошлось.

— Но ведь скоро все изменится. — Он вроде как не собирался подчиняться.

Хеге сказала резко:

— Пока ты ждешь перемен, поработай.

Было раннее утро, и день обещал быть жарким. Два дня Маттис просидел на берегу, бросал в воду камешки и размышлял. Плавал на лодке, удил, но, как обычно, ничего не поймал. Хеге хотелось одного — не видеть, как он сидит и без конца бросает в воду эти дурацкие камешки. Она посылала его не ради работы — это-то было безнадежно.

Резкий тон Хеге решил дело.

— Но только не полоть турнепс! — взмолился Маттис.

— Мне безразлично, что ты будешь делать, лишь бы ты принес домой деньги, — сказала Хеге. — Займись хоть чем-нибудь.

— Все зависит от мыслей. Это они мне мешают. И ты такая же упрямая, как они, — добавил он, осмелев.

— Увидишь, все будет хорошо, — сказала Хеге. — Тут полно всякой мелкой работы для того, кто хочет заработать.

Она несносно наседала на него, лишь бы он ушел из дома. Хеге стала упрямей, чем раньше, с ней просто невозможно договориться, обвинял он ее про себя.

Куда же податься? Маттис шел искать работу, как ему было велено. С той усадьбой, где он работал в последний раз, он распрощался навсегда. К тому же они, наверно, все еще полют турнепс. Он взглянул в сторону усадьбы.

Так и есть, вон на поле три человека. Только что пришли. Огромное поле было прополото еще не до конца. Маттису было чудно идти мимо, он так хорошо знал этих людей, проработав с ними целый день, так много пережил вместе с ними. Сейчас, с утра, влюбленные еще веселы и бодры.

Видят ли они, что он идет по дороге?

Нет.

Махните мне рукой, мысленно попросил он. Это было бы золотое пятнышко, которое можно хранить в памяти. Пусть махнет девушка. Он и не хотел, чтобы ему махали мужчины, это бы его смутило. Девушка — другое дело. Но она сейчас ждала лишь одного — чтобы парень ущипнул ее за ногу.

Чуть поодаль в траве у дороги сидели две девочки. Защищенные изгородью, они спокойно играли со своими игрушками, болтали, в руках у них были куклы, девочки были такие маленькие, что на совести у них еще не было никаких грехов. Они были заняты своей игрой, но одна из них все-таки успела спросить звонким голоском, вытаращив на Маттиса круглые голубые глаза:

— Куда идешь, Дурачок?

Она спросила без всякого любопытства, словно по обязанности. Дети из ближних усадьб знали всех, кто тут жил, не зря они сами жили у дороги. Они давно привыкли к Маттису.

Спокойно, не волнуйся, сказал он себе, они еще маленькие.

— Да так просто, — ответил он.

Больше девочки не спрашивали: им было все равно, куда он идет.

Однако он поспешил уйти. Несколько сверкающих машин, обогнавших его, подняли его настроение. Видеть незнакомые машины всегда приятно. Едущие в них люди не знают, что он Дурачок. Он смотрел на них с независимым видом, и они, конечно, думали, что он такой же умный, как все.

Маттис оставлял позади усадьбу за усадьбой. Уже давно пора было приняться за работу. Поравнявшись с поворотом к очередной усадьбе, он останавливался и прислушивался к своим ногам — это было испытание, которое он однажды придумал себе, когда положение его было таким же безвыходным.

— Если вы захотите туда идти, я почувствую толчок, — говорил он и ждал.

Нет, и на этом повороте он не почувствовал никакого толчка, ноги были умней, чем он. Нынче Маттис раз за разом испытывал себя, свои ноги, но у каждого поворота результат был один и тот же.

Неизвестно только, как Хеге отнесется к тому, что я проходил так весь день.

О «ножном испытании» Хеге ничего не знала, это была тайна. К таким вещам она относилась неодобрительно.

В конце концов Маттис дошел до лавки — вообще-то он все время понимал, что идет в лавку. Тут испытания не требовалось — лавка стояла у самой дороги, словно ловушка, в которую попадали все. В то же время она стояла и на берегу, рядом с ней был причал.

В лавке торговали леденцами. А Маттис любил леденцы. К тому же лавочник никогда не смеялся над ним, как бы глупо он себя ни вел.

Никого из знакомых в этот час в лавке не было, лишь несколько одетых по-летнему туристов, прикативших на велосипедах, пили минеральную воду. Маттису трудно было оторвать от них взгляд, но он все же заставил себя отвернуться. Порывшись в кармане, он вытащил припрятанную там монетку.

— Леденцов на пятнадцать эре, — равнодушно попросил он, словно покупал их каждый день.

— Мятных? — для порядка спросил лавочник.

Он знал вкус Маттиса, и Маттису было приятно, что присутствующие слышали это. Он был благодарен за этот короткий безобидный разговор.

— Да, как всегда, — ответил он.

Но сегодня у него был в запасе очень важный вопрос.

— Ты слышал когда-нибудь, чтобы вальдшнеп менял место тяги? Чтобы он взял и стал тянуть, например, над домом? — Это был сложный вопрос, но Маттис заучил его по пути сюда.

— Да нет, вальдшнеп всегда тянет над одним и тем же местом, — сказал лавочник. — Если тяга объявилась вдруг в новом месте, значит, это начал тянуть прошлогодний молодняк, я так полагаю.

Говоря, лавочник маленьким совочком зачерпнул из банки мятных леденцов. В глубине банки искрилось золото. Маттис был огорчен.

— Ты так думаешь?

— Да, по-моему, так. А ты что, видел недавно тягу?

— Да не в этом дело. Значит, по-твоему, тут нет ничего особенного? Зачем ты так говоришь? Ведь это не мелочь какая-нибудь, это очень важно!

Он положил в рот первый леденец.

В это время один из велосипедистов сказал:

— Вот черт, гляди, какие тучи! Теперь уж грозы не миновать, и начнется она очень скоро.

Маттис вздрогнул и чуть не подавился леденцом. Выглянув в окно, он тоже увидел темную тучу, надвигающуюся из-за холма. Но солнце еще не скрылось.

— Будет гроза? — испуганно спросил он у туриста с волосатыми загорелыми руками и ногами.

Турист с удивлением поглядел на него и проворчал, обращаясь скорее к своим живописным спутникам, чем к Маттису:

— Да еще какая! А мы-то надеялись на приятную поездку.

Теперь Маттиса ничто не могло удержать в лавке. Будет гроза, домой, домой — других мыслей у него в голове уже не было. Его убежище находилось далеко, и нужно было поскорей до него добраться.

Маттис поспешно вышел из лавки. В открытую дверь он услышал, как лавочник что-то сказал о нем в ответ на вопрос велосипедиста. Как всегда, люди забыли про хороший слух Маттиса. То, что ему нужно было, он слышал и сквозь стены, и на таком расстоянии, на каком не услышал бы ни один человек. Этому он научился, чтобы слушать то, что не предназначалось для его ушей.

— Этот парень у нас с придурью, — объяснил лавочник велосипедистам.

И лавочник тоже. Вот уж чего Маттис никогда бы не подумал. А почему, собственно, лавочник должен отличаться от всех? Маттис был вынужден признать, что это справедливо. Лавочник сказал только то, что есть. Он у нас с придурью. Это верно. И вслед за этим Маттис услышал такие слова:

— Но у него мужественная сестра, она его и тянет.

К счастью, дверь лавки захлопнулась, избавив его от конца разговора. Может, больше ничего и не было сказано. А может, и было: о том, что работать, как все, он не умеет.

Однако тень черной тучи и страх перед грозой заслонили это. Теперь надо было поскорей добраться до дому и спрятаться в надежном месте. Маттис спешил изо всех сил. Кулек с леденцами он держал в руке. Солнце еще не скрылось, оно палило, как обычно перед грозой.

За спиной у Маттиса сердито засигналила машина, и он отскочил к обочине, как брошенный кем-то камень. Машина резко затормозила, когда она поравнялась с Маттисом, водитель громко сказал в открытое окно:

— Дурак, кто же идет посреди дороги!

Голос был испуганный и гневный. В открытое окно Маттис увидел сердитые глаза. Это был совершенно незнакомый человек.

— Вы были на волосок от гибели, — сказал взволнованный голос. — Я вас едва не сбил. Нельзя быть таким неосторожным.

Стекло в окне поднялось, и машина набрала скорость, обдав Маттиса ядовитым облаком выхлопных газов.

Глотнув газу, Маттис зашагал дальше по самой кромке. Он понимал, что человек в машине сказал бы то же самое кому угодно — он просто испугался. Он был турист и не знал, с кем разговаривает. Маттис повторил это несколько раз и почувствовал себя уверенней — сотни миллионов людей ничего не знали о нем. Его отделял от них как бы доброжелательный туман. Ему было приятно думать: множество людей даже не подозревают, что я дурачок.

Теперь Маттис бежал наперегонки с грозой. Он по опыту знал, что грозы бывают разные. Одни разражаются неожиданно, другие собираются долго, урчат и только потом становятся опасными. Третьи все время держатся в отдалении — видно, у них совсем другой путь. Твердого правила тут нет. Сегодняшняя туча росла медленно. Маттис был почти уверен, что поспеет домой вовремя.

Девочек, окликавших его из-за ограды, не было видно. Но те трое, на поле, еще работали.

Кажется, она махнула рукой?

Нет.

Наверно, она устала.

Мне сейчас не до того, скоро начнется гроза, сейчас не время думать о таких вещах. Да мне и не хочется об этом думать. Гроза — это не шутка.

Неожиданно Маттис налетел на приятеля — во всяком случае, при встречах он всегда беседовал с этим парнем, не ощущая тревоги.

Парень поднял руку, точно Маттис был автобус, который он хотел остановить.

— Стоп! Куда так спешишь?

— Да ты погляди на небо, — серьезно ответил Маттис.

— А что там на небе?

— Разве не видишь, скоро начнется гроза. А в грозу лучше сидеть дома.

Парень хорошо знал, что творится с Маттисом в грозу, он глянул на тучу:

— Не бойся. Это не грозовая туча. Видишь, она уже почти рассеялась.

Маттис покачал головой, он не поверил парню — тот просто хочет его успокоить. Будет гроза, да еще какая, сказал велосипедист в лавке, и это было ближе к истине.

Но как раз в это время туча словно приподнялась и между нею и вершинами дальних гор показалось синее небо. Она потеряла свой грозный вид, предвещавший непогоду. Небо под нею было на диво добрым и синим.

— Ну, что я говорил? — сказал парень. — Это не грозовая туча, от нее уже и следов не осталось.

Маттис вздохнул с облегчением.

— Хочешь леденцов? — благодарно предложил он парню.

И парень ушел, сунув в рот золотой леденец.

Маттис пошел обычным шагом. Но спрашивать работу уже бесполезно, решил он. Ему стало не по себе: надо вернуться домой и рассказать Хеге о своих поисках. Теперь, когда опасность грозы миновала, он почувствовал привычные угрызения совести.

Маттис уже свернул с дороги к своему дому. Сухие осины вздымали в небо голые ветки. Он даже не взглянул на них.

Нет, он даже не взглянул на них, потому что с ним вдруг случилось чудо и он позабыл обо всем на свете. Недалеко от дома, на тропинке, он увидел птицу.

Посреди тропинки стояла большая прекрасная птица.

Это была неизвестная птица. Она подняла голову и повернулась к Маттису, спускавшемуся к дому.

Кто это? — ошеломленно подумал он.

В сердце у него была непривычная пустота. Он замер, птица тоже замерла. Что это?

Птица стояла на тропинке, но теперь, когда ее заметили, ей нельзя было тут оставаться, и она взлетела. Неслышно взмахивая крыльями, она скрылась за деревьями. Это был не вальдшнеп, птица была гораздо больше вальдшнепа и совсем на него не похожа. И она ходит по этим тропинкам?

Может, что-нибудь случилось? — подумал он. С Хеге? Ничего другого ему не пришло в голову. Он бросился к дому.

Вскоре он увидел Хеге на ее обычном месте, с которого она посматривала на тропинку, когда он уходил в поселок. Она сидела на крыльце и казалась маленьким клубочком. Пальцы ее быстро двигались, издали это было незаметно, но он знал, что они движутся.

С вытаращенными глазами Маттис подошел к Хеге.

— Кто это был? — спросил он.

Ничего не понимая, Хеге быстро подняла глаза.

— Что с тобой?

— Там, на тропинке, ходила какая-то чудная птица, — заикаясь, проговорил он.

Хеге снова стала вязать. Словно желая ненадолго остановить ее спицы, он сказал в смятении:

— Я видел большую и очень красивую птицу! Здесь недалеко, на тропинке.

— Вот как? — достаточно равнодушно ответила Хеге. Но без обычного раздражения — наверно, по его голосу было слышно, что птица и правда была красивая. И что красота эта была ради кого-то, живущего в этом доме. Наступило молчание. Неожиданная остановка. И этому не было названия.

Маттис сказал:

— Она улетела, как только я увидел ее.

Вот сейчас, сейчас Хеге задаст свой раздраженный вопрос: почему он вернулся, ведь он должен быть на работе. Лучше уж начать самому.

— Я вернулся, потому что для меня не нашлось работы. Я же знал, что так будет. А потом один человек сказал, что сейчас начнется гроза. Но ее не было.

— Да, не было, — сказала Хеге.

— И еще меня остановил один знакомый, — сказал Маттис.

Ему вдруг захотелось сказать правду. А это была правда.

— Угу.

Хеге не рассердилась, но была какая-то необычная. Потому что прекрасная птица так красиво отражалась в лице Маттиса.

14

Утром Маттис думал, и сердце его было переполнено: сегодня мы будем с вальдшнепом.

Что это значит, он не смог бы объяснить. Да ему и не требовалось объяснений. В воздухе над домом остались полосы от того, что вальдшнеп пролетал тут, пока Маттис спал, и нынче ночью, и все эти ночи. Спать казалось Маттису грехом.

Чем больше он думал о вальдшнепе, тем больше верил, что его появление — это добрый знак. Что-то изменилось. Вот вальдшнеп и тянет теперь здесь и утром и вечером, но только тогда, когда люди прячутся по своим домам.

Маттис считал, что это к добру. Сам он мог сидеть на крыльце и следить за тягой, сколько ему вздумается. Они с вальдшнепом были вместе.

Сегодня их ждал новый день.

Маттис был полон вальдшнепом. Он не мог удержаться и говорил только о нем. Хеге это надоело, и Маттис решил, что будет говорить о вальдшнепе так, чтобы Хеге не догадывалась, о чем речь, она ничего не поймет, а ему все-таки станет легче. Рано утром, когда Хеге поставила перед ним тарелку с едой, он сказал ей:

— Теперь я летаю туда и сюда.

— Как это? — терпеливо спросила Хеге.

— Так.

Маттис провел в воздухе пальцем в том направлении, в каком тянул вальдшнеп.

Хеге собиралась приняться за работу. Она вечно спешила. Маттису хотелось поделиться с ней тем, что переполняло его, но Хеге в своей слепоте не видела этого.

— Подожди, Хеге, еще много всего.

— Давай быстрее.

— О некоторых вещах ты почти ничего не знаешь.

Он сказал это мягко и немного испуганно: все-таки он говорил с одной из умных.

— Ну так объясни, — попросила Хеге.

— Летаю туда и сюда, — сказал он. — Пока ты спишь. Каждую ночь, — закончил он.

Теперь она глядела на него как на взрослого и вдруг сказала одну странную вещь:

— Хорошо, что у тебя это есть. Я этим похвастаться не могу.

Она стояла не шевелясь и уже не спешила к своим сложным цветам с восемью лепестками. Сегодня и она услышала нечто такое, что остановило ее.

— А как же ты без этого? — спросил он и допустил ошибку.

Настроение исчезло. Хеге замкнулась, хотя сама и была виновата.

А в Маттисе все бурлило и пело: мы с вальдшнепом! Он не мог не пройтись через лесок, над которым тянулась невидимая в небе полоска. Отныне это был его путь, путь, на котором его ждала радость. И опять надежда не обманула его — вскоре он был вынужден остановиться.

Ты — это ты, сказало в нем что-то, — во всяком случае, так ему послышалось.

Это было сказано на птичьем языке. Птичьими письменами.

Он стоял возле высохшей лужи как раз под тем местом, где тянул вальдшнеп. Стоял словно завороженный. И читал адресованное ему послание, иначе это нельзя было назвать.

На гладком буром дне высохшей лужи были видны отпечатки птичьих лапок, кроме них, в сырой земле виднелось множество круглых глубоких дырочек. Здесь ходил вальдшнеп. Дырочки — это следы от его клюва, которым он вытаскивал из почвы что-то съедобное, а иногда просто писал на земле.

Маттис нагнулся и читал то, что было написано. Всматривался в легкие танцующие следы. Вот он какой легкий и красивый, мой вальдшнеп, думал Маттис. Вот как легко ступает он по болоту, когда устает от неба.

Ты — это ты, было написано на земле.

Словно приветствие.

Маттис нашел палочку и на свободном кусочке бурой земли написал ответ. Писать обычными буквами он не мог, ведь это было адресовано вальдшнепу, Маттис тоже писал на птичьем языке.

Вальдшнеп прочтет его письмо, когда прилетит сюда в следующий раз. Здесь хожу только я, значит, только я и мог это написать.

Крутом было тихо и таинственно. Лучшего места для свидания быть не могло. Крохотное болотце окружали высокие деревья; проникая на прогалину, солнце щедро заливало и сушило почву для танцев тех, кто был так пуглив и легок.

Не следует ли пробыть здесь весь день и весь вечер и дождаться птицы? Может, она прилетит и сядет рядом с ним?

Это было очень соблазнительно. Но Маттис твердо решил: нет. Он не смел. Все было так необычно. Птица могла испугаться, и тогда что-то разбилось бы вдребезги, а этого ни за что нельзя было допускать.

Он получил привет, и хватит.

Утром он снова придет сюда и увидит, прочел ли вальдшнеп его письмо. Маттис тихонько насвистывал, идя домой, и ничего не рассказал Хеге: такие вещи были ей недоступны.

15

Горя от нетерпения, Маттис пришел туда на другой день, он не обманулся в своих ожиданиях. Недалеко от своих знаков он нашел новые точки и черточки, сделанные птичьим клювом.

Маттис был готов к этому, и все-таки впечатление было столь сильным, что ему пришлось сесть на камень.

Значит, между ними на самом деле есть связь.

Что же сказала ему птица на своем изумительном языке?

Маттис не сомневался. Птица писала ему о горячей дружбе. Точка, точка, точка. Вечная дружба — означали эти знаки.

Маттис взял палочку и торжественно начертал, что и он относится к птице точно так же.

Писать на птичьем языке было легко. Они должны были многое поведать друг другу. На земле появились и новые отпечатки птичьих лапок. Маттис решил, что они похожи на следы от танцев. Тут танцевала одинокая птица.

Но устроить засаду и подсмотреть ее танец было немыслимо.

Маттис огляделся по сторонам и громко произнес:

— Ну и дела.

Это он сказал на обычном человеческом языке, который звучал грубо и буднично. Ему хотелось бы говорить теперь только на птичьем — прийти домой к Хеге и говорить по-птичьи. Наверно, тогда и она начала бы понимать то, что сейчас от нее скрыто.

Но Маттис не решился бы на это, он смутно представлял себе, чем это может кончиться. Они меня просто запрут. Они и знать не хотят этого чудеснейшего из всех языков, они презирают его.

Ощущая струящуюся сквозь него радость, Маттис нагнулся и приписал еще немного. Он мог бы покрыть своими письменами все дно высохшей лужи. Но этого делать не следовало — вальдшнепу тоже нужно было место для письма. Каждый день они оба будут спешить сюда, легко, словно танцуя, и. писать то, что рвется из сердца.

На третий день после открытия Маттиса все опять повторилось, и на четвертый тоже. Хеге поинтересовалась, зачем он так часто ходит в лес.

— Гм! — ответил он.

Она не стала расспрашивать.

Искушение устроить засаду росло, но Маттис не поддавался ему. И с нетерпением ждал каждого нового дня.

На пятый день он не нашел очередного письма от вальдшнепа. В чем дело? И в лесу нынче вроде тише обычного?

Маттиса обожгла мысль: вальдшнеп умер.

Нет, нет!

Четырехдневная переписка так захватила Маттиса, что, не найдя на земле нового послания, он сразу стал воображать себе разные несчастья, одно страшнее другого. Все-таки перед уходом домой он написал вальдшнепу. Вечером он сидел на крыльце и ждал тягу. Хеге спала.

Влажный мягкий воздух, все как нужно. И Маттис неожиданно понял:

Настанет день, и тяги больше не будет. Настанет день, не будет больше и вальдшнепа.

— Кто это тут пророчит несчастья? — вдруг успокоившись, сказал Маттис в сырой воздух — там появился он, желанный, знакомый и изумительный, он летел в привычном направлении, издавая те же звуки. Будить Хеге Маттису не пришлось.

Когда на другой день он пришел на место встречи, его ждало новое письмо.

Вот как у нас с ним, подумал он.

На дне лужи еще оставалось свободное место, скоро и оно будет покрыто точками и следами танцующих лапок.

16

Но через несколько дней Маттиса пронзила острая боль. Внезапно. Он метался, не находя себе места. На вопрос Хеге, что с ним, он ответил:

— Как будто болит живот. Но только как будто.

— Ты что-нибудь съел? Или это от погоды?

— Ни то ни другое, — ответил он и выскочил на двор.

Вальдшнепу угрожала опасность.

Утром этого дня он встретил на дороге одного парня, и парень спросил, правда ли, что над домом Маттиса тянет вальдшнеп.

— Конечно, правда, — ответил Маттис, довольный, что кто-то заинтересовался тягой. До сих пор ему приходилось навязываться людям с разговорами о ней.

Но тут же он похолодел от страха и пожалел о своих словах. Перед ним был охотник — это Маттис понял по его загоревшимся глазам.

— Но он больше не тянет! Тяга кончилась, Я уже давно его не видел.

Парень усмехнулся: мол, меня не проведешь.

— Думаешь, я не знаю, когда кончается тяга?

Уловка Маттиса ни к чему не привела. Маттису захотелось попросить парня не трогать птицу, но он не успел, как всегда.

— Прощай, — быстро сказал парень и ушел пружинистым шагом. Загорелый, сильный, вот он-то работник что надо, его небось каждый хозяин нанимает с радостью и платит ему большие деньги, к таким парням девушки небось сами липнут.

Но Маттис не мог забыть его вдруг загоревшиеся глаза. Это охотник, теперь он придет сюда с ружьем, заляжет на опушке, подстережет вальдшнепа и просто-напросто убьет его.

Может быть, даже сегодня вечером. Так что же удивительного, если у него заболел живот?

Он не хотел говорить об этом Хеге — тогда бы открылось, что он сам и рассказал охотнику про тягу, а это было ужасно. Теперь уже все знают про тягу — пробовал он утешить себя, но это не помогало. Сегодня он сказал о тяге охотнику, который и пришел нарочно для того, чтобы расспросить его. Только Маттис слишком поздно сообразил это.

Живот сдавило еще сильней.

Вечер был чудесный, теплый и облачный. В воздухе чувствовался привкус дождя. Маттис обошел вокруг дома, не сводя глаз с кустов, словно хотел помешать кому-то засесть там с ружьем.

Он понимал, что все безнадежно. Лес мог бы укрыть сотню таких парней вместе с их ружьями, и Маттис не нашел бы их. И все-таки он кружил тут, вглядываясь в кусты и в густеющие сумерки. И все больше и больше страшился невидимых ружей. Верно, их там много.

Нет, нет, нет.

Он словно окружил дом кольцом. Только поможет ли это? Ведь птицы летят высоко в воздухе, он не успеет предупредить их, они окажутся над крышей, а тогда будет поздно.

Он весь сжался: тяга началась. Сердце его остановилось.

Вот она, птица.

Мгновение. И нет ее. Маттиса как будто пронзило. Птица пролетела без помех, выстрел не грянул.

Может, он все выдумал? Нет, он не мог ошибиться. Ружье было где-то здесь, просто в первый заход оно не выстрелило.

Маттис продолжал свой бесполезный обход.

— Эй! — предупреждающе крикнул он в кусты.

Никто не ответил.

— Эй! — крикнул он громче.

Никакого ответа. Но тут же в кустах что-то хрустнуло. Тихо и угрожающе.

Где это? Маттис не уловил, откуда раздался звук. Там были люди, это точно. Он крикнул громче.

— Нельзя! — крикнул он прямо туда. — Здесь никто не смеет чинить зло!

Лес безмолвствовал.

Сейчас вальдшнеп полетит во второй раз.

— Не надо! — бессильно крикнул Маттис — голос у него сорвался. Он и сам не знал, предупреждал ли он притаившегося стрелка, чтобы тот не совершил преступления, или предостерегал приближающуюся птицу, чтобы она улетела отсюда. Наверно, и то и другое.

Сегодня вечером лес был неузнаваем. Лес, в котором Маттис всегда чувствовал себя в безопасности, нынче вечером затаился и грозил смертью. Летний вечер потоком лился с небесного свода и заполнял открытое место, но там, в кустах, притаилось ружье. И это все губило.

Маттис хотел крикнуть в третий раз, но услыхал свист крыльев, из его открытого рта не вылетело ни звука.

Нельзя, всхлипнуло в нем жалобно и беззвучно.

Бах! — прокатилось по лесочку. Где-то в глубине, куда не доставал глаз Маттиса. И тут же в небе вскрикнула птица.

Бах! — глухо отозвались склоны.

Маттиса точно пригвоздили к месту. Сперва на него тьмой обрушился выстрел, потом с вечернего неба свалился подбитый вальдшнеп и шлепнулся на землю в двух шагах от Маттиса.

Маттис по-прежнему не мог пошевелиться. Он попытался навести порядок в своих мыслях — они его не слушались. Тут из кустов выскочил парень, и в то же мгновение тело Маттиса обрело свободу, он сделал прыжок, и теплая птица, пробитая свинцом, оказалась у него в руках, он разгладил помятые перья и заглянул в черные глаза.

Птица смотрела на него.

Нет, нет, не думать об этом. Так думать нельзя. Эта птица мертва.

Мертва, почему она должна быть мертвой?

Она же посмотрела на меня.

Охотник уже выбрался на открытое место, он не спеша бежал к Маттису, радуясь хорошей добыче. Правильно, это был тот самый парень, которого Маттис встретил утром, тот, веселый и сильный.

Маттис еще держал птицу в руках.

— Отличный выстрел, верно? — Парень качнул своим черным блестящим ружьем. — Он несся как стрела, но я, как только заметил его, тут же вскинул ружье.

Маттис не ответил.

— Впрочем, тебе этого не понять, — сказал парень. — Но это был здорово меткий выстрел. Наповал, я видел, он даже не трепыхнулся.

Маттис растерянно держал птицу в руке. Он молчал. Рука с птицей висела как плеть, словно Маттис уже не помнил, кого он держит.

— Ты считаешь, что он твой? — удивленно спросил парень.

Маттис молчал.

— Давай его сюда, надо показать дома, как я умею стрелять.

Парень подмигнул Маттису и дружески кивнул, а тем временем закинул ружье за спину и собрался идти.

Но Маттис не протянул ему птицу, он и не собирался повиноваться, лишь с ужасом глядел на парня. Парень вдруг отступил назад.

— Ты чего молчишь? — спросил он, радость, которой он светился, выходя из леса, исчезла.

Маттис взял себя в руки, он хотел что-то сказать о тех черных глазах, которые только что глядели на него, но вдруг увидел, что тех глаз уже нет. Их затянула пленка. Говорить было не о чем. Птицу он так и не отдал.

Парень с его метким выстрелом был разочарован. Маттис испортил ему все удовольствие. У парня хватило ума сообразить, что радоваться нечему. Молодость, сила и жизнерадостность били в нем ключом, но этот безмолвный Дурачок напугал его.

Он спросил совсем другим тоном:

— В чем дело, Маттис?

Молчание.

Парень спросил в полной растерянности:

— Ты сердишься на меня за это?

Молчание, как и прежде.

Маттис неловко шевельнулся. Хотел что-то сказать. Пробормотать «нет» или что-то в этом роде. Он смотрел на землю — там, где упала птица, на траве виднелось немного крови. Из клюва у нее еще капала кровь. Потом Маттис поднял голову и, ни слова не говоря, посмотрел на парня.

Тот больше не пытался завести разговор. И не стал силой отнимать у Маттиса птицу — хотя чего-чего, а уж силы у него было в избытке. Поправив ружье, парень пошел прочь — он столкнулся с чем-то, чего не мог понять и что хотел бы забыть.

Маттис остался с вальдшнепом. С длинного клюва на траву капала кровь.

Когда парень ушел, к Маттису вернулся дар речи, он пробормотал еле слышно:

— Глаза затянулись пленкой… Больше не видят… Свинец в крыльях.

Он и не думал о парне. У него не было чувства, что он поступил дурно, не отдав ему птицу. Он подошел к крыльцу и, споткнувшись о порог, вошел в дом. Там он положил вальдшнепа на стол.

Нет, это не был страшный сон. Это была явь.

Вальдшнеп лежал с закрытыми глазами, с тяжелым свинцом в теле.

Он смотрел на Маттиса, когда Маттис поднял его с земли, это точно.

Забыв, как злобно его встречала Хеге, когда он являлся не вовремя, Маттис забарабанил к ней в дверь. Она, конечно, уже спала.

— Хеге! Вставай! Вставай скорей! Так нужно! — кричал он не своим голосом.

Хеге проснулась, раздраженно и неохотно ответила, что не встанет.

— Но это необходимо, Хеге. Иди сюда. Случилась беда.

— Что там еще?

Объяснять он был не в силах.

— Ты увидишь.

У него был такой голос, что Хеге тут же сказала:

— Иду, иду. Да что же там такое?

Хеге появилась растрепанная, прямо с постели, погруженная в собственные мысли и недовольная, что Маттис потревожил ее. Она ничего не заметила, и Маттису пришлось показать ей на стол, где лежал вальдшнеп.

— Видишь?

— Фу, зачем ты положил на стол эту гадость? — начала Хеге своим обычным ворчливым тоном, заметив на столе пятна крови. Но, увидев лицо Маттиса, сразу опомнилась. Подошла ближе. Она достаточно разбиралась в жизни леса, чтобы понять, что за птица лежит на столе.

— Это твой вальдшнеп?

Маттис с трудом кивнул.

— Я слышала выстрел, — сказала Хеге. — Кто тебе его дал? Охотник?

— Нет, все было не так, — сказал Маттис. — Он стрелял, но это еще не значит, что птица должна быть его.

— Ты сам взял этого вальдшнепа?

— Он не возражал. Ведь это не его птица. Ты понимаешь, Хеге?

Хеге не ответила, она не понимала и не могла понять. Брат и сестра смотрели на птицу, лежащую на столе. Для Маттиса это было слишком сложно. И стало еще сложней.

— Ты понимаешь, Хеге?

— Нет.

— Значит, и ты такая же, как все, — горько сказал Маттис. — Как дойдет до серьезного, всегда так.

Он был в отчаянии, и Хеге нужно было быстро что-то придумать.

— Птицы скоро умирают и сами по себе. Разве ты этого не знаешь? Даже если их не подстрелят, вот что я хотела сказать.

Маттис покачал головой.

— А я слышал, что птицы живут очень долго. И он смотрел на меня.

— Кто?

— Да вальдшнеп же. Когда я его поднял.

— Он был еще живой?

— Не знаю, но он на меня смотрел, это точно.

— Не надо об этом думать, — сказала Хеге. — Если он был мертвый, он не мог смотреть на тебя. Все это пустое.

Маттис сказал:

— Глаза у него затянулись пленкой потом.

Хеге сказала твердо, чтобы покончить с этим:

— Перестань думать об этом. И убери отсюда птицу, я не хочу, чтобы она лежала на столе. Есть ее мы не будем.

Маттис содрогнулся.

— Есть его… нет…

— Ступай и спрячь его под каким-нибудь большим камнем.

— Под большим камнем? Зачем?

— Чтобы с ним больше ничего не случилось.

— Верно, — с благодарностью сказал Маттис.

— А потом быстро вернешься и ляжешь спать. Тут уже ничего не поделаешь. Ясно? С такими вещами надо мириться.

— Да, но…

— Довольно, Маттис. Так иногда бывает.

— Это я и сам знаю, — заметил Маттис. — Я тебя спрашивал о другом.

Хеге ушла к себе, она была легко одета, и ей стало холодно. А он унес вальдшнепа и сделал все, как велела ему Хеге.

17

Маттис вспотел и устал, но самая трудная часть работы была уже позади. В честь вальдшнепа и ради его безопасности он прикатил слишком большой камень. Целую глыбу — на это ушли все его силы. Была уже полночь.

Потом, отдыхая, он сидел на этом камне. Неожиданно он подумал:

А если бы это была Хеге…

В тихую июньскую ночь мысль эта пронеслась над ним подобно ледяному ветру. Маттис испугался собственной мысли, он вдруг увидел себя покинутым всеми — и Хеге, и вальдшнеп лежали каждый под огромным камнем.

И пленка затянула глаза.

И реки остановились.

Он бормотал, не чувствуя радости, с какой всегда соединял необычные слова. Он с тревогой поглядел на лужайку, на траву, на спящий лес. Ему было холодно. Как бы там ни было, придется пойти к Хеге. Оставаться ночью без нее после всего, что случилось, он не мог.

Маттис снова постучался к сестре.

— Пусти меня к себе, Хеге, я не могу один, — сказал он в щелку двери.

Он смутно видел Хеге у стены под зеркалом.

— Заходи, — сказала она. На удивление покорно.

Значит, и она не спала. Когда Маттис вошел, она мягко спросила:

— Ты все сделал, что я сказала?

— Да, но…

— Что-нибудь еще? — быстро спросила она.

Из-за ее мягкости он страдал еще больше, уж лучше бы Хеге рассердилась, что он не дает ей спать.

— Да, но этого я не могу тебе сказать. Хотя как раз из-за этого я хочу спать у тебя.

— Бояться нечего, — наугад сказала Хеге.

— Бояться? Чего?

— Не знаю, просто мне показалось по твоему голосу, что ты боишься. Ты должен забыть об этой птице.

— Нет! — вырвалось у Маттиса. — Но я говорю не только о ней.

— Давай ложись рядом. Я уверена, что ты сразу уснешь.

Он подошел. Лег на одеяло рядом с ней. От нее пахло женщиной, хотя она была его сестра. Мысли Маттиса смешались. Хеге спросила:

— Ты скинул башмаки?

— Да. Как жалко эту птицу, — добавил он.

— Теперь она покоится под камнем, — утешила его Хеге.

Странные слова.

— Почему ты так говоришь?

Вместо ответа ее рука дважды коснулась его щеки. Как хорошо. И все будто отодвинулось далеко-далеко.

— Спи, Маттис.

— Словно птичье крыло, — сказал он, думая о легкой руке.

Хеге спокойно ответила:

— Да, мы с тобой здесь… как всегда. Не бойся.

Он чуть не рассказал ей правду, которая привела его к ней. Но если я объясню тебе все, ты этой ночью больше уже не уснешь, думал он.

— Что ты хочешь сказать мне? — спросила она, потому что хорошо знала его. Маттис вздрогнул.

— Ничего!

— Ну ладно, скажешь когда-нибудь потом, а сейчас давай спать.

Он мечтал, чтобы ее рука снова прикоснулась к нему, но мечтал напрасно.

А те черные глаза.

Теперь они затянуты пленкой.

И сверху лежит большой тяжелый камень.

Но если они уже взглянули на человека, тут не помогут ни пленка, ни камень.

— Хеге, — осторожно произнес он.

Она не ответила, наверно, спала уже по-настоящему — он был рядом, и она успокоилась.

Часть вторая

18

Луга, засеянные клевером, были так близко, что ветер, дувший с той стороны, приносил через лесок их запах. Начался сенокос.

И опять Маттиса беспокоило, что он оказался в доме как бы главным. Разве он не наймется к кому-нибудь работать на сенокосе? Это требование висело над ним с утра и до вечера. Взрослый свободный человек — нельзя же и в самом деле в разгар страды целые дни бить баклуши.

Дома у них о сенокосе даже не вспоминали, но в любую минуту к ним мог явиться посланец из какой-нибудь усадьбы с просьбой прийти и помочь убирать сено. Поэтому Маттис и был сейчас главнее, чем Хеге. А для того, кто так не уверен в себе, это и хорошо и плохо.

Они слышали, что рано утром и поздно вечером на лугах уже стрекочут косилки. Маттис многозначительно покашливал, теперь у него было на это право, сенокос имел к нему самое прямое отношение. Верно, скоро уже придут и за ним.

Нет, никого.

Нет, у них здесь по-прежнему было тихо.

То есть Хеге, как обычно, вязала и вязала с молниеносной быстротой. Появлялись новые кофты.

Но и в этот день опять никто не пришел. Маттис покашливал, словно желая напомнить, что он все еще ждет. Никто не пришел за ним и на другой день.

Вообще-то и Хеге и Маттис заранее знали, что так и будет. В поселке всем было известно, как работает Дурачок. И Хеге с Маттисом знали об этом, однако, когда стрекочут косилки и все кругом до седьмого пота сушат сено, человек невольно надеется, что позовут и его.

— Они теперь работают очень быстро, — словно оправдывая их, сказал Маттис. — У них машины.

Хоть он и пытался говорить равнодушно, он был явно взволнован: ну как тут будешь главным человеком в доме. Перед сном он сказал:

— А вальдшнеп лежит под камнем.

Хеге остановилась и недовольно спросила:

— Ну и что?

— Да нет, ничего, он лежит под камнем, что бы я ни делал.

— Ты пустомеля, — резко сказала Хеге и пошла к себе. Но, дойдя до своей комнаты, она уже пожалела об этих жестоких словах.

— Я брякнула, не подумав, — сказала она.

Маттис удивился. Так легко Хеге никогда не отказывалась от своих слов. Он воспользовался случаем и сказал ей:

— Да, есть вещи, которых ты не понимаешь.

Она не возражала.

Весной он не осмелился бы сказать ей ничего подобного. Может, она и удивилась, но не подала виду.

Утром Маттис шел по мокрому от росы и поглощенному страдой поселку. Не из упрямства и не для того, чтобы напомнить о себе. Объяснить причину было бы трудно, скорей всего, его притягивал шум работы. Стрекотали косилки. Падала трава, вырастали сушила с сеном, трудились и старики и молодые. Все они выглядели сильными и умными. Маттис остановился: он всегда невольно останавливался при виде чего-нибудь красивого.

Ему повстречался человек, который переходил дорогу с охапкой жердей для сушил, отступать было поздно.

— Все бродишь? — спросил он у Маттиса.

Маттис с надеждой глянул на него, и тому пришлось сказать:

— Может, придешь к нам сгребать сено, когда мы начнем метать стога? Вот оно высохнет, и приходи как-нибудь с утра.

— Ладно, — обрадовался Маттис, — это я могу, я уже метал стога.

Человек облегченно вздохнул и зашагал дальше.

Дома Хеге сказала, что все это пустой разговор. Однако Маттису показалось, что ответственность, тяготившая его вот уже две недели, вроде как отступила — обязанность быть в доме главной снова легла на Хеге.

Ночь.

Что делать, если тебя окружают только сильные и умные?

Поди знай.

Но все-таки. Что же делать? Человек должен что-то делать. Постоянно.

Над домом тянется полоса. Сама птица убита, она лежит с закрытыми глазами под большим камнем, но полоса осталась.

Что теперь делать?

Что делать с Хеге? Ей плохо.

Поди знай.

А за окном шумит ветер, хотя на самом деле ветра, может быть, и нет.

19

Однажды в конце июля Маттис отправился рыбачить. По крайней мере он плыл по озеру на своей лодке. Прошедшие две недели были малоприятными. Если не считать того дня, когда у соседа метали стога, но ведь один день не в счет.

Сегодня Хеге сама отправила его на озеро.

Он сидел в лодке, и взгляд у него был отсутствующий. Озеро было искристое, теплое и бескрайнее. Маттис заплыл далеко, почти до крохотного каменистого островка. Где-то вдали протарахтела моторка, потом другая, но вообще-то озеро было пустынно. На берегу виднелись знакомые усадьбы, а на дальних берегах — незнакомые.

Рыболовные снасти у Маттиса были никудышные. А лодка — и того хуже, она протекала. Маттис сидел задумавшись, пока вода не коснулась его башмаков. Тогда он вздрогнул и начал ее вычерпывать. Потом снова погрузился в свои мысли. Удочка была закреплена на корме, поплавок уснул в тщетном ожидании поклевки. Пылающее июльское солнце поднималось из глубины. Сидя в лодке, Маттис находился как бы между двумя солнцами. Он знал, что никто, кроме него, не рыбачит в такую тихую погоду.

Ну и пусть не рыбачат…

Рыба попадается, когда этого не ждешь, думал Маттис. Так что глупый не я.

Он размышлял о словах Хеге, которые она сказала ему перед его уходом:

— Ты считаешь, что над тобой смеются, даже когда на самом деле никто не смеется.

Так и сказала. Эти слова всплыли у него в памяти при виде усадеб. Он попытался припомнить, кто же открыто обижал его или смеялся над ним. Но, кроме докучливых ребятишек, не мог припомнить никого. За спиной ему давали всякие прозвища, но ведь люди всегда так делают. Поди разберись в этом.

Буль-буль, сказала вода, заливаясь ему в башмаки. Он схватился за черпак.

Нельзя задумываться, когда плывешь по озеру, сказал он себе, с остервенением вычерпывая воду, так что над бортом лодки поднялась туча брызг, а не то лодка утонет и я вместе с ней. Думать надо на берегу.

Но вскоре он снова задумался, это получалось само собой. Ведь рыба-то не клевала. Так что времени у него было достаточно.

Он думал о прожитой жизни. Ее как бы окутывал туман. Когда Маттис был ребенком, все для семьи добывал отец. Отец был как Хеге, маленький и неутомимый. И умный. Все были умные, кроме Маттиса. Сколько он себя помнит, его всегда старались заставить взяться за какую-нибудь работу. Отец сдался рано. Мать же смотрела на Маттиса такими глазами, словно еще надеялась, что все изменится. Но вот она умерла, он был еще подростком. Через несколько лет погиб в лесу отец — несчастный случай, приводивший Маттиса в ужас всякий раз, когда он воскресал в памяти.

Они с Хеге остались вдвоем. Так, как сейчас, они жили уже очень давно. До того как его в первый раз назвали Дурачком, он и понятия не имел, что он не такой, как все, и это было рубежом в его жизни.

Маттис глядел на берега с усадьбами и повторял, что никто не желает ему зла. Он был благодарен Хеге за ее слова и пытался внушить себе, что так оно и есть.

Ему пришлось снова вычерпывать воду. Она была настойчива и хотела утопить его.

Я хочу жить, я не хочу утонуть!

Вот бы сейчас ему попалась стоящая рыбина! Чтобы он вернулся домой с добычей.

Словно узорчатые тени, на песчаном дне виднелись рыбы, удочка Маттиса была закинута как раз над ними. Они замерли и не шевелились, точно так же, как и он. Но были начеку. Стоило ему двинуть рукой, и они скрывались где-нибудь в черной яме. Наживку не брали. Умные. Куда бы Маттис ни явился, всюду были умные.

А тут еще Хеге, вдруг подумал он.

Хеге плохо.

Он не собирался думать об этом на озере, но уж так получилось. Сегодня у Хеге была тяжелая ночь. Вот она и отправила его на озеро, как только наступило утро.

Он проснулся в полночь и услыхал что-то, что ему не понравилось. Звуки доносились из комнаты Хеге, на цыпочках он подкрался к двери и заглянул внутрь. Хеге лежала лицом к стене. Он включил свет, она не шелохнулась.

На него нахлынули угрызения совести — это он виноват.

— Опять я, да? — осторожно спросил он, стоя у двери.

Она ответила, не оборачиваясь:

— Нет, при чем тут ты?

— А тогда кто же?

— Никто, — ответила она. — Сама не знаю, что со мной.

Она обернулась — в глазах у нее было отчаяние. Все оказалось еще хуже, чем он думал, ему приоткрылось то, в чем он не мог разобраться.

— Я ничего не могу поделать, — сказала Хеге, — иди к себе, Маттис!

Как всегда, он натолкнулся на темную завесу. Хеге плохо, и он вдруг подумал: она кормит меня, каждый день, и зарабатывает на это своим вязанием.

Он прикоснулся к ней:

— Хеге, но ведь ты можешь вязать!

Она вывернулась из-под его руки.

— Вязать? Замолчи, ты сам не понимаешь, о чем говоришь.

Тогда пришлось сказать другое, то, чего он хотел избежать, потому что ему было стыдно.

— Ты меня содержишь и всегда содержала, — сказал он.

Она не издала ни звука.

— Я живу благодаря тебе. Разве тебе этого мало? Это очень важно.

В общем-то он так не думал, не совсем так, но сказал первое, что пришло на ум.

Соглашаясь, она хотела кивнуть и стукнулась лбом о стену, раздался глухой звук.

— По-моему, это очень важно, — повторил он в полной растерянности. — Для меня.

— Конечно, Маттис. И для меня тоже.

Но ей этого было мало. Она лежала, отвернувшись к стене, и не хотела показывать ему лицо.

— Оставь меня, Маттис, это мое дело. Все обойдется.

— Тогда повернись ко мне, — попросил он.

— Нет, — упрямо ответила она. На этот раз он не увидел ее лица.

Он стоял опустив руки. Что ей сказать? Если она сама не знает, что с ней. А она такая умная. Он зашаркал к себе, так и не утешив ее. Хеге только теперь стала такой. С этого года. Что с ней?

Утром по Хеге ничего не было заметно, но за завтраком она спросила, не пойдет ли Маттис рыбачить. Он покорно согласился и стал собираться.

Что, интересно, делает сейчас Хеге?

Почему никто не должен видеть ее?

Маттис сидел в лодке и размышлял.

20

Буль-буль, заговорила вода на дне лодки, на этот раз громче. Вздрогнув, Маттис очнулся от своих мыслей — вода доходила ему до голени. Видно, сегодня он повредил гнилое днище, когда влезал в лодку, — вода теперь набиралась гораздо быстрей, чем раньше.

Наверно, он слишком долго сидел задумавшись. И не заметил, как вода залила ему ноги, она была теплая, и он, думая о посторонних вещах, даже не заметил ее.

Меж тем эта вода представляла для него смертельную опасность, потому что он не умел плавать. Сейчас он пойдет ко дну вместе с лодкой.

— Я не хочу! — закричал он, вытаращив глаза, и принялся изо всех сил вычерпывать воду. Он сидел в воде и выливал воду, набирая по полчерпака.

Мне еще нет и сорока, думал он, это слишком рано. Весь в холодном поту, Маттис понял, что, сколько бы он ни вычерпывал, вода не убывает, а прибывает.

— Спасите! Тону! — закричал он изо всей мочи. — Эй, на помощь! Скорей! Скорей!

Бесполезно, он заплыл слишком далеко, и его крик не достигал берега. В усадьбах, скрытых маревом, не слышали его зова. Как он ни старался, вода в лодке по-прежнему прибывала.

Все случилось очень быстро.

Из глубины на Маттиса уставились чьи-то глаза.

— Нет! — крикнул он.

Маттис не мог отвести взгляд от этих глаз, смотревших прямо на него. Ничего больше, только глаза. Но Маттис не хотел умирать.

— Я не хочу! — крикнул он, побелев.

Продолжая вычерпывать, он наконец увидал крохотный голый островок. Совсем близко. Только бы до него добраться, тогда он спасен.

Голова работала быстро и ясно. Он бросил черпак и схватился за весла.

И хотя лодка осела и была тяжелой от воды, она все-таки сдвинулась с места. Маттис греб изо всех сил, обычно у него и не было столько сил. Сейчас он вообще не думал, есть ли у него силы, он только спешил уплыть подальше от этих глядящих из воды глаз.

— Хеге! — крикнул он.

Она не могла услышать его, но он должен был позвать ее на помощь. Что бы с ним ни случалось, он всегда звал на помощь Хеге.

Тем временем лодка мало-помалу приближалась к островку. Вода в ней поднялась еще на несколько планок и стала проникать в новые щели. Об удочке Маттис уже не думал.

Он больше не кричал, поняв, что успеет добраться до острова. Сейчас, сейчас! Он греб, и в нем все ликовало. Ну вот, наконец-то он спасен — каменистый островок был уже совсем рядом.

Лодка задела о дно и стала, уткнувшись носом в берег. Маттис вылез из лодки, он был так измучен, что тут же сел на землю, оперся о нее рукой, отер пот.

Еще бы чуть-чуть…

Пронесло.

Слава богу!

Островок представлял собой вершину небольшой подводной скалы, в трещинах росла чахлая травка. Однако сесть было где. Маттис отдышался и даже попробовал спасти свою лодку. Он решил вычерпать из нее воду, но скоро бросил эту затею — одному ему было не под силу вытащить затопленную лодку на берег, а так в нее все равно набиралась вода. Лодка тяжело осела — она была гнилая насквозь. Правда, больше уже не погружалась. Здесь было мелко, и она прочно стояла на дне. Маттис сидел на берегу, держа в руке веревку от лодки. Ему и оставалось только сидеть. Уплыть отсюда без посторонней помощи он не мог. Он не выпускал веревку из рук. Привязать лодку здесь было не к чему. Хотя она прочно стояла на дне и погода была тихая, Маттис все равно боялся отпустить веревку — вдруг налетит ветер и угонит эту развалину. А ведь ее еще можно починить — на радостях обнадеживал он себя.

Какое наслаждение — расслабиться и понемногу снова начать думать. Впрочем, с этим можно было и не спешить. Солнце пекло, и Маттис блаженствовал — его одежда промокла насквозь. Было так жарко, что он даже не стал раздеваться. О том, как он доберется до дому, Маттис пока не думал — жизнь спасена, а все остальное уладится.

— Вот было бы дело! — громко, не стесняясь, сказал он. Здесь, на островке, можно было говорить с самим собой сколько угодно.

После чрезмерного душевного волнения и непосильной работы Маттис ослабел, и ему захотелось спать — уснуть тут же прямо на солнце, которое так чудесно грело. А до берега он как-нибудь доберется. Рано или поздно кто-нибудь приплывет сюда. Есть ему не хотелось, только спать. Пока сюда никто не приплыл, можно поспать.

Но Маттис боялся отпустить во сне веревку. Это была нить, связывавшая его со всем, что он любил. Когда у него не стало сил бороться со сном, он привязал лодку к единственному, что тут нашлось: к самому себе. Обмотав веревку вокруг щиколотки, он затянул ее надежным узлом. Хоть лодка и прочно сидит на дне, кто знает, надолго ли это.

— Я стерегу тебя, а ты — меня, — сказал он ей.

И все сразу исчезло.

21

На этот раз Маттису ничего не снилось. Проснувшись, он не мог понять, долго ли он спал. Его разбудил громкий крик у него над ухом.

— Раз-два — взяли! — кричал девичий голос.

Веревка, привязанная к щиколотке Маттиса, тут же натянулась, и сильный рывок потащил его к воде. Господи, что это такое?

— Нет! — крикнул он первое, что пришло на ум, сел и протер глаза. Они все еще слипались.

— Еще раз — взяли! — раздался крик. — Раз-два — взяли!

Снова рывок — ближе к воде. Маттис попытался освободиться.

— Пусти!

Наконец он понял, что это шутка.

Вокруг него горохом рассыпался смех. Он даже вспомнил о вкусных, желтых горошинах. Девичий голос произнес:

— Вставай, парень, или мы тебя искупаем!

Другой голос спросил:

— Почему ты не вычерпал воду из лодки? Она же у тебя сидит на дне.

Маттис потряс головой, ему хотелось убедиться, что это не сон. Потом он ударил рукой по скале, ушибся и наконец поверил своим глазам. Сердце подскочило и застряло у него в горле. Нет, это не сон, рядом с ним наяву стояли две хорошенькие девушки.

— Отвязать тебя от лодки? — смеясь, спросили они. — А то это как-то глупо.

— И правда глупо, — сразу согласился он, стараясь привести мысли в порядок. — Да я к этому привык, — добавил он, заметно оживившись. Его большие глаза стали еще больше.

Девушки не слушали его. Не поняли, на что он намекает. Одна из них склонилась над его ногой и распутала узел. Маттис украдкой глядел на нее, ощущая, как ее пальцы прикасаются к его голой ноге; все это было для него необычно — и зрелище и ощущение. Наконец он увидел все разом: и красивую, недавно просмоленную лодку, на которой приплыли девушки, рядом с его затонувшей, и их самих — веселых, загорелых, как все отдыхающие. В лодке валялись выгоревшие куртки или какая-то другая одежда, девушки были в купальниках и могли в любую минуту броситься в воду.

Маттис быстро оглядел их. Сейчас важно не сделать какой-нибудь глупости. Если он все испортит, он долго потом будет стыдиться и каяться.

— Это как будто сон, и мне снится то, о чем я мечтал, — начал он, глядя на дальний берег. Смотреть на это было нельзя. — Я вообще-то много о чем мечтаю, — неожиданно прибавил он.

Девушки с удивлением глянули на него:

— О чем же?

— Об этом не спрашивайте. Этого не узнает никто.

— Ладно, не будем, — сказала одна из девушек. — Мы тоже о чем только не мечтаем, это нам понятно.

И они доброжелательно поглядели на него. Они, верно, умные, подумал он.

— Я видел много таких, как вы! — опять неожиданно для себя выпалил он. Ему хотелось подбодрить себя. — Летом у нас полно отдыхающих: их встречаешь на дорогах, в лавке, повсюду. Так что вы не думайте…

Он умолк. И сердито посмотрел на них. Сердито и злобно он имеет право смотреть на них, так ему по крайней мере казалось. Они по-прежнему приветливо улыбались.

— Мы тебя понимаем, — сказали они. — Мы сразу догадались, что ты не так прост.

Маттис быстро поднял глаза, благодарный им за то, что они ничего не знают о нем. Он сам дивился своей смелости. Он спокойно говорит с девушками и смотрит им в глаза.

Но вот он снова уставился вдаль и спросил тихо, уже совсем другим голосом:

— Откуда же вы приплыли?

Они беззаботно махнули рукой на синевшие в дымке берега, где Маттис никого не знал.

— Мы живем здесь уже две недели. А сегодня по случаю хорошей погоды решили покататься на лодке, — ответила одна из девушек.

— И взяли курс на этот островок, чтобы тут искупаться, — подмигнув ему, сказала другая. — А когда приплыли сюда, мы тут кое-что обнаружили.

Не смей, говорило ему что-то каждый раз, когда он хотел обернуться к девушкам. Его взгляд был по-прежнему прикован к чужим берегам. Девушки продолжали рассказывать:

— Сперва мы испугались, что тут произошло кораблекрушение, но, когда подплыли поближе, наш страх улетучился.

— Это было приятное крушение, — не вытерпел Маттис, от счастья ему было даже больно.

— Но ты все-таки потерпел крушение, — сказала одна из девушек. — Ты, видно, тонул и спасся здесь на островке?

Маттис хмыкнул.

— Раз вы приплыли сюда, все это уже пустяки, — сказал он от всего сердца.

— Прекрасно сказано! — похвалили они.

Он сохранит в памяти эти слова. Прекрасно сказано, решили они. Может, и умно тоже?

— А вы меня раньше когда-нибудь видели? — спросил он, и сердце у него екнуло, но удержаться от этого вопроса он не мог. — Ну, например, на дороге, или в лавке, или еще где-нибудь?

Они покачали головами. Чудесное зрелище!

— Нет, мы ведь издалека и никого тут не знаем.

— И ничего обо мне не слыхали?

— А что мы могли слышать, ведь мы даже не знаем, кто ты.

До чего умна! Бывают же такие.

Хоть Маттис и смотрел вдаль, краешком глаза он все-таки видел девушек, чуть-чуть. Видел, как они покачали головами: нет, они ничего не знают. Чудесно.

— Приятно слышать, — сказал он. Объяснить, как это замечательно, он был не в состоянии.

Девушкам захотелось пошутить:

— А что, о тебе идет дурная слава?

Чепуха. Пусть веселятся, ему не жалко. То, о чем спросил он, совсем другое дело, сейчас это был вопрос жизни и смерти.

— Почему ты все время смотришь на воду? — поинтересовались они. — Что ты там увидел?

— Ничего, — быстро ответил он. — Ничего особенного.

— А может, все-таки увидел?

— Нет, я смотрю не поэтому, — серьезно ответил он. — А чтобы не поддаться искушению.

Улыбки и взгляды погасли, девушки притихли: Маттис вдруг стал таким странным.

— Ты боишься смотреть на нас? — осторожно спросила одна из них.

— Это и есть искушение, — тихо ответил он, но не шелохнулся.

Девушка не нашлась что ответить. Сердце Маттиса было обнаженным и беззащитным. Подружки поглядели друг на друга: они ничего не понимали. Голос Маттиса, его лицо, взгляд развеяли их смешки словно дым. Они оторопели и смутились.

— Хочешь, мы доплывем до берега и позовем кого-нибудь, чтобы тебе помогли с лодкой, — смущенно предложила одна.

— Нет, нет! — умоляюще воскликнул он.

— Анна, давай все-таки искупаемся, как мы решили! — нашлась другая. — Сейчас самое время.

— Давай! — будто с облегчением ответила та, которую звали Анной. — Это замечательно.

— До скорой встречи! — бросили они Маттису через плечо.

И кинулись в теплую летнюю воду. Нырнули свободно, как рыбы, и поплыли прочь. Теперь Маттис мог беспрепятственно смотреть на них.

Они снова вернутся сюда, думал он, дрожа от радости. Они вернутся к своей лодке. И выйдут на берег.

— Я даже боюсь думать, — сказал он вполголоса, глядя, как они ныряют вдали. Они там о чем-то болтали. Потом остановились и замахали ему.

— Эй!

Маттис не шевелился. Но вот он выпрямился, неловко вскинул руку и тут же робко опустил ее.

Наконец девушки приплыли обратно, опять смелые в веселые.

— Мы должны спасти твою жизнь и отвезти тебя на берег! — крикнули они ему. Они прыгали в воде, брызгались и задирали ноги так, чтобы из воды торчали кончики пальцев.

— Это далеко! — Его испуганный возглас прозвучал, как выстрел. От их слов его обдало жаром.

— А нам спешить некуда! — ответили они, пуская в воде пузыри и отфыркиваясь, губы у них были ярко-красные. — Если ты скажешь, как тебя зовут, мы отвезем тебя на берег. Доставим в целости и сохранности.

Маттис покачал головой. Но они настаивали. Они веселились, плавали возле островка и рассказывали ему о себе.

— Меня зовут Анна, а ее — Ингер. Видишь, как просто. Теперь твоя очередь.

Он покачал головой.

— Нет, я же сказал вам.

— Не хочешь, не надо, будешь сидеть тут, пока не сдашься, упрямый осел! — Они стали брызгаться.

— Вы ничего не знаете! — крикнул он им. — Перестаньте! Не надо так говорить!

Они его не поняли, отвернулись, продолжая брызгаться, нырять и веселиться.

Только бы они не уплыли от меня, думал Маттис. Только бы не уплыли. Ведь это единственный раз. Потом он опустил голову и снова взвалил на себя свой крест: пусть лучше они уплывут сейчас. Пока ничего обо мне не узнали.

Отфыркиваясь, девушки вышли на берег, откинув волосы, они склонились над лодкой, ища полотенца, вытерлись и легли загорать рядом с Маттисом — другого места на островке все равно не было.

— Ты уж прости нас, — сказала Ингер. — На этом островочке не спрячешься, тут кругом одни только острые камни. Придется тебе потерпеть наше присутствие.

И обе девушки закрыли глаза. Солнце пригревало их. Маттис вдыхал их запах.

В нем бушевал ураган. Он не мог шелохнуться. Не мог спастись на своей лодке — она стояла на дне полная воды. Он с тоской высматривал какую-нибудь лодку, чтобы махнуть ей. Но лодок не было.

Слава богу, сказало в нем что-то.

Несмотря на свое смятение, он знал, что ни за что на свете не хотел бы лишиться этого. Девушки не догадались, кто он, и потому он мог вести себя как самый обычный человек. Он даже поддался искушению и посмотрел на них — они лежали с закрытыми глазами.

Что это?

Как странно. Невероятно.

Такого не может быть.

Вдыхать запах, который я всегда зная.

Видеть все это.

Он вздрогнул, заметив, что ближний к нему глаз Анны поблескивает в щелочке век, наблюдая за ним. Он отвел глаза, словно обжегся.

Такого искушения у меня еще никогда не было. Что-то скажет Хеге?

В нем по-прежнему бушевал ураган. Никто не шевелился. Обнаженные тела благоухали.

Чуть погодя Маттис сказал в пространство:

— Пер. — И по спине у него пробежал холодок.

Анна широко открыла глаза и приподнялась совсем близко от него.

— Как ты сказал?

— Пер.

Это было ужасно, но Маттис солгал, он не мог больше молчать.

Ингер оказалась сообразительней Анны, сразу догадавшись, что хотел сказать Маттис, она подняла голову.

— Это значит, что его зовут Пер. Мы ему пригрозили, вот он и испугался.

Анна просияла.

— Верно! Ну так здравствуй, Пер! Я рада, что ты все-таки сказал нам свое имя.

Маттис кивнул, испуганный собственным поступком.

— Теперь мы отвезем тебя домой, слово есть слово, отступать поздно. Давай только еще немного позагораем, ладно, Пер? — спросила Анна.

— Конечно, позагораем, — ответила за него Ингер.

Вот чудно, она видела его насквозь и угадывала его желания. Маттис был на седьмом небе.

— Боюсь только, Хеге… — начал он и запнулся. — Нет, ничего!

Но они уже услыхали.

— Кто эта Хеге? Твоя возлюбленная?

— Нет, сестра. И это вовсе не так… — Он снова запнулся. — Нет, это неважно, слышите! У нас дома все в порядке… если человек так хорошо соображает, как Хеге.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказала Ингер.

— Если человек хорошо соображает, ему все нипочем, — сказала Анна.

— Тогда он словно остро наточенный нож, — сказал Маттис, играя опасными словами.

— Ух ты, даже страшно, — в один голос сказали девушки.

Опомнись, Маттис, будь осторожней, послышался ему предостерегающий голос. В нем звучала даже угроза — но ведь такой случай больше не повторится. Нельзя так говорить. Нельзя обманывать людей. Я знаю. Но ведь это один-единственный раз!

— Сделанного не воротишь! — громко и серьезно сказал он, продолжая свою мысль.

— Мудрые слова, — терпеливо сказала Ингер.

Может, это и есть счастье? Оно пришло к нему без всякого предупреждения на этом голом островке. Он ничего не сделал для этого. Оказалось, что он может говорить умно.

Рядом с ним лежали две девушки и нисколько не боялись его. Он мог бы прикоснуться к ним рукой, так близко они лежали. Солнце позолотило их ради него, оно золотило их уже две недели.

Он чувствовал, что должен что-то сделать. Что-то необычное.

— Ингер и Анна, — сказал он, произнеся в первый раз их имена.

Серьезность, звучавшая в его голосе и сверкавшая в его глазах, заставила их приподняться.

— Что? Мы тебя слушаем, — сказали они с интересом.

Никто никогда не произносил их имена с такой нежностью. Поэтому девушки и отозвались сразу так покорно: «Что? Мы тебя слушаем». Небывалое положение.

И Маттис был его хозяином. Он смотрел на молодых женщин. Потом сказал осторожно, словно боясь расплескать то, что переполняло его до краев:

— Ничего, только это.

Словно этим все было сказано. И девушки поняли: он сказал им то, о чем они тосковали в глубине души. И одобрили форму, в которую он это облек.

— Пер, — сказали они тоже, глядя в его беспомощное, преобразившееся лицо: жалкое и несчастное, оно сделалось вдруг необъяснимо прекрасным. Никто из них не шевелился.

Такое не могло длиться долго. И Маттис знал это. Ненастье, грозившее ему из глубины, тихонько приближалось. Чтобы освободиться, требовалась твердость.

— Ингер и Анна, — произнес он уже другим тоном, и девушки встревожились.

— Что случилось? — испуганно спросила Анна.

— Нам было так хорошо, — сказала Ингер. — Давай полежим еще немного.

Анна огляделась, увидела воду, далекие берега, горы в синеватой дымке — весь этот чудесный день, в который она включала и свое собственное благоухающее тело, — и резко повернулась к Маттису.

— Если ты живешь не в раю, то я уж и не знаю, — сказала она, чувствуя беспокойство от его пристального взгляда.

— Не так-то легко в нем жить, — вырвалось у Маттиса.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Вы ничего не понимаете! Вы думаете совсем не то, что я.

По лицам девушек было видно, что они не склонны говорить об этом.

— Что мы думаем?

— Вы заметили во мне что-нибудь особенное? — спросил он. Не находя покоя, он невольно кружил возле одного и того же.

Анна ответила ему твердо и решительно:

— Нет, Пер, мы не хотим ничего знать о тебе, кроме того, что уже знаем. Поэтому — молчи!

А Ингер прибавила:

— Да, Пер, лучше молчи!

Это заставило его умолкнуть, умолк даже и тот голос, что поднимался из глубины. Больше Маттису не требовалась твердость. Это были изумительные девушки.

— Все прекрасно, — сказал он. — Когда человек молчит, ничего лишнего не говорится.

Ему показалось, что это сказано умно. Девушки согласно кивнули.

Теперь, освободившись от чего-то слишком хрупкого, сложного и запутанного, они смеялись. Ноги их касались воды.

— Мы очень рады, что ты оказался сегодня на этом островке, — сказала Ингер.

Маттис выжидательно поглядел на Анну.

— Я тоже очень рада, — спохватившись, сказала Анна.

— И я тоже, — как ни в чем не бывало сказал Маттис.

— А теперь мы отвезем тебя домой! — Они вскочили на ноги, и он снова чуть не ослеп.

22

Ингер и Анна столкнули свою лодку в воду. Лодка красиво закачалась на волнах, пустая, она была так легка, что казалось, будто она лежит на воде сверху, нисколько не погрузившись.

— Садись, Пер.

— А что же с этим? — Маттис махнул на свою лодку, полную воды. — Мне надо ее забрать, а то я больше не смогу плавать по озеру.

— Как же нам это сделать?

Это-то Маттис знал, тут он был совершенно спокоен.

— Я буду командовать, а вам придется слушаться меня.

Сердце его было полно благодарности за то, что с ним случилось, он велел девушкам войти в воду, они втроем взялись за лодку и, наклонив, вылили из нее часть воды. Все было сделано, как он велел, и маленькая лодка закачалась на плаву. Потом он велел им подталкивать лодку, а сам тянул за веревку. Девушки с криком толкали лодку, и наконец она почти целиком оказалась на берегу.

Девушкам нравилось шуметь, они беспричинно хохотали, притащили свой черпак и вычерпали из лодки всю воду.

В борту обнаружилась дырка, но сегодня голова у Маттиса работала как никогда — он снял один носок и ножом затолкал его в дырку.

— Если лодка будет пустая, вода сюда не попадет, ведь дырка придется над водой, — сказал он.

Он был как в угаре от того, что проделал это у них на глазах и все получилось так здорово.

— Мы видим, ты умеешь управляться с лодками, — сказала ему Анна.

Маттис гордо засмеялся:

— Подождите, еще не то увидите.

У него была тайна, которую он скоро им откроет: он замечательно греб!

Его лодку взяли на буксир. Ингер привычно села на весла.

— Нет, так не пойдет, — сказал Маттис. — Грести должен я. Понятно?

— Почему?

Вот оно, это изумительное мгновение!

— Да потому, что с веслами я управляюсь еще лучше!

— Ясно. Тогда, само собой, грести должен ты. К тому же ты мужчина.

— И это тоже, — согласился он. — И еще я очень хорошо конопачу, — прибавил он.

Анна улыбнулась.

— Ну, Ингер, придется тебе уступить ему весла, — сказала она.

Ингер пересела к ней на корму. Маттис по-хозяйски взялся за весла.

— Я не хотел раньше времени говорить вам об этом, — сказал он девушкам. Он чувствовал себя так уверенно, что мог позволить себе даже хвастовство.

— О чем это?

— Да о том, что я хорошо гребу.

От чувства уверенности в Маттисе все ликовало. Никогда в жизни он так не радовался, что умеет грести, что гребет не хуже любого умного, если на то пошло. Он греб длинными уверенными взмахами.

— Хорошая вещь, — сказал он.

— Что, наша лодка?

— Разумеется. А то что же? — спросил он, немного подумав.

Они рассмеялись, легко и радостно.

— Нет, больше ничего, это ясно.

— Мы можем высадить тебя в любом месте, где ты хочешь, — сказала Ингер. — Времени у нас много, домой нас ждут только к ужину. Мы здесь целые дни бездельничаем.

— Я уже догадался, — коротко ответил Маттис.

Вот так и должно быть. Вот так человек и должен говорить о всяких вещах: это мне известно. Или: я уже догадался. И все в таком роде. Взмахи весел ослабели и стали сбиваться.

— Эй, ты! — крикнули ему девушки.

Он вздрогнул. Девушки с любопытством смотрели на него.

— Пер, ты, кажется, чуть не уснул.

— Простите, — сказал он и задушил свою мечту.

Лодка, идущая на буксире, то зарывалась носом в воду, то подпрыгивала на волне, она не тонула, потому что была пустая.

Маттис смотрел на девушек. Они и не подозревали, что сделали с ним за этот день.

— Ингер и Анна, — от всего сердца сказал он.

Голос у него был такой, что в их глазах зажглось любопытство. Но больше он ничего не сказал.

— Смотри, плыви как по линейке, ты хвастал, что у тебя это получается, — сказали они, шевеля пальцами ног на дне лодки. Девушки чувствовали, что этот чудак за что-то благодарен им, и радовались этому.

— Я всегда плыву по прямой… это единственное, что я умею, — неожиданно для себя выпалил Маттис и содрогнулся, но, к счастью, они, верно, не слыхали его последних необдуманных слов.

— Ну и хвастун! — сказали они.

Сперва Маттис направил лодку прямо к своему дому. Но потом ему в голову пришел другой план, гораздо лучше: он поплывет туда, где есть люди. Ему захотелось, чтобы его увидели в обществе этих девушек, нельзя упускать такую возможность. Он решил причалить к старой пристани возле лавки, в самом центре поселка. Там постоянно толклись люди, и такое редкое событие не осталось бы незамеченным.

Я приплыву, как королевич, подумал он. Пусть все это видят.

— Мы причалим к пристани лавочника, — объявил он. — Там всегда есть люди, им захочется на нас посмотреть.

— Захочется на нас посмотреть? Это еще зачем? — хором спросили они.

Он их не понял.

— Что за глупости, Пер? — спросила Ингер и лениво поболтала пальцем в воде.

— Глупости? — Он растерялся.

Но заметил, что Анна сделала знак подруге. Ингер тут же сказала:

— Не волнуйся, мы причалим там, где ты хочешь.

Поэтому прямой курс, взятый Маттисом, резко изменился. Теперь он лежал к пристани, где толпились люди. Этот день был необъятен, словно небесный свод над их головами.

Хеге и не поверит, когда я ей все расскажу. Вообще-то неплохо бы приплыть с девушками домой. Но появиться с ними на пристани возле лавки — вот это номер!

— Номер из номеров. — Произнесенное вслух, это показалось бессмысленным.

— Что ты имеешь в виду, Пер?

— День, конечно! Сегодняшний день — это номер.

Теперь в его голове все улеглось, как надо.

— Неплохо сказано! — решили девушки. Они наперебой хвалили все, что говорил Маттис.

— Мы потом будем вспоминать этот день, Пер, — многозначительно сказала Ингер.

От ее слов на Маттиса упала тень: потом. Они уедут и будут вспоминать их встречу где-нибудь в незнакомом месте, где его с ними уже не будет. Если бы этого «потом» никогда не было!

Девушки внимательно следили за ним, Анна сразу спросила:

— Что случилось?

Маттис сделал сильный взмах веслами, один, другой. Ингер тоже сообразила, какие слова надо сказать в такую минуту:

— Что ты, Анна? С ним все в порядке!

Она очень умная, подумал Маттис, потерянно глядя на Ингер.

Да, теперь он глядел прямо на них, хотя они и были почти голые. Застенчивость, мешавшая ему на островке, куда-то исчезла. Они были словно старые товарищи.

— Ингер и Анна, — сказал он со своего места.

Девушки ждали.

Больше он не произнес ни слова. Достаточно было и этого.

Поселок и пристань быстро приближались. Маттис еще сильнее заработал веслами. Что выбрать: если он будет грести медленно, миг его торжества наступит еще не скоро, а если быстро, девушки скорее исчезнут, но зато запомнят, какой он ловкий гребец. Маттис выбрал последнее.

— Пер, как ты здорово гребешь! — восхитились девушки.

Он сделал правильный выбор.

— Слишком быстро это все равно не будет, — сказал Маттис, но это они уразуметь не могли. — Вы сидите лицом к берегу, вам видно, есть ли там люди, на пристани или где-нибудь на дороге?

— Никого не видно, но мы еще слишком далеко.

Анна что-то увидела.

Там едет автомобиль.

— Автомобили не в счет, — сказал Маттис. — Они так несутся, что никого не видят.

Вскоре Анна объявила со своего наблюдательного пункта:

— На пристани есть человек, но мне не видно, как он стоит, лицом к нам или спиной.

— А вот кто-то вышел от твоего лавочника, Пер, — подхватила Ингер. — Нам будет оказан должный прием.

— Ой, Пер, они оба ушли!

Одно сообщение сменяло другое. Маттис молчал, он греб, напрягая все силы. Но, чего бы это ни стоило, он должен был подплыть красиво. Никогда в жизни у него больше не будет такого случая — причалить к пристани с двумя сияющими девушками на корме.

— Нас уже заметили! — воскликнула Анна. — Там стоят мальчишки и смотрят на нашу лодку. Вот теперь мы узнаем, кто ты таков.

— Мальчишки, — неприязненно отозвался Маттис. — Вот они-то как раз не нужны.

— Вон подъехал велосипедист, остановился.

— Нет, он идет в лавку.

— Ну, начинается, как я понимаю, — серьезно сказал Маттис.

Он очень устал, руки у него сделались вялыми. Такая гонка была не по нем, но он не имел права сдаваться. На мгновение он оглянулся и увидел людей, стоящих на пристани. И теперь уже думал только о том, чтобы не сбиться с прямой.

Заметив, что это плывет Дурачок, но какой-то непохожий сам на себя, у причала остановились еще несколько человек. Зрелище стоило того: сверкающая на солнце лодка победоносно приближалась к пристани, на корме сидели две загорелые девушки и лениво махали собравшимся на берегу людям, но главным был Маттис, умевший управляться с веслами: он вел лодку точно в уверенно и не допустил ни одной промашки.

Все было проделано безупречно.

Лодка Маттиса шла на буксире, теперь в нее набралось немного воды, так что грести стало еще тяжелее. И все-таки ему удалось, не снизив скорости, довести лодку до причала. И никто из смотревших на Маттиса не догадался, что силы его на исходе, впрочем, теперь от радости и возбуждения они вновь вернулись к нему.

Народу на пристани было немного. Человек пять или шесть, не больше. Но сколько людей узнают после обо всем от этих шести! Вот оно, главное. Шестью шестью шестью шесть. Это уж точно.

Маттис успел обдумать свои последние действия, и теперь пришло время их осуществить. Когда лодка остановилась, он поднялся во весь рост и аккуратно положил весла в лодку.

— Ну, девушки, теперь вам придется занять мое место, — сказал он спокойно, но достаточно громко, чтобы его все слышали. — Мы уже приплыли.

— Они и сами не слепые, — произнес дерзкий мальчишеский голос, но кто-то тут же оборвал его:

— Замолчи…

— Осталось только отвязать мою лодку, — продолжал Маттис, обернувшись к девушкам.

Они так и искрились смехом.

Из-за этих уверенных в себе девушек люди на пристани не смели дать себе волю, да и сам Маттис держался так уверенно и свободно, что его было не узнать. Тот же мальчишка все-таки подал голос, увидев искалеченную лодку Маттиса:

— Что, Маттис, никак на дне побывал?

Маттис словно не слышал его. Он невозмутимо отвязал свою лодку. И снова повернулся к девушкам.

— Ингер и Анна, — сказал он тем особенным голосом, каким произносил их имена.

Они взглянули на него. Окруженный людьми, он стоял на краю пристани, борясь с собой.

— Спасибо за прогулку! — сказал он.

Первый раз в жизни он на виду у всех говорил такие слова таким девушкам.

— Это тебе спасибо, Пер, — ответили загорелые девушки, Ингер и Анна. — Мы никогда не забудем эту прогулку.

Вот бы сейчас умереть, мелькнуло у него в голове. Но он тут же опомнился. О нет, ведь тогда мне не будет от этого больше никакой радости.

Мальчишеский голос вякнул опять:

— Пер? Никакой он не Пер! Его зовут Маттис!

Маттиса словно кольнуло в спину, но это еще ладно. Только бы мальчишки не выложили про него всю правду: «Да это же Маттис Дурачок! Мы все зовем его Дурачком!» Господи, только бы не это!

Он считал секунды.

Опять спасен. И конечно, ему помогли Ингер и Анна, подумал он. Они как раз поднялись в лодке, такие молодые, красивые, и были явно на стороне Маттиса — с неприступными лицами они глянули на мальчишку.

— Маттис или Пер, это нам совершенно безразлично, — гордо сказали они, так что мальчишка получил по заслугам и был вынужден прикусить язык.

Девушки помахали Маттису.

— Спасибо за чудный день, Пер. Нам тоже пора домой. Может, мы еще встретимся.

Девушки развернули лодку. У Маттиса перехватило горло. Но он стоял с высоко поднятой головой. Потом он привязал свою лодку к железному крюку.

Пять-шесть человек, стоящих на пристани, не задавали вопросов, они были чем-то смущены. Даже подавлены. Тем не менее кто-то все же сказал Маттису:

— Смотри, они тебе машут.

Маттис мгновенно выпрямился и помахал в ответ. Лодка быстро уменьшалась. Девушки тоже гребли неплохо, да ведь и лодка теперь была легче.

Наконец кто-то из толпы осмелился сказать:

— Вот и ты, Маттис, познакомился с девушками.

Теперь Маттис был достаточно силен.

— Да, познакомился, — ответил он.

Мальчишка оживился:

— Ты будешь еще кататься с ними на лодке, да?

— Возможно, — не моргнув глазом ответил Маттис.

Он верил в это. Когда он произнес эти слова, они как бы стали правдой. Разве это не может повториться?

— Чего только сегодня не было, — сказал он, обращаясь к мальчишке.

Кое-кто засмеялся, но не обидно. Маттис, во всяком случае, не уловил в этом смехе ничего обидного. Он привязал лодку и мог уйти. Люди на пристани были его друзьями, они оказались добрыми и не выдали его. Домой, к Хеге, он не шел, а летел будто на крыльях. Но глаза его были прикованы к озеру: лодка вдали становилась все меньше и меньше — прощайте!

23

Когда он подошел к дому, его возбуждение немного улеглось. Ровно настолько, чтобы он мог спокойно обо всем рассказать. Счастливая лодка скрылась за синим мысом — Маттис понимал, что она скрылась навсегда. Девушки уедут, и он никогда больше не встретится с ними.

И все-таки это замечательное и важное событие произошло на самом деле. Рассказывая о нем сестре, он не приукрасил его никакой выдумкой, на этот раз было достаточно одной правды. Слушая его, Хеге как будто больше обычного была поглощена вязанием, время от времени она что-то невнятно бормотала ему в ответ.

— Ты меня слушаешь? — спросил он. — Должен сказать, что такое случается не каждый день.

Конечно, — ответила Хеге. — Я слышу каждое слово, если хочешь, могу тебе все повторить.

В то мгновение Маттис даже не думал, как грустно, что он больше не увидит девушек, именно неповторимость этой встречи и придавала ей особый блеск.

Он продолжал рассказывать. Чего только не произошло с ним и этими двумя девушками. Хеге слушала с довольным видом, Маттиса немного злило, что спицы ее движутся как ни в чем не бывало. Она никогда не вязала по воскресеньям, а ведь сегодняшний день был не менее важным, чем воскресенье. Наконец он не выдержал:

— Отложи, пожалуйста, свою кофту.

— Это еще почему?

— Потому что сегодня вроде воскресенья. Для меня.

Хеге опустила кофту на колени и стала слушать. Он как раз дошел до самого важного. Исполненный благодарности, он повторял ей прощальные слова Ингер и Анны:

— Мы никогда не забудем эту прогулку, сказали они. Пер или Маттис, нам это совершенно безразлично, сказали они.

Нет, Ингер и Анна больше не плавали по озеру. Но Маттис теперь дышал как будто совсем другим воздухом. Он чувствовал себя более уверенно, уверенней шел по дороге и совсем иначе входил в лавку. Он видел по лицам, что о случившемся знают все. Первые шесть человек сделали свое дело, остальное получилось само собой.

Теперь в лавке все было по-другому.

Взвешивая маленький пакетик кофе и глядя на весы, лавочник равнодушно спрашивал:

— Ты сегодня опять был на озере?

— Нет.

Маттис тоже говорил коротко и равнодушно, хотя в нем все смеялось. Так и следует говорить о важных вещах. Пусть этот же лавочник говорил кое-что у него за спиной, стоит ли обращать на это внимание. К тому же Маттис больше не покупал себе леденцов — зачем ему теперь леденцы? Он выходил из лавки с сахаром и кофе, словно был лесорубом, работающим в глухом лесу.

Однажды он спросил, правда ли, что Ингер и Анна уже уехали — он встретил людей из той округи и, набравшись храбрости, спросил у них об этом. Да, уехали. Каникулы у них уже кончились.

24

Вместо девушек явилось ненастье, которое пол-лета милосердно обходило их стороной. Рано или поздно оно должно было явиться. Оно началось на четвертый день после прогулки по озеру. Рано утром.

Маттис заметил это, как только вышел из дома: воздух был словно налит свинцом, тут было не до шуток. Темное неподвижное небо. Правда, при таких тучах все могло ограничиться просто дождем, но… Маттис сразу ощутил эту же свинцовую тяжесть в своем теле, и ему стало ясно, что его ожидает. Разум словно покинул его. Он внимательно следил за лицом Хеге.

Она делала вид, будто ничего особенного не происходит.

— Неужели ты не видишь? — вырвалось у него наконец.

— А что? По-моему, все как обычно, — ответила она, прибирая в доме. — А ты что-нибудь видишь?

— Грозу.

— Глупости.

Маттис то и дело выбегал на крыльцо.

Он припомнил множество разных примет, которые собрал за все эти годы, когда ему приходилось прятаться от грозы. Самой верной была свинцовая тяжесть в воздухе и в нем самом.

— Не бойся, никакой грозы не будет, — попробовала успокоить его Хеге. — Скоро тучи разгонит, и вся твоя гроза пройдет мимо.

— Сегодня ты меня этим не обманешь, — ответил он. — Такого страшного предгрозья я еще не видел.

Только он произнес эти слова, как в отдалении тихонько заворчал гром. Он заворчал словно во сне, но достаточно грозно. Маттис вспыхнул:

— Слыхала?

— Ну и что? Может, больше ничего и не будет. Ты не бойся, — сказала Хеге. — Останься на этот раз в доме, вот увидишь, все обойдется.

— Будет гроза, это так же верно, как то, что ты сейчас моешь посуду. Слушай!

Громыхнуло во второй раз, уже сильнее, — так всегда и бывало.

— Ты все-таки еще подожди, — сказала Хеге.

— Лучше идем вместе со мной, — попросил Маттис, беспокоясь все больше и больше.

— Никуда я не пойду. И ты не ходи.

Но в таких случаях Маттис был глух ко всем уговорам и добрым советам. С посеревшим лицом он уже бежал к своему убежищу. Самым надежным местом была уборная. Маттис слыхал множество рассказов о том, куда ударяет молния, однако никогда не слыхал, чтобы молния ударила в уборную. Как ни удивительно, но ведь это так.

Прежде чем он успел добежать до уборной, раздался третий удар, уже совсем близко. Кругом было неестественно тихо. Птицы умолкли. Единственное, что он услышал, — жужжание большой синей мухи, пронесшейся мимо в наэлектризованном воздухе.

Маттис заперся в уборной.

Ждать пришлось недолго, вскоре гроза разразилась по-настоящему. За стеной тихо и злобно прошипела молния. Закрыв глаза, Маттис съежился и считал — один, два, три, — наконец загрохотало. Он заткнул уши, стараясь просунуть пальцы поглубже, и шевелил ими, чтобы хоть немного заглушить ужасный грохот. Но если гроза была сильная, это не помогало.

Вот оно! Слушай…

Последовал неистовый раскат.

А Хеге там, среди этого грома.

Что она сейчас делает? Неужели даже в такую минуту она сидит и вяжет свою кофту? Под это шипение молний? Нет, невозможно. Неужели она ничего не соображает?

Гроза усиливалась. Дождь еще не начался. Это были первые, самые страшные минуты грозы. А вдруг сегодня старые приметы уже не действуют, а вдруг уборная перестала быть надежным убежищем?

Когда-нибудь ведь должен наступить такой день. Рано или поздно он все равно наступит.

Здесь тоже небезопасно.

Маттис яростно крутил пальцами в ушах. Шипение и грохот раздавались теперь одновременно. Сейчас, сейчас, говорил он себе, ослабев. Один, два, три. Он считал не сколько длится промежуток между молнией и громом, а секунды, которые ему оставалось прожить. Один раз ему даже показалось, что сама земля содрогнулась. Потом хлынул дождь. С каждой грозой мне все страшней и страшней, думал он, это потому, что гроза становится все опасней.

А Хеге сидит в кухне и ни капельки не боится. Сидит себе и ничего не боится.

Кошмар продолжался долго. Дождь барабанил по крыше уборной. С потолка капало — крыша, как, впрочем, и все здесь, была худая.

Тем не менее грозе подходил конец. Маттис был уже по ту сторону грозы, и это было чудесно.

Значит, исключения из правила не было и сегодня.

Домик оказался надежным. Тело стало легким, и такой же легкой была голова. Еще погромыхивали слабые, уже неопасные раскаты грома, и дождь лил как из ведра. Замечательно быть по ту сторону грозы. Скоро сквозь ее остатки можно будет побежать домой к Хеге.

Вот, уже можно!

Маттис распахнул дверь и, согнувшись, помчался под дождем. Сильно пахло мокрыми листьями и травой. Так пахнет только после грозы.

Сквозь сверкающий огонь, подумал Маттис, стоя на крыльце и стряхивая с себя воду. Он ни минуты не сомневался, что Хеге спокойно сидит в кухне: она никогда не пряталась от грозы.

Она действительно была на месте. Работа шла полным ходом. Во всяком случае, сейчас.

— Неужели ты тут сидела все время?

— Уже пришел? — отозвалась она, не ответив на его вопрос.

— Сквозь сверкающий огонь, — сказал он, и его мокрое от дождя лицо просияло. Он вдруг осмелел.

25

Как всегда после грозы, Маттис ожил и отправился на разведку. По склонам бежали белые пенящиеся ручьи. На этот раз Маттис не успел уйти далеко, он вдруг остановился как вкопанный.

Что это значит?

Только одна из сухих осин Маттис-и-Хеге высилась в чистом небе. Другую срезала молния, внизу на стволе светлела белая рана. Дерево не загорелось, дождь погасил огонь.

Здесь играла смерть.

Маттис стоял долго. Ведь это… это же предупреждение! Только кого из них оно касается? Какая из осин была Маттисом, а какая — Хеге?

Сперва он хотел позвать Хеге, но потом передумал. Может, Хеге знает, какая из осин — она… нет, об этом с ней говорить нельзя. Нужно разузнать, в чье дерево ударила молния, но тут необходима хитрость.

Он спокойно вернулся к Хеге.

— Ты все время сидела и вязала?

— Да, — ответила Хеге. О каком времени шла речь, было ясно.

— Это могло плохо кончиться.

— Почему?

— Молния ударила за изгородью, — сказал он твердо, словно произнес приговор.

— Да, — согласилась Хеге, — один удар был особенно сильный.

— Молния ударила в дерево!

— Угу, — ответила Хеге, она считала петли.

— В одну из сухих осин!

Хеге не дрогнула.

— Вот как, — уронила она.

— Ну, скажу я тебе, — рассердился он, — если и это пустяки, тогда, значит, вообще все пустяки.

— Молния любит сухие деревья, — сказала Хеге.

Сказала не думая. Просто так.

— Иди и посмотри, может, она ударила еще в какие-нибудь деревья, — прибавила она.

— Сейчас, — с готовностью согласился Маттис, это дело было ему по силам.

Выбежав из дома, он принялся оглядывать вершины деревьев. Вскоре он догадался, что Хеге перехитрила его. Просто ей не хотелось говорить о той осине, в которую ударила молния, вот она и придумала, чтобы он считал деревья. Но почему не хотелось?

Маттис вернулся в дом и объявил:

— Нет, только в это.

— Ну и хорошо, — не к месту ответила Хеге.

Случай с молнией и осиной поселил в Маттисе тревогу. Он беспокойно бродил вокруг дома и по дороге. Никак не мог разгадать эту загадку.

Он знал, что это вопрос жизни и смерти.

Но кого это касается?

От Хеге он больше ничего не добился: она не желала говорить то, что знала. Оставалось обратиться к чужим, но мысль об этом была ему неприятна. К тому же тут надо было действовать очень умно. Однако это был вопрос жизни и смерти, и если это касалось не Хеге, значит, его самого.

А чего тебе хочется? — спросило в нем что-то.

Об этом нельзя думать, сказал он себе и как обрубил: а я и не думаю!

Маттис сделал вид, что собирается к лавочнику — теперь он ходил туда чаще, чем раньше.

После великого торжества на пристани Маттис спокойно входил в лавку у всех на глазах, раньше он так смело никогда не держался. Кто знает, может, теперь он стал уважаемым человеком — законная награда за то, что он приплыл сюда с девушками.

— Может, сходить сегодня в лавку? — спросил он днем. Побрился он еще с утра.

— Тебя будто подменили, — сказала Хеге. — Сам просишься в лавку.

Пусть говорит, что хочет. Она ведь не знает, в чем дело, не знает, что это вопрос жизни и смерти.

— А деньги? — виновато спросил он и сразу будто стал меньше ростом.

Она дала денег на покупки и несколько эре для него.

— Это тебе…

— Нет, сегодня я леденцов покупать не буду, если ты их имела в виду, — перебил он ее.

— Почему? У нас с деньгами не хуже, чем всегда.

— Человек не должен думать о леденцах, когда молния ударила в дерево, — ответил Маттис, коснувшись опасной темы. Но Хеге будто и дела до этого не было.

— Одно другому не помеха, — сказала она, испугав его своим легкомыслием.

— Но ведь это гораздо важнее, чем леденцы. Неужели ты не понимаешь?

Все-таки возьми десять эре и купи себе леденцов, как обычно, — сказала Хеге, не изменившись в лице.

— Берегись! — взволнованно сказал Маттис. Он вернул ей монетку, взяв денег столько, сколько требовалось на серьезные покупки. И поспешил уйти, пока она не напугала его еще больше.

Ему нужно было одно — законный повод пройти по дороге, где он надеялся встретить кого-нибудь из ближайших соседей, тех, которые хорошо знали эти осины. Лавочник жил слишком далеко, чтобы знать, какая из осин была Хеге, а какая — Маттис. Кого из них поразила молния.

Дорога была безлюдна, в это время жители поселка были заняты работой. Маттис совсем забыл об этом. Мимо него проносились машины. Он зашел в лавку и купил все, что требовалось, спокойно и уверенно. Несколько незнакомых туристов, как всегда, покупали там печенье и лимонад.

Когда он уже собирался уходить, произошло нечто досадное. Поскольку Маттис не купил себе, как обычно, леденцов, лавочник подумал, что у него нет денег, и, зачерпнув совком немного конфет, высыпал их в кулек. Кулек этот он положил рядом с другими покупками и подмигнул Маттису.

Маттис покраснел. Ему случалось видеть, что так лавочник поступает с детьми. Маттис схватил свои покупки и оставил леденцы на прилавке.

— Бери, бери, — сказал лавочник. — А в другой раз заплатишь.

Эти слова уничтожили Маттиса. Ему, как ребенку, дают леденцы, хотя он знает о таких важных вещах, как молния, разбитое дерево и предупреждение о смерти. Он взял гостинец, буркнул «спасибо» и по привычке сунул леденец в рот. Лавочник унизил его. И самое ужасное, что он был добрый. Маттис попытался спасти положение.

— Впрочем, что с тебя спрашивать, ты не виноват, — громко и отчетливо сказал он лавочнику.

Это подбодрило его.

— В чем не виноват? — Лавочник с удивлением взглянул на Маттиса.

— Да в том, что ты такой, какой есть! — ответил Маттис, решив, что с честью вышел из положения.

Лавочник удовлетворенно засмеялся, он уже успокоился.

— Думаю, что не виноват.

Маттис ушел.

Уже на дороге он, не удержавшись, положил в рот второй леденец, теперь у него за каждой щекой лежало по конфетке, сладость от них текла на язык. Как в давние времена.

На дороге Маттису попадались только чужие. Он прохаживался по ней, глядя пустыми глазами на грохочущие машины, и старался держаться поближе к тому месту, откуда были видны сухие осины. Рабочий день наконец кончился, и люди потянулись с лугов домой. Мимо Маттиса прошло несколько человек. Увидев одного знакомого парня, Маттис подошел к нему; для начала у него был заранее придуман вопрос.

— Что поделывал сегодня?

Начало оказалось неудачным. Усталый парень мрачно поглядел на Маттиса.

— А сам ты что поделывал? — резко спросил он и хотел пройти мимо.

Маттис дрогнул было, но в такую минуту он не разрешил себе испугаться.

— У меня к тебе важное дело, — упрямо сказал он. — А спросил я так просто, для начала.

Парень знал Маттиса и потому заговорил по-другому.

— Косил я, с покосом еще не все управились, — ответил он. И уселся на каменную тумбу, стоящую на обочине. — Давай, Маттис, выкладывай, что там у тебя, а то я устал и хочу есть.

— Даже не знаю, как об этом сказать, — важно' начал Маттис. — Быстро тут не скажешь.

— Тогда поговорим в другой раз. Идет?

Вместо ответа Маттис кивнул на сухие осины, в одну из которых ударила молния.

Парень торопился.

Если ты не можешь сразу сказать, в чем дело, лучше…

— Я же киваю, — сказал Маттис, ошеломив парня своим ответом.

— Ну и что?

— Видишь, на что я киваю?

— На лес.

— Да, но не на весь лес, — ответил Маттис, глядя прямо на осины.

— Кажется, я понял, — сказал парень и вдруг смутился.

Маттис увидел, что имеет дело с проницательным человеком.

— Значит, ты умный, — сказал он парню. — Это уже легче.

Парень и не подозревал, как высоко ценит Маттис это качество.

Теперь Маттису было важно подобрать правильные слова.

— Вон одна, вон другая, видишь? — спросил он и остался доволен собой.

— Вижу.

— А видишь, что с одной сделала молния?

— Да, это тебе не шутки, — ответил проницательный парень.

Теперь — вперед!

— А кто это?

Наконец-то Маттис задал свой вопрос, но дальше дело не пошло, парень сразу переменился.

— Не понимаю я тебя, — коротко бросил он, желая прекратить разговор.

Маттис не поддался. Парень небось все понял. Потому-то и не хочет больше говорить об этом.

— Это та, что сидит сейчас дома? — спросил Маттис, ужасаясь собственному греху. Он понимал, что сделал черное дело.

— Это ты про кого? — Вид у парня был глупый.

Маттису стало жутко. Про кого? То-то и оно-то. Ему было страшно даже подумать об этом.

— Да нет, ничего, — испуганно пробормотал он. — Ты неправильно понял, я так не думал. Она сидит дома и варит кофе, понимаешь! Сидит дома и варит кофе, как все!

Парень встал с камня, у него явно не было охоты продолжать разговор.

— Ну, мне пора, — сказал он. — Завтра опять на покос, сам знаешь.

Но искушение оказалось сильнее Маттиса: ведь разгадка была совсем близко. Он попробовал зайти с другой стороны:

— Как зовут одно дерево и как зовут другое? — спросил он.

— Не знаю, — отрезал парень, пресекая дальнейшие вопросы.

И ушел.

Маттис остался на дороге один, так ничего и не выяснив, к тому же его мучил страх из-за того, что он наговорил. Больше он не осмеливался обращаться к людям с таким вопросом.

26

В глубине души Маттис не сомневался: предупреждение касается Хеге — это ее осину поразила молния. Ведь Хеге была старше, и вообще. Он не хотел признаваться себе, что думает об этом, это думал не он, а какой-то негодяй.

— Теперь мы с тобой живем в неизвестности, — сказал он Хеге.

— Как это понимать? — За свою жизнь Хеге привыкла задавать Маттису такие вопросы.

— Объяснить не могу, но это ужасно, — ответил он. — Когда я сказал про неизвестность, я сказал про что-то очень плохое.

— Не бойся, все обойдется, теперь, как и всегда, — успокоила его Хеге. — У меня больше заказов, чем я успеваю сделать.

Он понял: Хеге думает о том, будет ли у них что есть.

— Ты думаешь о еде?

— Я должна о ней думать.

Маттис был удручен. Ему казалось — он видит опасность, грозящую Хеге. Ее следовало предостеречь.

— Ты помнишь подстреленную птицу?

— Да.

— Но вообще-то дело не в ней.

Хеге молчала, она ждала.

— То, о чем я говорю, касается одного из нас, — многозначительно сказал он.

— Что бы там ни было, все будет в порядке, — наугад сказала Хеге. — И вообще, — вдруг прибавила она, — в последнее время ты стал так много думать, что тебя не узнать.

От этого замечания Маттис просиял. Хеге умела его обрадовать, если хотела. Он решил пройтись, чтобы в одиночестве насладиться своей радостью.

И там, в одиночестве, он вдруг испугался: об этом-то я и не подумал! Если Хеге и есть та птица, сказал он себе и продолжил свою мысль: то что же будет со мной?

Об этом я не подумал.

Как ни поверни, все плохо.

Он поскорей отогнал эти мысли, вернулся к Хеге и сказал;

— Давай больше не будем говорить об этом.

— Я тоже так думаю, — согласилась Хеге.

27

Лодку свою Маттис залатал, законопатил, и на ней снова можно было плавать. В то лето он много рыбачил, иногда вытаскивал несколько жалких рыбешек, но больше просто плавал по бескрайнему озеру, к берегам, которых раньше не видел. Грести у него получалось — мысли непосредственно передавались веслам, не создавая помех, как бывало, когда он работал на берегу.

Этим летом на озере что-то изменилось. Ингер и Анна больше не показывались на его безбрежном просторе. Встретиться с ними не было никакой надежды… и все-таки, кто знает. Почему бы им не выплыть вдруг из какого-нибудь заливчика? Или из-за какого-нибудь мыса? Большего и не требовалось.

Маттис заплывал далеко, чтобы его отовсюду было видно.

Они не показывались.

Дома он остановился перед Хеге.

— Ты тоже уже не такая, как раньше?

Она не ответила. Но слова его ей не понравились, это он видел.

— А по-твоему, я должна измениться? — наконец сказала она.

Он не спускал с нее глаз.

— Кто знает, — ответил он. — Похоже, что так. Можно я посмотрю тебе в глаза?

Этого Хеге не позволила. Чего она опасалась? Его охватил страх. Может, это касается его?

— Только не бросай меня! — выпалил он.

Теперь она подняла глаза.

— Нет, Маттис, я тебя не брошу. Ведь я уже давно могла бы это сделать.

Обычно этого бывало достаточно, чтобы он успокоился, но сегодня все было иначе. Он не находил себе места. И еще это вязание!

— Отложи хоть на минуту свое вязание! — Он схватил кофту и швырнул ее на стол. Потом схватил Хеге за руку.

В глазах у нее мелькнул испуг.

— Что с тобой?

— Только не бросай меня!

В голове у него пронеслись неясные мысли: молния ударила в дерево Хеге. Он сам так решил, чтобы спасти свою жизнь. И может, поэтому Хеге находится сейчас в смертельной опасности. Маттис схватил ее за руку и заставил встать. Она не противилась, словно понимала, что рано или поздно этот взрыв неминуемо должен был грянуть.

— Идем!

Она пошла с ним.

На дворе он сказал испуганно и нерешительно:

— Нет, здесь нам тоже нельзя оставаться. Нам надо далеко. Очень далеко.

Хеге невозмутимо сказала:

— Мы не можем просто так взять и уйти, сперва надо приготовить еды в дорогу и всякое такое.

— Как это?

Его поразил ее спокойный голос.

— Пойми, если мы пойдем далеко, к этому надо подготовиться.

Она говорила так, словно в том, что они пойдут куда-то вместе, нет ничего необычного. В своей тревоге он поверил ей. Потом он понял, что глупо было даже предлагать это.

— Давай пройдемся хоть недалеко, если нельзя иначе! — взмолился он. — Тут, рядом, если нельзя иначе!

Хеге опять не стала противиться и сразу согласилась:

— Пошли.

Маттиса терзали угрызения совести.

— Ты еще не знаешь, что я с тобой сделал, — сказал он. — Но это очень опасно, Ты должна быть осторожной, чтобы сохранить свою жизнь.

Хеге невольно вздрогнула.

— Замолчи, ради бога! Ты сегодня не в себе. Мы с тобой будем жить еще долго, и ты и я.

— Но ведь это уже сделано, — с трудом произнес Маттис. — Я только не могу рассказать этого.

Таким Хеге его еще не видела, он был так жалок. Теперь уже она схватила его за руку.

— Идем же, — сказала она. — Я пойду с тобой. Не стой так.

Не раздумывая, они направились к ельнику, лежащему между озером и дорогой, туда вела узкая тропинка.

Но Маттис должен был продолжать тот разговор, ему хотелось объяснить, что его мучит.

— Я сам виноват, но я не могу рассказать тебе об этом, все так и есть, поверь мне.

— Ну и пусть, — успокоила его Хеге. — Я не хочу ничего знать. Считай, что все в порядке. Ясно? И покончим на этом.

— Правда? — обрадовался он.

Они шли быстро, словно куда-то спешили. Маттиса подгоняло раскаяние, Хеге еле поспевала за ним. Они миновали болотце, где Маттис переписывался с вальдшнепом на птичьем языке. Маттис ни словом не обмолвился об этом. Хеге все испортила бы, если б усомнилась в их переписке.

Оставив за спиной болото, они углубились в лес, здесь трава уже не росла, лишь бурая хвоя да островки зеленого моха покрывали голую землю.

— Давай постоим, — попросила Хеге, ощутив царившую тут тишину.

Маттис наконец остановился. И тоже сразу ощутил эту изумительную тишину.

— Где мы? — в растерянности спросил он.

— Недалеко от дома, — терпеливо сказала Хеге. — В нашем лесу. Неужели ты не узнаешь это место?

Он даже не смотрел.

— Мне больно, — сказал он вместо этого. — Я очень раскаиваюсь в одной вещи.

— Маттис, ты слышал, что я сказала? Все в порядке. И покончим на этом.

— Да, но…

— Ни слова больше, я же тебе сказала, что все в порядке.

— Но это не так, — упорствовал Маттис.

— Садись сюда на кочку! — вдруг сказала Хеге, она была в растерянности. Они как раз остановились возле круглой мшистой кочки.

Маттис покорно плюхнулся на нее. Раз Хеге так хочет — сила и власть на ее стороне.

— Ты меня совсем загнал, — сказала она, садясь рядом и тяжело переводя дыхание.

Маттис не ответил, он как-то притих. Они сидели на небольшой мшистой кочке. В лесу не слышно было ни звука, и их громко стучащие сердца постепенно успокоились. Маттис молчал, потому что здесь, на кочке, в голову ему пришли новые мысли, куда приятнее тех, что привели его сюда.

— Вот бы ты была девушкой, — вырвалось у него, но он тут же оборвал себя. — Глупости! Ты и есть девушка. Я подумал: другой девушкой.

— Хватит уже, — одернула его Хеге. — Что с, тобой сегодня творится? Успокойся.

Ей показалось, что Маттис уже оправился от своих терзаний, и она невольно вернулась к своему обычному немного ворчливому и наставительному тону. Но Маттис пресек это.

— Ты так испугалась, что не смела даже взглянуть на меня, — сказал он, чтобы прогнать мысли о девушке.

— Испугалась? Тебя? Да я тебя боюсь не больше, чем кошку. И ты это прекрасно знаешь. Давай посидим здесь и забудем о всяких угрызениях.

Хеге была строгая и властная. Она прибавила:

— Тебе решительно не в чем раскаиваться, Маттис. Пусть раскаиваются другие.

Маттис почувствовал облегчение во всем теле. Вот уж кого действительно можно назвать умной, так это Хеге. Никто не умеет, как она, снять с человека тяжесть. Он сказал с благодарностью:

— Как хорошо, Хеге. — И прибавил: — Здесь, на кочке.

У Хеге был такой вид, словно она тоже считала, что все прекрасно.

— Мы еще придем сюда, — сказал Маттис.

Но кочка была уже не нужна, и потому строгая Хеге сказала:

— Ну, пошли.

Однако повела она себя необычно: вместо того чтобы поспешить домой к своей кофте, она предложила:

— Надо немного отдохнуть после этого. Мы с тобой оба порядком измучились.

Маттис просиял — это было так неожиданно с ее стороны.

— Верно, — согласился он. — Но ты справилась и с этим. Хочешь пройтись по лесу?

Земля в лесу была словно покрыта ковром. Они шли по этому ковру и молчали. Однако лес был небольшой, и вскоре они вышли на берег озера. Большого озера, где плавали Ингер и Анна.

Оно было гладкое как зеркало.

— Вон там мы плавали весь день, — сказал Маттис.

Хеге не спросила, когда это было — для Маттиса существовал только один день.

И, стоя там, Хеге случайно придумала Маттису прекрасное дело. Она спросила, не хочет ли он заняться перевозом людей через озеро. Ему бы это пошло на пользу.

Маттис подхватил ее мысль, словно мяч на лету.

— Правильно! Вот это я могу!

— Будешь перевозить девушек через озеро, — сказала Хеге.

Он бросил на нее подозрительный взгляд.

— Ты думаешь?

Но, к сожалению, ей пришлось разочаровать его:

— Нет, из этого ничего не получится. На том берегу никто не живет, там только лес да пустоши, так что перевозить некого. Вот если бы там кто-нибудь жил, ты мог бы стать настоящим перевозчиком.

Эта мысль запала в него. Ее слов о том, что там никто не живет, он не слышал.

— Правильно, — сказал он самому себе.

Сам бы он до этого никогда не додумался. Если Хеге хотела порадовать его, она попала в точку. От захлестнувших его мыслей он сделался молчаливым и ушел в себя, не видел, куда ступает, спотыкался о ветки. Хеге пыталась завязать разговор, но Маттис отвечал невпопад.

— Пора домой, — сказала она наконец. — Отдых кончен, по крайней мере для меня.

Молча они шли вдоль берега. Маттис направился прямиком к своему лодочному сараю.

— Ты здесь останешься?

— Да, а ты можешь идти, — ответил он, погруженный в свои мысли. — Мне теперь надо возиться с лодкой.

Хеге ушла. Когда она уже поднялась по склону, Маттис окликнул ее, он словно очнулся:

— Почему же ты раньше мне этого не предложила?

Вместо ответа Хеге махнула ему рукой, Вскоре она скрылась из глаз. Как же она раньше не сказала ему про это? Умная она или нет? Так или иначе, но сегодняшний разговор закончился замечательно: теперь его ждет работа, которая ему по душе.

Больше мы не будем говорить про эту молнию, обещал он себе. Нас она не касается, ни Хеге, ни меня. А завтра я, может быть, перевезу кого-нибудь через озеро.

Теперь же следовало привести в порядок лодку, сделать все, что только можно, не тратя на это денег.

Маттис работал до темноты. Был конец июля, вечера стали темные. Плотничал Маттис так же плохо, как делал все остальное, но на этот раз он любовно чинил свою лодку, пользуясь теми нехитрыми инструментами, что были в его распоряжении. Поинтересовавшись, как у него дела, Хеге узнала, что он начнет уже завтра утром.

— Что начнешь?

— Ну то, о чем ты говорила! Перевозить людей через озеро. Так здорово, что ты это придумала!

Хеге пришлось выложить ему правду:

— Неужели ты не понимаешь, что я пошутила? Тут некого перевозить.

— Зачем ты так говоришь? — сердито спросил он, ей не удалось поколебать его. — Хочешь обмануть меня?

— Я сказала, что здесь никто не ездит. — Но, одумавшись, Хеге быстро добавила: — Впрочем, начни, пожалуй. Попробовать не мешает. По крайней мере у тебя будет занятие.

Маттис слушал эти слова, точно назойливое постороннее жужжание. Хеге даже не понимала, как растревожила его. В его жизни происходил решающий поворот: вот он, выход.

Маттис перестал работать лишь когда изо всей силы хватил себя молотком по пальцу — в темноте он уже не видел, где гвоздь, а где — палец.

Поднимаясь по склону, он подумал, что, хотя вальдшнеп и лежит под камнем, это лето все-таки неплохое.

Часть третья

28

С сегодняшнего дня он перевозчик. Для Маттиса это была отрадная мысль.

Озеро лежало гладкое как зеркало и ждало его.

Видно, Хеге уже давно придумала, чтобы он стал перевозчиком, но только теперь неожиданно сказала ему об этом. В глубине души Маттис знал, почему она это придумала: ей надоело видеть, как он целыми днями шатается без дела. Хотелось хоть на время избавиться от него, вот и все. Но Маттис был так благодарен ей за это предложение, что причины его не трогали.

Она намазала маслом и завернула в бумагу несколько кусков хлеба.

— Это все мне?

— Да. Ведь ты уходишь на целый день? Или думаешь скоро вернуться?

— Нет, нет! — Он как будто что-то обещал ей.

Хеге рассказала ему, что делают настоящие перевозчики:

— Если даже никто сразу не кликнет его с другого берега, перевозчик должен долго и терпеливо ждать.

Маттис посмотрел на нее, и она вдруг покраснела. Все-таки это было ей не по душе.

— Можно я буду перевозить в самом узком месте? — спросил Маттис, уже готовый в путь.

— По-моему, можно.

— А если нет узкого места, что тогда?

— Тогда плавай на лодке, где хочешь, — ответила Хеге, и это ему понравилось. Он сказал напоследок, как и принято говорить в таких случаях:

— Вернусь вечером.

Хеге кивнула.

Все было правильно.

Маттис сел в лодку и приготовил весла, теперь ему оставалось только ждать.

На этом берегу не было никого, кто хотел бы переправиться на ту сторону. Но ему нужно было следить за обоими берегами, поэтому вскоре он поплыл через озеро. Определенного времени для перевоза не существовало, но Маттису хотелось испытать лодку после починки. Ну разве не здорово, что у него вдруг появилась постоянная работа! Конец унижениям в чужих усадьбах, конец непосильному труду вместе с умными и ловкими. Вот работа по мне, думал он, откидываясь назад и делая длинные взмахи веслами. Когда я заработаю на новую лодку, я смогу бросить эту старую галошу. Чем лучше будет у меня лодка, тем больше людей захотят ездить со мной. Тогда, может быть, придут и те, кого мне особенно хотелось бы перевозить.

Он греб точно по прямой. Мысли были на месте. Я, верно, рожден, чтобы плавать на лодках, думал он. Сколько же времени я убил бог знает на что.

Надо переплыть на тот берег и подождать там.

Но когда он вышел на берег у синеватых западных склонов, там не оказалось ни души. Впрочем, это понятно, ведь он работает только первый день. Когда люди узнают, что теперь на озере есть перевоз, тогда все пойдет по-другому.

Маттис тихонько плыл вдоль лесистого берега, он смотрел, не выходит ли где-нибудь дорога к воде. Нет, не видать. Ну что ж, придется ждать не у дороги, а в любом месте, где может пристать лодка. Перевозчику всегда приходится ждать, сказала Хеге.

Маттис не унывал, он лег на дно лодки и подставил лицо солнцу. От лодки шел крепкий приятный запах — пахла пропитанная смолой пакля, которой он вчера законопатил все щели. Камни на берегу раскалились, и от них тоже приятно пахло, но совсем на другой лад.

Маттис с наслаждением потянулся.

Надо же, я лежу тут и лодырничаю, а на самом деле работаю!

Ему стало смешно.

Он лежал долго, но никто так и не пришел, тогда он столкнул лодку в воду и поплыл к своему берегу. Вдруг за это время там кто-нибудь появился и теперь ждет его. Может, люди уже узнали новость про перевоз, небось заметили, что он переплыл озеро Точно по прямой.

Не так-то просто быть перевозчиком: надо одновременно поспевать и туда и сюда. Интересно, справится ли он с этим?

Ему нравилось произносить слово «перевозчик», — он — перевозчик, это звучало внушительно. Я уверен, что на всем озере нет перевозчика, который вел бы свою лодку прямее, чем я. Прямее прямого не бывает. Жаль, что след от лодки не держится на воде, вот если б он был виден несколько дней!

Маттис вернулся на свой берег, там его тоже никто не ждал. Ему захотелось бросить работу и на пять минут подняться к Хеге, но он удержался. Исполненный чувства долга, он вышел на берег, чтобы поесть. На этот раз Хеге уже не сможет упрекнуть его, больше он не будет ей в тягость, он лежал на берегу и ел свой хлеб.

Чу!

Маттис прислушался.

Вообще-то он все время не переставал напряженно прислушиваться. Кажется, кто-то аукает там, на западных склонах. Он перестал жевать, чтобы лучше слышать. И с набитым ртом долго вслушивался в тишину. Нет, никакое ауканье не может быть слышно на таком расстоянии. И все-таки там кто-то аукал!

Маттис быстро поплыл на голос. Ведь его может окликать и кто-нибудь знакомый. Например, Хеге, если бы, правда, она была на том берегу.

Точно, это Хеге… бормотал он и вдруг резко затормозил веслами.

Аукают?

Первый день — и меня уже зовут! Кто же там так кричит, что слышно через все озеро? Даже страшно. Нет, ведь это Хеге…

Глупости.

Хорошо, что сейчас день. Но ведь перевозчикам приходится работать и ночью. Их могут позвать в темноте точно так же, как я белым днем.

Что бы там ни было, но ауканье прекратилось. Маттис греб изо всех сил, от жары он вспотел. Но это не имело значения. Такая работа ему по силам — вот главное. Мысли не мешали грести.

Однако на берегу было пусто. Никого и ничего. Пологие западные склоны до самого верха заросли лесом. Усадеб здесь не было, только лес. Ни жилья, ни людей, лишь пустынный горный простор.

Но кто же тогда тут аукал?

Никто, это ясно, на таком расстоянии крик не слышен, строго сказал себе Маттис. Но ведь на деле-то было не так! И поскольку Маттис всерьез считал себя перевозчиком, он не сомневался, что сейчас на склоне кто-нибудь покажется. Кого только не приходится возить перевозчикам! Однако склон был пуст. Кто же тогда кричал тут так громко, как обычному человеку и не крякнуть?

Может, перевозчик должен предупреждать о своем прибытии? Маттис встал в лодке и робко позвал:

— Эй! — все как положено.

Ему ответило эхо, и больше никто.

— Я здесь! — крикнул Маттис, обращаясь к слепому склону, хранящему множество тайн.

Никто не вышел на берег. Никому здесь не требовался перевозчик.

Тут что-то не так, подумал Маттис.

Это было неправильно.

Хеге сказала, что нужно ждать долго, пробовал он утешить себя.

Но ведь меня кто-то звал, это точно!

Он слушал, и все кругом тоже как бы затихло, был слышен лишь настороженный шорох.

Теперь его окликнули с другого берега. С того, где был его дом. Тот же голос, который было слышно на любом расстоянии. И опять это был одинокий голос Хеге. Он как будто звал перевозчика!

— Да, да! — дрожа, крикнул Маттис и развернул свою утлую лодчонку. — Но это далеко!

Видно, в первый день всегда так, думал он, сбитый с толку. И снова он плыл через озеро. Хотя уже и не так быстро, потому что устал. Но все равно я перевезу всех, обещал он сам себе.

Маттис по-прежнему плыл по прямой. Руки его работали безошибочно. Он греб молча, на своем берегу он с ужасом обнаружил, что его никто не ждет. Знакомый склон, где стоял его дом, был пуст. От страха у Маттиса перехватило горло. Родной берег внушал ему ужас. Оставалось одно: бежать домой к Хеге. Он больше не верил, что это она звала его.

Маттис привязал лодку и стал подниматься к дому. Оглядываться ему не хотелось.

Хеге вязала, спокойно и невозмутимо. По ней не было видно, что она недовольна его ранним возвращением. Она сказала, словно в пространство:

— Уже вернулся!

— Это не то, что ты думаешь, — сказал он. — Сегодня на озере что-то не так.

— Как это не так?

— Там ты все время зовешь меня! Как это может быть?

— Не говори глупостей, Маттис.

— Когда я на одном берегу, ты зовешь меня с другого! Это твой голос. И его слышно через все озеро. Разве так может быть?

— Никто там не кричит, — быстро сказала Хеге. Конечно, ей это не понравилось.

— Но ведь я слышал!

— Ты все время думаешь о перевозе, вот тебе и чудится, будто тебя зовут. Не надо прислушиваться. Ступай на озеро как ни в чем не бывало. Там все в порядке.

От ее слов он успокоился.

— Я и не собирался бросать работу.

— Я знаю. Ступай.

Успокоенный, Маттис снова вернулся на берег. Но не успел он подойти к лодке, как опять раздались прежние странные звуки. Но главное — он услышал то, что хотел услышать: властный голос, зовущий перевозчика, и опять, как тогда, это был голос Хеге.

У меня первый раз в жизни появилась постоянная работа, думал он. Вот мне и чудятся всякие крики. Так сказала Хеге.

Ведь ему хотелось, чтобы его позвали. А вот почему их не видно, тех, кто его звал, это непонятно, но скоро, наверно, все будет по-другому.

Нелегкое это дело. В первый день им хочется испытать, на что я гожусь, думал он. Иду! Иду!

Маттис развернул лодку и направил ее к далеким склонам — еще одна трудная поездка.

Криков он больше не слышал.

В конце концов он достиг берега, плечи у него болели. Он подготовился к встрече с этим пустынным берегом и всем, что здесь могло его испугать. День начался вяло, теперь же он стал напряженным. Но испытание есть испытание — лодка царапнула о дно, Маттис выпрямился во весь рост и проделал то, о чем даже и помыслить не мог.

Глядя на пустой берег, он начал взывать к неведомому:

— Раз ты аукаешь, значит, ты здесь! — крикнул он, обращаясь к склону. Маттис был измучен, голова у него шла кругом, однако он стоял во весь рост и казался даже выше обычного, он опирался на весла, готовый в любую минуту оттолкнуться от берега, если появится что-то чересчур страшное.

— Иди сюда! — крикнул он.

Никто не вышел. Склон скрывал тысячи тайн. Маттис держался из последних сил, он даже побледнел от страха, что на берегу нет ни души.

— Я здесь! — крикнул он. В ушах у него невыносимо шумело.

— Иду! — раздалось наконец в ответ. Где-то далеко в лесу. Одно-единственное «иду».

Маттис дернулся, словно обжегся. Это была не Хеге и вообще не какой-нибудь воображаемый голос, ему ответил человек, такой же, как и он сам, это был мужской голос.

Кого же я вызвал?

Во всяком случае, это человек.

В лесу было тихо, но к берегу кто-то спускался.

Маттис стоял, как и прежде, готовый бежать при первой же опасности. Никто не говорил, что перевозчикам бежать не полагается. Он столкнул лодку с мели, и она покачивалась у берега с поднятыми веслами.

Наверно, перевозчикам часто приходится так ждать, мысленно сказал он в оправдание себе.

— Ох, — то и дело вздыхал он. — Ох.

Тем временем неизвестный под прикрытием леса спускался по склону. После всех криков это было жутко, хотя Маттис понимал, что так и должно быть. Это испытание, и его надо выдержать.

— Сюда! — крикнул он, чтобы неизвестный знал, куда идти.

— Вижу! — ответил тот, теперь уже значительно ближе. Мужской голос.

А вот и он сам.

Неожиданно из кустов, росших у самой воды, показался человек. Увидев Маттиса, он взмахнул рукой и направился к нему.

Маттис шевельнулся, словно хотел стряхнуть с себя глупый страх, как стряхивают с шапки дождь. Кого он думал увидеть?

Человек, вышедший на берег, выглядел обыкновенно — за плечами у него был мешок. Маттис кормой подогнал лодку к берегу, чтобы в нее было удобно войти. До чего ж приятно перевозить своего первого пассажира!

— Ты искал перевозчика? — поспешил спросить Маттис, прежде чем пришедший заговорил сам. — Тут на озере перевожу я.

Незнакомец был доволен.

— Мне повезло, — сказал он. — Погода хорошая, так что я, видишь, пошел прямиком через горы, а тут думал пойти берегом, пока кого-нибудь не встречу. Перевезет же меня кто-нибудь, думал я, — за деньги, конечно. Я и не знал, что тут так пустынно, первый раз в этих краях.

— С сегодняшнего дня тут есть перевоз, — сказал Маттис. — Я первый день работаю. Тебя первого перевожу. Тебе куда, прямо на тот берег? Я там живу. Вместе с Хеге, конечно.

От радости Маттис говорил сбивчиво и непонятно. Но незнакомец даже не обратил на это внимания.

— Мне все равно куда, — ответил он немного чудно. — Лишь бы поскорей добраться до берега. Боюсь только, твоя лодка не выдержит двоих, а? На мой взгляд, она не больно подходит для перевоза.

С этими пренебрежительными словами незнакомец вошел в лодку и снял тяжелый мешок. Из него торчало топорище — очевидно, это был лесоруб, который искал работу. Суровый и сильный лесоруб, вот небось у кого от мускулов рвутся рукава. Вид у него, во всяком случае, был такой.

— Ты лодку-то не ругай, — сказал Маттис. — Я сегодня перевожу первый день, на новую еще не заработал. Пока что я не получил за перевоз ни эре.

— На что же ты живешь? — спросил лесоруб и, не дожидаясь ответа, отвернулся.

Маттис налег на весла. Он мог хорошо рассмотреть незнакомца. Судя по говору, незнакомец был из дальних мест. Лет ему было столько же, сколько Маттису, может, чуть больше. Не красивый и не уродливый — никакой. Одет просто. Все как надо.

И сразу ясно, что он сильный и умный, как все. Маттис греб и радовался.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Сорок три, а что?

— Да так просто. — Маттису хотелось назвать и свой возраст, но что-то в голосе незнакомца остановило его.

— Ах черт, проморгал, — вдруг сердито сказал незнакомец и потянул мешок, который стоял в воде. Маттис, правда, проконопатил лодку заново, но ведь она годилась только для одного человека, а когда в нее сели двое, она сразу дала течь.

Маттис не посмел оправдываться. Лодка текла, и этот умный не побоялся упрекнуть хозяина. Маттис лихорадочно искал, что бы сказать:

— Ты, видно, заблудился, если вышел в таком месте, где нет дороги?

Незнакомец уже объяснил, как он шел, но все же ответил с усмешкой:

— Как же я заблудился, если вышел прямо на перевозчика?

Вот что значит быть умным. Незнакомец добавил:

— Есть у тебя черпак или что-нибудь вместо него? Вплавь мы отсюда не доберемся.

Маттис потупился. Да, лодка никуда не годилась. Он дал незнакомцу черпак, и тот угрюмо принялся вычерпывать воду. Маттис греб медленно, он устал, но лодку вел прямо.

Берег был уже близко. Незнакомец нарушил долгое молчание:

— Может, ты знаешь какую-нибудь усадьбу, где можно переночевать? Только поближе, я устал и далеко не пойду.

Это был как бы упрек Маттису, который греб слишком медленно.

— Можешь переночевать у нас, раз уж моя лодка так течет, — смущенно ответил Маттис.

— Это где?

— Да тут, рядом. — Маттис показал на дом, стоявший в ложбине.

— Подходит, — уже добрее сказал незнакомец. — Буду рад, если вы меня приютите.

— Будешь рад? — повторил Маттис. Его отношение к незнакомцу сразу изменилось.

— Понимаешь, я пришел сюда работать в лесу, — объяснил незнакомец, теперь он был настроен более дружелюбно.

Этот умный человек сразу понял, что здесь живут небогатые люди. Маттиса он как будто не замечал. На крыльце сидела Хеге со своей работой. Она удивленно и приветливо смотрела на них.

— Я перевез его через озеро, — сказал Маттис. — В первый же день! Только я очень устал.

— Здравствуйте, — сказал незнакомец. — Это правда, что у вас можно переночевать?

— Я ему обещал, что он у нас переночует, — сказал Маттис, который тоже хотел принять участие в разговоре. — Пусть он ляжет в комнате на чердаке. Ладно?

— Хеге оторопела. Это уже что-то новое. Было видно, что она не против, она с любопытством смотрела на незнакомца.

— И еще я обещал, что мы его накормим, — сказал Маттис, хотя об этом у них не было речи.

— Вы знаете друг друга? — спросила Хеге у брата.

— Нет, — ответил незнакомец.

— Нет, — подтвердил Маттис. — Он всю дорогу молчал, даже не сказал, как его зовут. Ему пришлось вычерпывать воду.

Незнакомец шагнул вперед и сказал, что его зовут Ёрген.

— Еда у меня с собой, об этом вы не тревожьтесь.

— Я обещал, что мы его накормим, — упрямо сказал Маттис.

Ночлег, еда, может, он у них так и останется? Несмотря на растерянность, Хеге оживилась. Маттис был горд, что оказался виновником такого события, он пошел в дом следом за Хеге, чтобы еще поговорить о Ёргене.

— Он тоже умный, — сообщил он. — Хеге, ведь ты не сердишься на меня за это?

Маттис спросил так для порядка, он видел, что Хеге и не думает сердиться. Она была возбуждена и взволнованна, у нее даже походка изменилась.

— Может, завтра я перевезу еще кого-нибудь, — сказал Маттис. — Может, теперь я каждый день буду привозить тебе новых постояльцев. Но должен сказать, их не так-то просто найти.

Хеге поднялась по лесенке, чтобы привести в порядок комнату на чердаке. Маттис сидел внизу вместе с Ёргеном. Оба молчали. Маттиса покачивало от усталости.

29

Ёрген не собирался покидать их дом. Он быстро нашел себе работу в лесу, где-то поблизости, и спросил, нельзя ли ему жить у них. Маттис и Хеге тут же ответили согласием, они были удивлены и обрадованы. Особенно Хеге.

Она стала другой, Маттис сразу заметил это, заметил, что и сам он тоже изменился.

Ёрген был молчалив. Вернувшись из леса, он недолго возился на кухне, готовил себе еду. Потом поднимался на чердак и отдыхал. Он не делал попыток ближе познакомиться с хозяевами. Но брат и сестра не переставали удивляться: пришел чужой человек, и ему захотелось у них остаться.

Кроме того, у Маттиса был перевоз.

Он плавал по озеру каждый день. Такой добычи, как в первый день, у него уже не было — больше никому не требовалось переправляться через озеро. Порой какая-нибудь моторка протарахтит к западным склонам, потом вернется и умчится куда-то еще — все это происходило где-то в другом мире. Вот Маттис был настоящий перевозчик с простой лодкой, и работал он без устали; хотя никого и не перевозил, он больше уже не метался по озеру и ему перестали чудиться крики. Вскоре он привык дремать на каком-нибудь из берегов в ожидании пассажира. Каждый день он по нескольку раз переплывал озеро, если не было сильного ветра. Лодка годилась только для одного человека. Когда Маттис плавал один, она не текла. Он радовался, что имеет работу, которая ему по душе и которую одобряет Хеге. И не его вина, что тут некого перевозить.

Плохо, конечно, что он до сих пор не заработал ни эре на новую лодку, но ведь все еще могло измениться. Каждый день на перевозе могли появиться люди.

К тому же Ёрген поселился у них, и было похоже, что он намерен тут остаться.

— Теперь мы как все, — сказал Маттис однажды.

Хеге это задело:

— Не болтай глупости! Мы и раньше были ничем не хуже других.

— Я знаю, — покорно сказал он.

— Я больше не хочу слышать об этом.

Маттис чувствовал, что Хеге сильно изменилась. Она уже не была с ним такой доброй, как прежде. И он не понимал, о чем она думает, когда порой ловил на себе ее взгляд.

— Ну нельзя же так! — сказала она однажды, когда он сделал очередную глупость.

— Почему ты так переменилась? — спросил он, почувствовав себя несчастным. — Чего ты сердишься? Я такой, как всегда, а ты сердишься.

Она возмутилась:

— Чепуха!

— Я-то думаю, это совсем другое, — сказал Маттис и пристально поглядел на нее. — По-моему, ты вовсе не сердишься, а…

— Не понимаю, о чем ты? Объясни.

— Объяснить? Прямо сейчас? — спросил он нерешительно.

— Тогда давай прекратим этот разговор.

Оба отступили.

Маттис не мог не заметить, как Хеге смотрит на умного и сильного лесоруба. А Ёрген занимался своими делами, от него пахло лесом, и он молчал, лишь изредка ронял несколько слов о погоде. Вечером он возвращался домой и приносил с собой запах леса. Хеге предлагала помочь ему готовить еду. Нет, он привык все делать сам. Хеге оставалось только уйти. О себе он никогда ничего не рассказывал. А если у него спрашивали, делал вид, что не слышит. Или говорил: какое кому дело? Ничего плохого за мной нет.

Хеге украдкой поглядывала на Ёргена. И Маттис замечал, как у нее меняется лицо — оно словно оживает, а стоит Маттису сказать хоть слово, она сразу огрызается. Я-то думаю, это совсем другое, сказал он ей.

30

День за днем Маттис по-прежнему плавал по озеру. Перевозить было некого. Но перевозчик все равно должен быть на месте и ждать.

Это ему даже нравилось. А вот Хеге нравилась ему все меньше и меньше. С каждым днем она становилась придирчивей. Почти все, что он делал и говорил, было неправильно. Стоило им остаться наедине, как она принималась пилить его.

— Так нельзя! — сказала она однажды. — Заруби это себе на носу.

Теперь она старалась всегда быть нарядной. Он частенько видел, как она, не жалея времени, прихорашивается вместо того, чтобы вывязывать сложные цветы с восемью лепестками.

Она стала иначе причесываться, и ему это даже нравилось. Ведь у девушек должны быть красивые прически. Но почему-то его это тревожило.

— Ты куда-нибудь идешь?

Хеге вздрагивала, оторвавшись от своих мыслей.

— Нет, — отвечала она.

— А тогда зачем же ты нарядилась?

— Просто так. Ты следишь за каждым моим шагом, — прибавляла она.

Ему становилось стыдно — она говорила правду.

И все-таки ей хочется быть красивее, чем раньше. Она так наряжается ради этого лесоруба. Зачем? Не надо об этом думать, твердо решил он.

Тут нет ничего опасного.

Не надо об этом думать.

Маттис, как мог, отгонял от себя тревожные мысли.

Однажды вечером в субботу Ёрген сбежал по лесенке с чердака и подошел к Маттису. В тот день Маттис работал как обычно — перевозить было некого. Они только что отужинали. Маттис сидел на диване, Хеге была у себя. Небось вертится сейчас перед зеркалом, с неприязнью думал Маттис. За окном светила луна. Как раз в это время Ёрген и спустился с чердака: он сбежал так быстро, что Маттис даже затаил дыхание.

— По-моему, тебе надо сходить на озеро, — сказал ему Ёрген.

Маттис вскочил:

— Меня звали?

Из спальни вышла Хеге. Нарядная.

Ёрген был в замешательстве, словно он сам не верил тому, что говорил:

— Даже не знаю… вроде звали… Наверно, кому-нибудь надо переправиться через озеро.

Маттис заволновался.

— Неужели меня кто-то звал? — тихо сказал он.

Ёрген строго смотрел на него.

Вот он, этот ночной перевоз, который так пугал Маттиса. Сколько раз Маттис думал о нем! Перевозчик должен быть готов ко всему.

— Ты не ослышался, Ёрген, — сказал он. — Я знал, что когда-нибудь мне придется работать и ночью. Хеге меня предупреждала.

По старой привычке он поглядел на нее. Она отвернулась, быстро подошла к окну и выглянула на улицу.

— Да, перевозчик сам себе не хозяин, — сказал Ёрген. — Когда нужно, тогда и работает.

Маттис кивнул. Он собирался в путь даже немного торжественно, надел теплую куртку, шапку. Наконец он сказал в спину Хеге и стоящему рядом с ней Ёргену:

— Вы увидите, когда я вернусь домой, больше я ничего не могу вам сказать. Только скоро меня не ждите.

— Ясное дело, тебе ведь придется плыть на тот берег, если никого не окажется, — сказал Ёрген.

Маттис вышел из дома.

Ему было страшно. Но обнаружить свой страх перед Ёргеном он не хотел. Он пойдет на озеро, пусть Ёрген знает.

Кровавая осенняя луна висела над зеленым склоном. У Маттиса даже дух захватило от этой красоты. Однако у него не было времени любоваться луной, он быстро спустился к лодке. Никто не ждал его на берегу, и все кругом было тихо, но он пришел сюда, потому что поверил Ёргену. Не мог же умный Ёрген ослышаться.

Легкий ветерок пробегал по воде. Она слабо плескалась в камнях и поблескивала от лунного света.

А вдруг на этот раз лодка не выдержит? Ведь тогда он едва довез Ёргена. Потом-то он плавал только в одиночку.

Что ж, придется ему вычерпывать воду, тому, кого Маттис повезет сегодня, — кто бы он ни был. Вряд ли это обычный человек.

От того, кто зовет перевозчика ночью, можно ждать чего угодно. Но кто бы он ни был, я повезу его точно по прямой, это он увидит. Все увидят! — упрямо сказал Маттис и столкнул лодку в воду.

С середины озера красная луна уже не казалась такой огромной. Зато здесь было так красиво, что у человека могло возникнуть желание всю жизнь быть ночным перевозчиком.

Маттис перестал грести, поднятые весла блестели и искрились. Он прислушался к берегам. И снова поплыл. Потихоньку, чтобы не пропустить зов.

Но зова не было. Верно, это опять у западных склонов, решил он. И направил лодку в ту сторону. Время шло и шло. Маттис и не заметил, как оказался у самого берега. Он переплыл все озеро, не услыхав ни звука.

Тут на него вдруг навалилась непонятная тяжесть. Так бывало только перед грозой. Но он продолжал грести, пока дно лодки не зашуршало о песок.

Теперь надо крикнуть, что я здесь.

Нет, это слишком страшно. Хватит и того, что я приплыл сюда среди ночи.

Но то, что управляет перевозчиками, сказало: надо, Маттис. Крикни, что ты здесь. Раз уж ты взялся за перевоз…

— Э-эй-й! — Дрожащий крик странно переломился посредине.

На лбу у Маттиса выступили капли холодного пота. Вместо того чтобы встать и крикнуть во весь голос, Маттис, сжавшись, сидел на скамье.

Сейчас никто не согласился бы поменяться со мной местами, подумал он.

Склон безмолвствовал.

Крикни еще раз, Маттис…

— Эй! — жалким голосом снова крикнул он.

Среди деревьев откликнулась ночная птица.

Большего и не требовалось. Маттис схватился за весла — из-под них полетели тучи брызг, в груди его метался безумный страх. Маттис греб, забыв обо всем на свете, лишь отплыв далеко от берега, он остановился, страх понемногу проходил. Некоторое время Маттис отдыхал, с трудом переводя дыхание.

Перевозить здесь некого, это ясно. Нас обоих обманули. И Ёргена и меня, думал он. Кто же это нас обманул?

Он плыл не спеша к своему берегу и не переставал этому удивляться. А ночь была все так же прекрасна.

Было уже совсем поздно. Хеге одна встретила его на крыльце. Она еще не ложилась? Почему? Видно, она даже не раздевалась.

— Хеге, что-нибудь случилось?

Она помотала головой.

— Как хорошо, что ты наконец вернулся, — сказала она.

Это из-за него она сидела так поздно, она беспокоилась о нем. Его обдало жаром.

Следом за Хеге Маттис вошел в дом, в комнате горела лампа. Он остановился пораженный: при лунном свете он не заметил, но теперь ему было видно, что лицо Хеге сияет от счастья.

— Маттис, — сказала она без всякой причины.

— Что?

— Сама не знаю.

Ему стало спокойно, он был рад, что у него хорошая сестра — она сидела и ждала, пока он не вернется живой и невредимый после своей рискованной игры с волнами.

— Ты могла бы лечь, — сказал он. — Это не так опасно, как ты думаешь.

— Что не опасно? — запинаясь, выговорила Хеге.

— Как что? — удивился он. Какая она странная, уже забыла, в чем дело. — Все-таки хорошо, что ты ждала меня, — благодарно сказал он.

Хеге кивнула ему, она была сама на себя не похожа. — Только не бросай меня! — вдруг вырвалось у него. Она не ответила. Но он и не нуждался в ответе.

31

Утром Маттис заметил, что Хеге не спускает с Ёргена глаз, такого раньше не бывало. Она видела только Ёргена. Маттису это не понравилось. Он подошел к лесорубу, когда тот уже собирался уходить.

— Ты вчера ослышался, и я оказался в дураках.

— Может, и ослышался, — ответил Ёрген.

И ушел в лес.

И больше ни слова. К Ёргену не так-то просто подступиться. Хеге сидела в стороне, ее пальцы замерли на спицах, она не сводила с мужчин внимательных глаз. Когда Ёрген ушел, пальцы опять заработали.

Все было как обычно, по что-то все-таки изменилось. Маттис долго раздумывал над этим и искал разгадку.

Мне хочется леденцов, подумал он вдруг.

И собрался к лавочнику: он чувствовал, что после пережитого страха ему необходимо утешение, но Хеге не дала ему денег.

— Сегодня я сама пойду в лавку, — сказала она. — Ведь я уже давно сама хожу туда.

Верно, Маттис совсем забыл об этом. Он каждый день занят на озере.

— Тебе нельзя бросать перевоз, — продолжала Хеге, — это серьезное дело. А в лавке к тебе всегда пристают с расспросами.

— Никто ко мне не пристает!

— Ну так могут пристать, а это их не касается. Понятно?

Она говорила так решительно, что он сразу сдался. Какой счастливой она была, когда он вчера вернулся домой. Да и сегодня лицо у нее было счастливое.

Вскоре она показала ему пакет с едой.

— Ёрген забыл дома свой завтрак, — озабоченно сказала она. — Заодно отнесу ему.

— Давай я отнесу, — предложил Маттис. — Я знаю, где он работает.

— Нет, тебе надо быть на перевозе, — ответила Хеге. — Нельзя же ни с того ни с сего его бросить.

Тогда Маттис сказал то, что думал:

— Кроме своего Ёргена, ты теперь больше уже ничего не видишь. Даже противно.

Хеге оторопела.

— Что с тобой? — спросила она, чтобы выиграть время.

— Мне это не нравится, — продолжал Маттис. — Ты должна думать не только о нем.

Хеге засмеялась.

— А ты сам, Маттис, о ком думаешь? — спросила она, подмигнув ему. — Разве ты не думаешь о девушках, которых зовут Ингер и Анна?

Но ведь это совсем не то! — хотел сказать он, но высказал свою мысль по-другому.

— Тогда можешь смотреть на Ёргена, сколько хочешь, — сказал он, и на душе у него полегчало. Вот она какая умная и добрая, подумал Маттис, ведь все поняла об Ингер и Анне.

Хеге понесла Ёргену завтрак, а Маттис отправился на перевоз.

На берегу его одолели новые мысли — о глазах, лежащих под камнем.

Пусть будет пленка на пленке и камень на камне, но тех глаз им все равно не скрыть.

Он пристально смотрел на безбрежную водную гладь. Помоги Маттису, мелькнула у него смутная мысль.

Почему?

Он вздрогнул.

— Нет, нет, — бессмысленно пробормотал он и схватился за весла.

Свинец в крыльях, думал он, и там, над глазами, камень на камне.

32

Ёрген не уехал от них, и в общем-то это было хорошо. В лесу он много зарабатывал и неплохо платил Хеге за комнату. Маттиса это радовало и не радовало, где-то на самом дне души притаилось что-то жуткое и грызло его. Во всем плохом и хорошем виноват был он сам — ведь это он привел в дом лесоруба. В воскресенье Маттис с напряжением ждал, спустится ли Ёрген со своего чердака, чтобы провести время с ним и Хеге, но Ёрген долго сидел у себя в комнате, а потом один ушел на берег. Хеге с ним не пошла, Маттис не спускал с нее глаз.

И вот опять настало воскресенье. Ёрген по обыкновению был у себя в комнате.

Маттис сидел как на иголках.

— Хеге, — робко начал он. Ему хотелось побольше разузнать о ней и Ёргене.

Тут-то он и получил по заслугам.

— Ты мне надоел со своим вечным подглядыванием! — начала Хеге. По голосу было слышно, что на этот раз она в бешенстве. — Я шага не могу ступить, чтобы ты не следил за мной!

Ее слова больно укололи Маттиса. Он ей надоел? Хеге так прямо и сказала.

Но она тут же раскаялась в своих словах, так бывало всегда, когда она сердилась. Лицо у нее прояснилось.

— Давай считать, что я этих слов не говорила. Это неправда, ты мне не надоел.

— Как же считать, что ты их не говорила, если ты их сказала? — испуганно спросил Маттис.

Хеге остановилась перед ним:

— Иногда человек хочет, чтобы его слова забыли. Разве с тобой никогда так не было? Я не думала…

— Я знаю, в чем дело, — вдруг сказал Маттис.

— Что ты знаешь? Что ты можешь знать, если ничего нет? — быстро спросила Хеге. — Ты мне не надоел.

Она очень умная, подумал Маттис. Однако сейчас он был умней, чем она, он говорил о Ёргене, и она это сразу поняла, но перехитрить его ей не удалось. Не зря он целыми днями размышлял об этом, когда плавал по озеру. Если он ей надоел, значит, это связано с Ёргеном. Так продолжаться не может, в этом надо разобраться!

— Ёрген, спустись сюда! — неожиданно крикнул он на чердак, голос его прозвучал громко и грозно.

Хеге забеспокоилась:

— Маттис! Ты что надумал?

— Спустись сюда, Ёрген!

Хеге решила, что он окончательно помешался, и схватила его за плечо, чтобы увести из комнаты.

— Молчи! — сердитым шепотом пригрозила она ему. — Ты что, сдурел? Что он о тебе подумает? Идем на улицу и оставь Ёргена в покое!

— Ёрген!

— Не слушай его, это все глупости! — крикнула Хеге на чердак.

— Подожди, вот он спускается. — Маттис упирался и не желал уходить.

Ёрген и правда уже спускался по лестнице. Хеге отпустила Маттиса, бросилась к себе в комнату и хлопнула дверью.

— В чем дело, Маттис? — входя, спросил Ёрген. — Вот он я.

Одет он был по-воскресному — статный мужчина, ловкий лесоруб. Маттис не ответил на его вопрос, он сам был изумлен своим опрометчивым поступком.

— Что еще за глупости? — довольно резко спросил Ёрген и подошел ближе.

В этом надо разобраться раз и навсегда.

— Тебе нельзя больше здесь жить, — сказал Маттис и вспыхнул. Он и опомниться не успел, как эти слова слетели у него с губ, мысленно-то он произносил их очень часто.

— Вот как? А в чем же я провинился? — спросил Ёрген. Он даже и не рассердился, просто не мог понять, в чем дело.

— Я не хочу, чтобы ты уехал с моей сестрой! — вырвалось у Маттиса.

Ёрген держал себя как ни в чем не бывало.

— А я и не собираюсь никуда уезжать с твоей сестрой. Я вообще не собираюсь отсюда уезжать. Зачем? Только-только обосновался.

Маттис оказался в тупике.

— Понимаешь, Хеге стала совсем другой, и это из-за тебя.

— Почему? Что она тебе сказала?

— Хеге… — начал Маттис и замолчал. Он хотел сказать: Хеге перестала быть доброй. Но сказал иначе: — Просто она не такая, как раньше.

Забывшись, лесоруб рассмеялся.

Этот смех подействовал мгновенно, Маттис пришел в ярость, мысли перестали его слушаться, он и опомниться не успел, как выпалил в лицо этому самоуверенному человеку:

— Нечего смеяться! Ты не знаешь того, что знаю я! Что ты знаешь о птице, которая ходила тут по дороге? Ты небось никогда и не видел такой красивой птицы! А я видел! Она была тут. Это ради Хеге. Я ее хорошо знаю. И зачем ты только явился!

Собственная смелость ошеломила Маттиса, он хотел, чтобы его слова раздавили Ёргена, чтобы Ёрген исчез и больше никогда не смел тут показываться.

Но случилось иначе.

— Да уж вот, явился, — спокойно сказал Ёрген. — Кстати, где же сама Хеге?

Маттис показал на дверь ее комнаты.

— Куда ты? — испуганно спросил он, увидев, что Ёрген направился прямо туда.

— Подожди, Маттис, сейчас мы обо всем потолкуем по-хорошему.

С этими словами Ёрген вошел к Хеге, вспышка Маттиса оказалась бесполезной. В комнате послышался торопливый разговор, потом, они вышли вместе — Ёрген и Хеге. Ёрген как будто защищая ее. На этот раз Хеге смотрела на брата с робостью.

Ёрген обнял маленькую плотную Хеге за плечи и подвел ее к Маттису. От изумления Маттис раскрыл рот. Хеге покраснела.

— Мы с Хеге — добрые друзья, — сказал Ёрген. — И тебе надо это знать.

Хеге не возражала, она покорилась обнявшей ее руке Ёргена, радостная и испуганная.

Маттис спросил с трудом:

— Вы теперь настоящие влюбленные?

Наконец Хеге подняла глаза. За всю свою жизнь она столько раз ставила перед Маттисом тарелку с едой, что имела право смотреть ему в глаза.

— Да, Маттис, мы любим друг друга, — сказала она ему. И ее лицо осветилось такой счастливой улыбкой, какой Маттис никогда у нее не видел.

Потом она улыбнулась уже по-другому и сказала:

— Ведь это ты привез ко мне Ёргена. Помнишь?

Маттис не мог смириться с этим, на него вдруг нахлынул ужас: теперь Хеге потеряна навсегда.

— Когда же вы полюбили друг друга?. — бессильно, но в то же время настойчиво спросил он.

— Когда ты был на перевозе.

Маттис видел, что Хеге блаженствует в объятиях Ёргена. Ее лицо было неузнаваемо — ни усталости, ни раздражения, ни угрюмости. Случившееся ошеломило Маттиса, сперва он даже обрадовался, но потом сообразил: Хеге потеряна для него.

Нет, нет!

Ты же сам видишь. Она потеряна.

— Хеге, почему же ты ничего не сказала мне раньше? — спросил он наконец.

— Мне нужно было убедиться в этом, — ответила Хеге. — А тем временем ты сам обо всем догадался, потому что ты умный.

Он растерялся, услыхав похвалу, которой она хотела его задобрить. Его передернуло, он спросил, словно речь шла о жизни в смерти:

— Ты хочешь уехать отсюда?

— С чего ты взял?

— Ну, раз ты боялась сказать мне об этом!

— Нет! — сказала она очень решительно. — Мы никуда не уедем. У нас хватит места и для Ёргена. Все будет по-прежнему.

Маттис не решался поверить ей: они столько скрывали от него.

— И зачем только я стал перевозчиком, — откровенно пожалел он.

— Ну почему же? — возразила Хеге. — Разве плохо целый день плавать по озеру?

— Я никого не перевез, кроме Ёргена. Лучше бы мне и не браться за это!

Наконец в разговор вмешался и молчаливый Ёрген.

— Может, ты еще кого-нибудь перевезешь, — сказал он.

Маттис помотал головой.

Кто знает, на озере все может быть, — продолжал Ёрген.

Маттис считал, что у него есть все основания быть твердым и непреклонным:

— Лучше бы мне и не браться…

Он не успел закончить, Хеге вмешалась, испугавшись, что он что-то испортит. Она подошла к нему и сделала то, чего не делала никогда на его памяти: она крепко обняла его, и он почувствовал на себе ее руки. Лицо у нее было странное.

— Благослови тебя бог, Маттис, за то, что ты стал перевозчиком, — сказала Хеге.

Она тут же стыдливо отпустила его и отошла к Ёргену.

Маттис спросил себя: почему же она тогда так сердилась на меня, если они с Ёргеном полюбили друг друга? Спросить у нее об этом? Нет.

— Все влюбленные разные, — сказал он вместо этого, все-таки коснувшись опасной темы.

Они насторожились. Неужели то, что он сказал на этот раз, слишком умно для них? — подумал Маттис.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Хеге.

— То, что я уже видел влюбленных, — ответил он. — Только и всего. Летом я полол турнепс вместе с влюбленными, так они все время щипали друг друга за икры.

Хеге и Ёрген развеселились. Настороженность растаяла.

— Они были молоденькие, — сказала Хеге. — Только молодые влюбленные щиплют друг друга.

Ёрген молчал.

— Но они были добрые, все время, — сказал Маттис.

— Так и должно быть, — ответила Хеге.

— А почему же тогда ты на меня сердилась?

Это вырвалось у него невольно, в ответ на то, что сказала Хеге. Вернуть назад свои слова он уже не мог. Впрочем, хорошо, что он их сказал.

Хеге смущенно заморгала.

— Я? Сердилась? Ничего подобного, — неловко попыталась оправдаться она.

Это было глупо, Маттис видел, что припер ее к стенке. И пока сила была на его стороне, он сказал:

— Пойду к лодке. Мне надо поразмыслить.

— Хорошо, — сказала Хеге.

Он сразу же ушел.

На берегу он остановился, подумал и стал было подниматься обратно к дому, но потом снова спустился вниз. Вальдшнеп, птица моя, сказал он про себя.

Он не столкнул лодку в воду, а уселся на берегу рядом с ней, вдыхая добрый смоляной запах. Но смотрел он на нее с неприязнью: кто больше виноват в истории с Ёргеном, он сам или лодка? По отдельности ни он, ни лодка не могли бы перевезти Ёргена через озеро.

33

Теперь Хеге стала открыто уходить к Ёргену, когда он отдыхал по вечерам после работы, и это была первая перемена, которая произошла в доме после того важного объяснения. Маттис видел, какая она веселая и счастливая. Он понимал, что тоже должен быть веселым и счастливым, но не мог, ему было страшно. Однажды он осмелел и спросил:

— Что же теперь будет? Вы останетесь здесь?

— Мы еще не решили, — ответила Хеге. — Пока все будет как есть.

— А когда решите, что тогда?

— Там увидим. Ты только не волнуйся.

Неужели она не понимает, как ему страшно? Что он будет делать, если она уедет и ее уже не будет рядом? Он привык жить рядом с ней, стоит протянуть руку — и вот она, Хеге.

— Та птица, которая была на дороге… — начал он, но продолжать не смог.

— Которую убили? А в чем дело?

— Да ничего, просто в нее попал свинец.

— Маттис, милый, не думай ты больше об этих птицах, бог с ними, — сказала Хеге так беспечно, как будто из нее вот-вот вырвется наружу веселое «тра-ля-ля». Но ее остановили глаза Маттиса.

— Не пойму я тебя, — очень серьезно сказал он.

«Тра-ля-ля» как не бывало.

— Будь же мужчиной, Маттис, — твердо сказала она. — Подумай немного, как мужчина.

— О чем? — напряженно спросил он.

— Подумай немного и о других. Мужчинам приходится думать о других.

— О каких других? — беспомощно спросил он, испугав ее.

Она не ответила.

Он ходил на перевоз. Теперь уже скоро кто-нибудь позовет меня, думал он. Не одно, так другое непременно должно случиться.

Будь мужчиной, сказала Хеге. Раньше она таких слов не говорила.

Он конопатил лодку. Каждое утро он искал тряпки и лоскутки. Новая лодка пребывала в столь отдаленном будущем, что вскоре и вовсе скрылась из виду.

Быть мужчиной?

Маттис растерянно обдумывал это требование.

Хеге от счастья совсем потеряла голову и уже сама не понимает, что говорит, — должно быть, все дело в этом.

Маттис собирался столкнуть лодку в воду, как вдруг услыхал отдаленное погромыхивание.

Гроза.

Темная туча поднялась из-за гор. И тут же где-то загрохотало.

Ну что ж, остается одно, подумал Маттис. В грозу я перевозить не обязан, да, к счастью, не обязан.

Он привязал лодку еще одной веревкой, на случай, если поднимется сильный ветер, спрятал весла и, ни о чем больше не думая, побежал в свое обычное убежище. Словно гроза освобождала его от всех обязанностей. Когда он поднимался к дому, его настигли слова Хеге: будь мужчиной! Он остановился и повторил их несколько раз.

Издали Маттис увидел, что в дом вошел Ёрген. Может, он покалечился в лесу? Нет, не похоже. Он, видно, совсем не ходил в лес, все время был дома вместе с Хеге.

Их не поймешь, думал Маттис. Ёрген не рубит лес, Хеге не вяжет кофт. Скоро у нас только я один и буду работать.

Загрохотало сильнее, и он ускорил шаги. Может, пойти в дом, к Хеге и Ёргену, переждать грозу вместе с ними, показать, что он настоящий мужчина?

Нет, страшно, честно признался Маттис. И пошел прямо в свое испытанное убежище. Сегодня гроза была, может, и слабее, чем в прошлый раз, но Маттиса уже сковал страх. Он вошел в уборную, запер дверь и заткнул уши.

Все-таки гроза была достаточно сильная. За стеной грохотало, вот послышался отвратительный шипящий звук. Маттис весь сжался. Больше он уже не помышлял о том, чтобы быть мужчиной, дело приняло слишком серьезный оборот.

Но на этот раз он не был здесь в безопасности. Ни раскаты грома, ни пальцы, которыми он заткнул уши, не спасли его от голоса Ёртена, проникшего сквозь стену.

— Маттис! Выходи! — скомандовал Ёрген.

Выйти? Он с ума сошел! — подумал Маттис и даже не шелохнулся, лишь посмотрел, заперта ли дверь на крючок.

— Выходи, Маттис! — приказали за дверью.

Маттис мельком подумал, что недавно он сам точно так же велел Ёргену спуститься с чердака.

Ёрген кричал за дверью:

— Хочешь, чтобы я вытащил тебя оттуда? Сказано тебе, выйди!

Что это? Ёргена Маттис не боялся. Но тот сказал: вытащу тебя оттуда — и оставаться в уборной после этих слов было уже невозможно. И хотя снаружи грохотало так, что Маттис побелел от страха и ноги у него сделались как ватные, он заставил себя выйти — иначе он был бы просто тряпкой. Заставил потому, что Ёрген стоял за дверью и звал его.

— Иду! — крикнул он через дверь.

Он откинул крючок, отворил дверь, и тут же его ослепила молния, она словно пронзила его насквозь, но он все-таки ступил через порог на траву. На него рухнул гром. Дождь еще не начался.

Маттис не понимал, где он, но прямо перед ним стоял Ёрген. Ослепленные глаза Маттиса почти ничего не видели, Ёрген был как в тумане, а там дальше, на крыльце, он различил Хеге. Кажется, она махнула Ёргену рукой, чтобы он оставил Маттиса в покое.

— Я здесь! — объявил Маттис и пошел вперед. Ног своих он не чувствовал. Он шел прямо на Ёргена, тот даже попятился. Снова сверкнула молния.

— Что ты от меня хочешь, Ёрген?

Ёрген ждал молча, он не двигался.

Маттис шел, несмотря на молнию и на раскаты грома, он не упал словно мешок, не заткнул пальцами уши, с широко открытыми глазами он шел прямо на Ёргена, которому от него что-то было нужно… Пусть видит!

Он был уже близко, и неподвижный Ёрген встретил его.

— Хорошо, — сказал Ёрген, только одно слово.

Но Маттис почувствовал, что это сказано многозначительно. С уважением.

Он дрожал, однако ноги продолжали нести его. Он взглянул на Ёргена, не понимая, что он к нему чувствует: расположение или страх.

— Ну? — взволнованно спросил он. — Скажи, что тебе от меня нужно!

— Идем, посиди с нами, больше ничего, — ответил Ёрген. — По-моему, то помещение недостойно тебя.

Маттиса охватил гнев, но он не смел проявлять его в такую погоду. Он поплелся за Ёргеном. Сердце у него бешено стучало. Гроза шла на убыль, самое страшное было уже позади.

Хеге все еще стояла в открытых дверях — было видно, что она испугалась за Маттиса.

— Дай нам пройти, — сказал ей Ёрген. — Видишь, ты нам мешаешь?

Хеге кивнула, она не знала, что сказать. Вот они и в доме, все трое. Маттис беспомощно смотрел на Ёргена и Хеге — умных и сильных. Но сидеть с ними он все-таки не мог, просто не мог, и все — после такого испытания на него накатило бессилие. Под слабеющие раскаты грома он подошел к своему дивану, лег и в изнеможении закрыл глаза, он был уже далеко.

34

Теперь Маттис все время ждал, что еще сделает Ёрген. Чего еще потребует от него. От таких людей всего можно ожидать. В глубине души Маттис был благодарен Ёргену за тот случай во время грозы. Хоть и ненадолго, но Маттис показал себя настоящим мужчиной. А вообще-то он был такой же беспомощный, как всегда, и его мучили дурные предчувствия. Он видел, как Хеге и Ёрген ладят друг с другом. Как сияет Хеге, когда Ёрген возвращается из леса. Множество едва уловимых примет говорили ему, что она уже очень далека от прежней жизни, от него.

Что со мной будет?

Он наблюдал за ними.

Может, они считают, что я могу жить один?

Наверное, они об этом и не думают.

Однажды Маттис спросил у Хеге напрямик:

— Почему Ёрген заставил меня выйти во время грозы?

— Хотел узнать, способен ли ты это выдержать, — ответила Хеге. — Оказывается, ты можешь выдержать больше, чем мы думали.

Маттису стало зябко от этих слов. Что я могу выдержать? Он был рад, что не сплоховал. Но ведь это только начало.

Полный тревоги и мрачных предчувствий, он плавал по озеру. Перевозить было некого, иногда мимо проплывала моторка, направляясь к западным склонам. В помощи Маттиса не нуждался никто.

Только одну хорошую вещь узнал я от Ёргена — как вести себя с девушками, думал Маттис. Я многого не знал. Даже удивительно, что я не оплошал тогда перед Ингер и Анной.

Их имена были всегда у него на уме. Сгорбившись, он сидел в лодке и медленно шевелил веслами.

Вскоре Маттис опять завел речь о будущем.

— Ну, решили вы что-нибудь? — почти враждебно спросил он у Хеге. Что решили, было ясно и так.

— Нет, — беспечно ответила Хеге, — ничего не решили. Нам и так хорошо. И ты тоже не думай об этом.

Ее было не узнать, казалось, она уже ни о чем не помнит. Корда Маттис был рядом с ней и видел, что ее переполняет радость, он как будто даже разделял эту радость, держался весело и смело, почти с вызовом.

— Можете сказать все прямо, — однажды заявил Маттис.

— Что сказать?

— Я все выдержу, — таинственно обещал он, хотя в глубине души испытывал жгучий страх.

Хеге подозрительно посмотрела на него, но она была слепа. Потом она запахнулась в свое счастье и хотела уйти.

— Помнишь, как было раньше? — начал он, но оборвал себя и ушел. На него нахлынуло слишком много воспоминаний.

35

Однажды утром Ёрген подошел к нему — он явно что-то придумал. Маттис вздрогнул: его ждет новое испытание, на этот раз посерьезней, чем первое. Было прохладное сентябрьское утро, над озером плыли хлопья тумана, сквозь них просвечивало синее небо.

Ёрген, как обычно, собирался идти в лес, но сперва обратился к Маттису:

— Пойдешь со мной, будем вместе валить лес.

— Мне надо на перевоз, — коротко ответил Маттис.

— Осенью перевозить некого, — сказал Ёрген. — Сегодня ты можешь пойти со мной в лес.

Это звучало почти как приказ, теперь Ёрген разговаривал с Маттисом только так.

— Я должен идти с Ёргеном в лес? — спросил Маттис у Хеге.

— Конечно, пойди. Он тебя научит валить деревья. Сейчас я приготовлю тебе с собой завтрак.

Маттис растерялся.

О еде теперь тревожиться не приходилось. Благодаря лесорубу еды в доме было достаточно, не то что раньше. Маттис не противился, но ему было невесело.

— Хорошо, — сказал Ёрген, когда все было готово.

— Почему я должен идти с тобой в лес?

— Чтобы научиться валить деревья.

Это было похоже на угрозу вытащить его из уборной во время грозы. А ведь у него только-только наладилось с перевозом, была постоянная работа, с которой он справлялся.

На лесосеку они шли через весь поселок, люди видели, как Маттис в полном снаряжении идет вместе с лесорубом. Это было ему по душе, хотя теперь значило уже меньше, чем весной. Все-таки это не пустяки — все, что он пережил нынешним летом.

Маттис невольно засмеялся.

— Ты что? — смягчившись, спросил Ёрген.

— Да просто так, вспомнил, как раньше я не мог полоть турнепс.

— Гм. — Ёрген ничего не понял, ведь он был не здешний.

Маттис заметил это.

— Островок, — сказал он.

— Не понимаю, что это значит, — честно признался Ёрген.

— Так и должно быть, — согласился Маттис.

Больше он не стал ничего объяснять.

Они пришли на лесосеку, казалось, что тут работал одержимый: на земле, усыпанной хвоей, повсюду валялись бревна. Маттис почувствовал себя как бы униженным, когда ему было велено окорить бревно. А Ёрген поодаль один крушил деревья.

Маттис старался изо всех сил, но это было совсем не то, что грести: здесь мысли, сталкиваясь друг с другом, мешали работе.

Бревно Маттиса выглядело так, словно его погрызли мыши. А там, где работал Ёрген, падали деревья, летели ветки, дрожала.

Маттис вспотел. Наконец он сообщил, что бревно готово. Ёрген подошел к нему. Хмыкнул. Но недовольства не показал. Хотя, на взгляд лесоруба, бревно получилось безобразным.

— Передохни чуток, — сказал он, — я тут немного подправлю.

Маттис сел. В руках Ёргена скобель летал сразу по всему бревну. Одна навязчивая мысль, словно жужжание мухи, преследовала Маттиса: зачем я здесь?

— Зачем я здесь? — спросил он вслух.

— Чтобы учиться, — ответил Ёрген.

— Для чего?

— Быть лесорубом не так уж плохо.

Больше Ёрген не стал ничего объяснять. Маттис думал: это из-за того, что они хотят уехать.

— Ты и в грозу меня вытащил.

— Да. И ты вел себя молодцом. А сейчас давай малость поедим и передохнем.

Он протянул Маттису хлеб.

— Я не об этом…

— Знаю. Ты ешь. Небось всю жизнь недоедал.

Хоть и куцая, но все-таки со стороны Ёргена это была дружба, однако Маттис не был склонен ее принимать.

— Что у тебя на уме? Зачем ты привел меня сюда?

Ёрген медленно жевал хлеб.

— Злого умысла у меня, во всяком случае, нет, — сказал он. — Можешь не сомневаться.

Доев наконец кусок, он снова открыл рот.

— Никак не придумаем, что нам делать, — сказал он и вдруг посмотрел Маттису прямо в глаза.

— Со мной? — с неожиданной прозорливостью спросил Маттис.

— Да.

Сильный лесоруб ел завтрак, который ему приготовила Хеге, лицо у него было доброе. Маттис не боялся Ёргена, просто его страшило то неизвестное, которое этот Ёрген знал, но не хотел ему открыть.

— Мы потом поговорим об этом, — сказал Ёрген. — А сейчас тебе надо учиться владеть топором. Тогда ты сможешь зарабатывать деньги и станешь самостоятельным.

— Я и так самостоятельный! — вырвалось у Маттиса.

— Да, но все-таки лучше, когда человек может обходиться без посторонней помощи, — сказал Ёрген со свойственной ему добродушной черствостью.

Все эти дни Маттис был настороже и потому теперь сразу понял: его хотят бросить.

— Я не буду учиться! — заявил он.

— Надо! — сказал Ёрген тем же тоном, каким говорил с ним, когда велел ему выйти под молнии.

Маттис вынужден был подчиниться. И вдруг ему пришла в голову блестящая мысль, за которую он с радостью ухватился:

— Можно я схожу домой?

Ёрген, который уже отвернулся, только пожал плечами, но Маттису этого было достаточно.

Новый план озарил Маттиса как молния, и осуществить его следовало немедленно.

— Сейчас глупый ты, а не я! — сказал Маттис Ёргену.

И убежал.

36

Хеге увидела брата, бегущего к дому. Она выронила все, что держала в руках, и бросилась к нему навстречу, с крыльца, за калитку, на тропинку, петляющую среди заросших вереском кочек.

— Его зашибло?

— Кого?

— Как кого?

— Нет, он там рубит — так, что только щепки летят.

— Слава богу, что все в порядке. — Хеге просияла. — Ты так мчался, что я даже испугалась, думала, что-нибудь стряслось. Ты помни, Маттис, с лесосеки так прибегать нельзя, а то люди могут подумать, что там случилось несчастье.

— Я забыл об этом, — тихо сказал Маттис. — Я думал совсем о другом.

— Что с тобой?

— Да нет, пока ничего. Я не могу сказать тебе это наперед.

Маттис чувствовал, что все запутывается.

— Я прибежал домой, потому что мне нужно поговорить с тобой, я хотел увидеть тебя.

Хеге фыркнула.

— Увидеть меня! Придумаешь тоже! Ты меня так напугал: я уж решила, что его зашибло.

Это было неподходящее начало для Маттиса и его блестящего плана, который следовало осуществить немедленно. Как он мог так глупо примчаться домой, надеясь вернуть себе расположение Хеге, пока Ёрген работает в лесу? Там ему показалось, что это выход. А теперь? Нет, Хеге так любит Ёргена, что на седьмом небе от счастья только потому, что его не зашибло.

И все-таки, пока они стояли у изгороди, Хеге сама невольно помогла Маттису попробовать осуществить его план. Он никак не мог отдышаться. Хеге на радостях обняла его и усадила на кочку рядом с собой.

— Сядь и отдышись, — весело сказала она. — Ты весь вспотел, пока бежал.

Они сидели на кочке бок о бок, будто на всем свете не было никого, кроме них, как раньше.

Перед Маттисом блеснул выход — он понял, что ему делать.

Сперва он улыбнулся Хеге.

И она весело улыбнулась ему.

Потом он кивнул.

Она тоже кивнула.

Словно давнишняя игра, которую они забыли и вдруг вспомнили вновь.

Но Маттис был уже не таким простачком, как она думала. Он помнил о своем плане.

— Мы сидим с тобой на кочке, — начал он.

Хеге кивнула. Он продолжал:

— Мы и раньше сидели с тобой на кочке.

— Да, — подхватила Хеге, — это было совсем недавно.

Маттис засмеялся, все шло как надо. Теперь следовало осторожно отбить ее у Ёргена.

— Самое хорошее — это сидеть с тобой на кочке.

Она немного удивилась, и Маттис поспешно добавил:

— По-моему, нам надо почаще сидеть на кочке.

— Да?

— А по-твоему?

Она ответила:

— Ну и сиди, тебе никто не мешает.

Он заметил, что она отделила его от себя. Отступать было поздно, оставалось выяснить все до конца.

— А ты будешь сидеть со мной?

— При чем тут я? — спросила Хеге, глаза у нее так бегали, что ему больно было смотреть.

— Но почему?

— Ты знаешь, с кем я сижу, — ответила она.

Как просто она это сказала, и его план сразу превратился в ничто. От него ничего не осталось. Решительность и изобретательность Маттиса утекли, как вода сквозь сито. Он проиграл, не успев по-настоящему начать.

— Больше мне не о чем говорить, — грустно сказал он и встал.

Хеге промолчала, она даже не повернулась к нему. Маттис прибавил:

— Странно, что кочка не помогла, а я-то думал, что сумею привлечь тебя на свою сторону до прихода Ёргена.

Хеге все еще сидела на мягкой кочке. Наконец она тоже встала.

— Ох, я даже и не знаю, — растерянно проговорила она.

— Что?

— Думаешь, мы не говорим о тебе?

— Говорите, я знаю, — быстро ответил Маттис.

— Мы сделаем все, что сможем, — сказала она. — Надеюсь, ты это понимаешь?

Маттис не слыхал ее. Он только видел, что она вошла в калитку и скрылась в доме. Его занимало другое: блестящая мысль. Что такое блестящая мысль, если уж на то пошло? Ничто. Ты явишься с ней, но стоит умному только раскрыть рот — и она как мусор упадет на землю. Хеге хватило одного или двух слов, чтобы он пропал, а его план рассыпался в прах.

Сделаем все, что сможем, сказала она. Что она в этом понимает!

37

С перевозом было покончено. Нрав у Ёргена был крутой. Каждое утро Ёрген брал Маттиса с собой в лес.

— Ты должен учиться, — сказал Ёрген, он был немногословен, спорить с ним было бесполезно. Маттис ворчал, но ходил на лесосеку.

Однажды, вернувшись измученным после тяжелой работы, он получил своеобразное угощение и от Хеге.

— Тебе нужно пройти эту школу, — сказала она.

Ну как растолковать ей, что его мысли, которые, словно лучи, идут прямо к веслам, когда он плавает на лодке, не признают ни топора, ни скобеля. Хеге ничего не понимала.

В лесу Ёрген был добрый, этого у него не отнимешь. Он выискивал для Маттиса деревья потоньше, чтобы их было легче рубить, а потом и валил их за него, почти все. Успехов Маттис не делал, ему хотелось одного — поговорить с Ёргеном о Хеге.

Наконец это ему удалось, они сидели и пили кофе. Маттис устал, хотя сделал очень мало, — он чувствовал себя заживо погребенным под кучей еловых веток. Ёрген и Маттис растянулись на земле, положив головы на камни, и прикрыли глаза.

Вот сейчас, самое время.

Вперед на грозу! — подумал Маттис, чтобы подбодрить самого себя. Он приподнялся. Ёрген тут же открыл глаза, он был настороже.

— Давай, Маттис, отдохнем еще немного.

— Нет, мне надо поговорить с тобой, — грозно начал Маттис, другой тон тут не подходил.

— Тогда выкладывай.

— Ты небось видишь, что с каждым днем я работаю все хуже и хуже?

Это была правда. Маттис и в самом деле работал еще хуже, чем вначале. Ёрген все видел, и потому ему было неприятно услышать это от самого Маттиса.

— Да, просто не пойму, что ты за человек? — На этот раз голос у Ёргена был злой.

Он-то и придал Маттису мужества, этот злой голос.

— А ты что за человек? Кто отнял у меня Хеге? Это, по-твоему, хорошо?

Ёрген смутился.

— Так уж получилось, — сказал он.

Они помолчали. Хеге стояла между ними, не принимая ничью сторону.

Но вот Ёрген сказал:

— Ты бы лучше подумал о Хеге, а не о себе. Порадовался бы за нее. Думаешь, ей раньше было сладко?

Маттис лишился дара речи, он был поражен, он не мог так быстро посмотреть на все с другой стороны. Ёрген, конечно, прав, только… Он сидел неподвижно и все-таки был похож на птицу, беспомощно бьющую крыльями. Мир полон силы, которая вдруг появляется и подавляет человека. И эта сила не только Хеге, Ёрген и все умные, нет, она так безжалостна и неумолима, что заставила Маттиса самого перевезти через озеро в собственной лодке свою собственную беду и пригласить ее в свой дом. Что же ему теперь делать?

— Давай не будем больше говорить об этом, — предложил Ёрген, потому что Маттис так и не ответил ему.

— Я сейчас плохо о тебе подумал, — злобно сказал Маттис.

— Это тебе не поможет.

— А что поможет?

— Хватит об этом, — твердо сказал Ёрген. — Все останется как есть.

— Ладно, — сказал Маттис. Злые мысли одолевали его, но он сказал «ладно» и покорился. Он снова лег на землю.

Они лежали на вырубке, давая отдых спине. Кругом валялись сучья и ветки, торчали пни, в траве росли грибы. Ёрген держал в руке ветку и в задумчивости хлестал ею по красным мухоморам, которые росли рядом с ним. Сбив мухомор, он заговорил об этих красивых грибах: ему хотелось переменить тему разговора.

— Смотри, Маттис. Если человек съест такой мухомор, ему крышка.

Пурпурный гриб от удара раскололся на две части, внутри он был белый, крепкий и таил в себе смерть.

Маттис вздрогнул, но остался лежать и не отрываясь смотрел на гриб.

— Это правда?

— Да, мухомор — страшный гриб, — сказал Ёрген. — В старые времена из него варили суп и угощали им того, кого хотели погубить.

Маттис не мог отвести от мухомора глаз. Его охватило незнакомое роковое желание, над которым он был не властен. От мухомора к Маттису бежали волны, они находили в нем уязвимые места и подчиняли его себе.

— Это правда? — повторил он.

— Да, смотри не ешь их, а то тебе уже ничто не поможет.

— Не надо так говорить, — сказал Маттис, но это было уже невнятное бормотание. Как зачарованный, смотрел он на гриб, потом украдкой глянул на Ёргена… Его вдруг осенило, он увидел спасение от свалившейся на него беды: надо съесть мухомор! Я съем мухомор! Съем, и все!

И он протянул руку, чтобы схватить эту ядовитую мерзость.

— Брось! — сказал Ёрген. — Такими вещами не шутят. Ты что?..

Поздно. Маттис оказался проворнее, он уже схватил кусок гриба с пурпурной шляпкой и сунул его в рот. И, сделав усилие, проглотил, даже не почувствовав его вкуса. Ему показалось, что по горлу у него разлился огонь, хотя на самом деле ничего такого не было. Легкое жжение появилось чуть позже — все-таки это была не совсем обычная пища, — и Маттис издал резкий короткий вопль, похожий на лай.

— Болван, зачем ты это сделал?!

Ёрген не на шутку разозлился.

— Надо вызвать рвоту, — сказал он. — Сунь два пальца в рот.

— Поздно, — глухим голосом сказал Маттис, от страха тело его стало каким-то чужим.

— Большой кусок-то был? Да отвечай же! Ты что, онемел?

Ёрген был в бешенстве.

Маттис закатил глаза и прислушивался к себе в ожидании безумия. Он испугался, ему казалось, что горло у него горит огнем. Скоро я весь сгорю, мелькнуло у него в голове, надо спешить.

Он не спускал с Ёргена глаз. С мухомором, бродящим в желудке, Маттис следил за движениями Ёргена, готовый на все.

Ёрген разозлился и встревожился: кто его знает, какой кусок мухомора съел Маттис, опасно ли это? Схватив черный походный кофейник, стоявший на погасших углях, он встряхнул его, налил в чашку крепкого лесного кофе. И протянул Маттису.

— Вот. Выпей!

— Зачем? — презрительно спросил Маттис и оттолкнул чашку так, что кофе пролился. Собственный бунт испугал его, и в то же время он преисполнился гордыни. Что ему Ёрген с его волей! Взял и съел мухомор! Сейчас он этому Ёргену покажет! Охваченный безумием, Маттис замахнулся.

Ёрген выронил чашку, лицо у него словно окаменело, он успел схватить Маттиса за запястье — удара не получилось. Рука Маттиса обмякла в тисках лесоруба.

— Ты что, совсем спятил?

Глаза у Маттиса вылезли из орбит.

— Пусти!

Ёрген отпустил, но вовсе не потому, что послушался Маттиса. Он поднял чашку и зачерпнул воды в бегущем рядом ручье.

— Пей! Сейчас же пей! А потом сунь в рот два пальца, чтобы вывернуло наизнанку.

— Не хочу, мне так лучше, — чужим голосом ответил Маттис.

Ему казалось, что внутри у него все пылает. И он не хотел гасить этот огонь — он должен взять верх над Ёргеном! Маттис чувствовал, как в нем быстро нарастают сила и ум.

Ёрген зашел с другой стороны.

— Как хочешь, — сказал он. — Вообще-то ничего страшного не случится, кусочек гриба тебя не убьет. Это слишком мало. Садись и веди себя как человек.

— Что? — хрипло спросил Маттис.

Однако повиновался. Он сел и даже выпил немного воды, но был как во сне. Вот он уже и не тот, что раньше. Ему ведь хотелось стать другим. Поэтому он и съел ядовитый гриб.

Голова и тело стали чужими, они были непривычно легки, Маттис будто летел. Ему казалось, что он находится сразу во многих местах. Как ни в чем не бывало он взмыл над лесом. Прежде всего он подумал, конечно, о тяге.

— И ты тоже садись, Ёрген, — сказал он, глаза его были широко открыты. — Я тебе расскажу о вальдшнепе, которому в крылья попал свинец и который лежит под камнем. Почему так случилось?

— Это еще что за глупости? — проворчал Ёрген. — Что ты еще придумал? Ступай-ка лучше домой.

— Садись, говорят тебе! — Маттис был взвинчен. — Сегодня тут распоряжаюсь я! Должен же настать и такой день. Ясно?

— Ёрген терпеливо сел.

— Ну, слушаю.

— Небось Хеге уже рассказала тебе про вальдшнепа? — строго спросил Маттис.

— Она мне много чего рассказывала, но про вальдшнепа я что-то не помню.

Маттис с недоверием поглядел на него.

— Неужели для нее есть более важные вещи, чем моя тяга?

— Наверно.

— И она не говорила тебе, что вальдшнепа убили?

— Может, и говорила, не помню. А что это за вальдшнеп такой особенный?

В своем мухоморном опьянении Маттис уставился на Ёргена безумным взглядом.

— Были мы с вальдшнепом, понимаешь? А теперь он лежит под камнем — но это неважно, потому что он как будто летает над нашим домом. Как будто, понимаешь? Мы с ним как бы одно. Как будто летаем. И всегда будем летать. И пусть только попробуют…

Он в испуге замолчал.

— Вы с вальдшнепом. Понимаю. Вы с вальдшнепом, — осторожно сказал Ёрген, он был начеку.

— Почему ты со мной так говоришь? — резко спросил Маттис, ведь он считал, что уже изменился. Внутри у него словно пылал огромный костер.

— Понимаешь, вы с Хеге теперь вместе, — упрямо сказал он Ёргену. — Но это не дело, понимаешь? Получается, будто нет никакой разницы, кто лежит под камнем, а кто не лежит.

— Да, — сказал Ёрген.

— Что да?

— Нет, — смущенно ответил Ёрген.

Не спуская с него глаз, Маттис спросил:

— Можно задать тебе один вопрос? Я все боялся спросить тебя об этом.

Ёрген кивнул.

— Мы с вальдшнепом как бы одно! Мы с ним вместе. Неужели ты не понимаешь?

Ёрген покачал головой.

Маттис пробирался ощупью. Он чувствовал: что-то появилось. Только что именно? Появилось, и все. Там, в ночи. Огонь. Гибель. Глаза его пылали, он устремил взгляд на Ёргена, и Ёрген тут же сгорел. Так ему и надо.

Глупости. Я съел мухомор, это все от него. Но пусть мои страшные глаза смотрят на Ёргена. Пусть… я смотрю…

Неожиданно выплыла черная тень, упала на Ёргена. И это глупости — это все мухомор, который я съел. Я не умру. Пусть умрет Ёрген!

И Маттис кинулся на Ёргена. Вцепился в него мертвой хваткой, как хищник.

— Ты что, убить меня надумал? — холодно и спокойно спросил Ёрген, и мертвая хватка превратилась в ничто. Он справился с Маттисом, как с ребенком. — Хватит, не дури!

Ёрген поднял Маттиса и отнес его к ручью. Там он стал плескать водой в его искаженное лицо.

Сперва Маттис сопротивлялся, но холодная осенняя вода погасила его пожар, он затих и как будто очнулся. И тогда упал словно мешок, застонав от стыда и раскаяния.

— Я не хотел убивать тебя!

— А это и не так легко, — сказал Ёрген.

— Где Хеге? Ее больше нет?

Ёрген вздрогнул:

— Замолчи! Что ты городишь? Хватит уже, все это дурь, ясно?

Казалось, будто говорит не Ёрген, а его топор, так остро и сурово прозвучали эти слова.

Маттис постепенно приходил в себя.

— Что я сделал? — смущенно спросил он.

— Напридумывал себе что-то! Сожрал гриб и вел себя как болван.

— Это все неважно, главное, что ты жив! — Маттис вдруг обрадовался.

Ёрген смутился: такие излияния.

— Ладно, будет тебе…

Теперь Маттиса бросило в другую крайность, словно пришло другое опьянение, он начал думать о приятном и захотел рассказать об этом Ёргену в награду за то, что Ёрген жив, а не погиб из-за его мухоморного безумия.

— Ингер и Анна, — с искренней благодарностью произнес он и как великий дар вручил эти слова Ёргену. — Ты хоть немножко знаешь про них?

— Ёрген не ответил, он ждал.

— Я уже рассказывал тебе о них?

— Нет. Кто это?

— Девушки, — гордо сказал Маттис.

— Это мне ясно.

— Я плавал с ними на лодке. Летом* Мы были на островке. Весь поселок видел, как мы подплыли к берегу возле лавки.

— Место подходящее, — заметил Ёрген.

Маттис удивленно заморгал — Ёрген попал в точку. Он сразу понял, что важно для мужчины. И потому Маттис спросил:

— Ёрген, можно задать тебе один вопрос?

— Ты уже задавал. Только я ничего не понял. Но вообще-то, давай спрашивай.

— Мне вот что интересно, — нарочно не торопясь, начал Маттис, — думаешь ли ты о девушках в середине недели?

Это было уж совсем неожиданно, но Ёрген ответил не моргнув глазом:

— Думаю.

— Правда?

— Честное слово.

— Вот как. — Маттис с облегчением вздохнул. — Странно, — сказал он, помолчав, и поднял глаза, ему уже не хотелось убивать Ёргена.

— Что тебе странно?

— Да так… многое.

— Ладно, хватит прохлаждаться, — вдруг сказал Ёрген и с жаром принялся за работу.

Маттиса охватило непонятное чувство — в нем были и радость, и ужас перед самим собой. Он затоптал остатки гриба. И весело засмеялся. Напридумывал себе что-то, повторил он слова своего сурового начальника.

38

Этот случай произвел на Маттиса сильное впечатление. Первая радость улеглась, но остался страх, и он не проходил. Я чуть не убил Ёргена — неужели я такой? Или это все из-за мухомора?

Два дня Маттис ходил за Хеге по пятам и ждал от нее заслуженного нагоняя. Хеге молчала, в конце концов ему пришлось начать разговор самому:

— Ёрген тебе ничего не говорил?

— О чем?

— Про меня, про себя и вообще про лес. Про мухомор.

— Нет, а он должен был?

— Нет.

— Что-нибудь случилось? — спросила Хеге.

— Ничего, ты же сама видишь.

Маттис ушел. Ёрген удивил его.

На другой день Ёрген снова позвал Маттиса на лесосеку.

— Я туда больше не пойду! — сказал Маттис.

Его ответ прозвучал так испуганно, что Ёрген не решился настаивать. Присутствие Маттиса в лесу только мешало ему, так что он даже обрадовался.

Маттис сидел на своем диване, глядя в одну точку. Хеге в тревоге кружила около. Она уже расспросила Ёргена и узнала о случившемся.

— Тебе надо опять взяться за перевоз, Маттис, — осторожно сказала она.

— Не знаю.

— Но ведь тебе это нравилось.

— А может, больше не понравится.

— Глупости.

Хеге занялась делами. Теперь их было у нее гораздо больше, Ведь у нее появился любимый. Ее проворные руки управляли домом, она расцвела. Маттис все видел, все эти перемены. И они ежедневно отзывались в нем мучительным вопросом:

Что же будет со мной?

Он не пошел сразу на озеро. Что-то изменилось. Слоняясь без дела вокруг дома, он вздрогнул, увидев за изгородью что-то красное. Это был большой мухомор, таинственный и страшный. Прижавшись к изгороди, он как будто заглядывал сюда, к Маттису.

Нет, нет, упрямо подумал Маттис, надо его сломать, пока он не погубил меня.

Он подошел и пнул гриб ногой. В воздух взметнулся красно-белый взрыв.

Но вскоре Маттис обнаружил еще один мухомор, уже по эту сторону изгороди. Еще красивее. Этот он не сломал, его бросило в жар, и он ушел прочь. Теперь он знал, что кругом полно мухоморов — и возле изгороди, и между кочками, и в лесу.

Их дом был окружен ядовитым кольцом.

Неужели так было всегда? Раньше он этого не замечал. Откуда взялись эти мухоморы? Может, они растут под взглядом человека?

Может, Ёрген. умрет в этом кольце? — думал Маттис. Ведь он со всех сторон окружен ядом!

Нет, нет! Я этого не хочу!

Но эта мысль снова подползала к нему, точно змея.

Что же делать? — в ужасе спросил он, не в силах двинуться с места.

Я должен что-то сделать. А не то я снова брошусь на него.

Все кончилось как обычно: он обратился к умным. И, как всегда, это была Хеге.

— Тебе не кажется, что в этом году особенно много мухоморов? — спросил он, ничего не объясняя.

— Я не заметила, — сказала Хеге. — По-моему, нет, — прибавила она и занялась своими делами.

39

И словно в знак того, что никто не окружен ядовитым кольцом, на тропинке появилась девушка.

Маттис не поверил собственным глазам. Он даже знал ее: летом они вместе пололи турнепс. Та самая, что так весело щипалась со своим парнем. Это было чудо — в такую тяжелую минуту она спускалась по тропинке от дороги к дому.

Она пришла ко мне, сразу подумал Маттис, вспомнив свое приключение на острове.

Но ведь у нее есть возлюбленный, это известно.

Сюда девушки никогда не приходили. Здесь не было никого, кроме Хеге. Когда Маттис заметил девушку, он сразу подумал: Ингер или Анна? Но вот она подошла поближе, и он увидел: ни та, ни другая. Это было бы слишком хорошо. Но он все равно обрадовался, эту девушку он тоже знал.

Маттис чувствовал себя свободно и уверенно: ведь они один раз работали вместе. Она была такой доброй в тот день. Оказалось, что они оба помнят об этом. Девушка кивнула Маттису как знакомому и улыбнулась. Все его беды разом исчезли, ядовитый лес стал надежной защитой.

Девушка еще не успела подойти и заговорить с ним, как Маттис неожиданно спросил:

— Вы разве больше не любите друг друга?

Девушка засмеялась.

— Кто?

— Ты и тот парень, который щипал тебя на поле?

— Скажешь тоже! Что же нам, вечно за ручки держаться?

Маттис весь сжался. Неужели он сказал глупость? Подумав, он понял, что девушка, конечно, права. Она выручила его, сказав:

— Ты не ошибся. Между нами все давно кончено.

Маттиса кольнуло. Даже дважды: один раз приятно, другой — больно.

— А ты-то что так испугался? — спросила девушка.

— Я не испугался, — пробормотал он.

— Он человек несерьезный, — объяснила она. — Ты, я вижу, это сразу понял, — прибавила она по доброте сердечной.

Он не посмел открыто солгать, сказав: «Еще бы», и только многозначительно хмыкнул. Но был ей благодарен.

— А теперь у тебя кто-нибудь есть? — нервно спросил он. — Кто-нибудь новый?

— Нет, почти никого, — девушка равнодушно помотала головой.

— Гм.

По какой-то неизвестной причине девушка снова засмеялась, но это был добрый смех. Наконец она заговорила о своем деле.

— Меня послали к лесорубу, который живет у вас, кажется, его зовут Ёрген? Только, наверно, днем его не бывает дома?

— Да, он в лесу, — угрюмо ответил Маттис. Он ошибся, она пришла к Ёргену.

— Тогда я все передам через тебя. Ты как, не перепутаешь? — вырвалось у нее.

Маттис покраснел. Но девушка в своем юном эгоизме даже не заметила этого.

Он не решился взять на себя ее поручение: боялся что-нибудь напутать. Тем более что это касалось Ёргена.

— Передай лучше моей сестре, она дома, — с горечью посоветовал он.

Девушка улыбнулась.

— Правильно. Я совсем забыла.

Быстрые ноги понесли ее дальше. Маттис глядел ей вслед, он уже давно простил ее. Он изменился за это лето потому, что плавал с Ингер и Анной, потому, что не побоялся грозы, и потому, что стал перевозчиком. Он мог великодушно простить этой девушке слова, которых говорить не следовало.

А главное, у него в голове уже мелькали всякие планы, ему хотелось побеседовать с ней еще раз. Он поднялся по тропинке так, чтобы его не было видно из дома, и стал ждать. На обратном пути девушка обязательно пройдет мимо.

Так и вышло. Вскоре девушка появилась на тропинке и наткнулась на Маттиса, словно он был ловушкой. Но она не смутилась.

— Ты здесь? Поджидаешь, когда я пойду обратно?

Как быстро умные всё понимают, подумал он. Почти всё. Он не мог ответить ей так же беспечно, уж слишком сложные, даже торжественные мысли занимали его в эту минуту. Он шагнул к ней и серьезно спросил:

— Можно я немного провожу тебя? Только до дороги?

— Проводи, если хочешь, — ответила девушка.

— Я думаю, это ничего, раз у тебя нет теперь своего парня, — заикаясь, проговорил Маттис.

— Этого я не сказала. Я сказала — почти нет. Один-то у меня все-таки есть.

Маттис широко открыл глаза и замедлил шаг. Лицо его выразило недоумение. Этого он не понимал.

— Ну что, идешь или раздумал? — спросила она. — Не ходи, если не хочешь.

— Не хочу? — Он ничего не понимал. Разве ему можно провожать ее, если у нее все-таки есть парень? Зачем ей тогда Маттис?

Она собралась уйти, но Маттис поднял руку, словно хотел схватить что-то, да раздумал. Это остановило ее.

У тропинки лежал белый плоский камень. Маттис ходил мимо него столько, сколько помнил себя, — и вот только сегодня камень как бы выделился из безымянных вещей. Маттис думал уйти, но этот камень… Сам не понимая, чего он хочет, Маттис показал девушке на камень и быстро проговорил:

— На плоских камнях хорошо сидеть.

Что-то в его голосе заставило девушку тут же сесть на камень. Маттис этого не ожидал.

Так не бывает, подумал он и сел рядом.

Камень был большой. И Маттис отодвинулся, чтобы не касаться ее. Чего он хотел? Он и сам не мог бы ответить на такой вопрос. Услышать что-нибудь. Посидеть рядом. Но он понимал, что молчать нельзя: девушка требовательно смотрела на него — ждала, когда он заговорит.

— Правда, это умно сказано? — смешавшись, спросил он.

Девушка провела по своей щеке стебельком. Она болтала ногами. Спокойно она сидеть не могла.

— Что сказано?

— Да о плоском камне. На котором хорошо сидеть.

Девушка фыркнула и вскочила на ноги.

— И ты туда же? — разочарованно спросила она. Может, она на него рассердилась…

Рассердилась…

— Куда туда же? — испуганно спросил он, не вставая с камня.

Девушка сейчас уйдет — Маттис боялся пошевелиться.

— Я и не знал, что так говорить нельзя, — пробормотал он.

— Ладно. Мне все равно уже пора.

— Понимаешь…

Она перебила его:

— Да брось ты, есть о чем думать! К нам с тобой это не относится, договорились?

Она уже шла к дороге. Кивнула ему дружески, даже немного смущенно, и пошла.

Маттис ухватился за свое воспоминание.

— Они были совсем не такие, — сказал он. — Мы с ними долго разговаривали.

Девушка сразу остановилась.

— Кто они? Про кого ты говоришь?

— Они — это Ингер и Анна, — тихо сказал он. — Ты слыхала о них?

— Еще бы…

— Мы целый день плавали по озеру и разговаривали. Они были совсем не такие.

Девушка вернулась к Маттису, посмотрела ему в глаза, она раскаивалась. Его глаза широко раскрылись. Чего он ждал? Он и сам не знал этого. Но ждал.

— Маттис, милый.

Он задрожал.

— Что?

Девушка сама растерялась. Как она посмотрела ему в глаза!

— Нет, я… — начала она. — Я даже не знаю, что говорят таким, как ты.

Сказав это, она быстро погладила его по щеке и сразу ушла уже по-настоящему, быстро, легко — через мгновение она скрылась из виду.

Маттис и не пытался понять свое состояние, он был вознагражден за все, и с лихвой. По счастливому наитию эта девушка сделала то, чего не сделали ни Ингер, ни Анна, и потому заняла особое место.

Он долго-долго сидел на камне.

40

И тогда это пришло. Уже другое: молния вспыхнула и разрешила все его беды. Вдруг все стало ясно. Ясно и трудно.

Он вскочил с плоского камня.

Сверкнула молния. Только теперь в нем самом, сверкнула и все озарила.

Нет! — испуганно подумал он. Я не смогу.

Он уже не помнил о девушке. Его озарило как раз тогда, когда он сидел, наслаждаясь подаренной ею радостью. И это озарение подсказало ему выход — весь план стал ему ясен сразу, от начала до конца.

Мгновенно и жестоко пробился этот план сквозь навалившиеся на Маттиса беды. И Маттис вынужден был безоговорочно принять его и не бояться, хотя внутри у него все дрожало. Теперь он знал, что ему делать, он понял это и покорился.

Пока он сидел на том, освященном девушкой камне, его осенило. Вот выход из этой мучительной безнадежности. Хеге, Ёрген, я, думал он. Вальдшнепа с ними не было, он был в другом месте.

Сам того не сознавая, Маттис все еще сидел на камне.

— Это так тяжело, — сказал он громко. Но никто не слышал его. Тяжело быть умным, думал он.

41

План был секретный. Все нужно было делать в строжайшей тайне. Даже Хеге он не сказал ни слова — она бы тут же вмешалась и воспрепятствовала ему.

Но условия были слишком жесткие, и потому, когда радость озарения уже улеглась, Маттис решил, что имеет право попытаться найти более приемлемый выход.

На другой день он выждал, чтобы Ёрген ушел на работу, и торжественно явился к Хеге. Она сидела со своими кофтами и что-то мурлыкала себе под нос.

— Что случилось, Маттис? — спросила она, перестав петь.

По Маттису сразу было видно, что речь пойдет о чем-то серьезном.

— Это важно, — сказал он. — Важнее, чем ты думаешь.

— Давай рассказывай, — несколько нетерпеливо сказала Хеге.

Голос Маттиса звучал так, словно у него пересохло в горле.

— Скажи, с кем ты хочешь быть, с Ёргеном или со мной… теперь. — Он начал с самого трудного.

Больше Хеге не требовалось никаких объяснений. Было похоже, что и думать ей тоже не требуется.

— Все будет как есть, — твердо сказала она. — Ты сам понимаешь, с кем я буду… теперь.

— Да, но ведь тогда… — неуверенно сказал Маттис.

И спохватился, он чуть не сболтнул лишнее.

Хеге смотрела на все только с одной стороны:

— Разве ты не понимаешь, что это естественно? Сам подумай.

Он подумал и вынужден был признать, что она права. Но… Ведь все может еще измениться. Он ухватился за эту мысль. Я знаю, может. Кончится, и все. Как у тех, что щипали друг друга на поле.

— Хеге, ты уверена, что уже ничего не изменится? — От ее ответа зависело все.

— Да, уверена, так же как в том, что сижу здесь, — ответила она. — И слава богу.

Маттис потупился.

— Ну что ж…

Хеге знает, что говорит. Голос ее был тверд как камень. Теперь у Маттиса не осталось никакой надежды вернуть ее себе.

— Это умно и трудно, — сказал он. — И сделать это будет нелегко.

— Что сделать? — спросила Хеге. — Неужели ты думаешь, что мы с Ёргеном не сможем достаточно заработать?

Он онемел. Она ничего не поняла.

— Ты должен радоваться за меня, Маттис. — Эти слова Хеге решили все.

Щелк. Замок закрылся.

— Да… радоваться, — сказал он.

Заперт, говорить больше не о чем.

— Ты хотел сказать еще что-нибудь? — дружелюбно спросила Хеге, потому что Маттис молчал, но не уходил.

Он покачал головой. Хеге ответила ему так ясно, что яснее и быть не может. Значит, все решено. Он должен осуществить свой великий план. Но сначала он постоит тут еще немножко.

42

В сарае вот уже много лет лежали заготовки для весел. Маттис так и не трогал их, он обходился старыми. Теперь он вытащил заготовки и начал стругать их рубанком.

Новый план целиком и сразу сложился у него в голове, и эти грубые заготовки были частью единого целого. Как все сошлось! — думал он, чувствуя непонятную слабость: его судьба находилась в руках неведомого.

Ёрген вернулся из леса и увидел, что Маттис корежит рубанком дерево. Непривычное зрелище.

— Тебе нужны новые весла?

— Да, я давно собирался их сделать.

— Хочешь опять приняться за перевоз? — спросил Ёрген, невольно приблизившись к опасной теме.

— Может быть.

Маттис не поднимал глаз. Сказать правду нельзя, план будет загублен, ему все запретят, и только. А то еще и свяжут его.

— Это хорошо, — сказал Ёрген. — Человеку вредно слоняться без дела.

И он поспешил в дом, к Хеге и обеду.

Весла были слишком большие и толстые, Маттис обстрогал их чуть-чуть, чтобы они стали белыми и круглыми и выглядели почти законченными. Но они по-прежнему оставались лишь заготовками, такими им и следовало быть. На них он должен доплыть до берега и спастись или утонуть вместе с ними и исчезнуть навсегда. В этом и состояла самая важная часть его плана.

И тогда я узнаю, что мне суждено. Там будет видно.

На самом глубоком месте я пробью в днище дыру, и лодка утонет, она уже совсем гнилая. А плавать я не умею. Я буду держаться за эти толстые весла и, если суждено, доплыву на них до берега, вернусь домой и буду жить с Хеге и Ёргеном, как раньше.

Только решить это должен не я.

Но это трудно, думал он.

Маттис лег, когда доделал весла, теперь они были белые. Все было готово и необычно. Осталось последнее.

Только не завтра, подумал он.

Почему? — как бы спросил его кто-то, настойчиво и нетерпеливо.

Сам не знаю, ответил он. Так уж получается.

Он лежал на своем диване и смотрел в окно на ночное небо.

Когда он вернулся вечером домой, Хеге и Ёргена в комнате не было, но с чердака доносились приглушенные голоса. Обычно это были счастливые разговоры, о каких Маттис мечтал. Но случались и другие, касавшиеся его самого, те были уже не такими счастливыми — Маттис не мог не чувствовать, как тяжелы они для Хеге и Ёргена.

Но весла уже готовы, и скоро все станет ясно.

Маттис отогнал эту мысль, сейчас ему не хотелось заглядывать в будущее. Он тут же сказал себе: это не страшнее, чем гроза.

Сверху все время слышались голоса. Иногда раздавался нежный смех и мячиком прыгал по полу. Вот как, оказывается, умеет смеяться Хеге, когда она счастлива. Слышал ли он, чтобы она так смеялась?

А теперь они заговорили о нем. Потому что больше они не смеялись.

В стену постучал ветер.

Резкий осенний ветер.

— Слышу, слышу! — громко и весело отозвался Маттис и сел в постели.

Когда ветер коснулся ветхого дома, тот сразу забормотал и наполнился тихими звуками. Протяжно вздохнули деревья. И по озеру побежали барашки.

Как хорошо.

На Маттиса снизошел покой.

Завтра тоже наверняка будет ветер. И он помешает мне сделать это. Я поплыву только в тихую погоду. Теперь можно спать.

Он заснул сразу — день был тяжелый и напряженный.

43

Тихая, безветренная погода, спокойное озеро — это было единственное условие Маттиса. Когда он подвергнет себя испытанию, вода должна быть как зеркало. Так что приходилось следить за ветром.

Маттис считал, что такое условие подразумевается само собой.

Ветреная погода длилась несколько дней.

Весла были готовы, и лодка тоже — каждое утро Маттис просыпался с бьющимся сердцем: как там на озере?

Но каждое утро дул ветер, и когти, впившиеся Маттису в грудь, словно разжимались.

Еще один день, думал он. И никто об этом не знает! Как удивительно!

Потом он сообразил, что так и должно быть.

Он ничем не занимался. Ёрген больше не спрашивал его о перевозе и не требовал, чтобы он ходил на лесосеку.

Мухоморы вызывающе краснели на своих местах, но они больше не волновали Маттиса. Они уже ничего не могли изменить.

И никто ничего не знает. Хеге и Ёрген видят новые чересчур толстые весла и ничего не понимают: думают, я просто не умею сделать их тоньше.

Может, я и в самом деле стал умным?

Сейчас это мне очень кстати, думал он.

Опять утро. Маттис затаился и напряг все силы — надо выдержать, сейчас Хеге скажет Ёргену на кухне: вода сегодня как зеркало.

Он знал, что все равно содрогнется, когда этот день наступит.

Он представлял себе, как иначе Хеге может сказать об этом: сегодня совсем нет ветра. Или: что-то неспроста сегодня так тихо.

Но Хеге не сказала ни того, ни другого. Она разговаривала с Ёргеном о более важных вещах. Ветер и дождь не имели для них никакого значения: Ёрген работал в лесу в любую погоду.

Так что вода могла быть гладкой как зеркало, даже если Хеге ничего не сказала про это, думал Маттис, лежа на своем диване. Встал он с тяжестью во всем теле. Скорей к окну.

Ага…

Ветер не прекратился, под безоблачным небом по озеру ходили темно-синие волны. Как странно смотреть на них, когда это так много значит. Еще день отсрочки.

Во время завтрака Маттис поймал на себе внимательный взгляд Хеге. Ему сразу расхотелось есть, и он вышел из кухни. Неужели по мне что-нибудь заметно? Он нашел свои инструменты, вернулся в кухню и сказал, что пойдет на озеро чинить лодку.

— Ладно, чини свою лодку. — Хеге была довольна. — Я буду знать, где ты.

— Можешь сидеть у окна и следить за мной.

— Зачем мне следить?

— А разве ты не следишь?

И он ушел чинить лодку. В днище под мостками он обнаружил особенно гнилое место. Если надавить на него всей тяжестью, появится дырка. А тяжести в Маттисе хватит, он ощущал ее в себе с самого утра, и даже больше чем достаточно.

На плоских камнях хорошо сидеть, бормотал он, занимаясь своей работой. Хорошо сказано, но девушка не поняла этого. Впрочем, мне все равно.

Он сидел рядом с лодкой, повернув лицо к ветру, гулявшему по озеру.

Дуй, ветер! — тайно молил он.

На него нахлынуло множество мыслей.

— Камни на всех глазах, — сказал он вдруг.

Ингер и Анна, и весь тот день.

Каждое дерево, на котором сидят птицы.

Каждая тропинка, по которой ходит моя сестра Хеге.

Но все это было чересчур сложно, больше он ничего не осмелился прибавить.

Лодка привычно пахла смолой, а сгнившие доски — солнцем. Маттис глядел, как ветер бороздит поверхность воды. Волны плескались у его ног.

Но скоро ветер все равно утихнет. Он не может дуть вечно. И безветрие тоже не длится вечно. Мы с вальдшнепом как бы одно, — мысли у него путались.

44

Когда работа с лодкой была закончена, Маттис поднялся к Хеге.

— Ну что, готова твоя лодка к перевозу? — спросила она, словно подталкивала его, так же как Ёрген.

— Да, теперь все в порядке. Завтра утром могу начать, — ответил Маттис. Он не глядел на сестру.

— Хорошо, значит, уже завтра, — сказала Хеге и твердо добавила: — Это очень хорошо, Маттис.

На берегу он обдумал все, что скажет. И радовался, что все идет как нужно.

— Если только не будет сильного ветра, — продолжал он. — Лодка прогнила, в ветреную погоду на ней теперь плавать опасно. Того и гляди, продавишь дно.

Ему не удалось произнести это как ни в чем не бывало, но в общем-то получилось неплохо. Хеге разом забыла, с каким нетерпением она говорила о перевозе, теперь ее волновала только опасность, грозившая брату:

— Значит, она и в тихую погоду не очень надежна? По-моему, тебе вообще больше не следует плавать на ней.

Маттис фыркнул:

— Как будто я не знаю свою лодку!

— Ты в ней уверен? Я вовсе не хочу, чтобы ты оказался на дне.

— Глупости.

Маттис разволновался, словно он выболтал свой план. Но все было уместно, он сказал то, что нужно, и, по его мнению, это было сказано умно, он сам понимал, что это умно. Как странно, что человек становится умным слишком поздно, подумал он.

— В тихую погоду я могу плавать на ней хоть целый день, — сказал Маттис. — Ты, Хеге, не беспокойся, я знаю, что можно, а что нельзя. Куда можно наступать, а куда — нет.

— Пожалуйста, осторожней, — сказала Хеге и ушла. Но она тут же вернулась: — И все-таки я хочу попросить Ёргена посмотреть твою лодку, вдруг она ненадежна. Ёрген понимает в лодках. Если он скажет, что ею пользоваться нельзя, ты не должен плавать на ней.

— Опять Ёрген! — возмутился Маттис.

Именно сейчас, в связи с этим делом, ей не следовало упоминать имя Ёргена. Маттис разбушевался:

— Обойдусь и без Ёргена! Он мне ни к чему! Если ты его притащишь, не знаю, что я сделаю!

Хеге отпрянула.

— Маттис, милый…

— Перестань всюду совать своего Ёргена! Если он явится ко мне, я ему скажу, кто он такой!

— Тише, тише, успокойся, — сказала Хеге. — Не смей ничего говорить Ёргену. Он хороший человек и желает тебе добра.

Маттис уже не мог остановиться.

— Теперь это решит погода, — в отчаянии сказал он.

— Погода?

— Да, слышишь? Погода и ветер. Может, ты считаешь, что я не умею думать?

Это слово, которое раньше в доме старались не произносить из-за Маттиса, он употребил сам и произнес его твердо, словно вогнал гвоздь в стену.

Хеге пришлось уступить.

— Конечно, ты умеешь думать, — сказала она. — Нам всем пришлось много думать из-за того, что произошло в последнее время.

Для нее существовало только одно событие, и она говорила только о нем. Маттис стоял перед ней в глубокой скорби. Хеге была уже другая, она стала частицей Ёргена. Его половиной.

— Как ты могла стать такой? — спросил он.

— Какой?

— Такой, какая ты есть! Я не узнаю тебя. Что с тобой случилось?

— Что со мной случилось? Ты и сам это знаешь. Я тебе уже говорила. Я очень счастлива. — Она была непоколебимо уверена в своем счастье. — Помнишь, я даже обняла тебя за это.

Рядом с ней незримо присутствовал Ёрген, и это остановило вспышку Маттиса. Он ограничился тем, что мирно сказал ей:

— Тогда иди к Ёргену.

Хеге как будто не удивилась.

— Я как раз собиралась это сделать, — ответила она и ушла.

Маттис остался один. За окном шумел добрый ветер. Наступили сумерки. Он по привычке начал озираться по сторонам. Не хотел, но удержаться не мог. С чердака до него донеслись неразборчивые голоса — Хеге и Ёрген — они говорили и говорили.

Теперь все готово, думал он. А про лодку я сумел сказать ей так, как хотел. Теперь мне все равно, прекратится ветер или нет, от меня уже ничего не зависит.

Он выдержал такую тяжелую борьбу с Хеге и вообще столько всего передумал за этот день, что смертельно устал и забрался в постель раньше обычного.

Сверху с чердака больше не слышалось никаких голосов. Маттис не знал, радоваться ему или нет. За окном на тысячу ладов завывал ветер, он обещал и завтра дуть точно так же.

45

Но ветер прекратился.

Маттис проснулся ночью и, еще не успев окончательно стряхнуть с себя сон, понял, что ветра нет. Ветер утих, он не сдержал своего обещания. Деревья молчали, шелеста листьев не было слышно.

Только не ночью — было первое, о чем подумал Маттис. Я никогда не говорил, что сделаю это ночью.

Рано утром ветер может начаться опять. Сейчас он утих, так бывает по ночам.

Сверкающий лунный свет заливал окно. Было полнолуние, как и в ту ночь, когда Маттис плавал через озеро. Маттис еще раз повторил себе, что ветер на ночь иногда затихает, но это не помогло. Ветер утих вовсе не на ночь. Глупости, откуда я могу это знать, ведь я спал.

В доме не было слышно ни звука.

Интересно, где сейчас Хеге, в своей комнате или у Ёргена? Это меня не касается, строго сказал он себе. Хватит с меня того, что ветер утих.

Лежать и ждать Маттис не мог: он должен был выйти посмотреть. Он тихонько оделся — в доме словно все вымерло. И вышел.

Лунный свет проложил по озеру свою дорожку. Ветра не было, даже самое легкое дуновение не касалось водной глади. Таким бескрайним озеро не было еще никогда. Маттис как зачарованный смотрел на него.

Он смотрел и на лес, и на зеленый склон, и на ручей с заросшими берегами. Только бы пить из ручья, подумал он вдруг.

По росистой ложбине он дошел до ручья. Ручей был маленький, он ничего не сказал Маттису, но все-таки тихонько всхлипнул.

Маттис не хотел наклоняться к воде, не хотел видеть в ней свое лицо, которое казалось ему чужим и застывшим, и вместе с тем ему хотелось посмотреть на себя в этом ярком лунном свете.

Глядя на неподвижное озеро, Маттис отчетливо услыхал вопрос: какой из двух выходов ты предпочитаешь? Кто знает, что произойдет в лодке? Никто.

Ему не хотелось об этом думать. Да он и не мог. И, подняв голову, он сказал громко и строго, словно обращался к самой сияющей луне:

— Это от меня не зависит, за меня решает что-то другое. Оно и сделает выбор.

Так он сказал луне. И побрел по склону к изгороди, к кочкам, ко всему, что было таким удивительным и неизъяснимым, и прежде и теперь. Вся моя жизнь, подумал он, но отогнал прочь и эту мысль. Лучше не начинать!

Тем не менее он ненадолго присел на кочку. Их было так много, таких добрых и приветливых, — может, он немного побудет здесь? В этом лунном сиянии он рядом со своей тенью казался призраком, замешавшимся в таинственную игру света и тени.

Вскоре ему стало холодно, и он пошел по лужайке к дому. Снова забрался в постель. Но заснуть уже не мог.

Дно, думал Маттис. В сумятице мыслей он постепенно все-таки добрался до него. Ведь оно может быть какое угодно. Травянистое. Песчаное. Илистое. Каменистое. И такое, какого никто не видел.

Ну а если другое? — с отчаянием думал он, ему было страшно. Значит, я попаду туда? — спросил он, цепляясь за эту мысль.

Да, снова сказал он.

Он так и не уснул.

Ветра не было.

46

Должно быть, под утро Маттис все-таки задремал, он не слышал, как Хеге прошла мимо него на кухню. Не слышал, как прошел Ёрген. Когда Маттис проснулся, оба они были уже в кухне. До него донесся звон посуды и слова, которые окончательно прогнали сон:

— Сегодня так тихо, озеро как…

Это сказала Хеге, она не вложила в свои слова никакого особого смысла, просто произнесла их мимоходом, собирая Ёргену с собой завтрак или наливая ему кофе.

— Угу, — равнодушно ответил Ёрген.

— Значит, сегодня он сможет пойти на озеро, — сказала Хеге.

Маттис не слышал, ответил ли ей Ёрген, его тело словно прошила дрожащая нить. Мысли разбежались в разные стороны и запутали его. Но он все-таки немного усмирил их, ему удалось взять себя в руки.

Оставайтесь там, где вы есть, сказал он своим мыслям и стал одеваться. Теперь ему надо было осуществить свой план.

Из окна он видел озеро, оно было такое же неподвижное, как ночью, когда он выходил из дому. Слегка шевелилась лишь легкая туманная дымка — было прекрасное осеннее утро. Солнце еще не показывалось, но скоро оно взойдет, пригреет землю и растопит остатки тумана.

Маттис так и не смог овладеть своими мыслями. Когда он вошел в кухню, это было видно по его лицу. Хеге сидела одна. Ёрген уже давно ушел в лес, и Маттис был рад этому.

— Что случилось? — сразу спросила Хеге, увидев, что утро не совсем обычное.

Маттис покачал головой — вот и весь ответ.

— Говори, в чем дело! — скомандовала она по старой привычке, и он повиновался, но не до конца.

— Я чуть не умер от всяких мыслей, — ответил он, и это была правда.

— Только и всего?

Он вздрогнул.

— Садись и ешь.

Он попытался немного поесть. Хеге удовлетворил его ответ, больше она ни о чем не спросила. Маттис не спускал с нее глаз, наконец он сообщил:

— Сегодня я начинаю работать на перевозе.

Хеге весело поддержала его:

— Молодец. Это замечательно.

Неужели она так этого ждала? Но вот она вспомнила, что лодка ненадежна.

— Маттис, ты как-то говорил, что лодка прохудилась. Она сильно течет?

— Не очень.

— Проверь как следует, и, если она ненадежна…

— В тихую погоду это не страшно, я тебе говорил. Другое дело, когда ветер.

— Пожалуйста, будь осторожен, — попросила она, уже заторопившись. — Я не даю тебе с собой завтрак: как проголодаешься, приходи домой.

— Ладно, — сказал Маттис.

Он был уже готов — надо идти — и остановился посреди комнаты.

— Что-нибудь случилось? — спросила Хеге.

— Нет.

С этим он и ушел. Сейчас он много чего мог бы сказать ей, но говорить не следовало. Тяжело уходить, когда ничего нельзя сказать.

Пока он спускался к озеру, из-за вершин поднялось солнце. Его лучи были по-осеннему нежарки, от солнца все вдруг сделалось прозрачным, среди сверкающей листвы идти было как будто полегче. Хотя легко Маттису не было.

Он смотрел, как день набирает силу.

— Хороший день для перевоза, — громко и упрямо сказал Маттис, потому что спуск сегодня казался ему долгим и тяжким.

Пройдя несколько шагов, он прибавил:

— Нынче ко мне придет много народу.

И еще через два шага:

— И это хорошо.

С трудом он одолел знакомую тропинку, ведущую к берегу и к лодке. Его встретил запах смолы, разбуженный утренним солнцем. Огромные новые весла лежали в зарослях ольхи, сверкая белой древесиной. Маттис положил их в лодку.

Так, все готово.

Что еще?

Нет…

Теперь следовало действовать быстро. Скорей в лодку. Он оттолкнулся. Но вдруг огляделся по сторонам, рывком повернул лодку, выскочил обратно на прибрежные камни, бросился к зарослям березы и ольхи, короной венчавшим берег. Он подбежал к ольхе и впился зубами в ее светло-серую кору, горький ольховый сок обжег губы. Этого никто не должен был видеть, и длилось это только одно мгновение. На одно безумное мгновение Маттис замер возле дерева, а потом, словно освободившись от чего-то, побежал к лодке — след от его зубов на ольховой коре уже начал краснеть.

Что теперь?

Больше ничего.

Лодка заскользила прочь от берега. Маттис греб и все время смотрел на то, что покидал.

47

На озере никого не было видно, если не считать моторки, которая тихо тарахтела вдали, становясь все меньше и меньше. Маттис хотел осуществить задуманное без посторонних. Разрыв со всем, что он любил и к чему привык, стоил ему большого напряжения, и все-таки ему удавалось, как всегда, посылать ниточки-мысли к левой и правой руке — лодка шла ровно. Он греб так же, как в самый обычный день. Он не старался плыть прямо, правя к какому-нибудь определенному месту, это получалось у него по привычке.

Нос лодки одиноко смотрел на пустынные западные склоны, гребец же сидел к ним спиной. Чем дальше Маттис уплывал, тем шире становился родной берег, который открывался ему с его места. Все, что он видел, было ему дорого.

Иногда он думал: не надо туда смотреть — и на мгновение опускал глаза.

Но куда денешься от мыслей? Один создан так, другой — иначе, думал Маттис, продолжать эту мысль он не смел. Он должен сдерживать себя, чтобы у него хватило сил осуществить свой план.

Теперь уже решаю не я, выбор будет сделан без меня.

Когда весла поднимались над водой, они указывали на покинутый берег, новые грубые весла, на них будет удобно плыть, если лодка под ним пойдет ко дну. Хорошо, что он совсем не умеет плавать, нисколечко: если бы умел, такое испытание не имело бы смысла.

Искушения одолевали Маттиса, дразня прозрачным воздухом и золотыми деревьями. Он гнал их от себя, в каком бы виде они ему ни явились.

Дальше, дальше. Куда он плывет? Если его увидят с берега, то, наверно, захотят вмешаться. Следовало уплыть подальше от усадеб и вообще от берегов.

Мне надо выплыть на черную глубину, только там это можно сделать, мне надо дальше дальнего…

Нужное место неотвратимо приближалось.

Я тут еще не бывал, пытался внушить он себе.

Он плыл словно чужой, нездешний, хотя его тут хорошо знали.

Неожиданно Маттис поднял весла — на лбу у него выступили крупные капли пота. Что случилось? Здесь. Вот это место. Здесь, вдали от всех берегов и от всех глаз. Теперь ему уже ничто не мешало. Именно здесь! Не думать.

Он поднял в лодку мокрые весла, они блестели на солнце, лодка еще недолго скользила вперед и наконец замерла.

— Ну вот, Хеге, — сказал он воде.

Ему хотелось сказать это громко и твердо, но у него не получилось. Зато план свой он осуществлял без помех. Вялыми, словно чужими, руками он отодвинул мостки и нашел самое гнилое место. Нога тоже была словно чужая, тем не менее он всей тяжестью надавил на гнилую доску, и она легко поддалась под каблуком. Маттис отдернул ногу, словно обжегся. Вода хлынула в лодку. Весь дрожа, он сел на дно и зажал весла под мышками.

Где же мое тело? — подумал он. Кто это сделал? Только не я. Но теперь наконец-то станет ясно, что правильно, а что нет.

Лодка быстро наполнялась водой. Гнилая, вся в щелях, она незаметно выскользнула из-под Маттиса. Не успев опомниться, он повис на веслах. Как и хотел.

Вода была не холодная. Она еще хранила летнее тепло. Но черная глубина вцепилась ему в ноги, и Маттис вздрогнул. Над поверхностью воды торчала только его голова. Он начал бить ногами и руками, пытаясь плыть к берегу. Это дозволялось его планом. Он барахтался изо всех сил, не отпуская весел из-под мышек, и потихоньку плыл. Вода была как зеркало, и в ней отражались опрокинутые земля и небо.

Маттис барахтался и плыл. Глаза его были прикованы к одной точке на западных склонах. Самой ближней. Это входило в его план — барахтаться изо всех сил, до последнего.

Вскоре по воде пробежала рябь, словно кто-то подул на нее.

То в одном месте, то в другом по воде скользнула тень. Маттис не видел этого, он работал руками и ногами как одержимый и тяжело дышал. Потихоньку он продвигался в нужном направлении. А тем временем у него за спиной из-за горизонта поднялась стена облаков — ее он тоже не видел.

Он уже ничего не видел, поглощенный тем, чтобы, барахтаясь, двигаться вперед и не выпустить весел. Тело его по-прежнему было чужим и странным и тяжелым как свинец. Расстояние, которое он одолел, было ничтожным по сравнению с тем, что осталось, до берега было почти так же далеко, как и вначале.

— Хеге! — вдруг крикнул он, заметив наконец, что начался ветер. Значит, в этот день ветер должен был все-таки начаться снова! От ветра побежала рябь. Побледнев, Маттис глядел на темно-синюю полосу, появившуюся вдали на поверхности озера. Она быстро приближалась. Из стены облаков, выросшей у Маттиса за спиной, явился ветер, синий и неодолимый… И тут же вся вода пришла в волнение.

Ветер вспенил волны белыми барашками, они хотели заполнить рот Маттиса водой, чтобы он захлебнулся. Чтобы выпустил весла.

— Маттис! — обернувшись, крикнул он в беспросветном отчаянии. На пустынном озере его крик прозвучал, словно крик неведомой птицы. Большой или маленькой, это по крику было непонятно.

Рассказы

НИЛЬС ФЕТ

Он заставил себя не думать о тех первых страшных минутах, когда пришло известие о смерти отца. Заставил забыть бледные лица вокруг. Громкий плач ничего не понимающих ребятишек. И внезапно наступившую тишину.

Он гнал от себя все, что не могло служить ему опорой, в которой он сейчас так нуждался. Лихорадочно искал выхода. Ему было шестнадцать лет, и он был старшим сыном в семье.

Об отце сообщили по телефону: к сожалению, он умер. Его пришибло бревном. Кто-нибудь приедет за телом? Приезжайте скорей!..

— Что?.. Да-да, приедем, — ответил он.

К телефону его позвал запыхавшийся соседский мальчишка. Голос в трубке звучал сердито. Он доносился издалека, из лежавшей за хребтом долины, и говорил суровые слова, в которых так и слышалось: нам, мол, тут покойники не нужны; чем скорее его заберут, тем лучше.

— Да-да, приедем, — запинаясь, выдавил он в трубку.

— Не слышу! — прокричал ему голос в самое ухо. — Говорите громче! — И строго добавил: — Я даже не знаю, как вас зовут. Кто это говорит?

— Нильс Фет!

И при этих словах Нильс увидел перед собой Фет — их крохотную усадьбу с бесплодной землей. Увидел без прикрас, в резком, беспощадном свете, который лишь подчеркивал ее убогость.

Нильс пошел с печальной вестью домой. Держался он молодцом.

— Ехать придется тебе, — сказала мать. — Ты уже большой.

— Разве шестнадцать лет — это много? — напрямик спросил он.

— Ты о чем?

Он не сумел объяснить. Но про себя подумал: в шестнадцать лет человек еще не взрослый.

— Я не могу бросить дом, — продолжала мать. — Ты только умойся и переоденься, Нильс.

Вокруг, надрывно плача, стояли его братишки и сестренки.

— Да замолчите вы! — прикрикнул он на них. Рявкнул как собака.

И они замолчали…

Обо всем этом он старался не думать сейчас, по дороге в незнакомую долину. Путь ему предстоял неблизкий. И в конце этого пути его ожидал мертвый отец.

Вот ты и сирота! — думал он ночью, лежа без сна на постоялом дворе.

Что-то нас ожидает? Что станется с бедной усадьбой?..

Наконец наступило утро.

Потом уже он понял, что на самом деле бессонная ночь ему только привиделась. Он почти все время спал.

И все-таки что нас ожидает? — думал он. Что теперь будет с нашей убогой усадьбой?

Эх, сирота ты, сирота… Ну, пора вставать.

Чем ближе подходил он к цели своего путешествия, тем больше задирал нос. Встречные это замечали и, желая поддразнить его, приветливо спрашивали:

— Куда путь держишь, паренек?

— Далеко, — коротко отвечал он.

— Небось поразвлечься захотелось?

— Да! — отрезал он, напуская на себя грозный вид. Но это никого не пугало. Люди только отворачивались и прятали усмешку.

Его нагнала машина, и он вскинул руку повелительным жестом, недавно вошедшим в обиход и ставшим уже привычным на шоссе.

Стой! Этому жесту повинуются все.

Машина остановилась. Из кабины высунулся человек и спросил, что ему нужно.

— Подвезите!

— Ну садись, только быстро, — без особой охоты согласился шофер. Надоела ему эта вечная просьба. Машина была грузовая.

Нильс залез в кабину.

Там сильно пахло бензином.

— У вас что, мотор не в порядке? — спросил Нильс. Уж очень ему хотелось показать себя хозяином положения.

— Чего?

— Да ничего, воняет больно.

Пожав плечами, шофер остановил грузовик.

— Вылезай.

— Ну уж нет! Поехали.

Машина тронулась. Шофер делал вид, что не замечает его. Нильс был хозяином положения. Эх, сирота ты, сиротинушка, повторял он про себя.

Он смотрел в окно. Повсюду уже чувствовалась весна. Нильс растерянным взглядом смотрел по сторонам, и ему очень хотелось пить.

Шофер сбавил скорость.

— Ну вот я и приехал, — сказал он.

— Но мне нужно дальше…

— Понятно, только я дальше не еду, — холодно заметил шофер. Машина застыла на месте. Безжизненная и бессмысленная, как любой неработающий механизм.

Нильс не стал препираться со взрослым. Он сдался без борьбы. Взял свой рюкзак и пошел дальше пешком. Перед взрослыми бесполезно напускать на себя важный вид. Им тоже когда-то было шестнадцать, и они видят тебя насквозь.

Он все шел и шел. Попуток больше не попадалось, а нанять машину было Нильсу не по карману. Автобус теперь пойдет только с утра. Видно, придется где-то заночевать.

Что же станется с нашей несчастной усадьбой?..

— Чего размечтался! — услышал он рядом сердитый голос. Заскрипели тормоза.

Нильс очнулся от своих мыслей. Чуть впереди слезал с велосипеда мужчина.

— Смотреть надо, куда идешь. Хорошо, сейчас обошлось, а если б это была машина?

Но он уже перестал сердиться. Смеясь, вскочил на велосипед и покатил дальше. Прямо навстречу весне. Вольный как птаха.

Снег на дороге сошел, и она успела подсохнуть за несколько погожих дней. Зато поля вокруг были еще насквозь пропитаны влагой. В тени кое-где сохранились потемневшие сугробы. С пригретых солнцем склонов долетал теплый запах земли, вереска, прошлогодней травы.

Но больше всего в этой долине привлекала внимание стремительно несущаяся вода. Ее мощный ровный гул сотрясал все вокруг. В самом низу долины бурлила и пенилась большая река. Она вбирала в себя сбегавшие по склонам ручьи, но для нее это была такая малость…

Нильс посмотрел вниз, на реку. Увидел плывущие бревна.

Тут и глазом моргнуть не успеешь, как убьет… стоит только зазеваться.

Он вздрогнул. Подумал о скорой встрече с мертвым отцом. О своей горькой доле. Что толку теперь было в его напускной важности?

Постоялого двора поблизости не оказалось, и Нильс зашел в первый попавшийся дом и попросился на ночлег. Ему сказали, что часто пускают к себе переночевать.

Нильс заметил то, чего не было раньше: он находился уже так близко к погибшему, что сюда как бы долетало дыхание несчастья. Оно наложило свой отпечаток на всех в округе. Его не скоро здесь забудут. В этой уединенной долине, где жило так мало народа, привыкли ценить каждую человеческую жизнь.

Нильс сел.

Люди, находившиеся в комнате, сразу догадались, кто он. Его уже ждали.

— Ты, случаем, не сын погибшего сплавщика?

— Сын.

Дети встрепенулись и вытаращились на него из углов. Они были совсем маленькие и цеплялись друг за дружку, боясь пошевелиться и тем самым нарушить торжественность обстановки.

— Тебя уже ждут, — сказала хозяйка. Как будто поделилась с ним тайной. Он не нашелся что ответить. Его ждут. Вся эта торжественность из-за него.

Он видел, что хозяйка подает на стол самое лучшее из своих запасов. Ему было не по себе от этого торжественного приема. Так и подмывало сказать: я пошутил, никакой я не сын погибшего!

Интересно, как тогда повели бы себя дети, прячущиеся по углам?..

Но он не решился на такое. Это был бы грех по отношению к отцу. А потом неприятное чувство прошло. Нильса вдруг разморило. Точно он ввалился с мороза в дом, и сразу к печке. Разморило, все стало безразлично, глаза слипались. И само собой исчезло все, что прежде он гнал от себя. Здесь было светло, сытно, покойно. Прямо из-за стола его отвели в комнату для гостей. Видимо, он устал с дороги и измучен тревожными мыслями, вот ему и кажется все таким торжественным и мерещатся внимательные глаза вокруг.

Глупости! — сказал он сам себе. Просто я совсем растерялся. Видели бы меня сейчас мои родные, которые надеются на меня.

Проводив его в комнату и пожелав покойной ночи, хозяйка спросила:

— Ты старший?

— Да.

— Значит, придется тебе все взять на себя.

Похоже было, что она верит в его силы. Ему очень хотелось поговорить с ней, но язык не ворочался. Все равно не выскажешь того, что накипело в душе.

Наутро все предстало перед ним в ином свете. Дом ожил и теперь шумел, не приглушая голосов. Люди вступили в новый день, отогнав от себя призрак смерти. Однако случай со сплавщиком был еще свеж у них в памяти и в любую минуту мог напомнить о себе.

Пришел автобус, и Нильс сел в него, чтобы подъехать до места. Сегодня, как и вчера, ярко светило солнце, бурлила река. Клубилась из-под колес пыль на просохшей дороге. И по всей долине работали в поле люди. Пора начинать сев и у них в усадьбе. Время не ждет.

Нильс спросил шофера, можно ли ему вечером отвезти на этом автобусе гроб.

— Конечно, можно.

Шоферу чего только не приходилось возить.

Нильсу показали, где лежит отец. Это была огромная усадьба с красными хозяйственными постройками. Когда она вынырнула из-за поворота, Нильс первым делом отыскал глазами сеновал.

Приняли его радушно. В доме был покойник, а это смягчает сердца.

— Мы тебя ждем, — сказали ему.

Он вздрогнул: его всюду встречали этими словами. Ему хотелось пожать им за это руки.

Как все произошло? Обычная история: его отец разбирал затор. Разобрать-то разобрал, да одно бревно угодило в него. Это случилось возле самой усадьбы. Потому его и принесли сюда.

Нильс слушал рассказ, а сам думал о том, что его здесь ждали. Мы тебя ждем, сказали они. Взрослые еще никогда не говорили ему таких слов. Для Нильса они были как письмена на стене.

Один из мужчин, по-видимому хозяин, спросил:

— Хочешь на него посмотреть? Мы откроем гроб.

— Да, — пересилив себя, сказал Нильс.

Хозяин был в летах; Нильсу почему-то показалось, что он одинокий человек.

— Пойдем на сеновал, он там.

Совсем как у нас дома, подумал Нильс. Хорошо, что здесь тоже существует этот добрый обычай.

Крышку с гроба сняли, и Нильс увидел отца. Ему стало жутко. Точно все происходило в страшном сне. Лицо покойника было какого-то неестественного цвета. Нильс никогда его не забудет. К тому же лицо не было изуродовано, а этого Нильс не ожидал.

— Куда его ударило?

— В спину.

— Ясно…

— Позвоночник перебит в трех местах.

— Ясно, — повторил Нильс.

Нет уж, пусть лучше закроют крышку, подумал он, чувствуя, что у него подкашиваются ноги.

— Закрыть?

— Да.

— Ты что, первый раз видишь покойника?

— Да.

— А я на своем веку много повидал, — сказал старик. — Чего их бояться?

Крышку положили на гроб и привинтили. Только тогда Нильс набрался храбрости спросить:

— Сколько я должен за гроб?

Старик ответил. Он был готов к этому вопросу.

— Я скоро расплачусь, — сказал Нильс и с горечью подумал: что может быть тяжелее, чем просить в долг гроб?

— Ты старший?

— Да.

— Ну что ж, поглядим, как ты управишься…

Старик замолчал. Нильса охватила дрожь. Помоги мне! — мысленно обратился он к старику, скажи что-нибудь в утешение! Если б ты знал, как невыносимо…

Старик понял.

— За гроб ты, конечно, расплатишься, — продолжал он. — Тебя ждут дела потруднее, раз ты остался хозяином.

Остался хозяином. Эти слова поразили Нильса в самое сердце.

— Да ты никак дрожишь? — спросил старик.

— Нет, что вы, — отвечал Нильс.

Хозяин. Он представил себе бесконечную череду дней. Работу до ломоты в костях. Сотни больших и мелких расходов — при том, что денег взять неоткуда. Вот и крутись как хочешь. Своди концы с концами, чтобы скудная земля прокормила семью. Нильс представил себе все до мельчайших подробностей. Он с детства насмотрелся на это, наслушался разговоров и разбирался в делах не хуже взрослого. Только раньше все заботы ложились на чужие плечи. На плечи того, кто покоился здесь с перебитым позвоночником. Но он больше не сможет зарабатывать им на жизнь. Теперь все ляжет на плечи Нильса. Это и значило быть хозяином.

— А все-таки ты дрожишь, — сказал старик. — Чего дрожать-то? Все наладится, не ты первый, не ты последний. Пойдем-ка лучше поешь. Автобус еще не скоро.

Когда они вошли в дом, хозяйка сидела на скамье рядом с напольными часами. Нильс сразу увидел, что она выставила на стол все самое лучшее. Кроме нее, в комнате никого не было.

— Садись.

Он сел как во сне. С самого утра в голове у него был сумбур.

Хозяева сидели, сложив руки на коленях.

— Ешь, — угощали они, глядя прямо перед собой в пустоту большой комнаты. Громко тикали часы. Нильс ел.

— Спасибо.

Он попрощался. Работник запряг крепкую, приземистую, неторопливую лошадь и отвез гроб к дороге, это было совсем рядом.

— Ей покойника не впервой везти, — заметил работник.

— Что?

— Да я про лошадь. У нас в усадьбе много было смертей за последние годы. У хозяев трое сыновей померло.

Нильса точно в грудь ударили.

— Вот жалость-то, — пробормотал он, не сводя глаз с крепкой неторопливой лошади.

Потом он невольно оглянулся на усадьбу. Но там ничто не напоминало о смерти, о похоронах, о потере сыновей. Просторный, надежный дом. И все же тут они хлебнули еще больше лиха, чем в Фете. Подъехал автобус. Гроб поставили сзади, в багажное отделение. Туда же нужно было лезть и Нильсу. Автобус был переполнен, и в багажном отделении уже сидел один мальчик. Он так и подскочил, когда гроб коснулся его ног. Здесь, в тесноте багажного отделения, гроб казался слишком длинным и белым. Нильс взобрался вслед за гробом.

— Добрый день, — робко поздоровался он.

— Добрый день, — ответил паренек. Вежливо и с тревогой в голосе.

Шофер дал газ.

Мальчики потихоньку приглядывались друг к другу. Но что можно узнать о человеке по внешнему виду? Нильс только отметил, что его спутник выше ростом и старше. Они сидели на ящиках и мешках по обеим сторонам длинного гроба. Вещи трясло и подбрасывало на ухабах. Ревел мотор.

Парнишке явно не терпелось узнать, что в гробу, — может, и бояться-то нечего. Вдруг гроб пустой…

— Там кто-нибудь есть? — спросил он с притворным равнодушием.

Неужели он не видел, как тяжело было втаскивать гроб?

— Мой отец, — ответил Нильс.

Помимо его воли, слова эти прозвучали гордо. От стыда у него запылали щеки. Он с головой выдал себя. Приоткрыл то, что таилось в глубине души и пугало его самого. Скорее, скорее загнать это подальше, спрятать, скрыть…

Но парнишка, видимо, ничего не заметил. Он только весь сжался, когда услышал, что гроб не пустой. И посмотрел на Нильса с уважением.

— Жалко, — по-детски сказал он.

У Нильса потеплело на душе. Словно к нему протянулись чьи-то руки — они не били, не угрожали, не хватали мертвой хваткой, а лишь помогали ему дышать полной грудью.

Нильс сидел не подымая глаз, потому что все время чувствовал на себе взгляд попутчика. Что он так смотрит? Впереди болтали и смеялись люди. Тарахтел мотор. Гроб слегка подпрыгивал. Когда автобус лез в гору, сзади синими клубами вырывались выхлопные газы. За окнами светило солнце и стремительно неслась река. Шум воды заглушался ревом мотора, но видно было, как она блестит и играет на солнце.

Нильс оторвал взгляд от пола и стал смотреть в окно. Но думал он о своем. У него умер отец. Он везет гроб. Везет домой, в усадьбу, где будет теперь хозяином. Вся его жизнь круто переменилась.

Оп стал взрослым.

Парнишка по ту сторону гроба был старше, но какой от этого толк? Он уже давно уступил главную роль Нильсу и готов был подчиняться ему.

Нильс же, став взрослым, решил показать свое превосходство.

— А твой отец жив? — спросил он.

— Да, — ответил парнишка.

— Небось завидуешь мне? — спросил Нильс и тут же пожалел о своих словах. Очень по-детски они прозвучали. А он уже не ребенок. И парню это не прибавило покорности — наоборот, на губах у него мелькнула презрительная усмешка.

— Во дурак! — сердито буркнул он.

Нильс чуть слышно застонал. Взял и сам все испортил. Нет! — тут же подумал он, ничего я не испортил.

Они настороженно поглядывали друг на друга. И в то же время каждый хотел отыскать в другом хотя бы намек на расположение. Однако, найдя его, они не решались на следующий шаг. Странное дело. Казалось, стоит протянуть руку — и получишь то, чего тебе сейчас не хватает. Но… Вот всегда так.

Только подольше не выходи, думал Нильс.

Паренек поднялся и постучал в стенку. Он уже приехал. Автобус остановился. Быстрый взгляд напоследок. И парень вышел. Больше они никогда в жизни не встретятся. Обидно. Автобус покатил дальше. Наедине с гробом Нильс почувствовал себя очень одиноко. Гудок — вот и следующая остановка.

Шофер крикнул ему в багажное отделение:

— Тут впереди освободилось место! Сошли…

— Спасибо, я лучше посижу здесь, — ответил Нильс.

— Вольному воля, — сказал шофер, снова скрывшись в кабине. Автобус тронулся. Но шоферу, видимо, не давали покоя сорвавшиеся слова: через некоторое время он нашел предлог остановиться, вылез из кабины и, подойдя к заднему колесу, пнул его ногой, как бы проверяя, не спустила ли шина. И сказал Нильсу в открытую заднюю дверцу:

— Я понимаю: конечно, тебе хочется побыть здесь. И, еще раз пнув ногой колесо, ушел.

Нильс сидел и думал: почему этот шофер так старается ради меня? Что изменилось вокруг? Что происходит в этом пустом багажном отделении?

Да нет, не вокруг изменилось. Во мне самом. Как из зерна в один прекрасный день появляется росток, так и я за эту поездку сделался другим человеком. Со мной стали считаться.

Он окинул взглядом окружавшие его мешки и ящики. Хорошо, что здесь никого нет. Он бы дорого дал, чтобы рядом снова оказался тот парень. Но раз это невозможно, лучше уж ехать с мешками и ящиками. Его бросало из стороны в сторону, качало как маятник. Так вот что значит взрослеть. Нильс не раз пытался представить себе это.

Какой он длинный и тяжелый, этот гроб. Нильс точно уже взвалил его себе на плечи. Вот оно, бремя взрослого человека.

Он вспомнил свою усадьбу. Ее красную землю.

Вспомнил изможденную мать.

Братишек и сестренок, во весь голос ревущих из-за того, чего еще не в силах понять.

И теперь он возвратится к ним с гробом отца на плечах. Они обступят его и захотят, чтобы все было как прежде. Чтобы они были сыты, одеты, обуты.

Да! — подумал Нильс, охваченный вдруг странной уверенностью. Он станет взрослым, и очень скоро. Его вынудят к этому обстоятельства. Родные, которые навалят на него все заботы.

И он должен это вынести!

Ну что ж, раз должен…

За этим я и еду домой! — думал он.

Автобус трясло и подбрасывало, пахло бензином и маслом. Но Нильс больше не замечал этого. Он смотрел на родимый край, на четырехугольный его кусочек, видневшийся в распахнутую дверцу. Уходили вдаль одинокие усадьбы и большие поселки. Крохотные хибарки и огромные дома. Леса. Болота. И река, по-прежнему текущая рядом. Перед Нильсом открывались все новые и новые картины. Картины, которые он видел и раньше, но глазами ребенка. Сейчас они напоминали ему об ответственности за свою усадьбу.

Взрослые везде были заняты работой.

День выдался теплый. От влажной земли на солнце поднимался пар. Во всех усадьбах люди не покладая рук трудились в поле. Самое время для сева, дорог каждый час. Плуг переворачивал пласт за пластом. Тут и там виднелись запряженные лошади. Едко пахло раскиданным по пашне навозом. Весь народ, все лошади были в поле. Осенью тут опять родятся хлеб и картошка.

Теперь и у меня будет столько дел, что голова пойдет кругом, думал Нильс.

Автобус снова остановился. На рыночной площади. Мимо проходили люди, лениво, равнодушно заглядывали в автобус. И, заметив внутри длинный гроб и его стража с пылающими щеками, умолкали на полуслове. Проникались почтением. Для Нильса это было словно маслом по сердцу.

С каждой оставленной позади деревушкой у него прибавлялось сил. В нем точно что-то росло и зрело. От деревни до деревни он не сводил глаз с гроба. Теперь он уже не боялся его так, как утром. Нильс понял одно: ему будет не до слез. Может, он все-таки сумеет справиться со всем этим. В нем словно внезапно пробился упрямый росток. Росток, взошедший на обновленной почве. Отныне этот грязный и обшарпанный автобус станет для него храмом, в котором его посвятили во взрослые. Эти стены запомнятся ему как стены роскошного дворца.

Домой!

В следующей деревушке тоже кипела работа. Лошади. Мешки с зерном. Напряжение всех сил. Мимо автобуса пробежали с поля лошади со взмыленными боками. Их хозяин сидел на телеге, не отрывая взгляда от своего двора. Вечерело.

Все это складывалось для Нильса в одну волнующую картину. Она не пугала его. Как не пугал и гроб теперь, когда Нильс сделался его стражем. Автобус проезжал деревню за деревней. И деревню за деревней проезжал длинный гроб с телом отца, не оставляя за собой неприятного следа.

Во время одной из остановок Нильс услышал доносившиеся с реки крики и стук топоров. Так же работал его отец. Он был человеком сильным и решительным. Нелегкая ноша достанется тому, кто займет его место, это уж точно.

Автобус прибыл на конечную станцию. Здесь, на скрещении дорог, Нильсу предстояла пересадка. Утром в его сторону пойдет другой автобус.

Нильс вышел. Лицо у него по-прежнему горело. Подбежали свободные шоферы, вытащили гроб и отнесли его в пустой гараж. У Нильса язык не повернулся сказать: зачем вы мне помогаете? Он просто стоял и смотрел, как они вытаскивают гроб.

Они коротко кивнули ему и ушли, сделав свое дело.

Да что же я за человек такой? — думал он.

Все мне помогают.

Вот и кончился этот день.

Нильс нашел где переночевать.

Ночь он провел беспокойно.

Его точила мысль: какая же я тряпка, если от каждого принимаю помощь.

Он весь сжался, дрожа от стыда и чувства собственного ничтожества.

Я ничего не знаю, мне просто страшно. И делается немножко легче, когда люди смотрят на меня такими глазами, относятся с уважением, стараются помочь.

Он молился про себя, пытаясь обрести почву под ногами, которую как будто нащупал вчера. Но это не помогало.

Вчера был сплошной обман.

Вчера ты обманывал самого себя и задирал нос…

Ты присвоил себе чужое. То, что по праву принадлежало покойному.

Ты радовался, что везешь его тело.

Не от чистого сердца готовился ты взять на себя отцовское бремя.

Что ты возомнил о себе?

Ему казалось, будто на него с грохотом катятся тяжелые колеса. Наезжают. Давят его. Обращают в прах все, что он нагородил себе вчера, чем так кичился. Его, видите ли, распирало от гордости, что он везет гроб с телом отца, внушая всем страх и уважение.

Однако ночью приходится признать правду.

Нильс лежал беспомощный, не сопротивляясь. Удар сыпался за ударом.

Но ведь мне всего шестнадцать лет, пытался оправдаться он.

— Молчи!

— Молчу.

И все-таки колеса продолжали катиться. Чтобы избежать их, Нильс попробовал перенестись в другое пространство, где перед ним беспорядочно закружились видения того, что ему вскоре предстояло. Фигуры девушек. Все манящее и пугающее, о чем он только догадывался. Он нанизывал одно видение за другим. Они страшили и в то же время притягивали его. Но колесо, под которое он сегодня попал, все обращало в прах. И не было от него спасения. Перед глазами вспыхнуло пламя: смотри!

Это горела красновато-коричневая земля их усадьбы. Ее палило солнце. И под его лучами вскапывал эту землю отец. Он не умер, он был бессмертен.

— Видишь?..

— Вижу, покоряясь, смиренно отвечал он.

Когда он утром вышел на улицу, на остановке уже стоял его автобус. А в багажном отделении стоял гроб. Вокруг сновали шоферы, готовя в дорогу машины. В этом месте пересекалось несколько маршрутов, поэтому здесь было много народа и автобусов.

Люди как будто и внимания не обращали на Нильса, но он видел дело их рук: как и вчера, они подняли тяжелый гроб и погрузили его в автобус.

Нильсу нечего было на это сказать. Сегодня он совсем раскис.

Вместе с другими он забрался в багажное отделение. Автобус был переполнен, и сзади, кроме Нильса, село еще пять человек. Они вошли и молча заняли свои места. Никто не смеялся. Они почти не разговаривали, только изредка покашливали и обменивались отдельными словами.

Нильс сидел уставившись в пол. Неужели за ночь все так изменилось? Или это потому, что изменился он сам? Сегодня от гроба веяло смертью, он внушал леденящий ужас. Нильс чувствовал себя как побитая собака. И никто больше не выказывал ему уважения.

Если он и отрывал взгляд от пола, то смотрел мимо людей, в открытую дверцу. А видел он то же, что и вчера: куда ни глянь, везде шли полевые работы. Поселки и хутора были не похожи один на другой, но люди занимались всюду одним и тем же. Пахали и сеяли, трудились в поте лица. И этот тяжкий и проклятый труд принесет им одинаковые плоды. Нильс смотрел на все глазами побитой собаки, и картина ему представлялась безысходная.

Впереди, на дороге, показался человек с поднятой рукой. Автобус остановился. Человек заглянул в багажное отделение. Увидел гроб. Замер перед лицом смерти. Потом вошел. Кашлянул. Но ничего не сказал. Дав гудок, автобус поехал дальше.

Нильс снова уставился себе под ноги. Куда ему и положено было смотреть. Автобус гремел и подскакивал на ухабах. Гроб раскачивался из стороны в сторону. Нильс чувствовал на себе взгляды попутчиков. Только бы не встретиться с ними глазами…

Тишину нарушал лишь рев мотора.

— Эй, парень, — позвал кто-то наконец. Запросто, словно они были одни.

Нильс вздрогнул. Он ни секунды не сомневался, что обращаются к нему, хотя в углу сидел еще один мальчик. Он поднял взгляд на говорившего. Приветливые глаза, приветливое лицо.

— Что? — спросил Нильс, потому что человек, окликнувший его, молчал.

— Все образуется, — только и сказал тот. И кивнул. И сразу Нильсу закивали все в багажном отделении, даже тот мальчик в углу, а кое-кто повторил:

— Конечно, все образуется.

Одни сказали это вслух, другие выразили то же самое кивком.

Его пожалели.

Вот до чего он докатился. В усадьбе, где лежал отец, все было иначе, хотя тамошний хозяин сказал Нильсу примерно те же слова. Но там с ним говорили как с равным. А эти люди говорят как с ничтожеством. Чему же верить? Он вдруг понял: о человеке судят по тому, как он себя держит! И все-таки где правда? Когда он был настоящий? Вчера, когда почувствовал себя взрослым и всем внушал уважение, или сегодня, когда он раскис и у него опустились руки?

Нильс не сумел ничего ответить своим попутчикам. Они почтительно сидели вокруг, но это почтение относилось вовсе не к нему, а к достойному человеку, который лежал в гробу. Сам Нильс уважения не заслуживал, вчера это ему только показалось.

Он вдруг упрямо вскинул голову.

Но ведь я еду домой, где все бремя ляжет на мои плечи! И я готов к любым испытаниям!

Потом он снова раскис.

Если это и есть взросление, как же оно мучительно. И все-таки он опять вскинул голову и бросил на сидевших вокруг людей взгляд, полный слепого упрямства. Нечего им меня жалеть, себя пусть пожалеют…

Они прочли его мысли, это было видно по их глазам и лицам. И отвернулись, потеряв к нему всякий интерес.

Его бил озноб.

Нет, он весь горел.

Что же это за взросление, если тебя раздирает на части?

Ну вот, скоро и Фет.

Нужно взять себя в руки перед встречей с родными, подумал он, им и так несладко…

Усадьба стояла у самой дороги. Нильс поднялся и приготовился к выходу. Стучать в стенку к шоферу не пришлось. Тот сам знал, где нужно остановиться. Все в автобусе знали, куда везут гроб.

Впереди горела красная земля Фета. Незасеянная земля. Скудная и убогая — и потому тем более дорогая сердцу.

Вон идет по полю его отец. Это была привычная картина, навсегда врезавшаяся в память. Нет, отец не умер.

Они стояли на дороге. Мать и ребятишки. Младшая сестренка подняла руку, чтобы остановить огромный автобус, и радостно засмеялась, когда автобус и правда остановился. Кто-то из старших детей одернул ее.

Нильс спрыгнул на землю.

Мать шагнула ему навстречу. Она была неестественно худая и поблекшая.

— Приехал… — сказала она. Он изо всех сил старался держать себя в руках.

Его попутчики тем временем принялись за дело. Без лишних слов они вытащили гроб, подняли его на плечи и понесли на сеновал. Нильс даже опомниться не успел. Он шел следом и, запинаясь, рассказывал матери про поездку, а братья и сестры, смущенные, напуганные и притихшие, брели поодаль. Они пока сдерживались, но, казалось, еще немножко — и разревутся. На них было страшно смотреть. Так и слышался этот рвущийся наружу плач…

— Как же будет с севом?.. — спросила мать. И через минуту повторила:

— Так как же будет с севом?..

Мужчины поставили гроб на сеновал и повернулись, чтобы идти обратно. Им словно не терпелось покинуть этот осиротевший дом.

Нильс заступил им дорогу, поблагодарил.

Теперь он здесь хозяин и должен говорить от имени всех.

— Да чего там, не стоит благодарности, — нерешительно отвечали они, точно боясь, что их не отпустят.

Они попрощались.

В таких случаях никто не задерживается дольше чем нужно.

Только Нильсу теперь некуда было ехать, и он не спешил. Он даже не сообразил, что загораживает им дорогу. Они обошли его. С двух сторон. Быстрым шагом добрались до автобуса, сели и уехали. Вот их уже и след простыл, а это значило: больше помощи ждать неоткуда.

Мать стояла в дверях сеновала, держа наготове отвертку.

— Идите сюда! — позвала она.

Они подошли. Встали вокруг гроба, который возвышался перед ними как гора. Нильс вывинтил шурупы из деревянной крышки. Слава богу, скоро конец всей этой неразберихе, в которой он жил последние дни. Но она не прошла для него даром. Он вынес из нее то, о чем молился: ясность. Он разобрался, где правда и что ему мешает.

Крышку сняли. У всех точно оборвалось что-то внутри. Они опустились на колени. Младшие раскрыли рты и завыли неожиданно противными, истошными голосами. Нет, сейчас плакать нельзя.

— Тише! Перестаньте!

Дети умолкли.

Перевернутая крышка лежала на полу.

— Давайте закроем, — нетерпеливо сказала мать. Невмоготу ей было смотреть на отца. Нильс слышал это по голосу. Они закрыли крышку. И снова опустились на колени у подножия горы, которой представлялся им гроб.

Они стояли, забыв обо всем на свете. Минуту за минутой.

Но вот какое-то движение вывело их из оцепенения.

Они удивленно подняли глаза.

Что-то переменилось.

Это встал с колен Нильс. Он вытянулся во весь рост, еще не твердо держась на ногах. А они смотрели на него снизу вверх. Им он казался великаном, их защитником. Он поднялся среди них, преклонивших колена на полу сеновала, и возвышался наравне с горой. И продолжал расти у них на глазах.

Нильс прислушивался к тому, что с ним происходит. В нем что-то созревало. Он в который раз уже взрослел. Нечто расплывчатое обретало наконец форму. В этой поездке его бросало из одной крайности в другую. Он совсем запутался. С ним можно было творить что угодно. Его швыряло, как мяч. Неужели все проходят через это? — спрашивал он себя. Как бы там ни было, теперь у него появились силы стать защитником этих несчастных, поддерживать в них жизнь. К нему подоспела помощь. Он увидел, как он сам идет по красной земле Фета, и понял, что его тоже ожидает бессмертие: ведь его удел быть смиренным тружеником.

Это и заставило его подняться с колен. Теперь у него за душой было не одно высокомерие. Пусть все видят, что на него можно положиться. Поэтому он встал и выпрямился во весь рост. Он был повержен во прах, но нельзя оставаться распростертым во прахе, если ты в ответе за семью. Он снова вырос. И, расправив плечи, взял на себя свое бремя. Его качало, как былинку на ветру. Он вглядывался в ничего не видящие глаза близких. Для них он был великаном, и они чувствовали себя уверенно под его защитой. Самым маленьким он представлялся уходящей ввысь башней.

СОВЕРШЕННОЛЕТИЕ

На четвертый день жатвы мне исполнилось двадцать один год, я стал совершеннолетним. И я сказал девушке, которая жала ячмень рядом со мной:

— Приходи вечером после работы к большому камню.

Я сказал это негромко и быстро. Выговорить такие слова — все равно что сдвинуть гору. Но сегодня я перешел некую черту, и мне показалось, что теперь я могу позволить себе произнести их.

Хильд растерянно глянула на меня.

— Ладно, — ответила она.

— Ладно, — повторил я.

Кровь у меня кипела, я тут же нагнулся и снова стал жать. Жал неровно, нечисто. Палило солнце, я весь взмок, но не из-за жары я жал неровно и нечисто. Тому виной было неожиданное согласие Хильд. Получив его, я понял, что никак на него не надеялся. Во рту у меня появился привкус крови.

В первый день жатвы я в первый раз увидел Хильд. Она подрядилась к нам на страдную пору. Ее семья недавно обосновалась по соседству. Это были сноровистые люди, они сразу же нашли себе работу в усадьбах. Мой отец отправился прямо к ним и договорился, что Хильд будет у нас жать. Обычно жатва продолжалась шесть дней. Жали трое: мой брат Улав, я и еще кто-нибудь, кого отцу случалось нанять. Мы жали серпами, убирать ячмень иначе отец не разрешал. Он считал, что машины жнут нечисто и много зерна осыпается на землю. Поэтому мы работали целую неделю, хотя поле у нас было совсем не такое большое. Сам отец насаживал снопы на жерди. Колосья, обращенные к солнцу, казались золотым потоком. А навстречу ему лился поток солнечных лучей.

Перед хозяйским сыном за многие годы проходит целая вереница поденщиков. Среди них бывают старики, которые жнут тщательно и неторопливо, жалуются на спину и рады, что им дают вдоволь кофе. Бывают и пожилые женщины. Они жнут еще тщательней, подбирают каждый колосок, они тоже медлительны, но на спину жалуются меньше, хотя и им тяжело работать нагнувшись. Обычно отец нанимал на уборку пожилых людей — тех, кого он знал еще в детстве, с кем учился в школе. Отец уважал старую дружбу. По вечерам они вспоминали школьные годы или службу в армии.

Но в нынешнем году отец нарушил это правило и нанял Хильд. Когда он сообщил нам об этом, мы удивились. Она жила здесь совсем недавно, мы ее и не знали. Отец же, напротив, иногда проезжал мимо их дома и встречал ее. Мы удивились, почему он нанял именно Хильд. И обрадовались. Все-таки веселей работать рядом с молодой девушкой, чем со стариками.

Мать ничего не сказала.

Хильд появилась утром, в час, когда приходят поденщики. На ней была обычная плохонькая одежда жницы. Тут-то я и обратил на нее внимание.

Когда она сидела за столом, Улав, мой брат, тоже обратил на нее внимание. Я уверен, что мы одновременно подумали об одном и том же.

— Милости просим, — приветливо сказала мать и протянула Хильд миску с едой.

Мать тоже обратила на нее внимание. Она пристально взглянула на девушку и приветливо протянула ей миску.

Мы наточили серпы и пошли в поле. Идти в тот день было легко. Легкими были облака и воздух. И вдруг я увидел, какая красивая у нас усадьба. Увидел именно в тот день. Все было гораздо красивей, чем раньше. И легче.

Впереди меня, подоткнув платье с одного бока, шла Хильд. На плече она несла жерди для сушки снопов. Мы тоже тащили жерди — относить их на поле входило в обязанности жнецов. Когда придет отец, жерди должны быть уже там. Хильд несла много жердей. Не долго думая, она схватила целую охапку — сильная, молодая.

И Улав нагрузил на себя столько, что я ахнул. В жизни не видал Улава с такой ношей.

— Ишь какие мы сегодня молодцы, — осмелился я съехидничать.

Он сделал вид, что не слышит. Просто взвалил на себя груду жердей и пошел впереди Хильд. Взрослый мужчина. Я приготовил язвительную усмешку на тот случай, если он оглянется. Но он не оглянулся.

Отец придет на поле потом, когда мы навяжем достаточно снопов. Пока что нас будет только трое. Я сразу увидел — ячмень желтый, зрелый, он удался на славу.

Мы начали жать. Со свежими силами работалось легко. И спина гнулась послушно. Но мы знали, что это ненадолго. Скоро нам станет тяжело.

Хильд…

Жала она ловко. И я как будто уже знал об этом. И о том, что она существует и придет к нам в усадьбу. Но все-таки не переставал удивляться.

Улав обернулся к ней.

— Наточить тебе серп? — спросил он.

— Если можно, — благодарно ответила она и пошла к нему со своим серпом.

Как это я сам не сообразил? Вполне мог бы сообразить. А теперь оставалось только смотреть со стороны. Улав точил долго. Точить он умел, а сейчас прямо-таки вкладывал в это дело всю душу. Улав был на год старше меня, он стал совершеннолетним еще в прошлом году, но ведь это еще не причина так себя вести! Я разозлился, забыл об осторожности и порезал палец. Нужно было завязать порез. Я мог попросить Хильд, и она сделала бы это, но, пустив в ход зубы, я справился сам.

До завтрака было еще далеко, когда Улав сказал:

— Давайте передохнем.

Хильд приветливо глянула на него.

Мы уселись на своих снопах. Вокруг, насколько хватал глаз, колыхался ячмень. Если сидеть тихо, можно было услышать, как шуршат колосья.

Улав начал что-то напевать. У него хороший голос, он часто поет, когда мы бываем одни в лесу или где-нибудь еще. Там он поет громко, не стесняясь. Сейчас он пел еле слышно, словно сам того не замечая. Перестав, Улав спросил:

— Как серп, хорошо режет?

— Да, — ответила Хильд.

— Давай его сюда, я подточу.

— Пожалуйста, — благодарно, как и в первый раз, сказала она. Повернувшись, Хильд потянулась, чтобы передать Улаву серп.

Это движение по-новому показало, как она красиво сложена. Хорошо еще, что мне разрешалось хотя бы смотреть на нее.

Мы снова принялись жать — и жали до завтрака. На поле, на стерне, лежало уже множество снопов. Ячмень был желтый и зрелый. Мы пошли домой поесть и отдохнуть.

— Ну что? — спросил отец.

— Работа для тебя есть, можешь приходить, — ответил я. Мать еще раз оглядела Хильд.

Снова мы жали, изнывая от зноя, до самого обеда. Работать в наклон было уже трудно. Спина напоминала о себе, и устали ноги.

Отец тоже пришел на поле, поставил первые жерди. И веером раскрывались на них снопы, обращенные к солнцу.

Прямо передо мной жала Хильд. Я видел пот, выступивший у нее на лице, видел ее горячую шею, покрытую словно капельками росы. Как ей жарко, думал я, как хочется ей прохлады, как мечтает она окунуться в речную заводь. Спина у нее устала, и красивые руки под рукавами платья устали. Когда она наклонялась, я услышал короткий вздох. Этот тихий вздох не предназначался ни для чьих ушей, но я уловил его, и мне показалось, что на всем свете нет ничего милее.

— Как дела, Хильд? — раздалось позади меня.

Отец стоял с ломом в руках, собираясь воткнуть еще одну жердь. Отец был высокий, седой, крепкий.

— Да ничего, — спокойно ответила она.

— Ну что же, можно пойти пообедать, — продолжал он.

Как только отец заговорил, я отвернулся. И зло уставился в пространство, как будто что-то там видел.

— А чисто ты жнешь, Хильд, колосков за тобой не остается, — заметил отец.

Она была так молода, что покраснела от похвалы хозяина. Доверчиво улыбнулась ему и стала еще красивее.

Мы с Улавом переглянулись. Конечно, после нас остается порядочно колосков, ведь мы торопимся и жнем как одержимые и у нас нет времени их подбирать. На миг мы забыли свою вражду из-за девушки и объединились против отца и этой Хильд, заработавшей похвалу за наш счет.

— Будем подбирать колоски, так никогда не разделаемся с жатвой, — сказали мы с Улавом.

— А я вижу, что можно жать и быстро и чисто, — отозвался отец.

Домой мы с братом шли рядом, усталые и злые.

Весь послеобеденный отдых Хильд просидела на кухне. Мы с братом улеглись в тени на воздухе. К жатве солнце всегда распаляется и печет в полную силу. И только в жатву воздух бывает так неподвижен. Но в тени хорошо. От колючего жабрея руки у всех были в красных точках.

Через открытую дверь доносился смех Хильд. Она разговаривала с матерью, которая мыла посуду, и с отцом, курившим, лежа на лавке. Хорошо, что она смеялась, разговаривая с ними, так и должно было быть. Я почувствовал, что мы с Улавом опять отдаляемся друг от друга.

Мы пошли точить серпы. Точило тоже стояло в тени. Но потом нам пришлось выйти на жаркое солнце. Мы должны были работать до вечера — Хильд, Улав и я. Отец пока остался дома. Мы с братом несли жердье. Хильд тоже взяла было охапку, но Улав быстро вмешался.

— Ступай налегке, Хильд. — Он в первый раз назвал ее по имени. — Видишь, мы взяли сколько нужно.

— Хорошо, — ответила она.

Улав пошел рядом с ней со своим грузом. Я плелся далеко позади, будто так и полагалось.

Хуже нет работать после обеда. Время тянется особенно медленно. Это мы уже знали по опыту многих лет. Мы с братом и Хильд выросли в разных краях, но послеобеденная жатва везде одинаково тяжела. Мы жали не разгибаясь. Спина давала себя знать. Первый и второй день — самые трудные. Потом привыкаешь, мышцы приспосабливаются.

Мы продвигались по полю наискосок. Улав по-прежнему шел первым. За ним шла Хильд и, наконец, я. Время от времени Улав распрямлялся и смотрел назад. Он косился и на меня, я отвечал ему злым взглядом. Между нами, наклонясь, жала Хильд. Каждому из нас хотелось, чтобы она была его девушкой. Ни у него, ни у меня никогда еще не было девушки, а теперь она должна появиться — у одного из нас. Иногда наши взгляды встречались над головой Хильд, мы радовались красивой девушке, работавшей рядом с нами, и смотрели дружелюбно и открыто. Потом, все вспомнив, злобно сверлили друг друга глазами и опять наклонялись к земле.

Солнце палило нещадно. Колосья замерли, воздух был неподвижен. Нам было жарко. Рубашки прилипли к спинам. Руки вязали снопы сноровисто и привычно. Голова не принимала участия в работе, но снопы, которые оставались на поле, там, где мы прошли, были связаны по всем правилам. Отец подбирал их и насаживал на жерди. Мы не думали об этом. Не знаю, о чем думал Улав, но я, весь обратившись в слух, боялся пропустить вздох Хильд — интересно, вздохнет ли она еще раз в эти изнурительные часы. И она вздохнула. Глупо, конечно, но я будто получил подарок. Этот вздох словно выдал ее слабость, я был доволен, что сильная и ловкая Хильд тоже может быть слабой. Хорошо, что ей можно в чем-то помочь.

— Передохнем? — предложил отец. — А, Хильд?

— Да, спасибо, — ответила она.

Как я позавидовал отцу! В его власти было разрешить этот отдых. Мы сели на снопы.

— Поточить? — спросил Улав.

— Да, если хочешь.

Она протянула ему серп. Теперь, при отце, Улав уже не пел, он только старательно наточил серп и с доброй улыбкой вернул его Хильд.

А я ничего не делал, не двигался, будто оцепенел. Из-за присутствия отца и Улава я не мог ни предложить ей свою помощь, ни просто переброситься с ней словом. Я чувствовал себя лишним, и мне хотелось уйти.

Продвигаясь по полю, мы добрались до места, где росло особенно много жабрея. От жары его ворсистые стебли становятся жесткими и колючими. Теперь все пальцы будут в занозах.

— А ну-ка, Хильд, переходи сюда, — сказал Улав, указывая на участок, где почти не было сорняков. — Я сам тут управлюсь.

— Хорошо, — ответила она и перешла на другое место.

Я тоже мог бы подумать об этом, да вот не подумал — я был исключен из игры. Не мог я ни с того ни с сего, как Улав, выставлять напоказ свои чувства. Пусть теперь Улав один сражается с сорной травой, так ему и надо. Но он не сказал мне ни слова упрека, он хватал руками колючие стебли, будто не ощущал никакой боли. Как во сне. Я даже испугался. Он был словно в исступлении.

Вечерело, потянуло благодатной прохладой. Можно идти домой. Поработали мы на совесть. Завтра солнце польется на снопы. С самого утра. А сейчас оно уже нежаркое. Мы страшно устали.

После ужина мать сказала Хильд:

— Пойдем, я покажу, где ты будешь спать.

Они поднялись. Мы смотрели им вслед. Скоро они скрылись за дверьми.

Мы тоже сразу легли. Прежде чем уснуть, я думал о Хильд, которую узнал только сегодня и уже успел потерять. С постели Улава доносился странный задумчивый свист.

На второй день все было так, как и следовало ожидать: тело стало чужим и непослушным. За вчерашний день мышцы здорово перетрудились. К счастью, было пасмурно, и дул ветерок. Поток золотых лучей не стекал с небес. А ячмень все равно был золотой. Под серым небом это было даже заметней. Мы пошли на поле. Я шел позади всех и видел, что Хильд двигается уже не так свободно, как вчера. Казалось, руки и ноги у нее налиты свинцом. Какой же близкой и милой была она мне в эту минуту: она как все мы, она тоже устала.

Улав бодрился вовсю. Честно говоря, у меня была надежда, что сегодня он приоденется и я смогу высмеять его. Но этого не произошло. Улав был все в тех же драных штанах.

Мы жали час за часом. Вязали снопы, не думая о том, что делают наши руки. Сегодня работалось очень тяжело.

— Хильд! — вдруг весело позвал Улав.

Она быстро выпрямилась.

— Погляди, как красиво ячмень колышется под ветром, правда?

— Красиво, — ответила она и снова принялась жать.

В этот миг я гордился братом — он показал Хильд наше поле и так хорошо сказал о нем. Но мне было жаль, что это сказал не я. Впрочем, я вообще не разговаривал с Хильд. Улав уже нацелился на нее. Все равно меня охватывало волнение, когда я слышал, как она иногда тихонько вздыхает, наклоняясь или распрямляясь.

Мы жали и жали. Порой серп ударялся о камень, который весной выворотило из земли плугом. Порой мы выпрямлялись, чтобы отдышаться, смотрели на ячмень, на облака, друг на друга.

Отец был с нами. Он по-прежнему заботился о Хильд.

Ты, может, устала? Отдохнем немного? — предлагал он.

Но Хильд скоро опять бралась за работу. Она была из тех, кто полностью отдается страде и не успокоится, пока работа не будет сделана. Я думал о том, что она устала, и о том, что ее дух повелевал телом и заставлял его работать. И еще я думал о том, что это тело красиво. Но думай не думай, а надо было жать, и я жал. Шел второй, самый трудный день жатвы. Земля, которую мы топтали, была полна жизнью. Под ногами у нас кишели крошечные твари: жуки, червяки, какие-то букашки с черными панцирями на спинках, — но мы их даже не замечали. Если бы они поднялись в воздух, их оказалось бы видимо-невидимо. Земля, которую мы топтали своими грязными ногами, была их домом.

— Вот и вечер, — нарушил молчание отец.

Слава богу, вечер! И мы пошли домой. Ячмень, сохший на жердях и стоявший на корню, радовал глаз.

Увидев Хильд, мать обрадовалась. И опять было что-то необычное в том, как она смотрела на девушку.

И вдруг я понял: мать радуется, что в доме появилась молодая женщина. Мать с отцом делали вид, будто ничего не произошло, но я знал: нет, не случайно пришла сюда эта сильная свежая девушка. Она должна достаться нам — Улаву или мне, так решили родители. Я был поражен, догадавшись об этом.

Хильд ушла сразу же после ужина. Мы с Улавом тоже не стали засиживаться. В своей комнате мы, не глядя друг на друга, сняли одежду с усталых тел. Хильд сейчас спит — она там одна, желанная и пока еще ничья.

Утром я увидел, что Улав переоделся, сменил рваные штаны на целые. Он знал, что я встречу его насмешливым взглядом, но все-таки переоделся. Вчера мне этого хотелось, а сегодня стало неприятно. Ведь над ним будут смеяться. Но никто не сказал ни слова, хотя все заметили, что он переоделся.

Хильд отоспалась, это было видно.

Мы пошли на поле. Улав понес жерди, которые хотела взять Хильд. Проверил, остер ли у нее серп. Он все время опекал ее. Я и не знал, что Улав может быть таким.

На третий день работалось полегче. Опять было облачно, и вскоре пошел дождь.

Когда жнешь под дождем, промокаешь в два счета. Не только от дождя, но и от мокрой соломы. И весь вывозишься в грязи. А мокрая солома натирает руки еще хуже, чем сухая. На коже вскакивают волдыри. Вылезли из земли дождевые черви и блаженно вытянулись под дождем. Штаны Улава были вконец испорчены. Хильд, жавшая впереди меня, вымокла до нитки. Я говорил себе: «Хильд вымокла» — и, как ни глупо, радовался этой

мысли.

Мы не прерывали работу. Вязали в снопы мокрый ячмень. Еще будет вёдро, и снопы на жердях быстро высохнут. На солому выползли маленькие улитки — и откуда только они берутся? Слепые дождевые черви высовывались из земли — они чувствовали дождь.

— Дать тебе мою куртку, Хильд? — спросил Улав.

— Ага, — ответила она, его заботливость уже начала ей досаждать.

Улав подошел и накинул куртку ей на плечи.

— Спасибо. — И я услышал в ее голосе досаду.

В тот день после завтрака мы отдыхали на кухне. Потом опять пошлепали по грязи. Хильд была вся мокрая.

Вечером я в первый раз вспомнил, что завтра мне исполнится двадцать один год. О дне рождения часто забываешь. Но ведь в двадцать один год человек становится совершеннолетним и может делать все что хочет. В голове у меня теснились беспорядочные мысли.

— Пора домой, — сказал отец. — Ты совсем мокрая, Хильд.

— Продрогла, Хильд? — спросил Улав.

Я же ни единым словом не выказал заботы о ней и ничего для нее не сделал. Я промок насквозь.

Ночью, пока мы спали, небо опять прояснилось, и утро четвертого дня было ослепительно ясным. Когда я спустился на кухню, на столе перед каждым лежало по куску кренделя.

— Это в честь его совершеннолетия, — пояснила мать. Она-то не забыла.

Хильд удивленно глянула на меня.

И мы пошли на поле. Солнце начинало припекать. Одежда была еще влажной, теперь она быстро высохнет.

И снова мы склонялись над каждым снопом. Впереди меня время от времени вздыхала Хильд. Я представлял себе, как сохнет ее платье, пронизанное солнцем. Вчера я радовался тому, что Хильд вся вымокла, сегодня — что солнце проникает сквозь ее одежду.

Теплый пар поднимается от сырой земли. Мы жнем ячмень. Как чудно — жить на свете! Быть совершеннолетним! И трудно, и удивительно! Дождевые черви и улитки попрятались. Впереди меня жнет молодая, полная сил и жизни Хильд — это тоже удивительно. И я уже совершеннолетний.

— Зачем ты так гонишь, Хильд? — сказал Улав, и голос выдавал все его чувства.

— Ничего я не гоню, — отозвалась она. — Мне в самый раз. В ее голосе опять досада. Улав этого не услышал.

— У тебя серп не режет, — сказал он. — Давай его сюда, я наточу.

— Спасибо, — ответила она.

Ответила с досадой. Улав допустил какую-то ошибку.

А я все жал и жал. Снопы рядами ложились позади меня. В тот день я работал чуть ли не за двоих. Я слышал, как где-то рядом ворчит отец — наверное, из-за осыпавшегося зерна, но я пропускал это мимо ушей. Это меня не заботило. Меня заботила Хильд. Я совершеннолетний, думал я, и могу поступать, как мне хочется. Мы /кали долго.

Тут это и произошло — совершенно неожиданно, словно вмешались неведомые и дерзкие силы. Не знаю, как это могло случиться, и никогда этого не пойму, но я был уже совершеннолетний, впереди меня работала Хильд, и я шагнул к ней. Никто этого не заметил. Ей было жарко, ворот у нее был расстегнут. Как она устала, какая она хорошая; и то, что я сделал, вышло как бы само собой. Протянув руку, я коснулся ее плеча. Она вздрогнула. Я схватил ее руку; бурные, беспорядочные мысли и видения замелькали у меня в голове. Хильд смотрела па меня растерянно и смущенно. Потом, опомнившись, протянула мне свой серп. Теперь я мог стоять рядом с ней.

Я взял брусок. От страха и тревоги я почти не понимал, что делаю. Забыл, как надо точить.

При звуке бруска Улав выпрямился. Уставился на нас. Ну и пусть. Рассчитывать на милосердие он не мог.

Отец делал вид, что ничего не замечает. Это он все подстроил. Я знал: отец всесилен. А сам я уже совершеннолетний. И, почти бессознательно, я выпалил первые, самые трудные слова:

— Приходи вечером после работы к большому камню.

— Ладно, — растерянно ответила она.

— Ладно, — повторил я.

Она взяла свой серп и отошла. Меня била дрожь. Я не ожидал такого ответа. То есть нет, я, конечно, ждал его. Нет, я… И опять все сначала. Вон жнет Улав, но Хильд ему уже не достанется. Так и должно быть, думал я. Меня как бы озарило, я вспомнил прекрасное библейское сказание о Руфи. Вооз взял Руфь в жены после жатвы. Пусть я не всесильный Вооз, но женитьба вдруг показалась мне естественной, своевременной и правильной. Я уже совершеннолетний. И у меня должна быть девушка. Вот она. Я и раньше понимал это, и снова понял к концу этого долгого дня.

После ужина Хильд пришла к большому камню. Уже стемнело. Место было отличное. От камня исходило мягкое тепло, которое он накопил за день. Он и па ощупь был теплый. Мы положили на него руки и молчали. Я притронулся к ее руке, лежавшей на добром камне.

— Правда, теплый! Она не ответила.

Так хорошо было прислониться к камню спиной после целого дня жатвы. Усталость свинцовыми нитями вплелась нам в каждую мышцу, но сейчас это почти не имело значения.

— Хильд!

— Убери руки! — испуганно сказала она.

— А им хочется узнать, какая ты.

Вокруг было темно, и можно было говорить все что думаешь.

— Им хочется… — повторила она.

Я чувствовал, что девушки созданы для мужских рук. Меня охватила дрожь. Я был уверен, что Хильд хочет быть моей девушкой.

— Знаешь, сегодня мне исполнилось двадцать один год, — сказал я и вдруг понял, что действительно стал взрослым, хотя сейчас голос мой дрожал и прерывался.

— Да, твоя мать говорила утром.

Почему именно в эту минуту она произнесла слово «мать»? Это было самое умное, что она могла придумать. Значит, все правильно.

— Хильд, почему ты пришла сюда?

— А если я и сама не знаю?

Ну и пусть. Я сказал, что всегда ждал ее.

— Ты пришла не случайно, — сказал я, — правда? Она была нежная, тяжелая, слепо доверилась мне.

ХЛЕБ

Если две недели после жатвы простоит вёдро, хлеб можно убирать в риги. В эту пору хозяева то и дело наведываются спозаранку в поле. Они запускают руки в распушенные снопы, пробуя, хорошо ли просохла солома. Пока солома не высохла, убирать нельзя.

Хозяин, что проверяет, просохла ли солома, должен принять важное решение. Случается, он притащит в ригу целую жердь со снопами и с одним явится на кухню к жене, если, само собой, она у него толковая. Одному решать трудно. Можно погубить весь урожай.

— Погляди-ка и ты, — говорит он, перелагая ответственность на жену.

Сноп дугой выгибается у него в руках. Жена перебирает солому под обвязкой.

— Не пойму. Вроде еще сыровата.

Жена щупает колосья. Осматривает шейку колоса. Шейка светлая и сухая. Твердые, спелые зерна. Подумать только, каким благодатным и щедрым может быть лето.

— А кто-нибудь уже убирает? — спрашивает жена.

— Нет, — отвечает хозяин.

— Ну а мы отродясь первыми не начинали, — говорит она.

— А нынче, может, начнем? — предлагает работник, который слушал их разговор.

— Думаешь, пора? Работник умолкает.

Полновесный золотистый сноп покоится у них в руках. На него отрадно смотреть. Брошенные в землю семена завершили свой жизненный путь. Хозяин уносит сноп в ригу.

И уборка отложена еще на день. Жнивье с высокими сушилами, словно перелески, обрамленные каймой яркой зелени, за ними идут дома, дворы, луговины. Желтые перелески. Из настоящих, темных лесов сюда прилетают кукша и всякая лесная птица, доверчиво садятся они на сохнущие снопы и никогда не клюют больше, чем нужно, чтобы утолить голод.

Слабый ветер доносит запах соломы. Теплый сухожней — добрый ветер, как и все, что приходит на поля в свое время и радует тех, кто этого ждет.

Поселок притих. Еще полдня безделья, горячая страда позади. Одни хозяева сочли, что солома еще сыровата, другие не решаются начать первыми. С хлебом ошибаться нельзя.

Две старые женщины, Гунхильд и Кристи, решили воспользоваться передышкой и навестить родственников, живших в десяти километрах от их усадьбы. Дорога туда шла по плоскогорью, через пустошь. Позвали парнишку по имени Турвильд и предложили ему от нечего делать пройтись вместе с ними, но он ответил, что ему неохота.

Однако ему было сказано, что идти надо: женщины слишком старые, их нельзя отпускать одних — место пустынное, там за всю дорогу ни души не встретишь.

Гунхильд и Кристи слышали весь разговор. Но были так стары и немощны, что им оставалось лишь безропотно слушать, как их называют старыми развалинами, которым нужен провожатый. Турвильд надеялся до таких лет не дожить. Они ждали его, обе в черном, их дальнозоркие глаза плохо видели вблизи. Тощие и длинные старухи. Турвильд больше не упрямился. Он поднялся к себе на чердак и переоделся.

И они отправились в путь мимо дворов и полей. Вышли они перед самым завтраком — из каждой трубы поднимался дым: стряпали еду. Долетал слабый запах соломы, и воздух был так прозрачен, что казалось, будто горы подступили к самому поселку. Деревья на горах уже начали желтеть. По небу медленно катилось огромное утреннее солнце. Говорят, что солнце иногда смеется, в тот день оно смеялось.

Они поднялись по склону, и поселок раскинулся у них под ногами, они остановились, чтобы полюбоваться на него.

— Какой хлеб уродился! — сказала Гунхильд.

— Да, спаси нас господи, — ответила Кристи.

Как будто говорила совсем о другом. Она стояла, заслонив от солнца глаза. Сутулая, худая, со строгим потемневшим лицом. Тело ее изнурилось в борьбе с временами года: с ветром и солнцем, дождем и морозом, одряхлело от тяжкого долгого труда на земле. Но глаза ее, как это бывает в старости, видели далеко. Жизнь нелегко далась ей, зато теперь она знала истинную цену вещам.

Неожиданно она обернулась к Турвильду.

— Ты видишь хлеб, малый? — сурово спросила она.

Эта суровость не задела Турвильда. Кристи могла и не напоминать. Он и сам не сводил глаз с полей, завороженный этой картиной. С каждым годом хлеб на полях внушал ему все большее уважение.

— Вижу, не слепой, — будто бы равнодушно ответил он. Лица Гунхильд и Кристи выразили недоверие. Затем взгляды их снова обратились вниз, на поля. Сухожней принес запах соломы. Там, внизу, словно лес, высились сушила со снопами. Хлеб. Его взрастили люди и времена года.

— Пора идти, — сказал Турвильд. — Хватит, отдохнули.

— Отдохнули? — сердито переспросили они. — Ты это о ком? Нам отдыхать ни к чему.

— Да будет вам, — сказал Турвильд и зашагал дальше. Начался лес. Они шли молча. Гунхильд и Кристи уже давно наговорились друг с другом, они всю жизнь прожили в одной усадьбе. А Турвильд что, он им не товарищ. Вот они все и молчали.

Лес перешел в исхлестанную ветрами пустошь. Вдоль дороги тянулись болотные топи. Виднелась редкая белоголовая пушица. Кое-где попадались могучие корявые сосны. Обезглавленные, с обломанными ветвями и ободранной корой, эти дуплистые великаны упрямо вздымались ввысь. На их замшелых нежно-серых стволах застыла смола. Древние деревья, упавшие па землю, затянуло вереском и травой.

Пройдя полпути, Кристи сказала:

— Помоги, боже, одолеть эту дорогу!

Сидели бы дома, старые вы развалины, хотелось ответить Турвильду, но с Гунхильд и Кристи так разговаривать не полагалось.

Они присели на обочину. Трава была уже блеклая, осенняя. Дорога совсем заросла, чернели лишь глубокие колеи.

Турвильд размышлял про себя, как ему быть, если Гунхильд и Кристи в самом деле понадобится его помощь, вдруг они вконец ослабеют и не смогут идти дальше. Он вздрогнул, поймав на себе их взгляды. Неужто они угадали его мысли? Старухи поднялись и снова пустились в путь. Они явно были обижены. Турвильд не мог взять в толк, что он такого сделал. Больше они уже не останавливались, пока не дошли до самой усадьбы.

— Добрый день.

Их встретили приветливо, как и подобает встречать гостей. Поскорей усадили за стол.

Здесь тоже па всех полях сушились снопы. Гостьи видели их из окна. Но в этой округе жатва прошла позже.

— У нас хлеб еще сырой, — сказал хозяин усадьбы.

— А мы уж сегодня чуть было не начали свозить, — сказала Гунхильд.

— Так вы и жали раньше нас, — заметил хозяин.

— Раньше, — согласилась Гунхильд, — у нас все раньше — и лето, и осень.

Она там родилась и потому могла так говорить.

На столе появился теплый хлеб. Все его ели с наслаждением. Непослушные пальцы Гунхильд и Кристи крепко держали ломти. Что может быть дороже хлеба? Иные целуют его, прежде чем откусить.

После полудня небесное колесо потеряло свой ослепительный блеск. Теперь на него можно было смотреть не щурясь, что-то изменилось. В воздухе появилась мгла. На небе еще не было ни облачка, но огромное солнце уже утратило свою силу, оно затянулось пеленой и перестало греть.

В комнату вошел один из обитателей усадьбы.

— Что-то небо затянуло…

Сказал вроде бы ни к чему. Просто ему было неловко молча зайти в комнату.

Гунхильд и Кристи чинно сидели и отвечали на вопросы, здесь все было чужое.

Они походили на диковинных птиц, случайно залетевших в дом. Даже здесь, у родственников, они держались сурово. Что им здесь понадобилось? Верно, хотели разведать, как обстоят дела в этой усадьбе. Вот и разведали.

Сегодня Гунхильд и Кристи показались Турвильду новыми, особенными. Он и сам не понимал почему. Была какая-то неуловимая связь между ними, и беспощадными временами года, и спелыми колосьями на светлых стеблях, и колючей стерней, которая царапает в кровь босые ноги. И этим благоуханным хлебом, что ставят на стол, дабы поддержать в людях жизнь. Турвильд видел их худые шеи, торчащие из воротников черных кофт. Видел их острые, выпирающие из-под одежды лопатки. Больше он никогда не назовет Гунхильд и Кристи старыми развалинами.

Вошел еще кто-то.

— Как скоро небо-то затягивает, — сообщил он. — Не иначе к дождю.

Гунхильд и Кристи вздрогнули при этих словах.

— А как же хлеб?

И они заметались по комнате, собирая свои вещи.

— Куда вы? — спросил хозяин усадьбы, с которым они так сурово разговаривали весь день.

— Да ведь у нас-то хлеб уже сухой, — отвечали они. Хозяин неосторожно заметил, что хлеб с поля свезут и без них, куда, мол, им, в их-то годы… Лучше бы он промолчал, прощание вышло холодным. Хозяин глянул на Турвильда, словно хотел сказать, что он их не задерживает.

Небесное колесо почти скрылось, повеяло сыростью. Они поспешили домой.

Но долго идти быстрым шагом им было не под силу, примерно на полпути Кристи опустилась на камень.

— Устала?

— Да нет, сейчас пойдем, вот посижу малость…

Турвильд и Гунхильд сели по обе стороны от нее. Кристи было стыдно. Старики сами должны знать, что им под силу, а что нет. Гунхильд сидела с важным видом — уж она-то не просчитается.

Солнце затянулось тучами. Все посерело. Корявые сосны, пушица и болотные топи впитывали в себя влажный воздух. Еще было сухо, еще не упало ни капли дождя, пи росинки, но все вокруг уже говорило о непогоде. И, впитывая сырой воздух, растения либо раскрывались навстречу дождю, либо, наоборот, сжимались, чтобы уберечься от влаги, — кто как устроен.

Суровые, почти исступленные лица Гунхильд и Кристи были упрямо обращены в сторону дома. О чем думали эти старухи? Пусть они знали, что дома полно народу и лошадей, что хлеб наверняка уже свозят под крышу. Пусть. Они сами должны быть сейчас там, вместе со всеми.

— Надо идти. — Кристи поднялась, и они вновь поплелись по дороге. Старухи старались шагать пошире. Вернее, им так казалось. Турвильд шел как ни в чем не бывало, ему было все равно, как и сколько идти, но Гунхильд и Кристи выбивались из последних сил, смотреть на них было невмоготу.

— Наши-то небось уже возят, — безжалостно бросил он им прямо в лицо.

Старухи с презрением глянули на него и промолчали. Они так давно жили сменой времен года и работой, сменявшейся вместе с ними, что не могли и помыслить, как на усадьбе управятся без них. Нет, без них все пойдет прахом.

Гунхильд тяжело опустилась па камень.

— Теперь, пожалуй, я…

— Пить хочешь? — засуетился Турвильд.

Они принесли ей воды. Сидеть пришлось долго, хотя их и точило нетерпение. Здесь небо надвинулось на землю и сулило дождь, а дома из сухих колосьев того и гляди посыплется зерно. Уже утром впору было его убирать, вот сейчас они это поняли. Теперь, верно, и дома это поняли, да схватились возить, а они застряли тут и не могут двинуться с места.

— Немощен человек… — в досаде на свою беспомощность, горько сказала Гунхильд.

Старухи с трудом поднимаются и еле-еле бредут дальше. Силы их ушли на первую половину пути. А ведь им кажется, что они идут быстро. Домой, домой! — только выше головы не прыгнешь. Они не видят себя со стороны, не видят свои жалкие, изможденные фигуры. На их замкнутых упрямых лицах написано только стремление домой.

Турвильд, как мог, помогал им. Вскоре старухи, ослабев, тяжело повисли на нем. Даже не спросив позволения. Домой, домой! Турвильд понял, что долго тащить их ему не под силу.

— Да вы что, в конце-то концов! — разозлился он и стряхнул их с себя. А у самого внутри пробежал холодок от собственной дерзости.

Гунхильд и Кристи молчали.

— Сами видите, засветло нам домой все равно не поспеть.

— Ты прав, — покорно согласились старухи. Они опять остановились, хотя так спешили. Тощие, жалкие старые девы.

Турвильд сел прямо на землю, он сидел, словно отдыхал после тяжелой ноши: прикрыв глаза и судорожно ловя ртом воздух.

Вечерело. Кто бы подумал, что они будут тащиться так долго. Небо, как и прежде, было затянуто мглой. Однако дождь не начинался.

Гунхильд и Кристи ждали его стоя.

— А ну-ка садитесь! — прикрикнул на них Турвильд. — Обождем, пока вы сможете идти без моей помощи.

— Вот еще! — презрительно фыркнула Кристи. — Да я, бывало, эти десять километров после гулянки за полтора часа пробегала.

Турвильд подобрел и потащил их дальше. Не спеша, потихоньку. Небо по-прежнему грозило дождем.

Наконец они добрались до опушки, откуда открывался вид на поселок. Темнело. При виде дома старухи сразу успокоились.

— Вот он… — с чувством сказала одна из них.

И все трое вздохнули с облегчением, счастливые и довольные.

В поселке были освещены все риги.

У них будто прибавилось сил. Однако они не двигались, любуясь этой картиной. Поселок утопал в вечерних сумерках, но из ворот и окон каждой риги струился свет, по деревянным мосткам с грохотом въезжали тяжелые возы и скрывались внутри. На полях с охапками снопов сновали люди. Во все стороны тянулись возы.

— Я прожила здесь всю жизнь, — сказала Гунхильд, глядя вниз.

— И я тоже, — подхватила Кристи. — Меня привезли сюда, когда мне было два года.

Турвильд мог бы сказать то же и о себе, но его жизнь только началась, и он не смел равнять себя с ними. Но он ощущал ту же радость, которую они выразили словами. Когда-нибудь и он скажет, что прожил здесь всю жизнь.

Со старухами произошло чудо: они вдруг обрели силы.

— Пошли же, Турвильд, — сказали они, словно теперь на них лежала забота о нем. Властные, уверенные в себе, они уже торопливо спускались к дому. Усталости как не бывало. Никто бы и не подумал, что совсем недавно они не могли двинуться с места. Их словно подменили. Теперь Турвильд шел налегке, опьяненный видом освещенного поселка и телег со снопами. Он-то ничуть не устал! От всей души он мог наслаждаться этим неповторимым вечером.

Они пришли в усадьбу. Там все работали как в лихорадке.

— Наконец-то вернулся! — на ходу бросил кто-то Турвильду. — Сбегай поешь и давай за работу.

В спешке никто не обратил внимания на Гунхильд и Кристи, они не верили своим глазам.

— Вот и мы, — громко и значительно сказали они, шагнув вперед. — Без нас начали?

— А, уже пришли… — буркнул кто-то.

Они ничего не понимали и нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Их место было занято другими, теми, у кого были силы.

— Так что, будем убирать? — сурово спросили они.

Вокруг кипела работа. И тогда старухи поняли, что они больше не нужны. Уничтоженные, оскорбленные, они походили на двух старых галок.

— Давай быстрей! — позвали Турвильда, и он убежал на зов. Вскоре он был уже в самой гуще. Он стоял у проема, и на него шла лавина снопов. Схватив сноп, он передавал его дальше, работнику, который стоял внутри и укладывал снопы рядами. Один ряд ложился на другой, рига казалась бездонной. На балке качался фонарь. Со своего места Турвильд видел ярко освещенную часть риги, где снопы сваливали с телег. Появившись из мрака, каждый новый воз окунался в море света. Из риги кто-то крикнул: Ну как, нет еще?

— Нет, — ответили снаружи.

— Надо же, как долго!

Они говорили о дожде. Он так и не начался, но все затихло в ожидании — теперь уже никто не знал, пойдет дождь или пег. Роса не выпала, иначе снопы оставили бы в поле. Да ведь при облачном небе росы не бывает. Солома, правда, мягковата.

— Не беда, — сказал кто-то.

— Да она в самый раз, могли возить с утра.

— Что он там еще говорит? — буркнул в солому, продолжая работать, тот, кто укладывал снопы.

— Говорит, что солома сухая.

Работникам, передававшим снопы из рук в руки, было велено:

— Если попадется волглый, кидайте его в сторону.

— Ладно, — ответили они. — Эй вы, слыхали?

— Да! — откликнулись из риги.

Лавина снопов все шла и шла. Хлеб возили на двух телегах. В одну была впряжена гнедая лошадь, в другую — пегая. Они попеременно возникали из темноты, и на свету становилась видна их масть. И на каждой телеге лежал драгоценный груз — залог жизни и людей, и животных.

Две черные тени бродили в риге, путаясь под ногами у лихорадочно работающих людей. Десятки лет, когда с поля свозили хлеб, место Гунхильд и Кристи было здесь. Хуже того, что с ними случилось нынче, быть уже не могло. Когда горькая правда дошла до них, они смирились с ней и, спрятав обиду, принялись давать советы.

Гунхильд заняла место перед воротами риги, куда, покачиваясь, подъезжали тяжелые возы. Она запускала руки в солому, проверяя, сухие ли снопы.

— Этот годится, — говорила она глухим голосом.

Возчика так и подмывало послать ее к черту, но он не решался.

Кристи стояла рядом с укладчиком. Раньше это была ее работа. Нынче снопы укладывал другой. Кристи не доверяла ему. Высокая, неумолимая, она следила за каждым его движением, и никто не поверил бы, что всего час назад она не могла двигаться от усталости. Размахивая костлявым пальцем перед носом у запаренного работника, она поучала:

— Клади сюда.

— Ладно.

— А потом будешь класть сюда…

— Да знаю я, знаю, — угрюмо отмахивался укладчик, перед которым росла гора снопов, колосья хлестали его по лицу.

В дома пришел хлеб. Он тек рекой во все усадьбы. Темнота сгущалась, и от этого свет фонарей казался еще ярче, а снопы на возах — желтее. И хотя было темно, на поле не забыли ни одного снопа. Турвильд работал как одержимый, он раскраснелся и вспотел. Сквозь его руки текла река снопов. Терпко и буднично пахла солома, зато колосья были спелые и налитые — и все это было исполнено великого смысла.

До чего же тут нынче здорово! Первое опьянение работой у Турвильда уже прошло, оп устал, и все-таки — до чего же тут нынче здорово! Он был причастен к великому и важному делу. Усталая дряхлая Кристи упрямо стояла тут на соломе. Ряд ложился на ряд, и Кристи поднималась все выше. Как хорошо. Всю свою жизнь Кристи прожила здесь, выращивая вместе с другими хлеб. Неистовая, упрямая, она словно распоряжалась отсюда всем поселком. Вдали виднелись усадьбы, огни и поля. И там тоже кипела работа. Каждая рига была ярко освещена, и всюду царило оживление, как в праздник.

НЕСМЫШЛЕНЫШ

Его взгляд скользит над самыми партами, словно солнце, заходящее за вершины гор. Но тут ничего не напоминает о вечере — Несмышленыш весь так и светится от возбуждения, предвкушения, ожидания.

Глаза его следят за худенькой молодой девушкой — учительницей. Она же как будто и не замечает этого.

Лицо у учительницы красное и напряженное, видит Несмышленыш. И принарядилась она лучше обычного — хотя вообще-то она и всегда нарядная. Сегодня в школе экзамен, вот она и нарядилась, и поэтому у нее такое красное и напряженное лицо. Экзамен после окончания учебного года. За столом сидят незнакомые пожилые люди, они будут решать, годится ли учительница для этой работы. Она сама говорила своим ученикам, сидящим здесь за партами, что это ее первый экзамен. Потому и вид у нее такой взволнованный. Голова небось кругом идет. У Несмышленыша тоже немного кружится голова, по это от нетерпения.

У него сегодня тоже первый экзамен — первый в жизни. И уж он-то подготовился к нему как следует! Это точно. Не все ребята готовы к экзамену, это Несмышленыш слышит по их ответам.

А когда человек выучил все так, как Несмышленыш, просто нет сил сидеть и терпеливо ждать. Приходится следить за собой, чтобы не выскочить, покуда его не спросили. А то получится, как бывало уже не раз: сдерживаешься, сдерживаешься, и вдруг — глазом моргнуть не успеешь, а уж наделал глупостей…

Когда же она на меня посмотрит? Скоро, наверное, и до него дойдет очередь. Здесь сегодня собраны и малыши, и ученики постарше. Учительница ходит между партами и задает вопросы. Иногда присядет то тут, то там. Тот, кого она вызывает, чуть вздрагивает. Воздух в классе пронизан нетерпением. И неуверенностью.

Но Несмышленыш готов к ответу. Знает почти назубок то, что написано в Библии. Ему задали бегло прочитать один отрывок, и он столько раз его читал, что выучил уже наизусть.

Он смотрит па учительницу. Она сидит на своем месте. Или ходит между партами. И задает вопросы. Несмышленыш никак не может поймать ее взгляд. Она все время смотрит па других. Смотрит и вызывает кого-нибудь. Вот она окинула взглядом класс и словно наугад вызвала ученика, сидящего как раз позади Несмышленыша.

— И что тогда сделал Моисей?

Мальчик отвечает сбивчиво.

Он не знает.

А вот Несмышленыш знает, знает…

В окно видно иву, усыпанную желтыми сережками. Если тряхнуть дерево, в воздухе повиснет нежная дымка. До чего обидно сидеть за партой, когда на улице так хорошо! Там, за окном, сладко пахнет ива. А здесь — спертый воздух от томящихся ребят да нагретой солнцем старой картины. Пальцы пропахли чернилами, ластиком и карандашом. Вообще-то у карандашей приятный запах. Должно быть, они из кедра Ливанского. Вот это дерево! Бледно-розовое с голубыми прожилками и пахнет совсем не так, как другие деревья.

Ива за окном уже налилась соком — самая пора делать из нее флейты. У Несмышленыша в ушах звучит песня флейты. Будто сверкающий ручеек журчит в прозрачном воздухе, не касаясь земли.

— И что на это ответил Аарон?

С одной из парт послышался вздох. Ребята сегодня сами на себя не похожи. Им кажется, что этот экзамен устроен нарочно, чтобы их помучить. Какая несправедливость — сидеть тут и толковать про Моисея и Аарона, когда на улице поет невидимая флейта!

А ивовый сок!

Сдерешь кору и лизнешь белоснежное дерево. Тонкую блестящую пленку!

Несмышленыш ощущает во рту вкус сока, изнывая в то же время от желания, чтобы его спросили. Свежеочищенные ивовые веточки словно скользнули по языку и своими сладкими чарами поманили его отсюда.

А ивовые прутья!

Наломаешь длинных прутьев, вырежешь на коре полоску спиралью и, пожевав ольховой коры, выкрасишь этим темно-коричневым соком белую спираль на пруте.

Несмышленыш вздыхает.

Оп маленький мальчик, ему бы только о прутьях думать.

Нет, не сейчас! Сейчас экзамен. И Несмышленыш отлично знает свой урок! Неужели ты меня не видишь? Нет, учительница ходит по классу и спрашивает других. И лицо у нее по-прежнему красное.

Но как-то зимой она сама рассказывала им о прутьях с полосками. Самых-самых первых, из Библии. Все было так удивительно — за окном трескучий мороз, в классе гудит печка, и худенькая учительница рассказывает о пастухах в далекой жаркой стране и о прутьях с нарезкой, положенных в корыта, из которых пьют воду овцы. От этой воды у них рождались пятнистые и черные ягнята, сказала учительница. Эта история понравилась Несмышленышу больше других — потому что в ней говорилось о так хорошо ему знакомых прутьях. В середине зимы в классе вдруг запахло ивой. Ива, журчащий ручей, солнце и тень и бегущие ягнята, пятнистые и черные. Учительница, когда хотела, рассказывала так, что ребята сидели не шелохнувшись. Так бывало не раз. Сядет вдруг и начнет что-нибудь рассказывать.

Вернувшись в тот день домой, Несмышленыш вытащил толстую Библию, чтобы снова прочитать эту забавную историю. И увидел, что учительница не все рассказала им о прутьях, овцах и козах этого хитреца Иакова. Кое о чем она не захотела говорить. Несмышленыш сразу понял о чем. Уж он-то овец навидался.

И все-таки слушать учительницу было интереснее, чем читать самому. Ведь она говорила и о таком, чего он не нашел в книге.

…Несмышленышу пришла в голову чудная мысль: хорошо бы она рассказала об этом сейчас! Пусть и те, за столом, узнают эту историю! О прутьях с нарезкою в водопойных корытах и об овцах, которые приходили пить из них воду и зачинали скот пестрый и с крапинами, чтобы Иаков стал богатеем. Глупости, нельзя ей сейчас рассказывать об этом, нельзя. А ему надо думать о своем уроке.

Вызови же меня, ну пожалуйста!

Неужели ты не можешь на меня посмотреть?

Как раньше… Почему сегодня все не так?

Но она не глядит на него.

Нет, она не глядит на него. Ей кажется, будто холодом веет на нее от этого судейского стола. От школьной комиссии. Ну как, девушка, годишься ли ты для этой работы? Кровь приливает к ее щекам. Она резко встает и идет между партами. Бесполезно убеждать себя, что все это не имеет никакого значения. Имеет, и очень большое. Это ее первое испытание, и она должна его выдержать. Пусть те, за столом, поймут, какую работу она проделала за зиму. Ей необходимо получить свидетельство. Конечно же, она видит блестящие глаза Несмышленыша, видит, что он готов отвечать. Но нужно вызвать кого-нибудь другого, в смятении думает она, кого-нибудь, кто сумеет растопить этот лед. Отбарабанит Несмышленыш свой отрывок, ну и что? Это не в счет. Он такой маленький, что судьи за столом и внимания на него не обратят. А она здесь новенькая, чужая, ей надо защищаться от холода школьных комиссий. И наверное, сейчас нужно спросить тех, кто постарше, кто ответит так, как Несмышленышу не суметь.

Она тщательно выбирает, кого вызвать. Ищет лицо, на котором написана готовность к ответу. Несмышленыш подождет.

Его глаза прикованы к ней. Она это чувствует. Светятся доброжелательностью, памятной ей по зимним урокам. Эту же доброжелательность ощущает она и в других учениках. Но есть и такие, которые только и ждут повода, чтобы насмешливо фыркнуть. Она спотыкается на каком-то имени, и сразу же членов комиссии становится словно вдвое больше, и лица у них делаются еще строже. Она снова ошибается, и над нартами летят смешки. Лицо ее заливает краска.

В это время она случайно оказывается рядом с Несмышленышем. Их взгляды наконец-то встречаются. На его лице нет и тени насмешки. Он даже не заметил ее оплошности. Просто смотрит на нее с ожиданием — ну спроси же меня!

Она уже готова дать ему знак. Но останавливается. От волнения по телу разливается слабость — опереться бы на что-нибудь! Она вдруг понимает: Несмышленыш — единственный, на кого она здесь может целиком положиться, но этим нельзя воспользоваться раньше времени. Вызови она его сейчас, он мигом выложит все, что знает, и тогда у нее уже ничего не останется. Он по крайней мере хоть обещает что-то. Он ее надежда и опора, а это как раз то, что ей сейчас нужно.

Нет, пусть еще подождет. Она стряхивает с себя оцепенение. Вызывает другого. Ее растерянность длилась не дольше секунды — не успели раздаться смешки, как она уже взяла себя в руки и продолжает экзамен. Бедный Несмышленыш… он, верно, совсем надежду потерял…

Она оборачивается и бросает па него быстрый взгляд. Ничуть не бывало. Он сидит, как раньше, горя желанием отвечать. Разочарования не видно. Это лишь небольшая отсрочка. Все хорошо, следующим будешь ты…

И он ждет. Теперь про него можно забыть!

Она переводит взгляд на судей. С тех самых пор, как они уселись за стол, их лица не изменили своего выражения. Она словно читает их мысли.

Да, мы, школьная комиссия, умеем сидеть с непроницаемым лицом. Мы — недоступная вершина. От нас до этих беспомощных учеников и этой беспомощной, растерявшейся учительницы, которая говорит глупости, бесконечно далеко. Мы здесь для того, чтобы проверить, знает ли она свое дело, и мы видим, что она его не знает…

Не знает своего дела? При этой мысли пол качнулся у нее под ногами. Не знает дела, которое она так любит. Учить малышей разным премудростям. Да это единственное, чему она готова отдавать все свое время. Единственное, что служило ей опорой этой зимой, — глаза учеников, прикованные к ее губам.

Неужели я ни на что не гожусь?

На лбу у нее выступают капельки пота. В классе слишком жарко, да еще это волнение. А вдруг окажется, что она не годится для работы в школе?

Там, за столом, слышится покашливание. Легкое, словно шелест бумаги. Ей кажется, что это черный экзаменационный протокол раскрылся и кашлянул. Неужели конец? Перед глазами мелькают задания, имена, пояснения. Звучат тяжеловесные и чарующие слова Ветхого завета. Грозные. Четкие. Школьная комиссия поручила ей пройти книги Моисея с ее маленькими беспокойными учениками, за которых она песет ответственность.

Нужно продолжать. Вспомни зиму! — уговаривает она себя. Что с тобой сегодня? Возьми себя в руки, вспомни: горы, дым и голоса, доносящиеся с вершин, верблюды, змеи, жаркие, как теплица, шатры, бесконечные караваны с добром, неисчислимые стада, родословные, сказания о любви — приступай же!

Она начинает говорить, запинается, то и дело умолкает. Ребята уже почуяли что-то неладное, но теперь она вызвала у них воспоминание о зимних уроках, и они полностью на ее стороне. Больше не хихикают, серьезны и немного испуганы. Понимают — ей трудно. Что-то отбивает у них охоту смеяться и веселиться, даже у самых ленивых. Они помнят, какой была их учительница зимой.

Ребята смутно чувствуют, что она в опасности. Они следят за выражением ее лица. Видят, как краска заливает ей щеки. Видят, что она по-настоящему боится. Они смотрят то друг на друга, то на нее, то на комиссию. На комиссию с ненавистью, потому что угроза исходит оттуда. Тот, кого вызывают, вздрагивает и изо всех сил старается ответить получше.

И лишь глаза Несмышленыша излучают безмятежный свет. Его ничего не смущает. Он единственный, кого она еще ни разу не спросила. То, что другие ребята разделяют ее страх, не приносит ей облегчения. А если она позволит сейчас Несмышленышу выложить свои знания, она пропала. И в протоколе появится пометка…

Ох, как тут жарко. Сейчас бы глоток свежего воздуха.

Она поднимает оконную раму. Там, на улице, беззвучно шумит желтая крона ивы.

— Извините, здесь так жарко! — обращается она к судьям.

В ответ легкий кивок. И новое покашливание протокола, неизвестно что означающее.

Ею овладевает нестерпимое желание убежать. Туда, в весну! Зарыться в ветки ивы так, чтобы тебя обсыпало желтой пыльцой.

Все равно я пропала…

Несмышленыш весь дрожит от возбуждения.

Расскажи о прутьях! — молит он про себя, ни на секунду не спуская глаз с учительницы. О прутьях! — без конца повторяет он про себя, взволнованный тем, как учительница смотрит на иву.

Она смотрит на ветки ивы. А ведь они как бы принадлежат ему, Несмышленышу, потому что у него в ушах поет флейта. И на языке вкус сока. А в руке прутья, которые срезают с ивы и уносят домой. И все это причудливо переплетается с водой, в которую хитро подсунуты прутья и которую пьют белые овцы, отчего потом приносят черных ягнят, и палящим солнцем, и доброй тенью, и хитрым Иаковом, срезающим все новые и новые прутья, и белоснежными овцами, бегущими к водопойным корытам с плавающими в них прутьями и пьющими из них воду, — и все ягнята рождаются черными или пятнистыми и потому достаются Иакову…

Расскажи! — умоляет он, словно речь идет о жизни и смерти. А потом я расскажу то, что мне было задано. Ну рассказывай же!

Несмышленыш не замечает беспокойства, охватившего класс. Не видит он и комиссии. Он видит только испуганную учительницу, опирающуюся о подоконник с таким странным выражением лица.

Иди сюда, — мысленно зовет он ее. — Иди.

И она услышала!

Значит, ему дана власть!

Она отрывается от окна, от ивы и идет словно во сне!

Несмышленыш наблюдает за ней, продолжая повторять про себя: «Иди! Иди!» Краска сбежала с ее лица, она бледна, на лбу выступила испарина. Рядом с ним на скамейке есть свободное место — она садится. Поворачивается к нему.

Он весь — нетерпение и готовность. Она смотрит на него. Он видит капельки пота у нее на лбу. Выразить его чувства невозможно.

— Прутья! — выдыхает он рядом. В ее сторону. Как толчок. Как заклинание.

И это действует. Учительница вздрагивает, его слово действительно толкнуло ее, в следующее мгновение она уже что-то чувствует и понимает. И тут те опять встает. Глаза ребят с удивлением следят за ней — она стала прежней. Идет между партами свободной, раскованной походкой. Она снова владеет собой.

Ее охватило счастье. Страх отступил. Все в порядке, все, что казалось ей безвозвратно потерянным, вернулось. Ее ученики и она сама, все как прежде. А эта комиссия, эти чужие, пусть себе сидят. Как-то само собой она достигла наконец своей цели: от налившейся соком ивы, там, за окном, и ребятишек, срезающих прутья, она перенеслась к тому, о чем рассказывала зимой. После двух-трех вопросов, на которые ей отвечают оживившиеся ученики, у нее появляется, как ей кажется, повод дать им возможность послушать ее рассказ. Она ни у кого не спрашивает разрешения. Между ней и учениками все как было зимой. Давящий страх исчез, она вновь разделяет общее нетерпение и возбуждение и больше не думает о провале.

В середине ее рассказа слышится покашливание. Она не обращает па него внимания.

Повернулась лицом к Несмышленышу и рассказывает ему одному. Опять раздается покашливание, но она не обращает внимания. Рассказывает подробнее, чем обычно, рассказывает, обращаясь к Несмышленышу. И кашель смолкает. Становится совсем тихо — все внимательно слушают. Школьная комиссия отодвинулась куда-то далеко, ее присутствие не имеет теперь никакого значения. Учительница стоит, повернувшись лицом к Несмышленышу, освободившему ее от злых чар.

И видит, что он весь пылает от ее слов.

Рассказ окончен. Но она чувствует, что победила. Одолела все-таки это покашливание. Она задает вопросы самым старшим ученикам. Они отвечают четко и быстро. Она продолжает спрашивать. Они отвечают. Она видит, как председатель комиссии кивает своему помощнику. И ей уже кажется, что в своем страхе она была к ним несправедлива.

Она может работать в школе.

Я могу…

Затаив счастье, она поворачивается к своему спасителю. Теперь и оп может показать свои знания. Теперь ей уже не нужно держать про запас его щебет.

Несмышленыш пылает. Вот и до него дошла очередь.

Она называет его имя. Настоящее имя. И даже оно звучит по-новому.

— А сейчас мы послушаем, что знает…

Вот он, этот миг. Несмышленыш все помнит назубок. Все слова собраны у него в голове, точно горошины в мешке. Но он так взволнован происходящим, что у него перехватило горло. Он пытается думать об уроке, но ребята вокруг жужжат, как оводы в летний день, и Несмышленыш не может выдавить из себя ни звука.

Счастливая учительница быстро оборачивается к классу:

— Ш-ш, давайте послушаем…

Становится совсем тихо. И в этой тишине раздается звук, похожий на шелест горячего ветра. Еле слышный шелест. Это Несмышленыш отвечает свой урок, он не забыл ни словечка — только вот голоса его не слышно.

Кое-кто готов уже хихикнуть, но учительница успевает предотвратить несчастье. Все смотрят на Несмышленыша. Он рассказывает о великих событиях, но слова его — лишь шелест горячего ветра. А ведь он все знает! Он не понимает, что голоса его не слышно, волнуется от счастья и, раздувая щеки, отвечает урок.

Он видит, что учительница кивает головой — верно, верно. Она кивает, и он видит, как она счастлива. А как его слушают! Все это так необыкновенно!

Может, надо говорить еще быстрее? — думает Несмышленыш и начинает торопиться. Но голоса его не слышно. А взгляд прикован к той, кому он готов отдать все, что у него есть.

СКАЗКА

Старый, одряхлевший работник сидел на лесной опушке недалеко от дома. Он сидел на камне, греясь в лучах сентябрьского солнца, и глядел на свои острые колени, торчащие под ветхими штанинами. Ему не хотелось смотреть на них, но отвести взгляд он не мог.

У него было желание сказать:

— Это не мои колени…

Но колени были его. И он смотрел, не дрожат ли они. Только это и занимало его.

Нет.

Пока еще не дрожат.

Но скоро… Может, уже нынче. А может, через год. И тогда кончен мой земной путь. И никуда не денешься.

От этих мыслей солнечный свет показался старику не таким ярким. Словно тень от них затянула пеленой ясный день.

Хватит об этом.

Надоело.

Как будто мне больше не о чем подумать.

Он встал.

Острые колени спрятались в штанинах. Стоя во весь рост, старик, несмотря на годы, выглядел еще крепким. Он сжился тут с каждым камнем и каждой былинкой, всем своим существом ощущал себя частицей того, что его окружало.

Желтые осины, желтые березы, пожелтевшая трава — все казалось светящимся и зыбким. В погожую осень листва сверкает золотом. Перед стариком лежала усадьба, в которой он трудился всю жизнь и которую уже давно выпустил из своих рук.

Все это было моим.

Бывало, скажу: сегодня мы срубим вон ту осину. Из нее выйдет много дров.

И осина падала в тот же день.

Он огляделся и продолжал свою мысль:

А бывало, говорил так: эту часть пустоши надо распахать. Ну-ка, ребята, приналяжем.

И тем же летом у нас появлялась новая пашня.

Старик помрачнел, вспомнив безразличие и небрежность нынешней молодежи, и проворчал:

— Пустошь и по сей день не была бы распахана, не работай я на этой усадьбе.

Он пнул корень, чтобы прибавить весу своим словам. Этого ему делать не следовало: от удара в коленях пробежала дрожь. Мгновенно. Словно коснулась их и пропала. Нет, подумал он. Нет-нет! — снова подумал он.

— Беру свои слова обратно, — поспешно отрекся он от сказанного. — Да я так и не думаю, просто на нас, стариков, трудно угодить.

В это время за спиной старика в расцвеченном осенью лесу появилось четверо детей.

Было воскресенье, и они бродили по лесу в надежде увидеть или услышать что-нибудь интересное. В этот длинный скучный день они обрадовались бы любой неожиданности. Мальчики, их было трое, держали в руках гибкие ореховые палки, которыми сшибали перезревшие грибы и вообще все, что попадалось им на пути. Их звали Онунн, Халвор и Кнут. Девочку звали Сигрид; стараясь отличиться перед ней, мальчики кромсали грибы как можно мельче. Трухлявые грибы терпко пахли, у некоторых края тонких вылинявших шляпок завернулись кверху, образуя чаши, готовые собрать осенний дождь.

— Гляди-ка, — говорили мальчики, делая вид, что не обращают на Сигрид никакого внимания, и били по грибам.

Но Сигрид прекрасно знала, что они все время помнят о ней, и щеки ее пылали.

Она приехала сюда погостить. А мальчики были местные, для них тут все было привычным. Лишь присутствие Сигрид придавало окружающему новизну. Мальчикам хотелось показать Сигрид лес.

Онунн высказал это вслух:

— В лесу много чего есть.

Его слова удивили всех, хотя так оно и было. Онунн сказал правду.

— Даже лось… — неожиданно выпалил Халвор.

Все как будто вздрогнули. По лицам мальчиков Сигрид поняла, что лучше ни о чем не спрашивать.

Лось. Неуловимый, невидимый, как дух, он все же был здесь. В этом лесу. Кто-то даже видел его недалеко отсюда. Он был тем великим чудом, о котором думали, но не говорили вслух. Все это было так странно, что голова шла кругом. Но Сигрид не выдержала.

— Давайте найдем его, — предложила она по простоте душевной.

От ее наивности мальчики покатились со смеху, но, когда увидели, как она растерялась, быстро прекратили смеяться. И грозно уставились друг на друга.

— Нет, — вроде бы равнодушно сказал Халвор, — по-моему, лучше не надо.

Кнут размахнулся, и еще один гриб взлетел в воздух.

— Во как, — сказал он, топча гриб. Сигрид улыбнулась ему. Кнут двумя пальцами поднял осиновый лист. Желтый, с красными прожилками, очень красивый.

— Хочешь, Сигрид? — спросил Кнут, сам не зная, как сияет его лицо.

Но она оказалась недостаточно сообразительной.

— Зачем он мне? — удивилась Сигрид, потому что была еще слишком мала, и засмеялась, так что Кнут стал красным, как прожилки на его листе.

Сигрид так ничего и не поняла. Она повернулась к мальчикам.

— А Кнут дал мне листик! — сказала она. Как будто у нее совсем не было сердца.

В ярости Кнут так и подумал, он схватил гнилой гриб и ткнул им прямо в ее пухлые губы. Увидев, как передернулось лицо Сигрид, он оцепенел от раскаяния.

Она с плачем бросилась на землю. Спрятала лицо в траве и вереске.

Онунн и Халвор кинулись на Кнута, который стоял как вкопанный, и принялись колотить его. Без единого слова. Они только били. И это было хуже всего. Кнут испугался, что его сейчас убьют, и заорал во все горло.

Тогда Сигрид прекратила свои завывания и испуганно подняла глаза.

Невдалеке стоял кто-то чужой, внезапно появившийся, словно из-под земли.

У них за спиной из леса раздался грубый старческий голос, он проскрипел, словно гравий под ногами или заржавевшие петли: — Ну чего расшумелись? Что тут происходит?

Они подскочили.

Ой!

Старый работник.

Что ему надо?

Выпрямившись, старик стоял па своих кривых ногах, в руках он сжимал палку. Вид у него был внушительный. Он оглядел детей одного за другим и наконец заметил перепачканное лицо Сигрид. Она подняла подол платья и, словно тряпкой, вытерла им лицо. Оно засияло как прежде. Мальчики еще не остыли от тумаков, которыми они наградили друг друга. Все смотрели на старика.

Он никогда не работал на их усадьбах и вообще не имел к ним отношения, он был просто их соседом. А тут вдруг явился в качестве судьи. Это разозлило их — тем более что они и вправду чувствовали себя виноватыми.

— Ничего не происходит, — нехотя буркнул Онунн.

На мгновенье воцарилась тишина. Мальчикам захотелось удивить старика. Они быстро переглянулись, и Халвор с вызовом сказал:

— Мы ищем лося.

— Он здесь, мы знаем! — неосторожно крикнул Кнут, выдав сокровенное.

Старик не удивился, он поднял голову, благодарный за то, что ему доверили тайну.

— Вот как? — сказал он. — Это хорошо. Они немного смутились.

— Пойдем с нами! — выпалил вдруг Халвор. Неожиданно для себя.

— Пойти разве… — ответил старик. Дело принимало непредвиденный оборот. Лось…

Позабыв о грибах и о драке, четверо детей требовательно глядели па старика. Словно именно он, одряхлевший и немощный, мог оживить для них сказку, распахнуть лес и отыскать среди болот этого таинственного лося.

От детей к старику струились невидимые волны, это было необычно. Сперва эти волны слегка накатили на него, а потом захлестнули, будоража почти забытые за долгую старость воспоминания о силе и красоте. Лось в лесу. Зов чего-то давно утраченного. Окружившие старика дети тянули его за собой. И он понял: в надежде быть с ними он и пришел сюда, когда услыхал шум.

Между детьми и стариком как будто пробежала искра, дети почувствовали, что завладели стариком, что он тоже включился в игру. Он согласился без лишних слов. Да и о чем тут говорить, нужно было идти — неведомое влекло их.

— Пошли, — сказал Онунн, он был главным.

— Пошли, — подхватили остальные. Даже Сигрид, хотя она была здесь чужая.

Да-да, отозвалось что-то в старике, но вслух он ничего не сказал, только кивнул.

Старик заковылял за детьми, тяжело опираясь на посох, а дети шли, со свистом рассекая своими палками воздух. У Сигрид в руках ничего не было, мелькали только ее пухлые щеки и голые ноги. Лес сомкнулся вокруг идущих, но сердца их рвались к неизвестному. Они по-настоящему искали лося. Теперь, когда с ними шел старый работник, это стало правдой. Некоторое время они молчали.

Золотая листва переливалась в лучах воскресного солнца. Вскоре путь им преградила небольшая скала, за нею как будто притаилось что-то…

Игра захватила старика. Искры пролетали одна за другой. Старик указал на скалу палкой: Туда…

Дети кивнули в ответ. Голос старика был необычным. Они ждали. Перед ними возвышалась скала. Старик скомандовал:

— Вы двое пойдете со мной направо, а вы — налево. Встретимся на той стороне, если все будет хорошо.

Последние слова испугали их. Если все будет хорошо, сказал он. Если все будет хорошо?

Палки перестали рассекать воздух.

Но теперь уже никто не согласился бы повернуть назад.

Онунн и Халвор должны были идти со стариком в одну сторону, Кнут и Сигрид — в другую. Хорошо, что младшие пойдут одни, они все равно ничего не понимают, — одновременно подумали Онунн и Халвор. Понимали они или нет, но, когда они пошли, Кнут протянул Сигрид руку, и она с радостью ухватилась за нее.

Онунн и Халвор шли вместе со стариком. Все молчали.

Но, пройдя немного, он вдруг опустился на кочку. Что это?

Второй раз за этот день задрожали колени.

Дрожь тут же прошла. Но…

Мальчики ждали, сгорая от нетерпения, а старик все сидел. Наконец он махнул им рукой.

— А вы идите, идите! — взволнованно сказал он. — Я устал. Обойдете кругом и вернетесь ко мне, ясно? Ступайте.

У старика было такое лицо, что они не осмелились спорить и — будь что будет — побежали вперед.

Но самое интересное выпало на долю Кнута и Сигрид.

Они шли не спеша, крепко взявшись за руки и совсем позабыв о недавней вражде — напротив, теперь между ними царили мир и согласие. Им хотелось одного — поскорей обогнуть эту скалу. Идти было недалеко, но все же…

Дорогой они молчали. Но вдруг — они прошли уже часть пути — случилось неожиданное. В зарослях, у них за спиной, громко затрещали сучья и что-то пронеслось мимо. Сигрид и Кнут успели разглядеть лишь бесформенную тень. Хруст веток. И все исчезло. Опять стало так тихо, что тише уже и быть не могло.

Они не закричали. Сжав руки, уставились друг на друга. Он! Но вот оцепенение прошло, и они помчались к старшим. Помчались как ветер.

Как ветер. Не останавливаясь, не спотыкаясь, мчались вокруг скалы.

Вскоре они столкнулись с Онунном и Халвором.

— Оп здесь! — закричали они. — Мы видели его!

Кнут и Сигрид были маленькие, и их слова вызвали у старших недоверие. Сами-то они никого не встретили. Да и эти вряд ли видели лося. Разве что белку.

— Да ну? — засомневались Онунн и Халвор. — Небось это белка была.

Кнут и Сигрид оторопели.

Вот что значит быть младшими. Но если они на самом деле видели лося? Они поискали глазами старика, может, он поддержит их, однако его нигде не было.

— Это был кто-то большой! — Их распирало от сознания собственной правоты.

— Сходим туда вместе, — предложили Онунн и Халвор. — Хотя мы все равно вам не верим.

Понимая свое бессилие, Кнут и Сигрид промолчали. Но ведь это же правда! Они побрели впереди, снова взявшись за руки, на этот раз их объединяло чувство обиды.

Идти было недалеко.

— Здесь, — сказал Кнут.

Сигрид повела рукой вокруг себя, но это не придало их словам убедительности.

— Я так и думал… — насмешливо начал Онунн. Но все обидное, что он собирался сказать, застряло у него в горле, потому что теперь и он кое-что заметил.

Это был лосиный помет, настоящий лосиный помет. Онунн никогда раньше не видел его, но ошибки тут быть не могло — перед ним лежал лосиный помет.

— Значит, это все-таки правда, — прошептал он, потрясенный, и огляделся.

— А вы нам не верили! — от волнения еле слышно сказали Кнут и Сигрид.

Дети примолкли. Они этого не ожидали. Халвор тронул помет пальцем.

— Теплый, — сказал он, и все вздрогнули.

Кнут и Сигрид испуганно заревели, только теперь до конца осознав случившееся.

Онунн с Халвором тоже побледнели. Они уже не чувствовали себя старшими, страх заразил их. Оба начали всхлипывать. И не стыдились этого.

Слезы помогли. Детям стало легче. Вскоре страх и вовсе прошел.

Тогда они заторопились и, взявшись за руки так, чтобы младшие оказались в середине, побежали золотым лесом вокруг скалы, к старику.

Старик услышал, как они бегут, и поднял голову. На сердце у него было тяжело, он прислушивался к своим коленям.

Они уже не дрожали…

Солнце струилось сквозь листву, но старик не видел его. Он перебирал в памяти всю свою долгую жизнь, готовый, точно ястреб, выхватить все, что было в ней хорошего. Много ли хорошего было в его жизни? Кое-что было. Только что может служить мерой?

В это время прибежали дети.

Никому из них он не был дедом и все-таки чувствовал кровную связь с ними — стоило ему услышать их шаги, как жизненные силы вернулись к нему. Он даже сумел подняться и встретить их стоя. По их виду он догадался, что случилось что-то необычайное.

Дети задыхались от волнения.

— Мы видели помет, — коротко сказал Онунн.

— А мы-то, мы! — Глаза у Кнута и Сигрид были круглые от удивления. — Мы видели его самого!

И все, но этого было достаточно. Старик стоял среди детей, и ему передалось их возбуждение. Оно горячей волной охватило его.

Дети ждали. Они заметили его смятение.

— Идем скорей, — позвали они. Теперь они ликовали. Старик разогнал их страх. С ним было так легко.

— Идем, — торопили они. — Это недалеко.

Для старика их слова были сладостным призывом. На минуту отступили тоска и старческая немощь. Он взлетел на гребне обновления и возрождения.

Солнечные лучи, льющиеся сквозь листву, сияли теперь и для него. Он был захвачен тем же, что захватило детей. Они кричали, словно речь шла о жизни и смерти:

— Идем же!

— Иду, иду, — отвечал он, ковыляя за ними.

А где-то в лесу скрывалось невероятное чудо: сам лось, сказочное существо для этой четверки, полной жизни, юности и отваги, — и старик цеплялся за детей из последних сил.

Дети дергали его, торопили, но он двигался привычным шагом, и они не могли нарушить размеренность движений его тела — зато, сами того не подозревая, разбудили мысли и чувства старика, они бешено бурлили в нем.

Уж не обновление ли это? — думал он, с жадностью вбирая в себя все то, что молодые от щедрот своих дарили ему.

— Мы не уйдем, пока не увидим лося! — дрожащим от волнения голосом тихо сказал он детям, которые тянули его за рукава и полы пиджака.

Они и сами уже понимали это.

Онунн любил во всем порядок и потому твердо сказал:

— Сперва ты должен посмотреть на помет.

Старик согласно кивнул. Они хорошо понимали друг друга.

Однако он так и не добрался до того места.

То, что произошло, обрушилось на них как лавина, и в памяти навсегда сохранилось и неистовое наваждение, и колдовство, от которого перехватило дыхание, и, наконец, блаженная дурнота, когда все кончилось и страх миновал. Но так было только с детьми, юными и чистыми, открытыми для любых впечатлений. Другое дело — старик, он был их опорой и должен был выдержать все удары, но он одряхлел и износился.

Пробиваясь сквозь золотую листву, к нему потянулись солнечные лучи; осины, казалось, заструились золотым светом. Старик шел навстречу чему-то, он понимал это, и ему хотелось переполниться радостью, но он не мог, он утратил эту замечательную способность.

А лось был уже здесь, он появился внезапно. Воздух вокруг него был словно заряжен. Все напряженно вслушивались в тишину — и тут в кустах громко затрещало, и оттуда выскочил лось. Он и вправду был невероятным чудом.

Дети закричали:

— Лось!

— Прямо на нас!

— Поднимите меня!

Что они видели? Они так этого и не поняли. Их словно подхватило и унесло ввысь.

А старик уже не слышал детских криков. Он весь устремился к тому, что сулило ему обновление: к золотому сияющему потоку света, струящемуся сквозь листву, словно посланному самим солнцем. В этом ослепительном свете к старику вернулось все, что он когда-то имел: сила, полнота бытия, вера в чудеса, благоухание молодости и зрелости. Все это обрушилось на него. Дети, обступившие старика, заразили его своим учетверенным возбуждением, которое хлынуло в его изношенные сосуды, потерявшие способность расширяться. Они не могли не лопнуть.

И они лопнули по старым швам. Все исчезло в мгновенной вспышке. Навсегда. Тело преградило детям путь.

Они так крепко держались за старика, что, падая, он увлек их в траву. А лось промчался мимо, просто промчался мимо.

ЛОШАДЬ ИЗ ХОГГЕТА

Лошадь была длинноногая и шла размашистым шагом — вперед и вперед.

Правили лошадью два подростка — хозяйский сын Юн Хоггет и Нильс, его одногодка и помощник, — оба одинаково круглолицые. Они ехали в пустых санях по заснеженному склону, путь предстоял неблизкий — в горы за сеном. Домой они вернутся поздно вечером. Дорогу на север проложили другие, кто уже ездил туда. Там, высоко в горах, в сараях с душистым сеном, будто притаилось лето, скрывая одному ему ведомую тайну.

С летом было связано много приятных воспоминаний, и мальчики весело насвистывали. Но вот жгучий мороз сковал им губы, и свист сам собою умолк. Впрочем, свистеть можно и про себя. Они уже взрослые, и позади у них — чудесное лето.

Однако вскоре им стало не до свиста.

Далеко от дома, посреди белой пустыни, где из сугробов торчали редкие деревца, большая тяжелая лошадь вдруг провалилась.

Здесь были болота и топи. Сейчас, припорошенные снегом, опасные места были незаметны, да мальчики не очень-то хорошо и знали их. Они как раз свернули с дороги, чтобы по снежной целине добраться до своего сарая. Ледяная корка, покрытая снегом, не выдержала тяжести, и лошадь с громким всплеском провалилась. Бурая стылая вода сомкнулась над ее спиной. Ноги лошади уперлись в дно, из воды выступала только голова и часть гривы.

В тот же миг лошадь заржала. Странно, необычно. Как мало, в сущности, знают люди о конском ржании — казалось, в воздухе пронеслась черная тень.

Мальчикам стало жутко. Лошадь выкатила глаза, показав белки. Сани застряли в снегу. Юн с Нильсом соскочили на землю — передок саней ушел в воду. Лошадь взметнулась на дыбы и забила передними ногами, но ей мешали оглобли, она плюхнулась обратно и завязла еще глубже.

Они засуетились.

— Может, позвать людей? — крикнул Нильс.

Мальчики кричали, стоя рядом, — не могли иначе. Юн крикнул, что лошадь надо распрячь, они опомнились и сунули руки в студеную воду, пытаясь отвязать оглобли — каждый со своей стороны. Лед и снег перемешались с тиной, лошадь стояла в бурой жиже. Сейчас и мы провалимся, мелькнуло в голове у обоих, вот сейчас, но они не провалились и отвязали оглобли. Пока мальчики возились с упряжью, лошадь покорно ждала. Ее глаза испуганно блестели, они походили на два бездонных колодца.

Освобожденная, лошадь вновь поднялась на дыбы и забила ногами. Вся тяжесть теперь пришлась на задние ноги, которые и без того глубоко увязли — от резких рывков лошадь затягивало еще сильнее. Она била копытами воздух — блестящие подковы звенели, ударяясь друг о друга, — била неистово, яростно, но, потеряв равновесие, опять рухнула вниз.

Только бы не заржала, как тогда, подумали оба.

Лошадь смотрела на них. Водила мордой по грязной воде, стараясь держать ноздри снаружи.

Молчи, ради бога, молчи.

Она все мотала и мотала мордой. Но молчала.

Мысли о лете, о девушках отлетели прочь, как будто никаких девушек не было и в помине. Задыхаясь от волнения, Юн с Нильсом стали решать, что им делать. Бежать домой за подмогой? На это уйдет не один час, и помощь опоздает. Ведь люди подоспеют, когда станет совсем темно. К тому времени лошадь окончательно затянет под воду — держать ее весь день одному человеку не под силу. Уж лучше остаться вдвоем и постараться самим снасти лошадь, накидать чего-нибудь ей под ноги и ждать: может, тут кто и появится. Сосед тоже собирался нынче за сеном. Значит, скоро он будет здесь.

— Он говорил, что поедет сегодня, — сказал Юн как можно уверенней. — Он приедет, вот увидишь!

Глядя в глаза увязшей лошади, они твердо верили: так и будет.

Рукава одежды промокли насквозь, и мальчики размахивали руками. Они даже не чувствовали, как замерзают. Здесь, в горах, дул ветер, небо обложили серьге тучи. Движение немного согревало мальчиков. А вот каково ей в ледяной воде…

— Держись! — вдруг закричали они лошади что было мочи. — Держись!

Будто крик мог ее поднять.

Лошадь мотала мордой.

Ее затягивало. Медленно. Неумолимо.

Нильс схватил топор и помчался к разбросанным поодаль низкорослым березкам. Юн остался на месте, он пропустил вожжи у лошади под грудью и концы намотал на руку. Став позади нее и крепко упершись ногами, он потянул изо всех сил. Он не знал, поможет ли это, скорее всего нет, но понимал: держать нужно.

Натянутые вожжи дернулись. А потом на мгновение провисли, оттого что руки у Юна занемели. Потом натянулись снова.

Хорошо, что я стою сзади. Хорошо, что она не смотрит на меня.

Лошадь повернула голову и посмотрела.

— Держись! — неизвестно зачем крикнул Юн, и его крик разнесся далеко окрест.

Лошадь отвернулась.

Пасмурный декабрьский день. Скоро стемнеет.

Держать!

Вернулся Нильс, притащил корявые, исхлестанные ветром березки. Бросил их лошади под ноги — для опоры.

Побежал было назад.

— Смени-ка меня! — сердито скомандовал Юн.

Нильс бросился к нему. Схватил подрагивающие вожжи. На Юна он не глядел, но лицо его залилось краской.

Теперь побежал Юн. Он размахивал замерзшими руками. Ветер обжигал.

До березок было далеко. На дороге — ни души. Неужели сосед не приедет?

Скорее к березкам.

Рубить. Крушить.

Нильс держал вожжи. То отпускал их, то натягивал. Лошадь неподвижно стояла в тине. Нильс чувствовал, как ее пробирает холод. Челка, глаза и ноздри — остальное было под водой.

Нильс тянул.

Время шло. Казалось, вода медленно поднимается. Наконец прибежал запыхавшийся Юн с целой охапкой сучьев и веток, бросил их лошади под ноги и повернул обратно, но его остановил окрик:

— Улизнуть хочешь?! Это нечестно!

Юн остановился.

— Я и не собирался!

— Нет собирался! А у меня уже нет сил ее тянуть!

— Сам ты больно честный!

Мальчики повздорили.

Они устали и отчаялись. Беда придавила их. Юн принял вожжи, и Ннльс тотчас сорвался с места. Он больше не мог смотреть на воду, которая словно бы поднималась.

Лошадь мотала мордой. Видеть это было невыносимо. Они готовы были на коленях молить: перестань!

Вот-вот отнимутся руки и спина.

Подоспели еще сучья. Туда их, вниз. Юн и Нильс сменяли друг друга не ссорясь. Сосед так и не приехал, они уже не ждали ни помощи, ни поддержки. Вода медленно поднималась. Который час? Кто его знает. Они таскали и таскали ветки, сбрасывали их в бездонную трясину. Чтобы у лошади под ногами была опора, чтобы она могла выкарабкаться.

— Держись! — подбадривали они лошадь, не сомневаясь, что она понимает их.

— А сани! — вдруг спохватились они, в очередной раз подменяя один другого: бежать до ближайших кустов становилось все дальше и дальше.

Тут же один из них обрушился с топором на сани, разрубил их вместе с решеткой для сена, и обломки полетели вниз — трясина заглатывала все. Но может, лошадь уже перестало засасывать? Может, уже не надо из последних сил натягивать вожжи?

Лошадь больше не оборачивалась, теперь она смотрела прямо перед собой. Но так было еще хуже, они торопливо обежали яму, чтобы заглянуть ей в глаза. Она понимала все их мысли и действия. Они видели это в темных глазах-колодцах.

— Надо бы еще веток!

— Сам знаю!

Им только и оставалось, что огрызаться. Счастливец, освобождавшийся от вожжей, мчался к березкам, сжимая в руках блестящий топор. Холодный, пасмурный, короткий зимний день.

Где же сосед?

Мальчикам давно стало ясно: сегодня сюда никто не приедет. Если бы кто и поехал в горы за сеном, то был бы уже здесь. Сосед не приедет. Бежать за подмогой поздно. У того, кто останется с лошадью, не хватит сил удержать ее, и тогда — конец. Скоро стемнеет. В три начнет смеркаться. В четыре будет совсем темно.

— Держись! — кричали они осипшими голосами. И ей, и самим себе.

— Мы будем держать тебя всю ночь!

— А утром приедет сосед!

— Слышишь?!

Крик помогал. Он словно приподымал лошадь. Ее нужно было поддержать любой ценой.

И себя тоже…

Они были уверены, что она понимает их. Все понимает.

Было ли им холодно? И да, и нет. Неважно. Не до этого. Нильс опять побежал за ветками. Юн тянул за вожжи как только мог. Лошадь слабо барахталась.

Нильс принес сучья и ветки. Вниз их. Мальчики заталкивали ветки санным полозом. Сухое дерево — обломки саней — они подсунули лошади под бока.

Они снова сменили друг друга, начало смеркаться.

— Давай еще! — орали они.

Дело подвигалось так медленно. Слишком далеко приходилось бегать за ветками. Но там, вдали, где царили ветер и сумерки, было достаточно и кустов, и деревьев.

В сумерках глаза у лошади казались еще больше. Мальчики теперь не осмеливались подбадривать ее криком. Уж очень зловеще звучали их хриплые голоса.

Вдруг лошадь дернула головой.

И они поняли: вот оно, у нее иссякли силы, сейчас она уйдет под воду, сейчас… Лошади удалось приподнять голову. Но они уже не могли различить в темноте ее глаза. Потянувшись к ним мордой, лошадь беззвучно приоткрыла отвердевшие губы. И скрылась под водой.

Это произошло внезапно, будто у нее подломились ноги. Вожжи, поддерживающие лошадь, заскользили у них из рук. Мальчики остолбенели.

Их пронзило отчаяние. Они стояли, в руках у каждого — конец вожжи, и вдруг, разозлись, поднатужились и потянули, хотя все казалось безнадежным, — потянули как одержимые.

Лошадь поддалась.

Из воды вынырнула голова.

Жива.

Лошадь отфыркалась и заржала. От радости они закричали. Должно быть, на миг она потеряла сознание, или же ей судорогой свело ноги. Дно не ушло у нее из-под ног.

Как бы там ни было, она держалась, и мальчики с остервенением тянули за вожжи и орали, точно пьяные.

— Держись! Держись! — хрипло кричали они, и лошадь отвечала им. Их уже не пугало, что в наступивших сумерках это звучало жутко.

Она дернула головой, ее морда опять погрузилась в воду. Но вот лошадь забарахталась.

Увидев это, они заорали во всю глотку. И потащили ее.

Чувствуя, что ее тянут, подбадриваемая криками, лошадь начала бить передними ногами. Она барахталась в воде и била вслепую. Хрипела. В яме было уже столько веток и сучьев, что, перемешавшись с санными обломками, они образовали под ее ногами новое дно. Ей было на что опереться.

— А ну давай, давай! — кричали мальчики, отпустив вожжи, которые теперь только мешали лошади.

Она ответила ржаньем, идущим из самой глубины сердца, уперлась передними ногами в груду веток и внезапным рывком высвободила увязшие задние ноги.

— Держись! — закричали они ей.

Все зависело теперь от их проворства. Пропустив вожжи под брюхом у лошади, они стали тянуть их с обеих сторон, потихоньку приподымая ее. Сначала вверх, потом вперед. Густая от тины вода летела в темноту. Лошадь обретала новые силы. Она барахталась, груда веток помогала ей подниматься все выше и выше. Покрикивая, мальчики продолжали тянуть лошадь. Вот она сделала последний рывок, выбралась из трясины. И тут же упала в снег. Облепленная тиной, огромная, обессиленная.

Юн с Нильсом тоже свалились в изнеможении. Они лежали вповалку, потеряв всякое представление о времени.

Но вскоре ледяной ветер напомнил им: лежать — это смерть. Они почувствовали, как постепенно коченеют: ведь они промокли до костей. Надо подняться. И поднять лошадь.

Они толкали ее, дергали, звали, и она поняла. Шатаясь, встала на непослушные ноги. Юн с Нильсом, тоже пошатываясь, встали по бокам лошади и, поддерживая ее с двух сторон, повели. Только не стоять! Долгие часы тело лошади вбирало из воды смертный холод, а теперь на нее обрушился ветер. Она вся дрожала.

Подбадривая лошадь, мальчики вели ее к ближнему сараю. Сами они настолько ослабли, что уцепились за сбрую — и так одолели остаток пути.

Но все в них ликовало. Им хотелось кричать. Стараясь согреться, они то и дело размахивали руками и подпрыгивали. И шли вперед, хотя измученная лошадь не раз падала и им приходилось поднимать ее. Мальчики направлялись к сараю, который, как они знали, был заполнен сеном лишь наполовину. Они решили забраться туда вместе с лошадью.

Мальчики повисли на сбруе всей тяжестью.

Лошадь шла мужественно, хотя и дрожала от холода. Темнота сгустилась, и мальчики уже не различали ее морду. Так они шли вперед.

Там, во тьме сарая, пряталось лето. В это трудно было поверить. Они отворили дверь — по счастью, достаточно высокую, — чтобы лошадь могла пройти. Место в сарае найдется для всех. Разве что темно.

Идем-идем.

Лошадь поняла. И шагнула прямо в душистое лето.

Мальчики приободрились, теперь они знали, что делать. Схватив онемевшими руками пучки сена, они принялись яростно растирать лошадь. Один пучок, другой, третий. Лошадь целиком погрузилась в благодатное сено. Склонившись над ней в кромешной темноте, они скребли ее скрученными из сена жгутами и приговаривали что-то бессмысленное. Сперва надо было хорошенько растереть лошадь, а затем укутать сеном, чтобы она согрелась. И тогда уже зарыться в сено самим.

От усердной работы они разогрелись и вспомнили вдруг о еде. О мешочке с дорожной снедью. Разве они не голодны как волки? Еще бы. Но еда потом. Главное сейчас — лошадь. А потом они скинут мокрую одежду, зароются в сено поглубже, рядом с лошадью, и опять к ним вернется теплое лето, и можно будет снова свистеть.

Они трудились. Прислушивались к лошади.

И наконец услышали в темноте, что она тихонько жует. Неужели?! Да, им удалось совершить чудо. Мы будем тебя растирать, растирать! И укроем ворохом душистых горных трав — вот так-то! Все травы тут, какие только растут на зеленых склонах, пряные и добрые во все времена…

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЗИМЫ

С неба валили густые влажные хлопья снега, но это было неважно. Все было замечательно, и вечер выдался чудесный.

Эти сбившиеся стайкой дома едва ли можно было назвать городом. Они беспорядочно сползали по склону, образуя множество неожиданных улочек и проулков.

Сейчас над ними клубился снег. Мягкие клубы снега сталкивались в тесных проулках с ярким светом уличных фонарей. И от этого белые хлопья становились еще белее.

Они падали и падали на тихие улочки. И ни единого следа не было под фонарями. Люди сидели по домам.

Но не все. Кто-то радовался этому чудесному вечеру па воле. В тени у стены дома стояла невысокая девушка. Вернее, в полутени — от снега и фонарей было так светло, что тени почти исчезли.

Девушка стояла там довольно долго, следы ее уже замело, точно она спустилась сюда прямо с вечернего неба.

Она не шевелилась. Будто она затем и явилась на это пустынное место, чтобы ее засыпало снегом, — однако у нее были свои, совершенно иные причины прийти сюда и стоять тут, искрясь от снега.

Нет, меня не занесет, не может занести, думала она, захлебываясь от радости. Того мрачного чугунного человека вместе с его пьедесталом пусть занесет, он, пожалуй, и не против. А мне не холодно, мне от снега только теплее.

И вообще он летит мимо, думала она, а если и падает на меня, это даже красиво.

Между тем густые влажные хлопья ложились ей на плечи, на ее мальчишечью шапку, сдвинутую на затылок, — повсюду, где они только находили себе местечко. Она была в снегу с головы до ног.

Конечно, и на меня он падает, решила она, понаблюдав за летящим снегом. Конечно, падает. И не надо шевелиться. Так даже лучше. Не чтобы меня занесло, а чтобы я стала другой. Сегодня вечером все будет по-другому.

Пусть он увидит и меня другой, когда придет сюда.

Она стояла так же неподвижно, как мрачный чугунный памятник. Он был одинокий, заброшенный. А в ней бурлила радость.

Буду так стоять, пока он не придет. Он-то не железный, он живой, думала она. Это ты? — спросит он. Или это только снег?

Ей становилось все теплее.

Подумаешь, снег.

Они впервые назначили друг другу свидание. И это было самое важное. Важнее, чем вечер и снег.

Что меня ждет? — думала она.

Какой он? Я почти ничего не знаю о нем. Видела его несколько раз, и все.

Ее сердце тревожно забилось.

И все-таки я его знаю. И видела сколько надо.

Не обращая внимания на снег, она думала о предстоящем свидании.

Что он сделает?

Вообще-то она только об этом и думала. Что он сделает?

Скажет «здравствуй» и возьмет меня за руку.

Да, конечно, ну а дальше?

Попробуй тут угадать.

Может, он обнимет меня. Они все так делают, я знаю. Ко мне тоже приставали, но я даже думать о них не хочу, теперь будет совсем иначе.

Сегодня вечером все будет как надо.

А что «все»?

Думать о таких вещах было опасно. Она уже забыла, что снег должен преобразить ее в нарядную красавицу. Мысли ее закружились подобно снежному вихрю, и нельзя было остановить их. Да она и не пыталась, она вспоминала обо всем, что ей уже довелось узнать, и этого оказалось не так уж мало.

Она огляделась и сказала себе: хорошо, что по человеку не видно, о чем он думает.

Ее мысли — это ее тайна.

А снег все падал и падал, возводя на ней белые башни со шпилями. И она радовалась этому. Маленькая, легкая, семнадцатилетняя.

Он и сам не старше меня, подумала она. Уже недолго осталось, и я что-то узнаю, что бы это ни было. Скоро он должен появиться. Мне ведь самой захотелось прийти первой и ждать его.

Вот и он.

Сквозь летящий снег она заметила, что к ней кто-то идет. Пока было видно лишь неясное темное пятно.

А я вся в снегу.

Это был мужчина пли парень, и он приближался. Но девушка вздрогнула: она ждала не его. Это был другой, он жил тут, по соседству. Они были едва знакомы. А тот, кого она ждала, вовсе и не здешний. Что это значит? Наверно, парень просто случайно идет мимо. Не надо шевелиться.

Но, поравнявшись с ней, он остановился. Посмотрел на нее, на ее переливающийся наряд и сияющие из-под снега глаза.

— Господи!.. — выдохнул он и замер от удивления. Не мог оторвать от нее глаз. И она против воли ответила ему взглядом, в который вложила все свои чары, это вышло само собой, она даже не успела смутиться. Глаза ее сверкали из-под налипшего снега. Вот когда от теней действительно ничего не осталось.

Он подошел совсем близко. Она вдруг испугалась и прошептала:

— Что случилось?

Он протянул руку, будто хотел прикоснуться к окутавшему ее снегу, но тут же отдернул. Словно сам не понимал, что делает.

— Что случилось? — прошептала она снова.

Он не ответил. Молча, с изумлением он глядел на нее. Обошел кругом, не сводя с нее глаз. Она не повернулась к нему, лишь прошептала в воздух:

— Что случилось?

Наконец он опомнился. Заглянул ей в лицо. Но на вопрос так и не ответил. Она больше не сияла, хотя ее так и тянуло поделиться всем, что переполняло ее.

Внезапно он сбивчиво заговорил:

— а, случилось… ты только не пугайся.

Ей почудилось, будто ее пронзила ледяная стрела. Неведомым образом ей вдруг стало известно то, чего он еще не сказал:

— Не придет?

Парень молчал, не спуская с нее глаз.

Она отважно спросила о том, что было для нее самым страшным, хотя заранее знала ответ.

— Он уехал?

Парень кивнул. Он тоже был совсем молодой. Теперь сияли его глаза. Он только кивнул.

Она не шелохнулась, и потому на ней по-прежнему лежал снег. Так и стояла. А глаза парня все сияли. И ей вдруг показалось, будто на нее обрушилась снежная лавина. Будто она слышит ее грохот. Подул холодный ветер. Нет, ведь она видела, что с нее не упало ни одной снежинки.

— Он послал тебя сказать мне об этом?

Ему не хотелось отвечать. Ведь он кивнул, разве этого недостаточно?

Держись, сказал ей внутренний голос.

Но посланец заговорил совсем о другом:

— Тихо, не шевелись. Ты и сама не знаешь, какая ты сейчас.

Не мог он сказать то, что ему велели. Он взял на себя поручение, которое оказалось ему не по силам.

Где-то в глубине души она знала, какая она сейчас. А вообще пусть думает что хочет. Больше она не могла сдерживаться, из глаз у нее хлынули слезы. И тут же высохли. И сразу словно потеплело вокруг. Парень стоял и смотрел на нее.

— Вот и хорошо, — сказал он, заметив, что слезы высохли так же быстро, как и появились.

Она не поняла его. Только спросила:

— Он сказал почему?

Парень не ответил. Вместо этого он произнес слова, заставившие ее вздрогнуть:

— Давай я тебя раскутаю.

Она вся ушла в свои мысли. Не дожидаясь ее согласия, он принялся за дело. Скинул старенькие перчатки и голыми руками снял снежную корону, венчавшую ее мальчишечью шапку.

— Больше тебя некому наряжать, снег уже перестал.

Да, снег перестал. Она только сейчас это заметила. Было тепло и тихо. Он отряхнул ее шапку и снова надел ей на голову. Теперь она опять стала прежней невысокой девушкой. Он освободил ее от сугробов, лежавших на ее плечах. Его прикосновения смущали ее.

— Надо тебя раскутать, — приговаривал он. — Снимем снег отсюда, и отсюда. Вот так, потихоньку. — Он не торопился.

Он начал раскутывать легкий снежный покров у нее на груди. Она заметила, что его пальцы потеряли уверенность. Наверное, замерзли, подумала она.

Что он теперь сделает?

Она затаила дыхание, а он продолжал раскутывать ее. И она постепенно превращалась в обыкновенную девушку.

— Ну вот и все, — сказал он наконец. Но не ушел. Чего же он хочет?

Она опять затаила дыхание. Она видела: он ищет, что сказать, на него было так приятно смотреть, когда он счищал с нее снег. Неожиданно он произнес: Ты плакала.

Что она могла ответить на это? Отрицать было бесполезно.

— Я сказал, что ты плакала.

— Значит, у меня была причина.

— Наверное, я не знаю.

— Конечно, ты ничего не знаешь! — резко оборвала она его.

— И знать не хочу, — продолжал он, будто она и не перебила его. — Но теперь все переменилось, — добавил он.

— Почему ты не уходишь?

— Хочу посмотреть на тебя. Мне кажется, что я вижу тебя первый раз. Как все странно. — В его словах звучит беспомощность.

— Действительно странно, — отозвалась она. И вот наконец:

— У меня замерзли пальцы, пока я тебя раскутывал, — сказал он. — Ты была вся в снегу.

— Правда? — В душе ее будто струну тронули.

Нужно было еще что-то сказать. Оба чувствовали, что молчать нельзя. И он сказал:

— Можно я их погрею?

— Нет, — поспешно произнесла она.

— Ладно, не буду.

— Как было хорошо, — вырвалось у нее.

Он не отрываясь глядел на нее. Как все перепуталось. Ее вдруг захлестнула нежность.

— Снег такой мокрый, — смущенно сказала она.

— Да, — отозвался он, отведя глаза в сторону.

Неужели он сейчас уйдет? Конечно, она заупрямилась, вот он и уходит.

— Уже уходишь? — запинаясь, спросила она.

Он что-то буркнул, и наступило мучительное молчание. Нет, он не должен уйти.

— Ты говорил, у тебя пальцы замерзли, — опять запинаясь, проговорила она.

— Ну и что же? — Он просиял.

— Ничего… Просто если они у тебя вправду замерзли…

— Не беда, теперь они уже согрелись. Были куда холоднее.

— Вот и хорошо.

Все перепуталось. Но именно теперь все было как надо.

— Вот, потрогай.

Ее переполняла нежность. Она не противилась. И его рука прикоснулась к ней, холодная как лед. Она запылала от этого прикосновения. Теперь уж они оба не замерзнут.

Он тихо произнес:

— Как хорошо.

— Да, — ответила она чуть слышно.

ЯПП

Он лежал, распластавшись, в сухой траве, на высоченном горном уступе. Взъерошенный, растерянный пес.

Кажется, кто-то позвал его в неожиданно воцарившейся тишине? «Япп!..» Или от напряженного ожидания у него просто шумело в ушах?

Но ждал он напрасно. Ниоткуда не долетал до него знакомый голос, а в ушах шумела открывшаяся перед ним бездна.

Все было так непонятно. Он прижимался к траве всем своим маленьким трепещущим телом. Будто хотел спастись от бушующей над ним бури, вжаться в землю, чтобы этот всепожирающий смерч не захватил и его.

Но вообще-то бури не было. Наоборот. Воздух был почти неподвижен, лишь в лучах солнца струилось легкое марево. Япп ощущал теплое дыхание ветерка, такое слабое, что редкая трава у его морды даже не колыхалась.

Лишь кончик носа у Яппа дрожал все сильнее.

И все-таки его окружала буря, она надломила в нем что-то, и он только плотнее прижимался к земле. Никто в целом мире не звал его. У него был лишь один настоящий хозяин и друг, который утешал его, если случалась беда. Был, до этой минуты.

Горный уступ нависал над пропастью. За его краем начиналось небо и уже не кончалось до самой земли. Теплые воздушные струи поднимались из бездны и смешивались наверху с более холодным воздухом. Япп уловил носом эту игру воздушных потоков и больше уже не обращал на нее внимания.

Япп лежал, оцепенев от страха, и вращал карими глазами.

Это помогало ему думать, а думать было необходимо, особенно сейчас.

Краем глаза он заглянул в пропасть. Все было тихо. Непонятные крики смолкли, теперь только тихо шумело у него в ушах.

Но вскоре снизу донеслись какие-то звуки.

Япп вздрогнул и съежился.

Оттуда, из бездонной глубины, долетел слабый звук, легкий, словно пушинка, подхваченная воздушной струей. Япп, лежавший на краю пропасти, скосил глаза, чтобы увидеть дно.

Там, внизу, лежал неподвижный человек. Такой маленький, что был почти незаметен. Хотя это был большой человек — друг и хозяин.

Япп содрогнулся.

Отсюда все внизу казалось маленьким. Неподалеку стояли дома. Кто-то подбежал к лежавшему. И в небо взмыл слабый крик.

Япп различал и дома, и то неподвижное тело, и каменные глыбы, слышал голоса. Он прекрасно видел, как подошли еще несколько человек и как они все копошились там, внизу, куда отвесно уходила каменная стена. Он выкатил глаза, чтобы ничего не упустить, взгляд его не отрывался от толпящихся людей. А они его не замечали. Япп отчаянно вращал глазами, чтобы осмыслить событие, но это ему не удавалось.

Исчез тот, кто был для Яппа всей жизнью. Шел-шел — и вдруг его не стало. Япп, трусивший за ним по пятам, видел, как хозяин поскользнулся на узком уступе, идущем вдоль пропасти.

Япп едва удержался на самом краю. И тут же над ним разразилась невидимая буря. Спасаясь от нее, Япп распластался на уступе.

Это было все, что он знал. Впрочем, и этого он тоже не знал. Просто лежал распластавшись.

Толпа внизу заметно увеличилась.

Двигались у Яппа только глаза. От них не укрылось ничего из происходящего в поселке. Его чуткий слух тоже пытался что-нибудь уловить, но звуки скользили мимо, он был смертельно испуган — страшная, непостижимая бездна и случившееся словно заворожили его.

Япп пристально вглядывался вниз.

Вздрогнув, он повернул голову — никого; никто не собирался сталкивать его в бездну.

Где-то далеко сорвался камень и, чуть слышно громыхнув, полетел в пропасть. Однако этого звука было достаточно, чтобы Япп еще сильнее прижался к земле. Солнце светило прямо на него, но холод от всего, что случилось, был сильнее солнца, и Япп дрожал точно в ознобе.

Люди внизу волновались. Они что-то предпринимали и все время двигались. Видно было плохо, и Япп не понимал, что там делается.

Внезапно его одиночество было нарушено.

Неподалеку в скалах закричала птица. Непонятная весть. От нее лапы пса странно зашевелились, они начали рыть и скрести сухую землю, сам же он продолжал лежать в прежнем положении. Все четыре лапы лихорадочно работали, словно независимо от его сознания.

Вскоре птица показалась. В пустоте, где царил только ветер, эта птица чувствовала себя в своей стихии, она бесстрашно ринулась туда со скалы. И полетела вниз. Япп взвизгнул, но птице ничего не грозило: опустившись поближе к людям и к тому, чем они были заняты, она отлетела в сторону и снова легко взмыла ввысь. Так легко, словно была одной из теплых воздушных струй, поднимавшихся оттуда.

Она пролетела совсем рядом с Яппом.

Взгляд ее полоснул его, точно молния.

Япп не понял этого взгляда. Но то был недобрый взгляд, и лапы пса снова стали яростно рыть землю. Птица была уже далеко, вскоре она превратилась в точку и исчезла за гребнем горы.

Япп все так же лежал распластавшись и бессознательно работал лапами. Земля была сухая, как пепел; из-под его лап в пропасть струился красноватый ручеек, такой тонкий, что тут же превращался в дымок, и его увлекал с собой поток воздуха, поднимающийся из бездны.

Япп был в ярости от чего-то, что было далеко отсюда. Он опять вздрогнул и заработал лапами еще сильнее. Увидел, что там, внизу, люди начали расходиться. Наконец и последние ушли, никого. Он видел плохо, то — самое важное — было словно в тумане, оно сливалось с камнями, деревьями и домами. Япп остался один. Его дрожащий чуткий нос не улавливал больше ничего.

Он не сдавался. Лапы его неистово зарывались в землю. Их стремительное движение не прерывалось ни на секунду. Над головой Яппа завывала буря, разыгрываясь все сильнее.

Вскоре лапы стало колоть и жечь. На них появились раны. Вначале Япп не обращал на это внимания, продолжая судорожно рыть землю, но вот ему стало так больно, что лапы остановились сами собой.

Япп тесней прижался к земле. Но не расслабился, а напрягся еще больше. Сухой, горячий нос был поднят вверх, и если бы у людей, копошившихся внизу, глаза были способны видеть дальше обычного, они бы увидели его нос на фоне неба, торчащий над уступом, словно шарик.

Но люди, возившиеся на дне этой роковой бездны, не обладали зрением ястребов или орлов. Случившееся ослепило их. Они не видели нервного собачьего носа, торчавшего где-то в синеющей высоте.

Они были потрясены.

— Придется, видно… — сказал наконец кто-то.

— Да, — отозвался другой.

Погибший еще лежал на земле. Людям казалось, будто невидимая рука схватила и держит их, не давая двигаться. Помочь сорвавшемуся в эту бездну было уже невозможно — спешить было некуда. Его близкие, те, которым было положено больше всех заботиться о нем, тоже не спешили. В эти первые минуты смерть того, кто сейчас ушел из жизни, представлялась им невосполнимой утратой.

— Глядите, глядите, — раздались испуганные голоса в толпе.

— Где? Что?

Они увидели птицу.

— Стервятник? Птица была уже далеко.

— Ух, — выдохнул один, глядя на пустынные каменные глыбы. Людей снова охватил страх.

— Надо двигаться.

— Да, ничего не поделаешь.

Наверху, над долиной, выдавался Большой уступ. Каменная стена отвесно обрывалась вниз. В том-то и дело, что она обрывалась отвесно. Тот, кто поскользнулся на уступе, был обречен.

Только сейчас люди поняли, как все произошло, впрочем, они об этом даже не задумывались. Не искали объяснения. Труп на земле был для них как удар молнии — люди видят его иногда, но сказать тут нечего.

Несмотря ни на что, нашелся человек, который не потерял голову, он уже побывал в ближайшей усадьбе и принес оттуда носилки.

Стало тихо.

Люди работали.

Там, наверху, над пропастью, бродили воздушные вихри, но люди не чувствовали их. Здесь, внизу, среди каменных стен, ощущалось только ленивое дыхание лета.

И все же кто-то заметил такой вихрь, хотя, казалось бы, отсюда невозможно было увидеть то, что увидел он, и мысли его заработали в новом направлении. Он первый нарушил напряженную, мучительную тишину, сопровождавшую их труд.

— И как это он не заметил такого ветра! — вдруг сказал он. — Надо было пригнуться, а не идти во весь рост.

Те, кто поняли его мысль, вздрогнули и осуждающе глянули на него.

— Да, наверно, дело в этом, — ответили ему коротко и холодно. — Там следовало бы поставить заграждение.

Но он сумел преодолеть неловкость.

— Да, тогда бы люди, увидев его, понимали, зачем оно поставлено, — сказал он, продолжая работать, руки у него тряслись. Это оправдало его, и теперь он мог не опускать глаз.

Те, кто было почувствовали себя задетыми, согласились с ним и кивнули, подтверждая, что он прав.

Тело уже лежало на носилках, их подняли с земли и понесли к дому, отмеченному судьбой. Это был справный дом, но сейчас никто не пожелал бы его себе. Он стоял на отшибе.

Прежде чем они ушли, один из парней острым ножом вырезал крест на белой коре березы, стоявшей ближе других к тому месту, где нашли погибшего. Под крестом он вырезал дату.

Носилки трясло, потому что людям, несущим их, не удавалось идти в ногу. Иногда они попадали в ногу, и тогда носилки начинали плавно покачиваться, но вскоре кто-нибудь сбивался, и они опять шли вразнобой. Вообще-то это не имело значения, и люди, подавленные случившимся, даже не замечали этого.

Вдруг в толпе раздался голос:

— А где же Япп?

Все остановились. Носилки поставили на землю. Наконец-то можно было подумать и о другом. Пусть это всего лишь Япп, но они ухватились за эту мысль.

Один, плохо знавший погибшего, спросил: — Кто это Япп?

— Его собака.

— Да собака это! — раздалось сразу несколько нетерпеливых голосов.

А кто-то добавил:

— Япп наверняка был с ним…

Да, таковы были отношения между умершим и Яппом. Суть их можно было понять по самому голосу говорившего, и тот, кто раньше ничего не знал об этом, теперь понял все.

Они поглядели на устрашающий Большой уступ, на синие гребни гор, на скалы.

— Он-то, во всяком случае, не упал, иначе мы бы его увидели.

— Наверно, он все еще там, наверху.

Они внимательно осмотрели зубцы гор на фоне неба, но разглядеть маленькую собаку было, конечно, невозможно. Больше они не могли задерживаться из-за Яппа.

— Ничего с ним не случится, он всегда найдет дорогу домой, — решили они.

Но один парень робко произнес:

— Я, пожалуй, пойду поищу его.

— Ладно, но только потом, — сердито сказали ему. — Это не к спеху.

Глаза у парня бегали.

— Я все-таки пойду.

Они оглянуться не успели, как его и след простыл. Он просто сбежал. В этом никто не сомневался. Они увидели, как он карабкается по склону.

— Это только предлог, — сказал кто-то.

— Конечно, — отозвался другой.

Им всем хотелось бы оказаться сейчас на его месте. Но пришлось уступить злой необходимости. Впереди стоял дом, отмеченный судьбой. Их путь лежал туда. Любой из них согласился бы преодолеть самый крутой склон, лишь бы миновать этот дом.

Наверху, на уступе, раздался низкий странный звук: гав — и опять тишина.

Япп вздрогнул.

Хотя он сам издал этот звук.

Больше здесь никого не было.

Он лежал, как прежде, прижавшись к земле и положив морду на край уступа. Должно быть, невидимая буря все еще бушевала над ним. Случившееся терзало Яппа. Гав, вырвалось у него.

И тут же опять крикнула птица. Угрожающе. Прямо над ним. Она пронеслась мимо, полоснув его взглядом, и улетела, постепенно превратившись в точку. Яппу показалось, что этот горящий взгляд разрубил его пополам.

Япп уже не осознавал происходящего, только дрожал.

Вдруг он встрепенулся. Что-то увидел.

И начал приподниматься.

Он привстал с того места, где лежал. Его израненные, нервные лапы были подобны стальным пружинам. Тугие пружины распрямлялись и поднимали его. Эти пружины вросли в уступ, и тем не менее они сумели поднять оцепеневшее от страха тело.

Выше, еще выше. Оцепенев, он стоял во весь рост. Его безумные глаза были прикованы к одной точке.

Прямо перед ним была бездна, в которой крутились вихри. Там не могло быть никого, кроме той страшной птицы. Но глаза Яппа искали не птицу, они уставились на другое.

Человек карабкался по самому краю обрыва. Временами ему приходилось ползти на четвереньках. Ни один волосок на морде у Яппа больше не шевелился, пес настороженно замер.

Несмотря на крутой подъем, человек двигался быстро. Но Япп не понимал, что значит быстро или медленно, он вообще ничего не понимал. Неведомая сила подняла его.

Человек приближался. И это привело Яппа в ужас.

Тот, кто знал Яппа раньше, не поверил бы сейчас своим глазам. Это был совсем другой Япп.

На время незнакомец скрылся из виду. Ему пришлось огибать большую скалу. Но Япп не успокоился, он стоял по-прежнему, и человек действительно вскоре появился опять, уже ближе, чужой человек, в этом месте его присутствие казалось противоестественным.

Была середина дня, солнце стояло прямо над уступом. Все изменилось, мир сделался враждебным и опасным. Весь мир заполонил человек, ползущий по камням. Япп хорошо видел его, а может, не видел?

Человек опять скрылся за скалой.

И тут же Яппа окликнули по имени, так громко, что каменные стены ответили эхом:

— Япп!

Пустое пространство звало его.

Япп! — Зов доносился отовсюду: сверху, снизу, со всех сторон, — он казался зловещим и звучал угрожающе близко. Незнакомый голос. Сбитый с толку, Япп стоял на негнущихся лапах, сердце его бешено стучало — от каждого удара шерсть поднималась дыбом. Внутри у него что-то готово было вот-вот лопнуть. Услышав свое имя, Япп задышал часто и громко. Тут, в одиночестве, на этом уступе, никому не известно, зачем работали задыхающиеся легкие.

Человек показался снова. Он неотвратимо приближался. Кто он? Что это?

Наконец он увидел Яппа и направился прямо к нему, ловко цепляясь за опасные уступы.

— Япп! — звал он. — Япп! Япп!

Это не был хозяин. Япп испуганно глядел на человека, но не шевелился — голова у него шла кругом, он весь напрягся, но не шевелился.

От волнения Япп коротко тявкнул. Звук вырвался сквозь стучащие зубы.

Человек решил, что пес признал его, и обрадовался.

— Япп! Я здесь! — радостно крикнул он, увидев удобный путь к злосчастному уступу.

Япп тоже что-то увидел. И это было как безумный призыв. Лапы его были подобны напряженным пружинам: чуть сжавшись, они вдруг распрямились. Распрямились с такой силой, что Япп вылетел в сводчатое пространство, где кружились вихри, вслед за своим другом и хозяином.

Content

Тарьей Весос

ПТИЦЫ (роман)

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть вторая

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Часть третья

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

ЛЕДЯНОЙ ЗАМОК (повесть)

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть вторая

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Часть третья

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

Рассказы

НИЛЬС ФЕТ

СОВЕРШЕННОЛЕТИЕ

ХЛЕБ

НЕСМЫШЛЕНЫШ

СКАЗКА

ЛОШАДЬ ИЗ ХОГГЕТА

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЗИМЫ

ЯПП