Михаил Кожухов

Клуб путешествий Михаила Кожухова

© М. Кожухов, 2017

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Записки командора

Приполярный Урал: начало

Фото 1. Командор Клуба

Фото 2. Командор Клуба

Фото 3. Командор Клуба

Фото 4. Командор Клуба

«А как, Михаил, Вы начали путешествовать?» – спрашивают меня пионеры и школьники. Ну, слушайте: покоряли мы однажды Приполярный Урал. Сравнялся мне 21 год, уже были у меня за плечами три-четыре водных похода. И выглядел я, как на этом снимке: парень хоть куда (см. фото 5).

Фото 5. Парень хоть куда

Приполярный Урал – одно из самых красивых мест в мире. Я ни до, ни после таких необычных гор, как там, не видел: Сабля, Манарага… Вы погуглите картинки – красота несусветная. Но не доберешься туда по-человечески! Мы, например, шли вверх по течению реки Косью 120 км. Потом карабкались около 40 км через перевал, куда надо было еще и дрова для костра тащить, а потом сплавлялись по Кожиму около 100 км, для чего байдарки проклятые марки «Салют», весом 38 кг каждая, пришлось всю дорогу волочить на себе. (см. фото 6)

Фото 6. Байдарки марки «Салют» пришлось всю дорогу волочить на себе…

На Приполярном Урале все прекрасно. Грибов и голубики море, северные олени стадами ходят, и все такое. Кроме погоды – холодно там даже летом и почти всегда – дождь. Воду можно пить, как олени – зашел в реку цвета изумруда и пей. Но от тамошней воды кожа на руках трескается чуть не до костей. Утром приходилось опускать их в реку, чтобы хоть как-то размочить трещины и начать пользоваться конечностями по их прямому назначению. Руки на снимке не мои, а моего учителя Толика Свиридонова. Но и у меня такие же были. (см. фото 7)

Фото 7. Руки моего учителя Толика Свиридонова

Без нашего адмирала, моей сестры (см. фото 9, она на снимке слева от меня), мы бы домой ни за что не вернулись. Зверюга она. Вставала утром ни свет ни заря, готовила себе кашу, потом валила на нас, спящих, мокрую от дождя брезентовую палатку, и уходила. Гестаповка! Кстати, это ее идея была взять раскладку (еду, по-вашему) из расчета 320 граммов на человека в день. Чтоб вы знали, нормальные люди с килограммом ходят, спортсмены берут граммов по 800 на рыло. А тут – 320 жалких гр., считая крупы, супы, мясо сушеное, сухари и прочие радости. Откуда она вообще взяла, что человек на таком пайке может выжить?!

Фото 9. Наш адмирал – моя сестра

Когда карабкались вверх по Косью – трудно, но жить можно было. Если берег пологий, байдарку на парашютной стропе корабликом тащишь, как бурлаки на Волге. А если порог или каньончик – прыгай в воду по пояс, толкай ее между камней. Камни скользкие, падаешь то и дело, руки в ссадинах, колени разбиты… Настоящий ад начался, когда мы прошли границу леса и стали подниматься на перевал. На снимке-то я придуриваюсь – типа, устал очень. А по правде, отстал я однажды на каменной осыпи, вверх идти страшно, вниз – еще хуже, за плечами байдарка проклятая, центр тяжести у тюка выше головы… Думал, все, пропал Мишка на Севере! (см. фото 10)

Фото 10. Думал: все, пропал Мишка на Севере!

Сплав поначалу был, скажу я вам, тоже не сахар. Кожим в верховьях – не река, а лесенка мокрая из булыжников (см. фото 8). Одна из байдарок кильнулась, ее на каменный зуб намотало – на шпангоуты и стрингеры смотреть было страшно, шкура – в клочья, от кильсона – щепки одни. Хорошо хоть, что все в группе, кроме меня, были из МВТУ. Я любил с ними ходить. Надежные они и рукастые – чего хочешь из ничего в тайге смастерить могут. Одно слово – инженеры.

Фото 8. Кожим в верховьях – не река, а лесенка мокрая из булыжников

От такой жизни мы вышли из графика, еда наша жалкая совсем кончилась. Последние три дня, считай, только на грибах и голубике шли. Из остатков размокших сухарей котлеты хлебные пытались жарить. Сигарет у меня уже тоже не было, курил самокрутки из мха и листьев… На 11 килограммов похудел за две недели! А взамен что? Одно название – серебряные призеры чемпионата СССР по «Буревестнику». Даже медалей не дали! (см. фото 12)

Фото 12. Серебряные призеры чемпионата СССР по «Буревестнику»

Как я просил прощения у Пиночета

Так уж случилось – я стал первым и единственным журналистом из России, которому удалось взять большое телевизионное интервью у «всемирного Бармалея» ХХ века – чилийского диктатора Аугусто Пиночета. Это интервью обернулось громким международным скандалом. Произошла эта история в декабре 1993 года, «когда деревья были большими», а реклама на телевидении делала первые шаги. Тогда и появился в редакции «Международной панорамы» в Останкино некий чилиец, который продавал в России конфеты. Его идея была проста: он приглашает в Чили телевизионную группу, которая снимает кино и, между делом, его производство, как я теперь понимаю, весьма обычных конфет. «Хочешь поехать в Чили?» – спросили меня. «Хочу». «А куда?» «А вот сюда», – я ткнул пальцем в ближайший к перуанской границе самый северный город Чили и провел черту до самого юга – городка Пунта-Аренас на берегу Магелланова пролива. Вы не поверите – чилиец согласился, и план командировки утвердили.

Это было, конечно, безумием – проехать всю страну – тысячи километров! – с севера на юг за две недели. Но мы это сделали: режиссер Андрей Хухриков, оператор Александр Летичевский, редактор Надежда Шульженко, отставной полковник карабинеров, приходившийся зятем изготовителю конфет, и я. Подробности нашего блицкрига заслуживают отдельного рассказа. Пустыня Атакама, Чукикамата – самая большая в мире дырка, которую человек проковырял в земле, чтобы добыть медь, леса араукарии, национального чилийского дерева, похожего на огромный укроп, закрытые немецкие колонии на юге и многое, многое другое, описания чего я теперь опускаю, чтобы не отклониться от темы.

Как-то сам собой стал складываться фильм. Он состоял из монологов людей, рассуждавших о военном перевороте в этой стране, со времени которого прошло ровно двадцать лет. Там был горный инженер, вдова убитого секретаря ЦК компартии, молодой карабинер, уличная певица, рыбак – разные, в общем, по возрасту, достатку и убеждениям люди. И все они, хочешь не хочешь, говорили о Пиночете. Кто хвалил, кто проклинал, кто осторожничал. В любом случае, то, что они говорили, совсем не соотносилось с привычными мифами советской пропаганды. Оказалось, не было никогда в Чили «сапога чилийской военщины» и прочих глупостей, которые перепечатывали в те годы наши газеты… Но разве может быть кино про Пиночета без Пиночета? Это, согласитесь, бред. И я стал искать генерала.

Пригласивший нас чилиец был близок к правящей партии, да и я не впервые был в этой чудесной стране. Был знаком даже с Эрнаном Вихи, отцом чилийского экономического чуда, трудившегося при хунте министром. Но все, к кому мы обращались, включая бывшего министра, твердили одно – забудьте! Генерал, в ту пору главнокомандующий сухопутными войсками и пожизненный сенатор, не давал интервью. Никогда. Никому. Только вчера он отказал CNN. Просто забудьте. Выбросьте эту идею из головы и езжайте с миром домой.

А в Чили как раз случились президентские выборы. И я решил – а пойдем-ка мы на участок, где будет голосовать генерал. Брошусь к нему в ноги и жалобно, по примеру Кисы Воробьянинова, пропищу: так, мол, и так, снимаю про вас кино, а вас там нет!

Идея была дурацкой. За несколько минут до появления генерала его охрана прорубила в толпе журналистов коридор, Пиночет быстро проголосовал и, не ответив ни на один вопрос прессы, уехал. Но!

Примерно за полчаса до его появления на избирательный участок приехала с инспекцией какая-то шишка. Шишка была представительным седовласым мужчиной с голливудским лицом, одетой в ослепительно белый военный китель с золотыми позументами. Редактор Надежда Шульженко, сочетавшая в себе при маленьком росте видную внешность, природное обаяние, высокий редакторский профессионализм и кумулятивную силу противотанковой гранаты, бросилась на шишку грудью, приперла её к стене и залопотала что-то на французском языке, шишке не известном. Минутного замешательства начальника хватило, чтобы к ним пробрался и я – с челобитной.

Начальник оказался ни больше ни меньше военным комендантом Сантьяго-де-Чили. Тут надо заметить, что была пятница, а в ближайший вторник самолет «Аэрофлота» уже должен был увезти нас восвояси. Времени, стало быть, оставалось только три дня… Выслушав, комендант сказал: «Позвоните мне в субботу ровно в 12.00».

Понятно, правда? Выходной, наутро после выборов – шансов на успех никаких.

Но в полдень субботы телефонная трубка вдруг сообщила голосом коменданта: «В полдень понедельника мой генерал встречается с избранным президентом Чили, а в 12.45 ждет вас в своем рабочем кабинете в министерстве сухопутных войск».

Честно сказать, в такую удачу я до конца не поверил. Но решил подготовиться – написал вопросы, которые хотел задать Пиночету. Понятно, они были сформулированы предельно корректно. Там не было ничего типа: «Хорошо ли вы спите по ночам, генерал, не приходят ли к вам призраки убиенных патриотов?». Максимум отваги, которую я себе позволил в этом списке, сводился, пожалуй, к следующему: «Если бы история повторилась сегодня, поменяли бы вы что-нибудь в методах, которыми действовали в 1973-м году?»

И это был первый вопрос, который вычеркнул из моего списка адъютант Пиночета, сидевший в его приемной в ослепительно белом кителе с красными погонами и золотыми позументами. Впрочем, он вычеркнул оттуда и все остальные вопросы, оставив только один: «Расскажите о своих родителях».

«Все будет происходить так, – сообщил мне адъютант. – Вы входите, приветствуете моего генерала, оператор снимает ровно 30 секунд. Потом оператор уходит, а вы остаетесь с ним ещё на целых три минуты».

Понятно, мечтал я совсем о другом.

Честно говоря, еще в самом начале карьеры, трудясь в редакции Южной Америки Агентства печати «Новости», а потом в международном отделе «Комсомолки», я принял активное участие в демонизации Аугусто Пиночета. Тогда многое виделось другими глазами.

Для тех, кто не помнит: в 70-х годах прошлого века примерно половина чилийцев решила построить социализм. Другая половина, погромыхав пустыми кастрюлями на улицах Сантьяго (этот митинг домохозяек вошел в историю как «Марш пустых кастрюль»), махнула на это дело рукой – пусть пробуют. И они попробовали. Уже через несколько месяцев после победы на выборах правительство Народного единства довело до полного хаоса эту прежде благополучную страну, гордившуюся многочисленным средним классом. Теперь людям приходилось занимать очередь на рассвете, чтобы купить домой хоть какие-нибудь продукты. Когда стало понятно, что хаос не кончится никогда, в ход исторического процесса вмешались военные. Правда, не без помощи ЦРУ, хотя и социализм в Чили строили тоже не без помощи советского КГБ и внешней разведки Кубы.

Осуждение путча, возглавленного Пиночетом, было одной из любимых тем советской пропаганды. Трудящиеся сочувствовали чилийцам. Собирались на митинги в цехах и универмагах, требовали отпустить на волю вожака коммунистов Луиса Корвалана, который томился в застенках. Был даже анекдот: «Пока эту… Ну, как ее… Луизу, что ли?… На карнавал не пустят, я работать не пойду!» Забегая вперед: «Луизу» так и не пустили на карнавал, но через несколько лет обменяли на советского диссидента Владимира Буковского. Вожак чилийских коммунистов уехал после этого в ГДР, а потом, после крушения Берлинской стены, вернулся в Чили, где прожил достойно и тихо до самой своей кончины.

О том, что другая половина чилийцев рукоплескала военным, у нас мало кто знал, а кто знал – помалкивал. Какие глупости тогда писали в наших газетах – вспомнить стыдно. И что Пиночет, подумать только, построил себе большой загородный дом. И что сын супостата возглавил коммерческую фирму. И что его свита беззастенчиво ворует из государственной казны, и что… Понятно, они не были ангелами, но у своих нынешних российских коллег могли бы многому поучиться!

Главной же пропагандистской темой были «преступления чилийской военщины». Каждая вторая статья так и называлась: «Ночь над Чили».

Если без эмоций, то военный переворот стал настоящей трагедией для этой страны. Сентябрь 1973-го года расколол чилийцев на два непримиримых лагеря и остался в национальной памяти шрамом, который по сей день болит в душе каждого человека, на какой бы стороне баррикад он ни находился в те дни. Тысячи людей действительно подверглись репрессиям, многие покинули страну, опасаясь преследований.

Но только вдумайтесь в цифру: как потом установила независимая комиссия католической церкви, которая расследовала преступления военных, за семнадцать лет их правления в Чили погибло чуть более 2300 человек. В процентном пересчете на 15-миллионное население страны это меньше, чем у нас каждый год гибнет на дорогах или тонет по пьяному делу на озерах и реках. Многие из них погибли в первые дни путча, когда танки расстреливали Дворец Ла Монеда, где, обратившись в последний раз к народу по радио, покончил с собой президент Сальвадор Альенде.

В Сантьяго свистели пули, и военные хватали всех, кто попадался под руку. Из тех, кто погиб или пропал без вести в последующие годы, большинство были боевиками, прошедшими подготовку на Кубе. Они были схвачены, когда подрывали мосты и линии электропередач, стреляли в военных. Среди погибших были, конечно, и невинные люди. Их смерть и страдания как раз и стали той «слезой ребенка», которой, по Достоевскому, не стоит ни одна революция. Включая чилийское экономическое чудо, благодаря которому эта страна стала одной из самых благополучных в Новом Свете.

Вот обо всем этом я и хотел снять фильм – признаться, не столько о Чили, сколько о России, где уже полыхали конфликтами бывшие советские окраины, где всем жилось несладко и мечталось о порядке. Тогда вошли в моду разговоры о «твердой руке», которая должна была бы остановить хаос развала империи. Пиночета поминали при этом все почем зря. Для одних он был действительно всемирным Бармалеем, символом авторитаризма. Для других – столь же символической «Твердой рукой – другом патриотов», который только и способен был спасти матушку-Рассею от разгула демократии.

В действительности он был ни тем, ни другим. Жесткий в принятии решений, беспощадный к врагам, настоящий вояка, Аугусто Пиночет не блистал ни особым образованием, ни ярким интеллектом. В 1973 году он скорее оказался человеком на своем месте, чем душой заговора генералов. По одной из версий, кстати, путч и был организован другими, а Пиночет примкнул к мятежникам будто бы в самый последний час и оказался наиболее подходящей кандидатурой, чтобы возглавить хунту. В любом случае, он, конечно, не был ни большим изувером, ни большим вором, чем его коллеги из иных, вполне добропорядочных правительств.

Нельзя сказать, что я размышлял обо всем этом, ожидая генерала в его приемной. Если я тогда вообще о чем-либо думал, так только о том, как изменить предложенный мне сценарий встречи. И когда, наконец, двери распахнулись, и Пиночет в ослепительно белом мундире с золотыми позументами вошел в комнату, я сделал шаг ему навстречу и, вместо «здрастье», выпалил:

– Senor general, le quiero pedir desculpas por lo que habia escrito sobre Usted, siendo joven e influenciado por la propaganda comunista.

Перевожу:

– Господин генерал, хочу попросить у вас прощения за все, что я написал о вас, когда был молод и находился под влиянием коммунистической пропаганды.

– Садитесь, – заинтригованный таким поворотом Пиночет жестом указал мне на кресло.

Именно эта моя фраза и стала причиной грандиозного скандала, который разразился на следующий день после выхода в эфир на телеканале «Останкино» (теперь Первый канал) нашего фильма «Чили: портрет на фоне Кордильер».

Разговор с Пиночетом длился минут пятнадцать, пока адъютант за спиной генерала не стал бросать на меня умоляющие взгляды, выразительно проводить рукой по горлу и тыкать пальцем в наручные часы, недвусмысленно намекая: ваше время истекло! Потом я не раз пожалел о том, что дрогнул. Окажись на моем месте американский, а не советский человек, он продолжал бы задавать вопросы.

«Бармалею» же наш разговор явно льстил. Он говорил очень тихо, почти неслышно. Трудно было представить, что этот старик в белоснежном мундире двадцать лет назад поставил вверх тормашками целую страну. Он совсем не был похож на карикатурный образ кровожадного диктатора, созданный стараниями советской публицистики – и моими, в том числе. Признаться, это было не самое интересное интервью, которое мне когда-либо приходилось брать:

– Господин генерал, хочу попросить у вас прощения за все, что я написал о вас, когда был молод и находился под влиянием коммунистической пропаганды.

– Тогда многие писали глупости, потому что хотели помогать коммунистам, а не чилийцам.

– В мировой прессе о вас ходят легенды. У них есть что-то общее с действительностью?

– Да. Общее с действительностью в них то, что их авторы сочиняли эти легенды, потому что им платили зарплату. Если бы они писали обо мне правду, их попросту выставили бы вон. Так у журналистов всегда: они должны писать то, что им скажут.

– Где же правда?

– А правда в том, что, когда я оставил пост президента через 17 лет после переворота, за меня проголосовали на плебисците 43 процентов чилийцев. Это почти половина страны. Те, кто был против, сочиняли про меня всякие глупости. Почему? Потому что они готовили революцию в Чили.

– А если я спрошу вас самого: что за человек генерал Пиночет?

– Солдат, который получил приказ и выполнил его. Причем неплохо. Потому что я понял, что мою страну отдают иностранцам. И кто? Сам президент республики! Моим долгом было защитить ее суверенитет. Поэтому я и вмешался. Знаете ли вы, сколько оружия мы нашли, когда выступили 11 сентября? Тридцать тысяч стволов! Вот как обстояли дела… Здесь уже находился даже кубинский генерал Антонио Ла Гуардиа. Он написал потом книгу, где признался: под его началом в Чили было пятнадцать тысяч партизан. Они должны были сражаться с военным правительством, представьте только!

– Говорят, вы с юности были антикоммунистом. Почему? Ведь эта теория так привлекательна.

– Привлекательна для невежд. Для тех, кто ничего другого не знает. Для тех, кто любит все получать даром. Коммунизм – это мировое господство. И Маркс ясно заявил об этом в своем «Манифесте». И Ленин тоже говорил об этом, и Троцкий мечтал о мировой революции. Хорошо еще, что его остановил Сталин, который решил сначала навести порядок в собственной стране… Теперь говорят: теория была хороша, а вот практики подвели. А я говорю: нет, эта система никуда не годится. Вы поставьте самых лучших исполнителей – результат будет таким же. Коммунистическая система провалилась! Никогда ни у одного государства не будет денег, чтобы кормить всех бездельников.

– Чили сегодня такая, какой вам хотелось видеть ее 20 лет назад?

– Тогда мы мечтали о многом и многое хотели изменить. Что-то удалось сделать, что-то – нет. Так всегда в жизни.

– У нас в стране есть люди, которые думают, что главной заботой Пиночета была дисциплина.

– В какой мере вы вмешивались в дела экономистов?

– Только в самых общих чертах. Я же не был премьер-министром. А если и бывал на фабриках, то только затем, чтобы убедиться: людям платят ту зарплату, которую они заслужили, а не меньше. Меня всегда заботило, чтобы соблюдался закон. Но чтобы заставлять кого-то работать? Никогда. У нас такого не может быть. Чили – демократическая страна. Она была демократической, когда я появился на свет. И не мне это менять. Что бы там ни болтали про то, что я фашист и диктатор.

– В 78 лет вы чувствуете себя счастливым человеком? Было ли что-то в вашей жизни, что вам хотелось бы переписать набело?

– Да что же вам всем так нравится этот вопрос? Знаете, у каждого человека есть свои амбиции и желания, и свои слабости. В жизни что-то удается сделать, что-то нет. Мне, может, хотелось бы иметь дом в деревне. Мои предки все же были крестьяне. Но они не оставили мне дома… Я счастлив тем, что не занимаюсь больше политикой и могу делать то, что мне по душе. Мне нравится армия, мне нравится оружие, мне нравится писать об этом.

– Вы прожили долгую жизнь. Отчего же не воспользоваться заслуженным правом на отдых?

– Солдаты отдыхают в строю.

* * *

Вот, собственно, и все, о чем я успел расспросить генерала. Когда мы с режиссером Андреем Хухриковым стали монтировать фильм, стало понятно: если с этого интервью начнется кино, его досмотрят до конца все. Следом за интервью с Пиночетом стоял монолог старой женщины, вдовы члена ЦК компартии Чили, пропавшего без вести. «Пусть его имя будет проклято в веках! Пусть он устанет хоронить своих внуков!» – говорила она…

Но ее проклятий уже никто не расслышал. Фильм показали в полдень воскресенья, когда ничего не происходит, но во всех иностранных корпунктах в Москве включены телевизоры. Первым среагировало испанское агентство ЭФЭ, а вслед за ним и все остальные агентства, их сообщения наутро перепечатала мировая пресса. То ли ликуя от радости, то ли дрожа от возмущения, крупнейшая газета Чили «Меркурио» вышла с шапкой над шпигелем (это такая штука наверху газетной страницы, где пишется ее название), в которой говорилось: «РОССИЯ ПРОСИТ ПРОЩЕНИЯ У ПИНОЧЕТА!»

Чилийский парламент не нашел ничего более важного и срочного, чем обсудить эту сенсационную новость на своем утреннем заседании.

Посол России в Чили, дипломат ленинской школы Василий Петрович Громов, который еще в Сантьяго честно пытался отговорить меня от идеи брать интервью у престарелого диктатора: «Вас не поймет общественность», – говорил он, насупив брови, – дал в Москву срочную шифровку «вЕрхом». На профессиональном сленге сотрудников внешнеполитического ведомства «телеграмма верхом» означает не что иное, как шифровку архиважного и сугубо секретного свойства, которая направляется веером во все высшие инстанции: в Кремль, МИД, Службу внешней разведки и так далее. Текст разгневанной телеграммы сам я, разумеется, не видел. Люди, читавшие ее, уверяли, что досталось мне в ней, что называется, по первое число. Спасло меня от очень больших неприятностей только то, что на дворе стоял уже 1994-й, а не какой-нибудь другой, более ранний год.

Скандал продолжался примерно неделю. Меня не преминули пнуть и коллеги: осуждающие публикации вышли в нескольких газетах. Включая «Московские новости», где меня обвинил в апологетике чилийского фашизма большой, как стало понятно в последние годы, демократ Сергей Брилёв. Но всё, наконец, стихло: другие, более важные события вытеснили мое «простите, генерал» из поля всеобщего негодования.

И надо же было через неделю после описываемых событий случиться в Чили Международному авиационному салону! Пиночет посетил салон, к нему подпустили журналистов, и кто-то из них, вместо того чтобы поинтересоваться его мнением о самолетах, бухнул:

– Господин генерал, а как вы относитесь к тому, что Россия попросила у вас прощения?

И Пиночет, не моргнув глазом, ответил:

– А я всегда считал, что семена, которые мы посеяли двадцать лет назад в Чили, рано или поздно взойдут в России!

И все началось сначала…

Гастрономическое

Из всех вопросов, который задают незнакомые люди, есть несколько, которые начисто сбивают меня «с катушек». Самый ненавистный: «Ой, Михаил! А вы правда всё это ели?!» Отвечаю: неправда! Тайный Всемирный Центр Клонирования человека давно изготовил по моей просьбе мою надувную действующую копию. Её-то мы и возили с собой. Она-то и ела всю эту гадость! Что же касается пауков-птицеедов, один из которых на этом фото ждет своей печальной гастрономической участи… Не помню названия местности в Камбодже (на полдороге между Сьенрепом и Пномпенем), но там этот деликатес пользуется повышенным спросом. У дороги дежурят продавщицы с целыми корзинами жареных пауков и бросаются на каждый проезжающий мимо автотранспорт, как пауки бросаются сами знаете на кого. Паук же – вполне симпатичное и безобидное создание, у него мягкие мохнатые лапки, которые щекочут кожу, когда он ползет по твоей руке. Живут птицееды в глубоких норках, которые надо хорошенько расковырять палкой, чтобы выманить их обитателей на свет божий. А дальше все жестоко и просто: масло, чеснок, можно немножко любых специй. Честно говоря, похоже на жареную курицу. Из всей коллекции гадости, мной перепробованной, камбоджийские пауки оставили самые приятные воспоминания. Да и если разобраться: чем таракан, к примеру, отличается от креветки? Разве что в последней мяса побольше, и живет она в воде, тогда как таракан более мускулист и предпочитает сушу. Приятного аппетита! (см. фото 13)

Фото 13. Ой, Михаил! А вы правда всё это ели?!

Гастрономическое-2

Сказать, что эти милые люди – убежденные вегетарианцы, было бы большим преувеличением. Сыроедение – врать не стану, с ними случается. Но они ооочень даже любят мясо. Особенно томленое в пальмовых листьях. Его готовят в яме, над которой разводят костер. И на вопрос, какая часть этого мяса самая вкусная, они, не задумываясь, отвечают: «Ладошки!» А когда спрашиваешь – откуда, мол, знаешь? – быстро находятся: «Дедушка рассказывал».

О Папуа Новой Гвинее заговорил весь мир, когда осенью 1961 здесь как в воду канул этнограф Майкл Рокфеллер, внук легендарного миллионера. Вместе с коллегой они путешествовали по острову, выменивали у аборигенов всякие невинные безделицы, вроде разукрашенных человеческих черепов, – их коллекция даже выставлялась в Нью-Йорке. И ведь говорили ему: «Не ходи к асматам, Майкл! Недобрые они. И гостеприимные: верят, что душа человека переходит к тому, кто его съел. Если носить потом на поясе его череп». Но не послушался совета пытливый непоседа.

Хотя родственники не пожалели средств, следов юного Рокфеллера так и не нашли. Что с ним случилось, неизвестно. По словам миссионера Яна Смита, который проповедовал в тех краях, он будто бы видел у асматов одежду американца и даже его кости. Но вскоре и сам Смит куда-то делся, так что проверить его свидетельство не удалось. Еще один миссионер утверждал, что тоже слышал о съеденном юноше, чей череп с «железными глазами» хранился у шамана племени, но никаких подтверждений и этому нет. Поговаривают, что асматы приняли Рокфеллера за морское чудовище, у которого, по их поверьям, человеческий облик и белый цвет кожи. Вот и решили…

Ну, на этом старинном снимке запечатлен исторический для Папуа Новой Гвинеи момент. Соседи асматов, дани, вызвали меня на смертный бой. Двадцать пять самых отважных богатырей, вооруженных луками и копьями, против меня одного! Победила дружба. (см. фото 14)

Фото 14. Победила дружба

Небо в клеточку

С этим снимком история такая. Костюм, понятно, мне подарил один знакомый местный герцог, и мы поднялись с оператором Алексеем Лебедевым на высокий холм, чтобы «поздороваться» – начать программу о Шотландии, которая выходила в рамках проекта «Далеко и еще дальше…». Чувствовал я себя в килте несколько странно. Понятно, исторический костюм, выросший из одеяла, которым на ночь заворачивались пастухи, и все такое, но… Легкий ветерок снизу все же вызывал навязчивые ассоциации с юбкой и лучшей половиной человечества. Ну, вы меня знаете: меня хлебом не корми, дай только правду-матку разрисовать. Вот я и позволил себе публично высказаться, что, мол, костюмчик-то – того, не то чтобы очень мужской. Кончилось это плохо. Меня арестовали, посадили в тюрьму и приговорили к вечному поселению в Австралии. Не только за костюм, правда. Приплели еще и то, что я пытался накормить Лох-Несское чудовище, что у них, оказалось, строго запрещено… Что значит, «разве оно существует»? Просто его кормить надо уметь. (см. фото 16)

Фото 16. Небо в клеточку

Чужое лицо

…Звонит мне как-то Бахыт Килибаев – режиссер знаменитых роликов «МММ» про Леню Голубкова и Марину Сергеевну. Давай, говорит, ты станешь пресс-секретарем Мавроди? Ну, я стал репу чесать. В ту пору я трудился в международном отделе «Известий». Там такая концентрация таланта и интеллекта на квадратный сантиметр площади была – не передать! Не помню уж, как мы газету успевали делать – всё в редакционной кафешке сидели и судьбы демократии решали. Ну, правда: ощущение было, что без нас России – никак. А зарплату при этом платили – без слез не глянешь. На наши деньги баксов 300. Я уже замучился сыну каждый раз объяснять, почему именно не могу купить ему ананас, который продавался на каждом углу. И сигареты курил «Леонид Макарыч» (LM), они подешевле были… В общем, соблазн большой. Но я и тогда был слабоват по коммерческой части. Спрашиваю Бахыта: а зарплата, мол, там какая? Он на меня с сожалением смотрит: «Не понимаешь, что ли, жизнь теперь у тебя совсем другая начнется». Но я настаиваю: «Озвучь, говорю, цифры». Он: «Тыщи две с половиной долларов в месяц на первое время хватит?» Еще бы не хватит – это тогда целое состояние было, чего хочешь можно себе позволить. Но я все тянул с ответом, мялся. Смутное какое-то предчувствие тревожило душу. Наконец, жадность верх взяла: звоню режиссеру, говорю – согласен. Встреча с будущим боссом Сергеем Пантелеевичем была назначена у него дома на Комсомольском проспекте аккурат в тот день и час, когда туда пожаловала милиция: так меня судьба и правоохранительные органы от рокового шага уберегли. Я к чему клоню-то? Когда Саддам Хуссейн увидел вот эту фотографию, все телефоны мне оборвал. Иди, говорит, работать ко мне двойником! Ну, тут уж я про зарплату даже спрашивать не стал. Сразу понял – жизнь так изменится, что скоро и не узнаешь ее. Но опять на душе неспокойно, неуверенно как-то было. Позвонил мужикам в Лэнгли: так, мол, и так, объясняю, кровавый диктатор сделал мне соблазнительное предложение. Они намекают: ты сам подумай, в Ираке же что? Пустыня! Того и гляди, там Буря начнется… Отказался я, в общем. Теперь сомневаюсь: может, зря? (см. фото 11)

Фото 11. Иди, говорит, работать ко мне двойником!

Плох тот Занзибар, который…

Есть не очень научная версия, что «наше все» придумало сказку об острове Буяне, увидев португальские литографии острова Занзибар. Этот остров действительно расположен за семью морями, и в пушкинскую пору там и впрямь правил Царь Салтан – султан по-местному.

Как почти все пишущие люди, я тоже не избежал соблазна стихотворчества. Как почти всегда в таких случаях, полученный результат был похож на поэзию не больше, чем занзибарская зебра на матрас – оба полосатые. Александр Твардовский, например, одному такому «пушкину» заметил как-то: «Такие стихи я могу писать километрами».

Но вот на глаза мне попались снимки, сделанные оператором программы «В поисках приключений» Алексеем Лебедевым на острове Занзибар. И я не вижу повода, чтобы не поделиться с вами стишками, за которые мне почти не стыдно. (см. фото 15)

Фото 15. Плох тот Занзибар…

Занзибар

На далеком Занзибаре

Солнце тает в дымке неба.

На далеком Занзибаре

Волны бьются о причал.

На далеком Занзибаре,

Где песок белее снега,

Я ни счастья, ни удачу

Ничего не повстречал!

Вокруг колеса

Тут такая история – мне поклонники «Феррари» подогнали. Бэушная, правда, но даже пахнет, как новенькая… Я вообще-то за рулем так давно, что и признаваться неловко. Права получал без всяких курсов, когда готовился к отъезду в город-курорт Кабул. Так вышло, мой предшественник в Афганистане уехал раньше меня. Он человек добрый: оставил казенную «Волгу» в гараже молодежной организации, и был таков. Я приезжаю, стоит моя машина без единого колеса, аккумулятора нет, вся обшарпанная, – без слез не взглянешь. Но афганские братья по разуму собрали ее потихоньку – можно ехать. А как ехать-то?! Не умею я толком, и движение – ад: то танк из-за угла вылетит, то верблюд из-под колес шарахнется, то тётка в парандже дорогу перебегает. А ей через сеточку на глазах что видно-то? Непростая, словом, дорожная обстановка… Короче, в первую же поездку я заблудился. Стал разворачиваться на какой-то улочке, и моя «Волга» ухнула в арык, раскрошив брюхом бетонный бордюр. Я вышел, оглядываюсь – дувалы глиняные кругом, люди бородатые с патронташами крест-накрест, нехорошо так, недобро на меня смотрят. У них, видно, были ошибочные взгляды на присутствие советского дружественного контингента. Не знаю уж, почему они меня там же на шашлык не пустили. Я жестами объясняю: вы, мол, ружья к стенке прислоните, машину из канавы давайте вынимать. Они послушались, и с полчаса, наверное, пыхтели, пока не справились. Когда операция по спасению транспортного средства была успешно завершена, я, вцепившись в руль трясущимися руками, покатил восвояси в буквальном смысле слова со скрипом… К чему клоню-то? Я ведь сейчас в деревне живу, на что мне там «Феррари». Может, нужно кому? Отдам в хорошие руки. (см. фото 17)

Фото 17. На что мне там «Феррари». Может, нужно кому?

Загадка природы

Как честный человек, историю этого снимка я должен начать так: «Как-то раз один знакомый дракон попросил меня посидеть с его невылупившимся сыночком, пока сам он мухой слетает исполнить почетную обязанность – отобедать первыми красавицами малозначительного города M. Представьте себе: вместо того, чтобы слопать очередную диву, мой перепончатый друг влюбился в нее, начисто забыв обо мне, и я был вынужден стеречь драконово потомство три года и три месяца, оформив отпуск «по собственному желанию».

Не верите? Хорошо, тогда попробуем так: «Мы осаждали какой-то город, и понадобилось нам узнать, много ли там пушек. Но во всей армии не нашлось храбреца, который согласился бы незаметно пробраться в неприятельский лагерь. Храбрее всех, конечно, оказался я. Я встал рядом с Царь-пушкой, которая палила прямо из Кремля, и, когда из пушки вылетело ядро, вскочил на него верхом и понёсся вперёд. Все в администрации в один голос воскликнули:

– Браво, браво, Михаил!

Сперва я летел с удовольствием, но, когда вдали показался неприятельский город, меня охватили тревожные мысли. «Гм! – сказал я себе. – Влететь-то ты влетишь, но удастся ли тебе оттуда выбраться? Враги схватят тебя, как шпиона, и повесят на ближайшей виселице. Нет, брат, надо тебе возвращаться, пока не поздно!»

В эту минуту мимо меня пролетало встречное неприятельское ядро. Недолго думая, я пересел на него и помчался обратно. Увы, не долетев до цели, снаряд упал на берегу необитаемого острова, где меня и запечатлел коварный папарацци».

Опять не верите?! Ладно, вот вам ложь, которая всех устроит.

Я стою в Новой Зеландии на берегу Тасманова моря в раздумьях о том, откуда взялись там эти перепончатые круглые штуки почти идеальной формы. (см. фото 18)

Фото 18. Я стою в Новой Зеландии на берегу Тасманова моря в раздумьях…

Враг государства

Главный Враг королевства Новозеландского называется поссум – по милости капитана Кука, который, увидев эту чебурашку в Австралии первым из европейцев, признал ее родственником опоссума. В своем отчете о путешествии Кук случайно пропустил первую букву – так сумчатая чебурашка стала поссумом.

Спустя какое-то время существо попало в Новую Зеландию, пригрелось-приелось здесь, и вы даже представить себе не можете, какую сильную личную неприязнь испытывают к нему 4,5 миллиона новозеландцев! Специальные люди из Департамента природопользования ведут с ним борьбу не на живот, а на жизнь. Давят колесами. Отстреливают из ружей. Ставят капканы. Разбрасывают яд. Мне рассказывал водитель нашей экспедиции Серега, который подрабатывал на нелегкий эмигрантский хлеб в бригаде отравителей: их принцип – никакой пощады врагу! Когда бригада обработает участок леса, работу проверяет инспектор. Не дай бог заметит зверька: отравители останутся без зарплаты. Мало того, ненависть к чебурашке воспитывают с пеленок. В школе, где училась Серегина дочка, устраивали соревнования: дети метали уже убитых зверьков на дальность. Чемпионат школы «Кто дальше бросит дохлую чебурашку»!

Биологическая энциклопедия сообщает о грозе Новой Зеландии что-то маловразумительное: «Семейство интересно с точки зрения эволюции сумчатых, так как некоторые из этих зверьков сочетают черты насекомоядной зубной системы с приспособлением к древесному образу жизни конечностей и хвоста».

Перевожу на русский: поссум – существо ночное, живет на деревьях. Любит, как Винни Пух, мед и цветочный нектар. Ну, и листья, конечно. Как раз из-за них весь этот жестокий сыр-бор: новозеландцы опасаются, что грозный поссум съест их необъятные леса.

У зверька, ко всем прочим его достоинствам, прекрасный мех, по структуре похожий на олений. Если перемешать его с овчиной, получается теплая и мягкая пряжа. Исторический факт: только в 1906 году на пушных рынках Нью-Йорка и Лондона было продано 4 миллиона шкурок «аделаидской шиншиллы». Но в наши-то дни – куда новозеландской «шиншилле» тягаться с китайским флисом?

А теперь самое главное: в отличие от всех прочих зверей, чебурашка при виде опасности не убегает и не нападает на обидчика. Она замирает на месте и боится изо всех своих сил! Так боится, что, по словам Сереги, ее страх расплывается волнами в диаметре пятнадцати метров. И приручается, привыкает к человеку чуть ли не за день. Но, внимание, если ваш сосед заметит у вас в доме поссума и стуканет в полицию, штраф за преступление составляет 200.000 новозеландских долларов!

Про балет

Если честно, танцевать совсем не хотелось. Но как бы вы поступили на моем месте?! Перед концертом по случаю 55-летия автомата Калашникова в Йеменском краснознаменном ансамбле пляски имени Царицы Савской заболел исполнитель, и местные власти буквально умоляли меня занять его место, недвусмысленно намекая на наше внешнее сходство и мои врожденные способности к хореографии. Пришлось согласиться.

Вообще-то говоря, я и танец – это практически одно и то же. Про Галину Уланову слыхали? Рассказываю. На заре туманной юности, в пору моей недолгой трудовой деятельности в АПН, я был командирован в Большой театр. Светоч нашего искусства собирался тогда на гастроли в Мексику, и мне предложили предварить это культурное событие завлекательным репортажем в тамошней прессе. «Кто тут у вас в авторитете?» – мой наивный вопрос человеку, ответственному за связи с прессой, звучал более элегантно, но сути это не меняло. Балет решительно не вписывался в сферу моих юношеских интересов. Познания автора будущего репортажа в области Мельпомены ограничивались просмотром нескольких постановок, среди которых запомнился «Спартак» с Васильевым и Лиепой… Мне назвали три имени, одно из них навевало смутные ассоциации – Галина Уланова. Два других – Юрий Григорович и Михаил Лавровский – не говорили вообще ни о чем. Поскольку Yandex в ту пору изобретен еще не был, всемирная известность обоих оставалась для меня тайной. Григорович, слава богу, в телефонном разговоре наотрез отказался встречаться с нарождающейся акулой пера. Если бы это произошло, рассказывать теперь было бы еще более стыдно. С Лавровским говорили в каком-то кабинете: у меня к нему, если честно, не было внятных вопросов, а у него – ответов. Галину Уланову я долго мучил вопросами о сущности искусства в балетном классе на фоне воздушных созданий, машущих пуантами у станка. Ей, если честно, вряд ли было интересно. Мне, если честно, тоже. Куда большее впечатление на меня произвел невероятный контраст: закулисная машинерия сцены, гигантские шестеренки в солидоловой смазке, стальные тросы, а между всем этим – порхающие тонюсенькие барышни в белоснежных пачках… «Ну, ты даешь!» – узнав о моей дремучей наглости, сказала мама, театральный критик, которая дружила или общалась со всеми упомянутыми участниками процесса. Но мой репортаж, можете не сомневаться, взахлеб читала вся Мексика. (см. фото 19)

Фото 19. Про балет

Операция «бабушка»

На меня крепко обиделся оператор Алексей Лебедев, который много лет наблюдал мир на фоне моей физиономии, снимая ее в разных странах. «Кожухов, – сказал он, – ты на арабскую бабушку похож в этом платке. Сними его сейчас же!» Я смолчал: не мог я тогда открыть ему всю правду!

Куфия – правильное название этой детали мужского туалета, более известной в мире как «арафатка». В отличие от галабеи (такая длинная штука, типа ночной рубашки), которая закрывает соблазнительные мужские коленки и соответствует представлениям шариата о прекрасном, куфия не несет сакрального смысла. Это просто удобная в теплых краях вещь: закрывает лысину от безжалостного солнца и при песчаных бурях оказывается полезной. Цвет ее «шашечек» тайного значения не имеет. В Палестине, например, мода на черно-белые, в Иордании предпочитают красно-белые, а в Аравии носят и вовсе белые, придерживая их на голове с помощью специального обруча, чтобы ненароком не сдул ветер-самум. Вы сейчас нехорошо усмехнетесь, но magis amicus est veritas: все куфии для Ближнего Востока давно уже ткут китайцы. Глобализация… Но я отвлекся.

Сейчас, когда прошло время, и гриф «совершенно секретно» снят, признаюсь: это была тайная операция. Накануне нашей поездки в Иорданию звонят мне мужики из Лэнгли. «Помогай, – умоляют, – изловить одного негодяя! Ускользает, проклятый, как угорь из руки». Я, конечно, согласился – ради мира на земле. Условились так: как только я раздобуду оперативную информацию о тайном логове нехорошего человека, я должен прикинуться арабской бабушкой, сесть на корточки и слиться с окружающим ландшафтом. Оператор Лебедев не знал: за всеми нашими перемещениями следил секретный космический спутник наружного наблюдения. Мой сигнал «бабушка!» означал точные координаты атаки относительно геосинклинального склонения земной оси. Ну, дальше вы знаете: провели налет, раструбили об этом по всему миру, даже кино сняли… Одно обидно: медаль, которая мне полагалась за подвиг, зажали. (см. фото 20)

Фото 20. Арабская бабушка

Про кукурузу

Однажды звонит мне Виктория Руффо: «Don Miguel, – говорит, – очень тебя прошу! Ну, нет у нас в Мексике достойных кабальеро, чтобы сопровождать меня в торжественной обстановке и быть моим партнером в новом сериале про девушку из рабочих окраин, которая плачет. Выручай!» Как отказать женщине?! Пришлось отменить все дела – через день я уже был в Мехико.

Но вот проблема: ну, не смотрел я «Просто Марию», и как она выглядит – без понятия был. Так уж вышло, у меня вообще черная дыра на том месте, где у всех остальных общие воспоминания. Ни тебе «Ласкового мая», ни штурма Белого дома, ни даже талонов на водку в памяти не осталось. Не было меня дома в те трудные годы. Выполнял особо важное задание в отрыве от милой Родины, работая капитаном секретной подводной лодки потенциального противника. Нам там вино без карточек давали, а телевидения и радио вовсе не было. Но я отвлекся… Так вот, как же, думаю, опознать любимую многими актрису и не попасть в мексиканский просак? Решил: куплю букет цветов, позвоню в дверь, Вика откроет и обрадуется моей галантности. Тут и я догадаюсь – она просто Мария! Так и сделал. Стою с букетом перед дверью, как какой-нибудь bandallero, волнуюсь. Дверь открывает миловидная женщина, я ей цветы вперед себя протягиваю. «Симпатичная оказалась», – про себя думаю. А она бочком-бочком в сторонку и говорит: «Senora мечтала поразить вас своим любимым тортом из кукурузы по рецепту ее незабвенной бабушки. Через минуту будет». Пришлось войти в дом вслед за букетом, как будто у меня последствия тяжелой автомобильной аварии: типа, рука не гнется. Так и встретились.

А торт из кукурузы, кстати, вкусный был. И не удивительно, Мексика – родина кукурузы. (см. фото 22)

Фото 22. Так и встретились

Ну какой я путешественник?

…Без всякого кокетства: я поёживаюсь обычно, когда меня называют «путешественником». Ну, какой я путешественник? Кто тогда Магеллан, Колумб, Васко де Гама, Крузенштерн? Нет меня среди них. Единственное, что хотя бы отчасти заставляет примириться с таким титулом, так это Ментавайские острова. Единственная, наверное, поездка, которую можно с натяжкой назвать «экспедицией».

Конец света

Нам-то сразу стало ясно – шаманы майя не справятся. Что только они не делали, как только не камлали – мимо! Конца света не миновать. Очень уж сильным оказалось предсказание. Ну, тогда ко мне обратились. Давай, мол, подключай своих – ментавайских. Решай вопрос. А у нас ведь там как? Шаман сказал – шаман сделал.

Белые появились на Ментавайских островах только в начале ХХ века. Вроде недалеко от Суматры, чуть больше ста морских миль, но в тех широтах постоянно штормит. Злой там океан.

А шаманы еще злее. Очаги черепами украшают. Для стрел яды делают. Дома ставят на сваях – так прохладнее, и змеям не дотянуться до людей. В джунглях их сам не найдешь. Нужно подняться вверх по реке, в условном месте встретят, проведут по мокрой тропе к дому. Сами в Сиберут, это деревушка вроде столицы у них, выбираются редко. Без нужды не ходят – соли, сахара прикупить, коготь лангура или скелет одноцветного носача – для церемоний.

Ну, я как добрался до места, объявляю: вопрос надо порешать с концом света. Майя ничего толком сказать не могут – то ли будет, то ли нет, а прогрессивное человечество переживает. Давайте, говорю, молиться Батакирабау, который у нас по войнам, и Тэтэу, который по природным катаклизмам. Тут они перепугались не на шутку. Ты, говорят, Юрич, забыл что ли, как в четвертом году к Тэтэу обращался? До сих пор вся Азия раны после цунами залечивает. Давай, предлагают, мы лучше твой конец света на орбите оставим, время потянем? Ну, у меня вариантов нет, пришлось соглашаться. Сделали все, как нужно. Татуировки мне нанесли, отловили жертвенных рыб, свиной череп на стенку прибили. Что обидно: пока я руку на пульсе держал, все хорошо было. А чуть отвернулся… Оно в Челябинске и бабахнуло! (см. фото 23)

Фото 23. Шаман сказал – шаман сделал

Про кино-1

Это скромное торжество идеалов соцреализма стоит на центральной площади Пхеньянфильма в получасе езды от столицы дружественной Северной Кореи. Неизвестный нам скульптор запечатлел в бронзе Великого Вождя товарища Ким Ир Сена, который дает отеческие указания, что символизирует прижимаемая им к себе девочка, по снятию кино – сценаристам, режиссерам и прочим актерам. Нас встречал у памятника замдиректора киностудии за пару месяцев до того грустного дня, когда Любимый Руководитель Ким Чен Ир присоединился к своему папе.

– Великий вождь посетил нашу киностудию целых три раза, – со значением произнес он. – А Любимый руководитель делал это 286 раз.

– Почему так много?! – не сдержал я природного любопытства.

– Потому что он – гений искусства, – с жалостью посмотрев на меня, сказал чиновник и удалился.

– Товарищ Юнь, – я взял за локоток сопровождавшую нас миловидную женщину из Общества дружбы с зарубежными странами или как уж там называется эта контора в КНДР. Товарищ Юнь бывала в Москве и других столицах и, вне всякого сомнения, знала, как устроена жизнь. – Мне кажется, – продолжал я, изо всех сил стараясь быть деликатным, – что это не совсем скромно – называть Любимого руководителя гением искусства. Он ведь еще жив.

Товарищ Юнь подняла на меня удивленные глаза:

– Так думаем не только мы, иностранцы тоже. Неужели вы еще не читали труды Любимого руководителя о кино?!

Я потом почитал.

Согласен! Гений. (см. фото 24)

Фото 24. Торжество идеалов соцреализма на центральной площади Пхеньянфильма

Про кино-2

А вообще, если интересно про кино, то это прямо ко мне!

Вот на этом снимке, например, фрагмент съемок исторического полотна на Иранской студии художественного фильма. Играю, так сказать, роль египетского феллаха. Колхозника, по-нашему. Уверенными мазками, но без слов – я по-древнеегипетски ни бум-бум. (см. фото 21)

Фото 21. Египетский феллах

А началась моя жизнь в искусстве кино, когда Михаил Агранович, тогда еще никакой не мэтр, а относительно молодой оператор, пригласил меня на пробы новой картины, которую он начинал снимать с Себастьяном Аларконом.

– Приходи на «Мосфильм», – говорит, – познакомишься.

Меня в ту пору хлебом не корми, только дай познакомиться с чем-нибудь латиноамериканским. Я как раз трудился в одноименной редакции АПН, и за материалы – они назывались «контактными» – где речь шла о «Пылающем континенте», вступившем в любую связь с СССР, платили неплохие гонорары. Рублей 20–25. Так что к великой иллюзии я потянулся не из любви к ней, а можно сказать, из корысти.

Себастьян – чилиец, талантливый и очень симпатичный улыбчивый человек, ученик Романа Кармена, внимательно посмотрел на меня и говорит:

– Ты на наших очень похож. Хочешь, я тебя в картине сниму? Посмотри сцену, выучи текст, и мы тебя попробуем.

Включили мне запись. Hijo de puta! Cago en la virgen de la madre bendita que te pario, cono! – сказал я про себя трудно переводимый идиоматический оборот, когда увидел, что мне предлагалось сделать. Ключевой момент фильма – герой рассказывает о своей жизни глухонемой проститутке, лежа с ней в кровати. Оба – совершенно ню! А барышня, скажу я вам, ну, очень ничего.

– Себастьян, – говорю я режиссеру. – У меня только три условия. Первое – я не раздеваюсь. Второе – актриса тоже в одежде. Третье – мы с ней не лежим, а сидим. Потому что за девушку не скажу, но за себя я, как честный человек, в такой ситуации не ручаюсь!

Аларкон согласился. Но поскольку, даже сидя в одежде рядом с девушкой, я вспоминал о ней, в основном, ню, то с перевоплощением у меня получилось не очень убедительно, и роль отдали другому.

Мне с бессловесной ролью египетского феллаха в Иране еще повезло. У другого актера текст был, но я ему почему-то не позавидовал.

Про кино-3

Однажды на съемках нашей программы в Стокгольме я решил заглянуть в сувенирную лавку. У входа стояли две женщины, говорившие по-русски. «Разрешите пройти», – попросил я. Женщины уступили дорогу, дав возможность мне погрузиться в изучение ассортимента гномов, магнитов и пр. подарочной ерунды. Далее воспроизвожу дословно.

– Простите, а вы – кто-то? – подошла ко мне одна из дам.

– Все мы – кто-то, – неуверенно ответил я.

– Ааа… – она примирительно махнула рукой. – А я подумала – артист какой-то.

Конечно, артист! Самой запоминающейся моей ролью в кинематографе стал эпизод второго плана в комедии Леонида Гайдая «Не может быть!». Там я появляюсь на заднем плане ровно на 2,5 секунды, замаскированный под разносчика папирос. С настоящим лотком на ремне и муляжами курева начала ХХ века. И хотя на съемках я изо всех сил олицетворял собой систему Станиславского, никто, кроме меня, опознать меня, увы, не успевает.

Фильмы Гайдая были уморительно смешными, легкими, а сам Леонид Иович запомнился мне молчаливым, себе на уме. Может, и был другим, но таким остался в памяти. Я даже и не знал тогда, что он воевал в Монголии, потом на Калининском фронте, совершил подвиг, был ранен, награжден… А вот Нина Гребешкова в те годы была очень боевой! Почему-то именно ей выпала сомнительная честь покупать матрас на деревянной основе, к которому я потом приладил ножки, чтобы он служил мне кроватью. Почему нельзя было купить ребенку нормальную кровать, почему за матрасом пришлось ехать именно Гребешковой, даже не спрашивайте. Не помню! Помню зато, как мы зашли с ней в магазин на окраине Москвы и как, узнав ее, зашушукались продавщицы.

– Ой, а как ваша фамилия? – набралась смелости одна из них.

– Гребешкова, а ваша? – моментально ответила Нина Павловна.

– Пее. етрова, – смутившись, промычала та.

– Вот и хорошо. У вас матрасы есть?

Но я отвлекся от кино. Однажды меня пригласили на роль испанского партизана. То есть, отряд-то был нашим, сражался в немецком тылу, но боец невидимого фронта, по сценарию, был испанцем и говорил на родном языке. Меня, как знатока оного, и позвали.

– Вот, загримируйте этого для проб, – отвел меня режиссер художнице по гриму. Та смерила меня снисходительным взглядом и ответила:

– А чё его гримировать? Он и так… как партизан.

Ну, как так можно было обидеть артиста?!

Между тем хорошо видно – гримеры в других странах тщательно работают с артистами, добиваясь портретного сходства со мной. Но, по-моему, удался только мастер по изготовлению мечей из «Убить Билла». Остальные не очень.

Золотой человек

Ну, как дело было? Несколько лет назад стало на мне золото проступать. В разных, так сказать, частях тела. Не то, чтобы помногу, – пятнышками. То одно позолотеет, то другое… Я поначалу обрадовался – разбогатею, думаю. На вырученные деньги забор новый поставлю. Но и неудобство тоже – каждое утро золото соскребать с себя надо. Не могу же я в таком виде на людях появляться? Чай, не Кончита какая-нибудь. Медицина мной заинтересовалась. Один зубной техник долго по пятам ходил. Давай, говорит, я буду золото с тебя соскребать и в научных целях ради мира на земле его изучать, как изумительное явление природы. Странный человек… А потом – звонок из Лэнгли. У них всегда так – как какая-нибудь закавыка – сразу ко мне. У нас, говорят, бюджеты урезали на помощь прогрессивному человечеству. Давай, ты будешь ездить по бедным странам и оказывать им гуманитарную помощь? Я и согласился.

Вы смеяться будете, но ровно 200 лет назад Россия уже помогла человечеству с этим делом. Она, можно сказать, родина золотодобычи.

Еще Геродот писал, что где-то далеко на северо-востоке есть Рифейские горы, и золото там добывают в огромных количествах. А горы те – Урал. Искали там золото долго, но напрасно, пока Сенат не разрешил подданным разрабатывать руды с платежом в казну. Так началась в Сибири «золотая лихорадка». А в 1814 году простой русский человек Лев Брусницын взял и придумал машину, которая сама отделяла драгоценный металл от всего остального. По-научному называлось «промывочно-амальгамационный станок». И за минувшие 200 лет ничего нового на этот счет так и не придумали, человечество только усовершенствовало его установку. Открытия Брусницына стали настоящей революцией. Именно ему мы обязаны мировым лидерством в добыче «презренного металла», которое долго удерживали. У изобретения, стало быть, теперь юбилей.

Но я к чему всё? У меня ведь пока не прошло. Если у вас трудности какие или еще что – соскребу немного, так уж и быть – обращайтесь! (см. фото 29)

Фото 29. Несколько лет назад стало на мне золото проступать

Колечко, колечко, кольцо…

Никто толком ничего не знает о пнонгах, маленьком горном народе, который обитает в уединенных деревушках Камбоджи, Лаоса и Вьетнама. Откуда они взялись? То ли из Китая, то ли из Индонезии. Пришли в незапамятные времена и рассеялись по горам. Живут себе тихонько кланами, охотятся на мелкого зверя и птиц, собирают плоды и коренья в джунглях, выращивают рис и кое-какую зелень для скромного застолья. Поскольку Думы и телевидения у них нет, то громко бороться за что-то никому ненужное или, наоборот, запрещать что-нибудь всем полезное у пнонгов некому. Они верят в духов природы и предков, которые обитают повсюду, в каждом камне, дереве, а особенно любят водопады. Сами пнонги тоже мало что могут рассказать о себе – свой язык у них есть, а письменности нет. Нет, понятно, и книг по истории, только сказки и песни, которые поют бабушки, потягивая самодельную рисовую брагу, которую положено пить из одной на всех трубочки, вставленной в глиняный кувшин. Про что поют? Кто ж знает. Пойди пойми, когда тебе переводят с пнонгского на кхмерский, а потом на английский, а ты пытаешься переварить услышанное по-русски.

На снимке, сделанном у Священного водопада, хорошо видно, как пнонги умоляли меня стать их Главным вождем. Ведь пнонги маленькие, и им показалось, что только такой большой и правильный человек, как я, может защитить их от врагов, болезней и природных напастей. Соблазн, честно признаюсь, был. И хижину отдельную предлагали с евровидом на соседнюю гору, и жену любую на выбор, хоть даже трех. И кормить обещали бесплатно, и рисовой брагой поить. Но что-то меня удержало, не дал я согласия. Теперь думаю – может, зря? Прощаясь, научил их играть в русскую народную игру «Колечко», у нас забытую – пусть хоть они традицию сохранят. (см. фото 25)

Фото 25. Русская народная игра “Колечко”

Про нобелевскую премию

…Когда Федор Конюхов совершал свое 2866-е беспримерное одиночное плавание вокруг света на фелюге, он был вероломно ограблен пиратами в дрейфующих льдах, а затем пал жертвой пингвинов, среди которых вспыхнула эпидемия неизвестной болезни. Моральные силы первопроходца были на исходе, ему угрожал цунами невиданной силы, радиобуй транслировал в атмосферу сигналы SOS, а провизия кончилась в связи с обледенением. Поддержать морехода в таких непредвиденных обстоятельствах экстренно направили меня. Чтобы протянуть руку бесстрашному покорителю раньше, чем мужество его покинет, я решил произвести наволок шхуны «Запад» через пустыню Намиб – сократить, по примеру предков, путь. Мой «Запад» к тому времени находился не в лучшей форме, но времени на ремонт не было. Перейти пустыню предстояло в одиночку: экипаж вероломно отказался разделить со мной тяготы спасательной операции. Много недель я тянул «Запад» через зыбучие пески…

Я почему вспомнил об этих событиях? В начале 17 века конкистадоры обратили свои взоры на озеро Никарагуа, ныне расположенное в одноименной стране. Его связывает с Тихим океаном судоходная река Сан-Хуан. От берега же Атлантического океана до озера всего ничего – 18 километров. Там-то испанцы и замыслили проложить канал, чтобы ускорить доставку золота и серебра из Нового света. Но судьбу проекта решил просвещенный иезуит, имя которого даже не сохранила история. Атлантический океан, доложил он на ученом Королевском совете, расположен гораздо выше Тихого. Потому, уверял представитель Святой инквизиции, если прорыть эти 18 километров суши, то он немедленно весь без остатка вытечет в Тихий! Испания из владычицы морей станет владычицей песков. Такое, согласитесь, кому понравится?

Теперь же, когда Наше всё в благодарность за неучастие в санкциях и моральную поддержку независимых государств Осетии и Абхазии обещало Никарагуа помощь в прорытии злополучных километров совместно с Китаем, я вот думаю – а вдруг иезуит был прав? Тогда навык сухого наволока, полученный мной в пустыне, ЮНЕСКО наверняка объявит достоянием человечества, и мне наконец-то дадут Нобелевскую премию мира. (см. фото 26)

Фото 26. Наволок шхуны «Запад» через пустыню Намиб

Про смешное

Вообще-то ничего смешного со мной обычно не происходило, особенно когда я «путешествовал по миру и ел тараканов». Да и с чего бы? Человек я нелюдимый и малоразговорчивый. Вернее так – первые полжизни меня то и дело спрашивали: «Чё ты всё время улыбаешься?» А вторые полжизни наоборот: «Чё ты такой мрачный?» Ни тогда, ни сейчас – не знаю, что отвечать. Видный популяризатор науки Сергей Лесков даже изобрел термин для определения нынешнего состояния моей физиономии: «природная суровость лица»… Но я отвлекся.

За годы странствий мне только дважды удалось всерьез «расколоть» невозмутимого оператора Алексея Лебедева, который снимал полюбившиеся вам программы. Так, что он начинал трястись от хохота вместе с телекамерой и был почти не способен осуществлять профессиональную миссию. Впервые это произошло в Тунисе, где мы на безрыбье снимали спа-процедуры. Дело было перед 8 марта, с которым полагалось поздравить прекрасную половину человечества. Я сделал это, лежа в ванне, сплошь покрытой лепестками роз, из которых грозно торчали мои усы и отдельные фрагменты ню. И ляпнул что-то вроде: «А эти цветы, дорогие женщины, вам…» Вид у меня, должно быть, был в этих розочках такой глупый, что Лешка не выдержал, захохотал и с трудом удерживал фокус.

А второй раз – в Эстонии, когда мы с ним снимали, как делают марципаны в старой кондитерской в центре Таллина. Производство марципанов, замечу, это вам не цирк на Вернадского. Показывать особо нечего – месишь тесто, раскладываешь по формочкам, и в печь. А вам ведь «экшн» подавай! Чтоб там на резинке в пропасть прыгнуть или с крокодилом в обнимку станцевать. В таких случаях я, открываю секрет, перетягивал одеяло на себя, рассказывал что-нибудь о стране, что не помещалось в программу. Вот сижу я, значит, заполняю марципаном формочки, а сам судорожно соображаю – что бы мне рассказать, чтобы получился сюжет? И меня осеняет! «Эстонцы, – говорю я, а сам формочки заполняю, – очень любят считать. Страна у них маленькая, и всё в ней посчитано. Они точно знают, сколько у них километров проводов, сколько машин на дорогах. Они знают даже, сколько у них муравьев…» И тут вижу – на формочке-то у меня в руках зайчик! «А вот сколько зайчиков в Эстонии, они посчитать никак не смогли». Следующую фразу я и сам едва сумел закончить: «Потому что зайчики быстрые, а эстонцы… нет». (см. фото)

Фото 27. Вообще-то ничего смешного со мной обычно не происходило

Музыка нааас связааала…

Дело было (не стану называть год – как выяснилось из очередного дурацкого гороскопа, все стрельцы ненавидят стареть) во второй половине ХХ века, когда за успехи в освоении наук и комсомольской работе я был направлен Родиной на Кубу оттачивать навыки владения испанским. Прилетели мы туда в начале октября, и город-герой Гавана встретил нас неласково. Учебный год в университете уже месяц, как начался, объяснили нам, так что приходите 1 января. «А что же нам делать?» – удивились мы. «Что хотите, то и делайте». Так мы и поступили: кто пиво стал пить, кто на пляже лежать. А я – работать. Переводчиком.

Тогда и приключились дни культуры СССР, на которые понаехали мастера сцены. Отвечала за них прехорошенькая Кармен (у нас обычно коверкают это имя, делая ударение на последний слог, а правильно – на первый). Она была из тех красоток, которые встречаются только на Карибах – невысокого роста, точеная фигурка, персиковый оттенок кожи… Если вам когда-нибудь было двадцать лет, вы поймете – в направлении Кармен у меня сразу же возникла тайная мужская мысль. Но эта же мысль, видно, зародилась у одного из приезжих. И такие он делал недвусмысленные круги вокруг прелестницы, что про себя я прозвал его «Вертлявым». Он был чуть старше меня, и, по моим представлениям, это склоняло чашу амуровых весов в его пользу. Словом, когда меня спросили, с кем я хочу ехать на гастроли, я решительно ответил: «Только не с Вертлявым!»

Мне достался малоразговорчивый скрипач, который поразил меня двумя обстоятельствами. Во-первых, он был невероятно волосат. Его бритая шея выглядывала из рыжего волосяного покрова, как из свитера, связанного из шерсти высокогорного мерино. Во-вторых, он был ранней пташкой: просыпался на рассвете, ставил на скрипку какую-то заглушку и начинал репетировать, издавая звуки, напоминающие скрип половиц в доме, где живут привидения. Поскольку мы делили с ним один номер, под эти бесчеловечные звуки был вынужден просыпаться и я. Будь я более просвещен в музыкальных сферах, меня сразу насторожило бы наличие словоохотливой дамы в летах, которая состояла при нём концертмейстером. Всю жизнь, как оказалось, она проработала с Давидом Ойстрахом, и её рассказы об этом начинались одинаково: «Когда мы с Додиком приехали в Японию…»

Молчаливого скрипача звали Олег Каган, сегодня энциклопедии не называют его иначе, как «великим музыкантом».

А тот Вертлявый… Его имя мне тоже не говорило ни о чём. Подумаешь, какой-то… Владимир Спиваков. (см. фото 28)

Фото 28. За успехи в освоении наук и комсомольской работе я был направлен Родиной на Кубу

Не плачь по мне, Аргентина!

В Рио-де-Жанейро, к месту работы собкорром «Известий» по Южной Америке, я добирался через Буэнос-Айрес, где в поте лица трудился корреспондент той же газеты. Правда, к журналистике он имел отношение косвенное, интересовался совсем другими вопросами, поскольку был из «ближних» – кому надо, поймет. Назову его поэтому «Вася». Вася был хорошим мужиком, и по этой причине перед отъездом я позвонил ему из Москвы – что, мол, тебе привести с Родины?

– Старик, захвати словарь синонимов русского языка – позарез нужен! И себе возьми – пригодится.

Себе я словарь брать не стал – отношения с синонимами я, вроде, к тому времени наладил. А Васе привез. Мы с ним, конечно, накатили за встречу. Сначала в ресторане, а затем в стриптиз-клубе. Он потом намекал, что у меня там сидела на коленях какая-то легко доступная аргентиночка, но я думаю – клевета. У меня же как? Я этого не помню, а раз не помню, то ничего и не было. Наверное.

Но суть, как говорится, не в этом. Наклюкались мы с Васей прилично. А «ближних», как и «дальних», ещё в Москве по-взрослому «натаскивали» на город, и по приезде некоторое время не трогали, чтобы они изучили место, так сказать, своего пребывания. Ну, там для всяких тайников, чтоб от «хвостов» уходить, – я, признаться, подробностей не знаю. Но город они изучали досконально. Все переулочки и прочие потаенные места. Но тут алкоголь сделал свое чёрное дело. Вася ошибся – погнал по улице навстречу движению! А за нами – полиция! С мигалками, как в кино. Свист тормозов, сирены, – жуть. И Вася ошибся вторично: свернул в какой-то тупик, где нас и прижали к стенке. И вот что меня до сих пор удивляет – почему офицер решил, что я у них главный?! За рулём-то ведь Вася был. Но нет – офицер, вылитый дон Педро, вытащил из кобуры огроменный «смит и вессон» и положил меня лицом в лужу.

Я-то парень тертый был, стрелянный. Как-никак четыре афганских года за спиной, и не такое видывал. Но офицер нервничает, руки у него трясутся, усы шевелятся, а меня над виском его пистолет дрожит – того и гляди выстрелит. И вот лежу я в луже и думаю. Что думаю? Я тут дословно воспроизвести не могу. Этого никакая epistola, как говорили древние, не erubescit. Но в вольном пересказе примерно так: вот, думаю, падшая женщина, какая судьба! В какой-то жалкой луже подкрался внезапный, но окончательный конец моему членству в КПСС и карьере в международной журналистике…

Ситуацию спас Вася. Что он говорил офицеру, какие деньги совал ему в карман, – мне из лужи слышно и видно не было. Но нас отпустили.

Почти шпионская история о том, как я искал выпивку в Иране

Снимаем мы как-то в Иране очередной выпуск программы. Жарко. Нервно. На все нужно разрешение! Даже для того, чтобы выйти на площадь и сказать «Здравствуйте, я в Иране». И мы устали. Захотелось нам выпить. На съемках одного из сюжетов я знакомлюсь с хозяином магазина ковров. Он человек с виду лихой и абсолютно европейского склада ума.

– Слушай, я уважаю ваши исламские законы, но очень уж мужикам хочется выпить, – сообщаю я ему прямо и без кокетства.

– Это вообще без вопросов, – отвечает он, – Говоришь любому таксисту пароль «Ливерпуль» или «Арарат».

Водителем у нас работал инвалид, ветеран ирано-иракской войны, а гидом – человек из корпуса стражей исламской революции, толстый и хитрый. Оба они поняли сразу, чем дело пахнет. Только если последний затею нашу не одобрял, то старый вояка нет-нет, да подмигивал мне. Недвусмысленно.

Садимся мы в машину, и я сообщаю первый пароль водителю. Через пять минут останавливаемся у сдвоенного контейнера, в котором расположен магазин «Ливерпуль». Захожу туда и жестом Вицина из фильма «Операция Ы», показываю продавцу – неплохо было бы купить кое-чего запрещенного. Глаза у иранца сделались круглые, он начал нервничать, что-то быстро говорить. Я разобрал только слово «полиция».

Вышли мы из контейнеров, и мой режиссер, Арутюн Джинанян, решительно так говорит: «Все, едем в Арарат». Он парень творческий, но добрый и мягкий. Поэтому, когда мы приехали к «Арарату», я отпустил его немного вперед, а сам на хвост сел. Ну, на всякий случай. Чтобы чего не вышло. Заходит Арутюн в Арарат, это уже просто магазин, и по-армянски спрашивает: «У вас тут об этом говорить можно?». И продавец, не отрываясь от своих дел: «Карен, это опять к тебе». Мы заходим во двор, Карен открывает багажник машины, достает оттуда две полуторалитровые бутылки из-под кока-колы: одна с тутовой, другая еще с какой-то самогонкой.

Мы приезжаем в гостиницу, снимаем пробы с «кока-колы». Подмигивания водителя я понял давно, поэтому позвал и его. На фарси, конечно. Я ж в Афганистане работал когда-то. Водитель приходит, подносит палец к губам, затем к ушам, намекая – здесь все прослушивается. А потом машет – мол, наливай! Мы ему наливаем одну, он молча выпивает, наливаем вторую – аналогично. Перед тем, как выпить третью, он произносит слово, которое в печатном тексте у нас не принято употреблять, но оно обозначает «негативное отношение к мужчине нетрадиционной ориентации». На фарси – «куспиш». Ветеран берет рюмку и шепотом, но очень уверенно, ни чуточку не сомневаясь, сообщает нам: «Хомейни – куспиш! Хаменеи – куспиш! Рафсанджани – тоже куспиш!» Выпивает эту рюмку и молча уходит.

Возвращение в Дагестан

Минувшей осенью я вернулся в прекрасный Дагестан – много лет спустя после того, как побывал там впервые. Я назвал это путешествие ни много ни мало «Возвращением». Но ведь и правда – мы все там очень давно не были!

В Дагестане всё «самое-самое». Самая древняя мечеть, самая старая синагога, самый первый город Дербент – он старше Рима, как, вы не читали Геродота? А ещё Багратион, мазь Вишневского и… устанешь перечислять. Люди здесь ссорятся между собой за право заполучить гостя и сажают его за стол, чтобы закормить до смерти, столько же напоить, и рассказывают смешные анекдоты. Аварцы про лезгин, лезгины про лакцев, лакцы про даргинцев и далее по списку, в котором десятки народов, и всем им приходится говорить по-русски, чтобы понять друг друга. Дагестан легко найти на карте – это как раз между Востоком и Западом, между горами и степью, между Европой и Азией.

Хотите – верьте, хотите – нет, но я даже не знаю, что мог бы поставить рядом с Дагестаном из всех моих странствий последних лет. По количеству вырвавшихся по разным поводам «ахов», по самобытности на квадратный метр, по немыслимой красоте видов и теплому радушию людей.

Вот, к примеру, Кубачи. Нет во всём мире мастеров, равных кубачинцам в работе по серебру и металлу. Откуда и как они появились в Дагестане, у кого научились искусству ковки булатной стали, какие музы подсказывают им узоры, чтобы украшать браслеты и серьги, кинжалы и ружья, – они и сами не знают. Кубачинцы обрушивают на тебя всю эту неземную красоту, объявляют тебя кунаком, заставляют поклясться: ты приедешь к ним ещё – рассмотреть, распробовать, запомнить… Уезжая, ты оглядываешься на дома, которые лепятся один на другой, словно карабкаются по скалам к небу, – и понимаешь: да! Ты, конечно же, сюда когда-нибудь вернёшься. Во всяком случае, будешь об этом мечтать.

Еще одно дагестанское чудо – село Балхар. Оно похоже на другие села горного Дагестана: здесь те же небогатые домики карабкаются по склонам умопомрачительной красоты, а люди так же, как и в других местах, радуются гостям из далёких краев. Здесь с незапамятных времен женщины, расправившись поутру с домашними делами, трудоемкими везде, а в горах особенно, торопятся к гончарному кругу, чтобы произвести на свет элегантные глиняные кувшины, украшенные строгими рисунками, а еще всяческие свистульки-игрушки, тарелки и блюда. Да, гончарное ремесло в Балхаре – дело традиционно женское. Говорят, это потому, что мужчинам приходилось отправляться в далёкие края, чтобы продавать всю эту глиняную красоту, женщины же оставались дома и продолжали лепить. Рисунок на балхарской керамике – традиционный, но я спрашивал – каждый раз мастерица добавляет к нему что-то своё. А иначе – скучно жить на белом свете. Теперь, если кто спрашивает меня, что привезти из Дагестана, я отвечаю – «Балхарскую керамику!». Потому что любоваться всем этим дома, вспоминая затянутое холодным молочным туманом село высоко в горах, – это, скажу я вам, большое удовольствие!

А если станут говорить, что «всё это есть в Махачкале», не верьте. Я проверял – нет.

Не знаю, как начать рассказ о дагестанской кухне. В гастрономическом смысле он – Дагестан – напоминает Китай: переезжая из района в район, ты обнаруживаешь, что вкус блюда с одним и тем же названием меняется совершенно. Вот ставят перед тобой новое угощение третьим «этажом» на столе: это «чуду» – дагестанский брат грузинского хачапури и азербайджанского кутаба. Тонкое тесто, а внутри – баранина. В соседнем селе оказывается, что «чуду» бывает только с крапивой, в другом – только с тыквой, а в третьем его делают вообще с картошкой, а с бараниной – никогда. Рассказывать про чудесные выдержанные сыры, разные на вкус в каждом селе, или про урбеч, еще один здешний деликатес, сделанный из пасты абрикосовых косточек, или остановиться и пожалеть вас? (см. фото 30–37)

Фото 30. В Дагестане

Фото 31–37. Станут говорить, что «всё это есть в Махачкале», не верьте. Я проверял – нет.

А я хочу в Бразилию, Бразилию мою…

Поедешь в страну на неделю – напишешь очерк, на месяц – книгу, на год – ничего не напишешь. Была такая поговорка во времена, когда у нас существовали международная журналистика, а я к ней имел некоторое отношение.

Так вот, бывал я много где, а вот жил подолгу в Афганистане, на Кубе и, конечно же, в Бразилии. Трудился два жарких года собственным корреспондентом «Известий» в городе-герое Рио-де-Жанейро, прохлаждаясь у кондиционера на 23-м этаже шикарного дома с видом на океан, статую Христа Спасителя и Сахарную голову (это такой красивый прибрежный утес, он есть на всех картинках), и практически ежедневно передавал в редакцию что-нибудь умное, а иногда не очень, в основном, талантливое, но не всегда, про Бразилию.

И теперь спрашиваю себя – что же мне рассказать вам о ней?

Что Сан-Паулу ежедневно съедает один миллион пицц, а стоимость квадратного метра коммерческой недвижимости на Авенида Паулишта, его главной улице, – выше, чем в Москве или Нью-Йорке? Что среднестатистическая бразильская женщина тратит в четыре раза больше денег на косметические средства по уходу за собой, любимой, чем любая другая женщина в мире, а бразилец Иво Питанги – самый знаменитый пластический хирург во всем мире? Или, быть может, вам будет любопытно узнать, что еще в 70-е годы Бразилия запустила свой собственный спутник? Или что в Амазонии насчитывается 300 видов одних только ос? Что самый модный фрукт в мире – асауи, и американцы расхватывают его свеженьким с прилавков, чтобы похудеть, сохранить молодость, избавиться от всех болезней и выглядеть лучше всех? Или, быть может, вы хотите узнать, что знаменитый карнавал в Рио, а заодно не менее знаменитый бразильский футбол, контролирует мафия?

«Даже не знаю, с чего начать», – так когда-то назвал Габриэль Гарсия Маркес свой очерк о Кубе, и мне ничего не остается, кроме как украсть у гения эту спасительную формулу.

Страна диких обезьян

Главное про Бразилию в том, наверное, что она абсолютно, совершенно самодостаточна: ей никто, по большому счету, не нужен.

Эта страна ест только то, что производит сама. Мало того, продает во всевозможные эмираты мясо коров и цыплят, убиенных по просьбе заказчика в присутствии мулл по всем мусульманским канонам. Бразилия – крупнейший в мире экспортер сои, без которой сегодня, не знаю уж, хорошо это или плохо, никак не обходится всемирная кухня. Про сахар, кофе, фрукты рассказывать? Исчерпывающе не сумею, потому что каждый раз, когда я направлялся в магазин за продуктами, я обнаруживал на прилавке нечто новое – соблазнительное, но неопознанное.

Бразилия ездит только на том, что производит сама. В потоке машин, бывает, мелькнет что-нибудь эдакое, привезенное из-за морей, но и американцы, и немцы, и японцы, и даже корейцы давным-давно построили здесь заводы, которые производят все, о чем можно только мечтать. Про нефть, оружие, спутники, компьютеры, электростанции – нужно ли поподробнее? Ну, и хорошо. Я в этом и сам не сильно разбираюсь, ограничимся тем, что Бразилия продает соседям мощнейшие турбины для ГЭС, а французам – тренировочные сверхзвуковые «спарки». Да, еще о самолетах: бразильская авиастроительная компания «Эмбраэр» занимает третье место в мире по объему производства и практически контролирует рынок частных «джетов» – каждый третий летательный аппарат, приобретаемый президентами и олигархами, тоже сделан здесь.

Бразилия слушает и поет только свои песни, и плевать хотела на всех спайси-герлз вместе взятых с их английскими текстами с высокой араукарии. Бразилия одевается только в свою одежду. Бразилия носит свои украшения. Смотрит свои собственные сериалы. Бразилия…

Я, понятно, упрощаю картинку. В сегодняшнем мире совсем уж «сами с усами» не получается, и до рая этой стране пока еще очень далеко. Но все это вместе взятое создает в здешнем коллективном сознании некое ощущение собственной мании величия. Некоторые основания для этого, в общем-то, есть – неслучайно же именно с Бразилии начинается аббревиатура относительно нового международного сообщества БРИКС, в котором с какой-то радости оказались и мы.

Но откуда бы этому комплексу взяться? Не из того же исторического казуса, что в Бразилии несколько лет находился королевский двор Португалии, и бывшая колония (единственный случай в истории!) чудесным образом превратилась в метрополию. Не знаю…

Но боюсь, что нам, обреченным на вечный мучительный выбор между Востоком и Западом, этого ощущения самодостаточности, верно, вообще не понять. Нам-то с вами всегда будет чего-нибудь не хватать. Китайской терпимости или японской способности превращать в ритуал любую чепуху. Мы обречены на зависть к европейской ухоженности, к американской свободе, к… Да бог с ним, каждый сам может продолжить список.

А в остальном вы правы, конечно. Это страна диких обезьян, попугаев и лентяев, которые только и мечтают о том, как бы не работать, а только танцевать.

О красоте

Любой бразильский мужчина грезит об одной и той же женщине. Чтоб глаза у нее, как у Паулы, фигура, как у Кристины, чтобы самбу танцевала, как Оливия, а чтобы суп готовила, как Лусия. Этот поиск идеала, как, впрочем, и у большинства из нас, нередко затягивается на всю жизнь или заканчивается Большим Компромиссом…

На мой вкус, бразильянки не очень красивы лицом. В этой пляжной стране – культ тела, здесь не модно быть старым (ой), толстым (ой) и неспортивным (ой). В Рио, Сан-Паулу, Бразилиа и других городах тысячи женщин каждое утро бегут по набережным или бульварам, обтянутые в ликры, навстречу своему совершенству, нарисованному воображением и модой. Вечером, когда тропические сумерки опускаются на землю, повсюду зажигаются окна спортивных залов – там бегают по дорожкам, тягают гантели, качают прессы и прочие части тела разнообразные Мариселы, Флоры и Зелии. Возраст женщины определяется здесь не скучной датой рождения, пропечатанной в паспорте, а сроком, проведенным на пляже. «Сколько ей?» – спрашивает один бразильянец другого. «Пять лет пляжа», – отвечает тот. Выход на пляж в Рио-де-Жанейро – это первый бал здешней Наташи Ростовой, когда она, перемерив десятки бикини, решается, наконец, показать себя во всей красе.

В идеале женской красоты в Бразилии (и во всей, замечу, Латинской Америке!) непременно доминирует boom-boom. Эта часть женского тела заслуживает отдельного, не мимолетного рассмотрения. Boom-boom, по представлению местного населения, должен быть значительным и выделяющимся. Ну, не обязательно настолько выделяющимся, чтобы на нем мог устоять стакан с кайпириньей, здешним национальным напитком, который делается из кашасы – самогона из сахарного тростника, сахара, льда и лайма. Хотя, конечно, очень и очень желательно, чтобы стакан там устоял. В любом случае, чем больше boom-boom, тем лучше, потому что он совершенно необходим для исполнения национального танца – самбы.

Причина нарастания такого хмм… заметного boom-boom у лучшей половины населения этой и сопредельных стран давно занимает и меня, и другие пытливые умы человечества. Я лично склонен объяснять это явление, несомненно, приятное во всех отношениях, структурой питания, во-первых. Генетической особенностью, во-вторых. Большое количество потребляемых в пищу углеводов в виде черных бобов и риса, несомненно, повышает ваши шансы на увеличение его размеров. С другой стороны, этому способствует и генетика африканских предков: значительный boom-boom характерен также и для красавиц Черного континента.

А вот с чем здесь совсем беда, так это с супом «как у Лусии». Подавляющее большинство бразильянок не имеет ни малейшего представления о технологии изготовления яичницы, не говоря уже о блюдах более сложных. Обитательницы роскошных апартаментов на первой, второй и третьей линии домов в самых престижных пляжных районах Рио – Копакабане, Ипанеме и Леблоне пользуются услугами эмпрегад – служанок. Последним, напротив, известны тайны приготовления яичницы, зато все вышеперечисленное про пляж и boom-boom к ним не имеет никакого отношения. Эмпрегадам поручаются также исполнение других скучных обязанностей вроде стирки, глажки и уборки. Единственное, что не доверяют им Мариселы, Флоры и Зелии, так это еженедельные закупки в супермаркете – из соображений экономии.

С большим сожалением я должен заметить также, что бразильские мужчины крайне редко употребляют в пищу суп. Поэтому, собственно, этот пункт моих изысканий в области грез местного обитателя вообще можно вычеркнуть без малейшего ущерба для науки изучения благословенной страны Бразилии.

О худшей половине

Почему бы нам не поговорить теперь о предмете не менее достойном – бразильских мужчинах? Вы, верно, думаете, что футбол является их единственной всепоглощающей страстью, не считая предмета, о котором я рассуждал выше. Разумеется, но это только часть правды. Второй по популярности вид спорта в Бразилии называется «Давай пообедаем в субботу!».

Происходит это так – вы покупаете, к примеру, в киоске газету, и человек, которого Вы в глаза прежде не видели, вдруг поворачивается к вам, как к родному: «Представляешь? Моя совсем гуараны объелась. Ну, ни стыда ни совести: «Дай то, купи это». Я деньги печатаю, что ли?! А теща? Это же вообще ни в какие ворота не лезет». Далее следует страстный монолог, из которого вам становится понятна гнусная потребительская сущность неведомой вам супруги и врожденная зловредность столь же неведомой тещи. Вы, разумеется, сочувственно поддакиваете собеседнику на протяжении всего сорокаминутного доклада, чем заслуживаете совершенно искреннюю его симпатию. Выговорившись, он, наконец, обращает внимание на вас и, возможно, задает пару малозначительных вопросов. Все, дело сделано! Он радостно хлопает вас по спине и, глядя в бездонную глубину вашей русской души, предлагает: «Слушай, давай пообедаем в субботу? Я позвоню в полдень!» Понятно, приглашение с благодарностью принято.

В назначенный день вы надеваете чистую рубашку и усаживаетесь у телефона в ожидании звонка вашего нового бразильского друга.

Он не позвонит. Никогда. «Давай пообедаем в субботу» – всего лишь вежливая форма прощания навсегда. Во всем этом нет никакого злого умысла, нет, тем более, желания обидеть вас или обмануть. Напротив, вашему собеседнику кажется, что он сделал все, чтобы у вас остались самые приятные воспоминания о вашей теплой, ни к чему не обязывающей встрече.

Бразильцы – милые и открытые люди, гораздо более милые и открытые, чем мы. Но есть у них, что называется, свои культурные особенности.

Еще лучше понять загадочную душу бразильского мужчины вам, наверное, поможет еще одна история.

Дело в том, что моя бразильская ссылка пришлась на трудные для нас 90-е годы, когда водку в России продавали по талонам, а прилавки других магазинов сверкали почти хирургической чистотой. Тем временем немногие наши граждане в Рио-де-Жанейро не то, чтобы шиковали, зарплата у корреспондента «Известий» была немногим больше, чем у привратника в доме, где располагался корпункт, но жили лучше, чем те, кто остался дома. Так вот, в консульстве объявили, что через неделю на Родину отправляется сухогруз, и все, кто хочет, может отправить родным посылочку. Немного подкормить родственников хотели, конечно, все. Загвоздка была в том, что посылку надлежало поместить в ящик из фанеры, а где же его взять? Вот что-что, а такие ящики не продаются даже в городе, о котором так мечтал Остап Бендер.

По старой, еще советской привычке, я решил – какая ерунда! Сделаю ящик сам. И пошел на ближайшую стройку искать фанеру.

– Как у вас тут с фанерой – лишней не найдется? – спросил я у первого встречного чернокожего домостроителя. – Я заплачу.

– Отчего же не найдется? Сделаем, – озадаченно ответил он и на некоторое время исчез, а вскоре появился с листом фанеры и ножовкой.

Я принялся пилить по размерам, которые заранее составил дома. Домостроитель в изумлении смотрел на меня, а потом закричал во всю мощь своих легких:

– Ребята, идите скорее сюда! Вы не поверите, белый пилить умеет.

Чудо-город

Жители Рио-де-Жанейро, они именуются «кариоки», а что это такое, не знает никто, называют свой город не иначе как «cidade maravilhoso» – чудо-город. Их можно, в общем, понять: этот город невероятно красив!

Его общепринятый символ – гигантская статуя Христа-спасителя, обнимающего мир. По легенде, построить на горе Корковаду смотровую площадку еще в конце 19 века распорядился сам император Бразилии и Португалии Педро Браганса, который будто бы первым поднялся сюда верхом на любимом коне и был поражен красотой открывшегося ему вида. Тогда же, более ста лет назад, здесь была проложена и трамвайная линия, которая исправно действует до сих пор. Разумеется, в обновленном варианте, чтобы приезжие не пыхтели, поднимаясь на холм за снимком, который остается почти в каждой фотокамере. Фото себя любимого, обнимающего мир так же, как это делает Христос.

Авторами архитектурного проекта Христа Воздающего были бразильцы Эктор Силва Коста и Педро Виану. А вот фигуру Спасителя делал французский скульптор польского происхождения Поль Ландовский.

Глядя на его творение, большинство бразильцев искренне убеждено, что в священное писание вкралась ошибка. Христос, полагают они, в действительности был не иудеем, а, конечно, бразильцем, и создавал Рио лично для себя. Иначе как бы появилась на свет такая красота?

Но, как почти всякая красота, которая встречается в природе, красота Рио – предупреждение об опасности: город считается одним из самых криминальных мегаполисов мира. Слишком уж заморачиваться на эту тему не стоит, но лучше носить с собой поменьше наличности, оставлять драгоценности в гостинице и вообще не считать колибри, любуясь красотами города. Мне самому, впрочем, эти советы не помогли. Был обчищен, как липка, тремя темнокожими аполлонами, один из которых размахивал перед моим носом огромным ножом, пока другие движениями фокусников освобождал меня от документов и денег… Что ж, если красота и правда требует жертв, я свою чудо-городу принес, хоть и не вполне добровольно.

Первые фавелы, бразильские трущебы, появились в Рио еще в начале прошлого века, когда тысячи бедных крестьян искали работу и счастье в быстро растущем городе. Но найти работу для многих оказалось проще, чем счастье. Новейшая история Бразилии знает примеры, когда выходцы из трущоб становились известными художниками, поэтами и даже министрами, но это исключения из правил. Тот, кто родился в фавеле, обычно там же и заканчивает свой путь.

Сегодня в Рио около 700 фавел. Самостийными застройками уже заняты почти все холмы в городе и вокруг него, и мир бедняков растет вверх так же быстро, как и мир богачей у подножья холмов – вширь.

Росинья – «розочка» – самая известная из фавел. Никаких названий улиц или номеров на домах здесь, понятное дело, нет: они громоздятся друг на друга, образуя огромный городской муравейник. Но зато есть самодельный водопровод, из обрезков труб, кое-как подсоединенных к магистрали. А оплаченные счета за свет и вовсе считаются документом, чем-то вроде прописки в паспорте. Достаточно показать их в банке, чтобы, к примеру, получить небольшой кредит. Ведь никаких других способов подтвердить свою состоятельность у многих обитателей фавел нет.

По фавелам теперь даже водят экскурсии для иностранцев, потому что житель нижнего города не пойдет туда ни за что. Он с ужасом смотрит из окна своей роскошной квартиры на убогие хижины верхнего города. Любопытно, что большинство обитателей хижин работают как раз во дворцах домработницами, продавцами и официантами в барах. Считается, что у 80 процентов обитателей Росиньи есть постоянная работа. И они не имеют никакого отношения к наркомафии, которая как раз и являет собой единственную трущобную власть.

Если соберетесь в Рио-де-Жанейро, обязательно прокатитесь на ретро-трамвайчике по району, который расположился на холме Святой Терезы. Легенды уверяют, что первыми его жителями еще в XVIII веке были беглые рабы, которые укрывались здесь от плантаторов. А в конце XIX-го века в Санта-Терезе выросли особняки интеллектуальной элиты, художников и поэтов, которые первыми догадались, что жить на тихом, обдуваемом ветрами холме, лучше, чем на душной и жаркой береговой линии. Самым знаменитым обитателем Санта-Терезы был, конечно же, Ронни Биггс, участник налета на почтовый поезд в Англии в 1963 году, который считается ограблением века. Добыча бандитов по нынешнему курсу составила более 30 миллионов фунтов стерлингов. Знаменитый грабитель З0 лет жил припеваючи в Санта-Терезе, пользуясь отсутствием договора о выдаче преступников между двумя странами. Только в 2001 году, уже разменявший 8-й десяток Биггс добровольно вернулся на родину, поменяв виллу в Санта-Терезе на тюремную камеру…

Для меня же главная достопримечательность Санта-Терезы – русская церковь. Говорят, в 30х-40х годах прошлого века на улицах рядом с ней русская речь звучала так же часто, как португальская. Теперь не так. В церкви нет даже постоянного священника, и ее двери открываются только по большим праздникам. Зато какие сюда приходят люди! Вот церковный староста – Дмитрий Николаевич Лунин. На его пальце – перстень славного дворянского рода Луниных, ведущего родословную с конца XV века. Здание в Москве, где теперь расположен Музей народов Востока, – не что иное, как дом Луниных. А вот знакомьтесь: Татьяна Лескова – правнучка автора «Левши». В бразильских энциклопедиях про «Левшу» нет ни слова, зато сеньора Лескова числится основательницей бразильского балета. Совсем юной барышней она танцевала в труппе Дягилева на гастролях в Буэнос-Айресе, когда знаменитая труппа распалась… По праздникам в русской церкви в Рио-де-Жанейро накрывают общий стол, говорят по-русски и по-португальски, и это очень странное чувство – оказаться в Рио-де-Жанейро, где говорят по-русски.

Ах, карнавал…

Известно, мы говорим Бразилия – подразумеваем карнавал. Кадры самого красивого праздника на планете вы, конечно, видели в выпусках новостей. Я же хочу рассказать вам как раз о том, что остается за кадром.

Во-первых, не дай бог вам столкнуться в эти дни с какой-нибудь проблемой, пусть даже бытовой: все официальные учреждения в Рио закрываются на несколько дней, повсюду гремит музыка и пиво льется рекой. Но это, собственно, не карнавал, а только подготовка к нему, как и выборы самого обаятельного толстяка – короля праздника, его королевы и принцесс. Сам же карнавал – это только одна февральская ночь с пятницы на субботу, и главное его действие – парад Школ самбы – проходит на Самбодроме, специальном сооружении, похожем на сплющенный стадион, и это его официальное, а не народное название. Действие начинается поздно вечером и продолжается до утра, когда по дорожке проходят наиболее вероятные претенденты на победу. Ведь карнавал – это никакой не парад, а жесткое соревнование, которое судит жюри по десятку критериев. Оценивается идея карнавала, ее художественное воплощение, костюмы, повозки, хореография, конечно же, музыка, и даже скорость прохождения школы по дорожке Самбодрома.

Только непосвященному колонны танцоров кажутся просто толпой. На самом же деле в ней соблюдается обязательный порядок: отряд барабанщиков, отряд почтенных женщин в национальных костюмах, отряд чуть менее почтенных женщин, которые почти совсем без костюмов… Жюри, разумеется, судит беспристрастно, но все же и у публики есть право голоса. Если, восхищенный звуками самбы и красотой зрелища, Самбодром в восторге вскакивает с мест и подхватывает ритм музыки, танцуя прямо на трибунах – победа у школы почти в кармане!

Ой… А вот карманов в карнавальных костюмах как раз и нет. От костюмов нередко вообще мало что остается к концу праздника. Танцорам так жарко, что они с радостью обменивают у зрителей детали своих сказочно красивых нарядов на баночку холодного пива.

Что же получает школа-победительница карнавала? Во-первых, славу, которую ничем не измеришь. А во-вторых, опять же пиво. Оно бочками льется в том районе Рио-де-Жанейро, школа которого объявляется победительницей года.

Времена, когда карнавал был действительно народным праздником, остались в далеком прошлом. Цена каждого карнавального костюма сегодня достигает нескольких тысяч долларов, стоимость украшенной карнавальной повозки – десятков тысяч. Композиторы, дизайнеры и портные тоже, понятно, круглый год работают не за так. Карнавал – это бизнес, который требует немалых затрат, но и приносит колоссальные прибыли. Кому? Рассказываю.

Все «Школы Самбы» – так называются группы, которые участвуют в карнавальном состязании в Рио-де-Жанейро, – расположены в фавелах. Сколько там живет человек, не знает никто – миллионы. Это – территория мафии, куда вход заказан даже полиции.

Фавелы контролируют преступные группировки, у нас такие еще недавно называли бригадами. Они-то, собственно, и есть настоящие хозяева Школ самбы. Ну и бразильских футбольных клубов тоже. Пеле, Зико, Роналдо и Роналдиньо родились вовсе не в семьях крупных скотоводов и финансовых брокеров. Они родом как раз из таких фавел. Хотите – верьте, хотите – нет, но Жоао Авеланж, бывший председатель ФИФА, лично приезжал в тюрьму к одной из сидящих там сомнительных личностей утверждать состав бразильской сборной на чемпионате мира.

Еще недавно основным источником благополучия этих тайных хозяев жизни была нелегальная лотерея Jogo do Bicho – «Игра в зверей». Изначально забаву придумали в городском зоопарке еще в XIX веке, чтобы собрать деньги на благоустройство территории и покупку новых животных. Происходило это так: на входных билетах напечатали изображения зверушек, и раза три в день проводили розыгрыш. Выпадал, к примеру, ягуар или «жакаре», амазонский крокодил, и обладатель билета с его изображением получал денежный приз. Но в самом зоопарке лотерея просуществовала недолго – она выплеснулась на улицы.

В «мои» бразильские времена выглядело это так: почти на каждом углу в Сан-Паулу и Рио сидел на ящике темнокожий «банкир» в рваных шортах, который принимал ставки у населения, записывал их на грязном обрывке бумаги и в случае выигрыша, который объявлялся несколько раз в день, выдавал деньги. Хоть миллион долларов! А если бы не отдал, смылся с деньгами, кара «жогейруш» была бы жестокой и неотвратимой.

Эта лотерея просуществовала в Бразилии 170 лет, ее оборот исчислялся миллиардами, – ну ничего власти не могли с ней сделать! Пока торговля наркотиками, оружием и прочий более доходный бизнес не вытеснил «зверушек» с исторической авансцены. Крестные отцы нелегальной лотереи – богатейшие люди Бразилии. У них, кроме бизнеса, только два хобби – футбол и карнавал. У каждого на попечении своя футбольная команда и своя школа самбы. Они-то, как говорится, и заказывают музыку карнавала.

Как-то мы снимали в Рио для сюжета одной из программ «В поисках приключений» вечернюю репетицию Школы «Салгейру», одной из самых знаменитых, неизменно оказывающихся если не в победителях, то уж точно в первой призовой карнавальной пятерке. Внезапно улица фавелы замерла, стих любой звук, кроме шелеста автомобильных колес. Кавалькада черных тюнингованных джипов проехала всего в нескольких метрах от нас. Тонированные стекла машин были чуть приоткрыты, из них демонстративно торчали черные стволы автоматических американских винтовок «М-16». Джипы ехали медленно, их прикрывал, пятясь, пеший арьегард с ручными пулеметами наперевес… Именно эти люди спонсируют основные затраты на праздник – зарплата профессиональных дизайнеров костюмов, композиторов, балетмейстеров, мастеров по изготовлению живописных машин, украшенных фигурами и цветами, которые тоже участвуют в параде. Они же, «жогейруш», выкатывают бочки пива для всей фавелы, если ее Школа самбы будет объявлена победительницей карнавала.

Жизнь, понятно, сложнее и разноцветнее, чем любая схема. Доходы от продажи прав на телевизионную трансляцию, личные взносы участников парада (чтобы было понятно: в состязании в Рио участвуют до 20 Школ, в каждой – около 1000 участников, стоимость костюма может достигать нескольких тысяч долларов), продажа входных билетов для зрителей – все это вносит свою копеечку в бюджет праздника. И все же, в следующий раз, когда увидите кадры карнавала, постарайтесь разглядеть лица гостей, сидящих в отдельных ложах в первом ряду Самбодрома. Скажите им мысленно спасибо за самый знаменитый в мире праздник! А за все остальное они рано или поздно ответят перед судом.

Америка – это сплошной обман!

Так уж вышло: нелегкая журналистская судьба занесла меня в США – впервые, по сути. Правда, некогда я установил там дурацкий рекорд. Сопровождая нашего министра иностранных дел, я ровно сутки провел в Вашингтоне и мало что видел. А потом почти месяц в общей сложности колесил по Аляске, которая мало похожа на все остальные штаты. Так что нынешнюю поездку с Клубом можно считать премьерой.

И вот что я вам скажу: Америка – это сплошной обман!

Начну с главного: никто там не ест котлеты, втиснутые в батон белого хлеба. Ну не то чтобы совсем никто – эту вредную для здоровья гадость можно найти. Но делают это преимущественно малообеспеченные граждане, страдающие лишним весом, в каких-то только им известных местах. Все прочие американцы едят – пальчики оближешь! Все эти нежнейшие стейки, только что выловленные в океане гигантские лобстеры и вкуснейшая рыбка, все это многообразие национальных ноток: итальянских, французских, китайских, каких угодно, – я даже не стану перечислять, чтобы пожалеть ваши нежные гастрономические чувства. И что с того, что в их языке нет собственного выражения «приятного аппетита»? Америка практична – незачем изобретать то, что уже работает. Какой идиот выдумал миф о том, что американцы невкусно едят?!

Едем дальше: за две недели в Америке я ни разу не видел, чтобы Брюс Уиллис или, к примеру, Чарльз Бронсон гнались на полицейской машине за каким-нибудь негодяем, похожим на Дени де Трехо, круша мимоходом другой четырехколесный транспорт и поливая свинцом несчастных прохожих. Можно ли найти приключения в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе, если искать умеючи? Наверное. Но шансы огрести, скажем, в Братеево, на мой взгляд, куда выше. Тамошние города показались мне, вопреки ожиданиям, более безопасными, чем наши.

Что там еще из «их образа жизни»: чернокожие бездельники в спущенных штанах с «голдами» на шее? Не видел ни одного. Бездомные? Не стану скрывать – были. Один из них предложил мне 25 центов за сигарету, а потом так долго называл «братом», что я уже стал искать у себя американские корни.

Даже Нью-Йорк, и тот оказался не таким уж «городом контрастов», каким представлялся издалека. Да, там действительно начинает болеть шея от разглядывания небоскребов, но стоит свернуть за угол, и вот ты уже в тихом сквере, располагающем к уютной беседе.

Наконец, главное: про злобных американцев, которые только и мечтают, как бы им извести Россию. Мы им, правда, до фонаря. Больше того, им до него же даже собственные выборы. Если не включать телевизор, то о существовании Трампа расскажут только бесчисленные, как у маркиза Карабаса, владения, разбросанные по разным землям, а есть ли на свете г-жа Клинтон, этого я судить вообще не возьмусь, поскольку видел ее портрет лишь однажды, и то на пивной открывашке… Сплошной, короче, облом!

Так что вот вам итоговая формула моих американских каникул: «Был в Америке. Не понравился кофе».

Кофе, это правда, отстой.

Записки путешественников

Александр Хандов. «50 оттенков зеленого»

Шотландия. Как по мне, это совершенно не романтическая страна, и не «сырная», не нарочито улыбчивая, но насквозь пронизывающая своим глубоким, порой циничным, но так любимым мной – английским юмором, только ещё с ароматом виски.

Прагматичная, самодостаточная, насыщенная особым духом, то и дело вступающим в противоречие с моим. Не способствующая ностальгическим приступам, и не будоражащая былых воспоминаний, наверное потому что об этом никогда и не «грезилось». (см. фото 38–40)

Фото 38–40. …потому что об этом никогда и не «грезилось»

Меня прямо с выхода из аэропорта подхватила волна эмоций, конечно какие-то ожидания у меня были, но то количество оттенков серого и зеленого, немного разбавленных вонзающимися в память будоражащим красным и успокаивающим синим, переплетенных между собой на клетчатых килтах и шарфах, щедро политых дождем, в сопровождении мелодии неутомимой волынки, доселе мне было неведомо. Это же касается и эстетических, гастрономических, да и культурологических аспектов. Не было никакой спешки, как бы сам собой развернулся размеренный, даже, пожалуй, монотонный сценарий, тем не менее стремительно проносящий меня сквозь время, с которым я с удовольствием расставался и растворялся в этом неторопливом укладе жизни гордого Эдинбурга и его бескрайних горных окрестностей. Настолько величественных и живых, что разум легко себе рисовал эти непростые взаимоотношения древних кланов – МакДональдов, Мак-Грегоров и прочих МакМаков. (см. фото 42)

Фото 42. Горные окрестности

Неспешный Обан, впустивший в свою гостеприимную бухту холодные воды Атлантики, обдуваемый солеными ветрами, орошаемый внезапно начинающимися и также неуловимо заканчивающимися дождями, и солнцем, способным за пару часов оттенить кожу, незащищенную одеждой, делающим вместе с солоноватым ветром мое «вечернее лицо» красным и пышущим здоровьем. Гебридские острова с живописными «альпийскими видами» на фоне переменчивого атлантического океана и облака плывущие над ним. Рыбацкие домики и шхуны, маленькие прибрежные ресторанчики, милые таблички выполненные от руки маркером: «BEWARE! Protect your food from SEAGULLS!», размещенные возле павильончиков, в которых готовят прямо здесь, на набережной у причала, улов с пришвартовавшихся тут же морских рыбацких шхун, опутанных снастями изъеденными ржавчиной от безжалостной, вездесущей соли. Морские гады, устрицы, крабы, и полюбившаяся прямо сразу треска, обличенная в культовое блюдо «Fish and Chips», относящееся скорее к фастфуду, но кардинально меняющее представление о нем. Виски, виски, и еще чуточку виски. (см. фото 41, 43–47)

Фото 41. BEWARE! Protect your food from seagulls!

Фото 43–47. Неспешный Обан

Свежий влажный воздух, делающий местный напиток особенным, неповторимым. Все это по отдельности и вместе взятое, не оставляло времени даже на сон. Сон – это не вымученная формальность, запиваемых кефиром серых дней, но желанный подарок, стремительно наваливающийся, как по команде «Отбой», знакомой мне еще со времен службы в ВМФ, сразу по выключению света. Утро, неспешный завтрак, традиции, «фулл инглиш брекфаст» – это странная эклектика несовместимых для моего понимания продуктов в одной тарелке, как будто я проснулся в гостях у какого-то «пьющего товарища» и завтракаю тем, что осталось от ужина, щедро бросая все это поверх дымящейся яичницы с беконом. Аппетит неизменно отличный, подталкивающий наполнить тарелку, как хочет «проголодавшийся глаз», и разум, подгоняемый совестью, уговаривает желудок принять еще «немного на борт», потому что впереди длинный, насыщенный событиями день, требующий сил и энергии, да и неудобно как-то оставлять на тарелке еду, которую «нагреб гору» из жадности, отчасти стесняясь обидеть принимающую сторону.

Люди. Мне опять повезло, те люди, что окружали меня, органично вписывались, а местами дополняли собой происходившее вокруг. Душа компании – Алекс Дубас, многие «сталкивались с ним в дороге», слушая что-то хорошее на «Дожде». Теперь у меня есть его книга, с автографом… (см. фото 48–49)

Фото 48. Люди

Фото 49. Душа компании – Алекс Дубас

И вот, уже нужно снова бежать на парковку отеля, где уже все в сборе и наш черный MB Vito, легковесным перышком прокладывает дорогу между уходящих в небо величественных гор, не отпускающих мой взор. Местные, отличают не один десяток оттенков зеленого, я же вижу это все каждый раз, как в первый, одной большой объемной картинкой, пытаясь сохранить её в память.

Те дожди, что миновали меня, собираются с вершин гор в многочисленные небольшие водопады, одновременно ниспадающие в хаотичном порядке и именно эта вода течет из большинства местных кранов, её же подают, например, в ресторане, наливая в графин прямо из под крана, да-да, именно из под крана. Вода настораживающего желтоватого оттенка, но без какого-либо неприятного запаха и привкуса. Эта же вода, разумеется, является и сырьем для виски на местных виско-курнях. Посещая одну из них, я неподалеку слышал многочисленные возгласы «сланче вах», это такое исковерканное, упрощенное, для лучшего запоминания приветствие-тост, которое я смог запомнить и способен произнести теперь уже в любом состоянии, означающее «будем здоровы»!

И я радостно повторяю его всякий раз, когда дело доходит до стаканчика виски. Слышите? Где-то далеко. Нет, это вам не показалось, это я, желаю здоровья… всем нам! (см. фото 50–52)

Фото 50–52. То, что хочется сохранить в памяти

Заметки

Все мои моменты счастья – это либо детские воспоминания, либо кинематографические штампы, вдруг всплывающие в обыденной жизни. Ну, или что-то хорошее, что рождается у кого-то в муках, а у кого-то, как у Алекса, падает из переполненных карманов.

Футбол

Меня футбол обошёл стороной. По крайней мере, я так думал до недавнего времени. Вот скажите друзья, как часто вы лежали в сетке перевёрнутых футбольных ворот в парке герцога Аргильского? Меня этому научил Алекс. Правильно лежать в воротах.

Мы наблюдали за проплывающими по небу облаками, а Алекс рассказывал историю про предыдущего президента Турции, грозно взирающего с чехла его айфона.

Пляж

Вот маленькое песчаное пятнышко пляжа на каменистом, заросшем после отлива водорослями, побережье острова Мал. Ледяная вода Атлантики подбрасывает адреналин в крови. Солнце, чайки, рыбацкие лодки, та парящая в пространстве мелодия и фраза из кинофильма «Достучаться до небес»: «Не знал, что на небесах никуда без этого? – Пойми, на небесах, только и говорят, что о море»…

Розовые очки

У меня теперь есть розовые очки, которые Алекс нашёл на причале в Обане, а потом подарил мне. В них мир предстаёт совершенно в ином свете. Сами посмотрите.

Юлия Барабошкина. Моменты счастья

Июнь 2015. Юрмала. Дождь. Мы энергично маневрируем между пёстрыми зонтиками отдыхающих на улице Йомас. Все немного устали и проголодались. Ресторанчики дразнят нас запахами кофе и выпечки. Дождь льёт всё сильней, а Алекс ведёт нас всё быстрей. Туда, подальше от оживлённой улицы и гастрономических соблазнов. Внезапно дома остаются позади, дорога обрывается.

Мы выходим к морю. Тишина. Никого вокруг. Только мы, море и небо. Небо огромное и очень близкое. Надулось, обиделось. Фыркает и плюётся в нас последними каплями дождя. А море уже успокоилось. Оно неторопливо перебирает свои барашки и степенно накатывает на берег. Пронзительно пахнет солью. Алекс тихо-тихо начинает читать какие-то стихи. Этот большой и сильный мужчина с добрыми глазами ребёнка в одну минуту становится совершенно беззащитным. А я крепко держу Диму за руку и боюсь пошевелиться. Боюсь вспугнуть этот момент абсолютно ребячьего счастья. Хочу запомнить этот момент каждой клеточкой.

Мы обязательно сюда вернёмся. И привезём родителей, и покажем детям. И будут счастливы все, кого мы любим.

Алексей Иванов

В этой поездке я был со своей дочкой Кукой, ей уже почти 15 лет.

Знаешь, как раньше на первый бал выводили юных девушек – гордость и счастье отца за выросшую дочь и горечь от скорой разлуки. Но именно в Стамбуле я понял, насколько Ксюха выросла. Почувствовал себя взрослым и счастливым отцом, гуляя по городу, выбирая с ней кеды, придирчиво, но в тоже время, с улыбкой, рассматривая ее выбор. На набережной района Кадыкей я подарил ей цветы.

Удивительная штука – этот весенний Стамбул.

Виктор Панжин

«Money doesn’t buy you happiness, but it buys you a big enough yacht to sail right up to it.»

Johnny Depp (англ. оригинал)

«Счастье за деньги не купишь. Но можно купить яхту, которая домчит тебя до него.»

Джонни Депп (вольный перевод c англ.)

Вануату

Вануату 1.0

2005–2008

После того, как паруса выставлены по ветру, а на электронных картах проложен маршрут до следующей цели и управление передано автопилоту, в дальнем переходе у экипажей яхт появляется много свободного времени. Кто читает, кто готовит, кто пишет, кто пребывает в объятиях Амура. Именно за одним из подобных занятий нас застал тревожный сигнал сирены, доносящийся со стороны моторных отсеков. Как раз на долготе Вануату, этого крошечного островного государства, по пути с Фижди в Новую Каледонию, один из двигателей отказался нести дальше службу.

Судя по плескавшейся в моторном отсеке воде, добротный японский механизм явно был больше не расположен трудиться. Надо было срочно менять курс и искать помощи у ближайшей Земли. Так, волей случая, мы впервые оказались в этих местах.

Что я знал на тот момент о Вануату? (см. фото 53)

Фото 53. Вануату

Когда в 1979 году Великобритания уже больше не могла содержать на деньги налогоплатильщиков свою половинку островов Новые Гебриды, затерянных где-то в южной части Тихого океана, а с другой стороны, и не горело желанием отдавать их под протекторат Франции, владевшей на тот момент их второй половинкой, было решено объявить острова независимыми. Так, в 1980 году появилась Республика Вануату. Начало ее пути чем-то напоминает первые годы Советской власти. Угнетателей в лице китайских торговцев копрой, австралийских скотовладельцев и французских плантаторов кофе начали настойчиво вытеснять из страны, пока гаранты стабильности власти в лице Австралии и Франции не прекратили финансовую поддержку местного правительства. Президент опомнился, экспроприация прекратилась, а «белое» население потихоньку стало возвращаться на Родину. Да-да, именно на Родину, потому что большинство из них во втором и третьем поколениях были уроженцами Новых Гебрид. Так гласит история. А что сегодня?

Путешествуя по островам, близким и дальним от столичного острова Эфате, говорящим на более чем 70-ти языках, непонятных даже друг другу, мне часто приходилось слышать вопрос о том, что слышно в мире, когда Вануату снова станет колонией обоих союзников по Второй Мировой Войне? Ведь жизнь, за исключением столицы Порт-Вила c ее пятидесятитысячным населением, за 36 лет независимости практически не изменилась. Племена практикуют натуральное хозяйство и рыболовство. Дорог на большинстве островов нет, а их тут целых 83. Но, благодаря современным технологиям, страна перепрыгнула пару ступенек человеческого развития и из первобытнообщинного строя оказалась в мире Интернета, мобильной связи и реактивной авиации. (см. фото 54)

Фото 54. Вануату

…Как-то, на второй день после прибытия, прохаживаясь уже в четвертый раз по Lini Highway – одной из двух и единственных улиц столицы Порт-Вила, я поймал себя на мысли, что вывеска напротив, Michoutochkine, очень напоминает мне некую русскую фамилию, написанную на французский манер.

Делать сегодня было нечего, запчасть для мотора была уже заказана и нам оставалось лишь уповать на то, что она прилетит из Окленда с первым же самолетом на следующей неделе. Кроме того, все углы, простенки и перегородки на борту катамарана были отмыты и надраены, а продукты закуплены впрок.

Поэтому мы решили зайти в помещение под интригующей нас вывеской, которое оказалось не обычным бутиком, а магазином-музеем с коллекцией античных атрибутов повседневной жизни папуасов. (см. фото 55)

Фото 55. «Michoutochkine»

«Есть здесь кто-нибудь, кто говорит по-русски?» – громко сказал я вслух, наблюдая в зеркале за реакцией пожилого человека, уже некоторое время наблюдавшего за нами из соседнего помещения.

«Есть, – ответило по-русски отражение в зеркале. – С кем имею честь?»

Такого поворота событий я не ожидал. Ладно, по-русски, но чтобы с такой интонацией! Явно, русский был его родным. Но так в России не говорят уже лет сто. Мне и раньше доводилось встречать соотечественников, рожденных за пределами России, из тех, первых, послереволюционных волн эммиграции. Наш собеседник был явно из их числа. Но чтобы здесь, на Вануату!

Знакомимся. Николай Николаевич – путешественник, коллекционер, художник, меценат. Родился в Белфорте. Из белоэмигрантов, казачих кровей. Учился живописи в Париже. Затем – военная служба, путешествия: Индия, Индокитай, Новая Каледония, Папуа. Последние 40 лет на Вануату.

О нем, о нас, о впечатлениях, о знакомых – так незаметно прошли полчаса. Уже полдень, слуга паркуется у тротуара рядом с бутиком, Николай собирается отбыть, но берет с нас слово, что мы еще зайдем к нему поболтать, и исчезает в дверях. Мы же влезаем по винтовой лестнице на второй этаж, чтобы взглянуть на коллекцию артефактов примитивизма, собранную хозяином за годы его путешествий по островам Океании.

Не прошло и пяти минут, как раздается звонок и босоногая Матильда, с улыбкой в полный рот белых ровных зубов, передает мне трубку – «Ни-ко-лаи».

«Вы вот что, голубчик, приходите-ка к нам сегодня с подругой в гости. Часикам к пяти. Мы устраиваем по пятницам ужин. Собирается все местное общество.»

«А какая форма одежды принята у вас в обществе?» – интересуюсь, подмигивая курчавой меланезийке.

„Раскованная», – отвечает голос: – «Матильда объяснит вам, как до нас добраться. Передайте-ка ей трубочку», – и уже на «бисламе» трубка что-то рассказывает темнокожей, от чего та расплывается еще большей улыбкой. «Темный пушок под ушами нисколько ее не дурнит», – мелькает у меня в голове.

Так мы познакомились с Вануату и были введены в местное общество.

– Похоже, что сегодня вечером «люди с яхты» будут гвоздем программы…

Справка

Получив концессию правительства Вануату, американский оператор мобильной связи установил в 2008 году на всех островах ретрансляционные вышки для телефонирования и Интернета. В их столичном офисе продаются «мобильники» в комплекте с мини-солнечными батареями, ведь на многих островах республики нет электричества.

Большая часть экспатриантов (их здесь более трех тысяч и, в основном, они – из Австралии, Франции, США и Новой Каледонии) проживает в Порт-Вила, столице Вануату. Бензоколонки, автосалоны, ремонтные и строительные конторы, отели, бары и рестораны – их епархия. Китайцы, по традиции, ведут розничную и оптовую торговлю и владеют магазинами. Ни-Вануату вовлечены в экономику страны в качестве неквалифицированой рабочей силы. В стране отсутствует подоходный налог. Именно эта возможность сэкономить на налогах в своих странах вкупе с низкими ценами на недвижимость и климатом схожим с тропической частью Австралии привлекает сюда ежегодно несколько сотен новых экспатриантов со всего мира.

По примеру «налоговых оазисов» в Карибском море, на Вануату расположены международные адвокатские конторы, а в регистре фирм, имеющих аккредитацию в торговом реестре Вануату, значатся многие известные компании мира. К счастью, в отличие, например, от Науру, Вануату богато не только финансовыми идеями для крупных корпораций. Путешествие по Вануату – это активный процесс познания природы и традиций этой маленькой страны в Тихом Океане.

Темнокожие слуги в расписанных мэтром красочных камзолах проворно обслуживают гостей на террасе. Двадцать человек вмещает стол, столешница которого выполнена из цельного куска дерева, некогда поверженного ураганом прямо здесь, на территории усадьбы художника. (см. фото 56)

Фото 56. Ужин по пятницам

Сегодня – полинезийская кухня: кокосовые крабы и лангусты, запеченые в собственном соусе на горячих камнях. Руководит поварами соратник и сподвижник Ника Мишутушкина – художник Алои Пилиоко. Уроженец острова Валлис, сопровождавший Николая еще в начале восьмидесятых с выставкой примитивизма народов Океании по Советскому Союзу, делится воспоминаниями о первом в своей жизни снеге и шапке-ушанке.

Гарнир также по-полинезийски: маниок, ямс, сладкий картофель, плоды хлебного дерева и плантажные бананы. На этикетки вин можно не смотреть – супермаркет в района Пэнго имеет богатый выбор французских вин.

Помню, как пару дней назад утром прочитав вывеску над кафе «Nambavan», а затем днем, у входа в супермаркет, название «Nambatu», в мое сознание закрались серьезные подозрения, что кто-то преднамеренно коверкает английские слова.

Оказалось, это искусственный язык – бислама, введенный англичанами для того, чтобы более, чем сто народов, населяющих бывшие Новые Гербиды и говорящие на различных языках, могли бы понимать друг друга. Иными словами, это упрощенный английский вкупе с несколькими десятками слов из французского и местного диалекта. Действительно, попадая в первый раз на Вануату, можно испытать легкое чувство дискомфорта, слыша вокруг себя вроде бы и английскую речь, но при этом ничего не понимая. Пройдет пару дней, ваше ухо привыкнет к этим исковерканным английским словам, а к концу путешествия по Вануату вы и сами будете владеть баслама на уровне разговорного. Главное – запомнить два ключевых слова: «блонг» и «стрейт». Оба имеют английское происхождение, посему не буду занимать внимание читателя их переводом. Владея в совершенстве обоими словами и импровизируя ими, можно легко найти общий язык с местными аборигенами. «Тенк ю тумас» – так звучит английское «Thank you too much», фраза-ключ, открывающая ворота местного гостеприимства.

Низкий и протяжный звук морской раковины приглашает после ужина всех зайти в дом-музей. Дом построен в трех уровнях в форме восьмигранника, первые два этажа которого отданы под коллекции предметов жизни и быта народов Океании. Восседая на резных деревянных диванах, мы наслаждаемся крепким черным кофе с острова Танна. Танна – тот самый остров, жители которого на протяжении пятидесяти лет исповедуют культ Карго.

Тлеет он, то разгораясь, то затухая, в головах пяти тысяч последователей Джона Фрома, объявивших его Мессией и ожидающих его пришествия ежегодным парадом «таннской армии США» (Tanna Army USA). Каждое 15 февраля наступающего года в униформе американских GI’s времен Второй Мировой войны, с деревянными ружьями наперевес, со звезднополосатым флагом и красными буквами, нарисованными на темных телах «бойцов», TA USA марширует по поляне мужское население деревни Ламакара.

Говорят, что «мессия» появился на Танне в конце тридцатых годов прошлого столетия. Будучи свободолюбивым американцем, он призывал аборигенов отказаться от денег, не ходить в церкви, не работать на плантациях. За это они, его последователи и ученики, в будущем будут награждены райскими подарками, которые облегчат их жизнь. Группа его последователей ушла в горы, где продолжала вести традиционный образ жизни. Колониальные власти изолировали «проповедника», и учение стало затухать. Разгорелось оно вновь с высадкой американских войск на Вануату во время Второй Мировой войны.

Тушенка и одежда, взлетные полосы и самолёты, автомобили и палатки – вещи, ранее неведомые и зачастую непонятные, привели аборигенов к мысли, что это – как раз то, о чем им рассказывал Джон Фром. Последователи культа посчитали, что на их землю снизошел рай. Можно себе представить насколько велики были их разочарования, когда после окончания войны все эти блага исчезли.

Чтобы привлечь военные самолеты вновь приземляться на острове с товарами на борту, аборигены вырубали леса и строили «посадочные» полосы для них. Они вырезали из дерева наушники и выходили на импровизированные аэродромы, имитируя жесты наземного летного персонала. Строились «командные» вышки и разводились костры. Не помогло ничего. Осталась лишь традиция раз в год совершать парад, и слепая любовь к стране, «где я не будут никогда».

Как тут не прийти к крамольной мысли о том, что, возможно, пирамиды Хеопса и майя, а может и геоглифы на плато Наска в Перу тоже являются ничем иным, как олицетворением культа Карго по отношению к космическим пришельцам прошлого?

Справка

Остров Танна, расположенный южнее Эфате в часе полета на самолете местной и очень надежной, авиалинии Air Vanuatu, известен не только тем, что сюда первым из европейцев высадился капитан Кук, но и активным вулканом Ясур, пожалуй, самым доступным на Земле. До его огнедышащей вершины от нижней площадки, которую можно достичь на полноприводном автомобиле, подъем занимает всего полтора часа времени. Особенно интересно посещение вулкана ночью, когда бурлящее сопло «выплевывает» искры и куски раскаленной докрасна породы.

…В тропиках меркнет быстро – Экватор. Мы прощаемся с сегодняшними хозяевами ужина, Ником и Алои. Над заливом Эракор, куда смотрит усадьба художников, высоко в небе стоят облака, по прихоти заходящего солнца окрашенные сегодня в розовый цвет. (см. фото 57)

Фото 57. В тропиках меркнет быстро

– Золотце, у меня к тебе просьба, – прощаясь, говорит Ник моей спутнице. – Зайди, детка, пожалуйста, завтра с утра в мой бутик и выбери себе три платья. После обеда в отеле «Le Meridian» – показ мод, а кроме вас с Джейн у нас больше нет «белых» манекенщиц…

Вануату 2.0

2009–2011

Морской альманах сообщал, что дно небольшого залива островка Сакао – песчаное, а сам залив пригоден для ночной стоянки в хорошую погоду. В реальности, каменистое дно слегка вогнутой дуги береговой линии было чуть припорошено песком. И если бы кто-то заранее не позаботился о том, чтобы привязать к коралловым головам кусок синтетического каната, нам пришлось бы искать на ночь другое место для стоянки.

На берегу, под кокосами, одиноко стояла хижина, крытая пальмовыми листьями. Женщины только вернулись с пойманными осьминогами и разводили костер. Семья Карла была в полном сборе. Превратив на терке корни ямса в жидкую кашицу и добавив в нее немного муки они лепили лепешки, начиняя их кусочками курицы, бананов и осьминогов. Лап-лап – традиционное блюдо народов Океании. Вот сейчас все это завернут в банановые листы и засыпят раскаленными на костре кораллами. (см. фото 58)

Фото 58. Лап-лап – традиционное блюдо народов Океании

Спустив динги (надувная моторная лодка), мы отправились на берег знакомиться. Пакет риса и пачка молотого корня перцового куста (кава-кава) были нашим подарком. Взамен мы получили плоды памплимус (их еще называют помело), бананы и папайю. Знакомство состоялось. Если добавить ко всем уже перечисленным продуктам корни маниока и пойманную в заливе рыбу, получится ежедневный рацион островитянина. Наверное, не надо говорить, что электричества, дорог и подвесных моторов для каноэ тут не существует?

Зато есть на соседнем острове, в деревушке, телефонная будка. Если кто-нибудь, из случайно проходящих, услышит звонок телефона и на том конце провода попросят к телефону Карла с Сакао, то на каноэ и веслах через залив это примерно 30 минут до него. И еще столько же назад, вместе с Карлом. Так что у того, на другом конце провода, гарантированно есть час, не опуская трубку, что-нибудь выпить-закусить-покурить-попялится, прежде чем ему ответят. (см. фото 59–60)

Фото 59. Знакомство состоялось

Фото 60. Подвесных моторов для каноэ тут не существует

Когда сталкиваешься с такими вещами, начинаешь ценить то, что из крана может течь горячая вода, что холодильник может выполнять свою главную функцию, что существует Интернет и есть чистая питьевая вода. Но вот такой спокойной, размеренной и беззаботной жизни, какую мы нашли в семье Карла, увы, нет.

Двадцать две мили отделяет Сакао от острова Амбрум. Он знаменит шаманами и колдунами. Легенды рассказывают, что здесь у колдунов можно найти волшебные камни, которым по силе исполнять желания и даже защищать от невзгод. Находят они такие камни у двух еще непотухших на острове вулканов и знают, как такие камни приручить, чтобы выполняли желания, но и заговорить, чтобы отправить их в спячку. Игра на самодельных флейтах, как они считают, им в этом очень помогает.

Справка

Ни-Вануату – народ простой и наивный. Конечно, этим пользуются австрало-европейцы и, кто знает, если б не существовало бы традиции, общей для всей Океании, запрещающей продавать земли чужестранцам, возможно были бы они все уже давно «гостями» в своей стране, как это произошло с маори в Новой Зеландии. Видимо поэтому и стоят австралийцы в качестве советников на службе у молодого государства. Впрочем, кто знает, может и не без выгоды для себя. Разумным противовесом от перекосов тут по-прежнему остается Франция. А пока что «ни-ваны», так сокращенно их называют белые, разъезжают на полноприводных «тойотах» и «митсубиси», купленных на деньги, вырученные от земель, сданных в аренду сроком на 75 лет. Если учесть, что автомобили не рассчитаны на столь долгий срок эксплуатации, можно предположить, что в самое ближайшее время на рынок недвижимости Вануату будут выброшены дополнительные земельные резервы, дабы вовремя сменить автомобильный парк страны и привести его в соответствие с последними новинками токийского автосалона.

Рядом с Амбрумом находится родина «bungee jumping» – остров Пентекост. В период с апреля по июнь, когда молодые лианы еще достаточно гибки, мужское население острова строит из деревьев вышки высотой до 70 метров. По традиции юноши, прыгая вниз головой, посвящаются в мужчины. Сейчас так называемый «sky diving» устраивается исключительно в коммерческих целях, привлекая в эти месяцы десятки туристов. Следует отметить, что представление права на фото– и видеосъемку – платные. Часть отчислений идет в пользу получающих серьезные увечья небесных «дайверов» или семьям погибших, число которых ежегодно укладывается на пальцах одной руки. Исполнители – истинные профессионалы, и полеты, совершаемые ими, полны грации и достоинства. Прыжок осуществляется вплоть до земли, с обязательным контактом с ней в точке падения, а уж какой силы будет этот контакт, зависит лишь от мужества и правильного расчета длины лианы самим «дайвером».

Справка

Луганвиль, единственный город на острове Эспириту Санто, насчитывает не более десяти тысяч человек. Сегодня он выглядит тихим, замирающим к полудню сонным местечком. В годы Второй мировой войны здесь находились расквартированые для броска на Гвадалахару – главный оплот Японии на Соломоновых островах – сто тысяч американских солдат. Следы войны до сих пор можно встретить в прибрежных водах и джунглях Санто.

С развитием подводного плавания Санто стал «меккой» для дайверов. Мыс в миллион долларов – так, возможно, переводится Million Dollar Point, находится за поворотом по дороге в аэропорт. Такое название он получил потому, что после окончания войны американцы, предварительно предложив правительству Новых Гебрид приобрести уже ненужную военную технику за символический миллион долларов, после отказа последних, в итоге затопили ее тут же, в лагуне.

Сей час находящееся на глубине десяти метров, покрытое кораллами кладбище тягачей, танков, самолетов и автомобилей можно увидеть даже без помощи акваланга.

Как-то голосуя на дороге, которая прямой стрелой ведет из Луганвиля на север острова к Большому заливу, где никто никогда не жил и не живет сей час, мы познакомились с подобравшим нас Тимом. Дорога предстояла длинная, минут на сорок, и мы принялись развлекать друг друга беседой.

– Почему дорога ведет в никуда? – спросил я.

– Видимо, в пику французам, которые построили на Эфате такую же, только кольцевую, – отвечает австралиец.

Англичане же, начав строить на Санто нечто подобное, не учли, что здесь, в силу малонаселенности острова, такая дорога никому не нужна. А может, у них закончились деньги раньше времени?

Тим из Мельбурна. Приезжает сюда с семьей, потому что три года назад, построил здесь дом.

– Мы здесь бываем 4–5 раз в году. И до сих пор в восторге от Санто, – делится эмоциями банкир.

В двух милях от «устричных» островов, где стоит наша яхта, мы сидим на веранде дома, построенного из толстых деревянных досок и покрытым сплетенными в узлы пальмовыми ветвями вместо крыши. Все выполнено только из местных материалов, поскольку умельцы-островитяне обучены работать только с ними.

В фундаменте дома – резервуар для воды – гордость хозяина. Ведь за пределами Луганвиля нет водопровода. Альтернативой могут служить либо дорогое бурение, либо сбор дождевой воды. На окраине участка – расчищенная от джунглей поляна. Там стоят солнечные батареи, дающие дому электричество.

Попросив нас рассказать что-нибудь из наших приключений, Тим сам рассказывает историю, произошедшую здесь совсем недавно, когда с Южной Кореей было заключено торговое соглашение и выдана квота на ловлю тунца в территориальных водах Вануату.

Видимо, корейцы решили схитрить, и вместо одного траулера, о котором шла речь в договоре, в воды Вануату забрели еще девять его близнецов. Наивно полагая, что ловлей тунца занимается лишь одно судно, вануатское правительство было удивлено его ходовыми качествами. Ведь этот траулер был замечен почти одновременно и у берегов южного Эрроманго, и у северной Маэвы – и это при том, что оба острова отделяют друг от друга двести пятьдесят морских миль!

Для проверки донесений был послан единственный, времен Второй мировой войны, военно-морской катер с пулеметом и, как писали местные газеты, возможно, даже с боевыми патронами к нему. Обман был раскрыт: корейцы тралили вануатские воды десятью близнецами.

«Неужели были боевые действия со стрельбой?» – кольнула мысль, глядя на флагшток перед домом рассказчика, где развевался вануатский флаг, автор которого – мой добрый хороший знакомый – художник Мишутушкин.

– К сожалению, поскольку догнать ни один из них не удалось, корейцы еще долгие два года браконьерничали в водах республики, – словно прочитав мои мысли произнес Тим.

Флаг безвольно повис на флагштоке, обнажив скрученный клык кабана – символ Вануату – в центре черного треугольника.

По песчаному берегу, шлепая по воде, шел худенький темнокожий мальчонка со светлыми волосами. У него из подмышки головой назад торчал огненно-красного цвета боевой петух с черным хвостом – гордость и любимая забава местной ребятни.

«Никак у этого молодого человека в роду был кто-то из американских солдат», – предположил я, не догадываясь, что это могло быть результатом мутации генов от кровосмешения небольшого племени, когда-то жившего здесь в изоляции.

– Так чем все-таки окончилась история с траулерами? – отвлекаясь от мыслей, спросил я.

Правительству Вануату помог случай. Во время визита австралийского противолодочного корабля, последний, по просьбе местного правительства, взял одного из нарушителей с поличным и отконвоировал на рейд Порт-Вилы. Какую сумму выкупа заплатила Корея за свой траулер, история замалчивает, но местная печать на волне эйфории писала о шестизначных цифрах.

Местные жители доверчивы и любопытны, искренни и не прочь подурачится. Мы стоим в бухте, где прибрежный песок имеет розоватый оттенок – Champagne Beach, а со дна залива постоянно поднимаются пузырьки, словно из бокала с шампанским.

Разведя вечером костер, чтобы поджарить дневной улов, приглашаем разделить с нами ужин незванных гостей – пару молодых аборигенов, проходящих мимо по пустынному берегу. В беседе за трапезой делимся впечатлениями о прожитом дне. Оба почавкивая – особый местный этикет, показывающий, что пища гостю нравится, быстро управились со своими порциями.

Завершив ужин и собираясь назад на яхту, замечаем, что молодые люди сидят в ожидании еще чего-то.

Один из них, поеживаясь, будто холодно, спрашивает: «А разве кофе на ужин не будет?» Мы недоуменно переглядываемся.

Другой, также притворно съежившись, вступает в разговор: «А в прошлый раз нас после ужина угощали еще и кофе». Мы начинаем потихоньку соображать и слышим конец его фразы: «Кофе ведь пьют всегда, когда холодно. А сегодня уж очень холодно».

Было весело наблюдать, как в лучах заходящего солнца оба парня так комично изображали продрогших, что мы оба, не сговариваясь, невольно засмеялись…

Справка

Корни перцового кустарника – «кавы», путем измельчения превращают в порошок. Затем его разводят водой и процеживают. По вечерам в «нака-маль»-усадьбах, где горит голубой огонек – условный знак, обозначающий место, где готовят кава-кава, можно попробовать этот мутный на вид напиток. Кава-кава обладает наркотическим свойством, когда после третьей или четвертой порции начинаются галлюцинации. В отличии от острова Фиджи, где этот напиток пьют только мужчины и с обязательным соблюдением всех традиционных ритуальных обрядов и соответствующей посуды, на Вануату его прием упрощен до европейского пластикового стаканчика.

Вернувшись в Порт-Вилу после круиза по островам Вануату, мы вновь оказываемся в гостях у Ника и Алои – оба, как обычно, на главенствующих местах с обоих торцов большого широкого стола. На исходе застолья, оказавшись рядом с Алои и подъедая лакомства, на этот раз индийской кухни, деля их с расположившимся напротив ресторатором, узнаю его историю появления на Вануату, напомнившую мне героев «Сказок Южных Морей» Джеймса Мичинера. Неужели такое бывает! Тут была и любовь к туземной красавице, и долгие скитания от погони, и пять смуглокожих дочерей, и семейное счастье. Посылая ресторатору в очередной раз через стол еще теплое блюдо с остатками яств, интересуюсь, не знаком ли он с содержанием книги пулитцеровского номинанта? Нет. Но подобной историей любви и счастья между людьми разных рас, здесь никого не удивишь. Убеждаюсь сам, оказавшись через пару дней вечером в престижном «Rossi» – ресторане, клубе, где собираются местные сливки, в основном, франкофонского общества. Глядя на пожилые пары, где глава семьи потомок французских или английских кровей, а супруга – из кланов местных вождей, понимаешь, что это не современный модный тренд, а проекция той реальности жизни, которая существовала и пятьдесят, и сто лет назад.

Здесь на ночь природа засыпает вместе со всеми. Ни всплеска волн, ни дуновения ветра. Спокойная гладь черной воды с ковром отраженного звездного неба.

По привычке взглядом ищу Южный Крест. Он на месте. Значит, это все реально. Значит, мы на Вануату.

C осознанием себя счастливым оканчивается период того счастья, в котором ты неосознанно пребывал все это время. Не надо себя обманывать – таким оно больше не повторится. С этого момента начинается поиск своего нового периода счастья.

А не задержались ли мы в этих краях? Видимо, пора вновь в дальнюю дорогу. Яхта, как велосипед, только ржавеет, если на нем не ездить. (см. фото 61)

Фото 61. Значит, это все реально. Значит, мы на Вануату

Блаженные острова

Заметив над океаном больших хищных птиц, не похожих на морских, первооткрыватели Азорских островов приняли их за ястребов, обитающих на континенте. «Açores, açores!» – кричали по-португальски моряки, радуясь, что где-то рядом должны быть и земля, и питьевая вода. Земля и правда вскоре показалась – остров Сан-Мигел. О том, что на Азорах обитают только коршуны, стало известно гораздо позже, когда уже началась колонизация. Название из-за этого менять не стали – острова так и остались «ястребиными».

Еще античные греки знали о существовании Макронезии, «блаженных островов», как они их называли, состоящих из Канарских, Азорских островов, Мадейры и островов Зеленого мыса. Однако открыт был архипелаг только в начале XV века, в самом начале эпохи Возрождения. И первыми колонистами на Азорах стали, как ни странно, не португальцы, а фламандцы. Португалия тогда надежно держала на замке юг Африки, не пропуская в Индию и Индонезию чужие торговые суда. На освоение Азорских островов было просто некого отправить. Поэтому право на колонизацию португальцы отдали фламандцам.

Острова встретили колонистов непроходимыми вечнозелеными лавровыми лесами и землей, сплошь покрытой растрескавшейся базальтовой лавой. Постепенно разрабатывая землю и выкладывая из базальтовых камней стены на границах земельных участков, островитяне под руководством колонизаторов создали современный ландшафт островов. Искусство кладки стен из базальта без использования цемента сохранилось по сей день и хорошо известно во всем мире.

Фламандцы, как, впрочем, и другие народы – англичане, французы, немцы, американцы и скандинавы, которые приезжали впоследствии на острова, сильно изменили быт и облик Азоров.

От первых островитяне научились возделывать виноградную лозу, а также получили звучные фламандские фамилии, встречающиеся сегодня на многих вывесках, табличках и дверях островов архипелага.

От англичан местные жители переняли стиль в одежде. Многие века Англия была главным торговым партнером Азорских островов. Выращенные на островах апельсины и мандарины, а с XIX века еще и сахарный тростник, она меняла на текстиль и промышленные машины.

Бретонцы, коренные жители полуострова Бретань во Франции, переселявшиеся целыми семьями на Азоры в XVIII веке, оставили свой след не только в архитектуре островов, но и в языке. Благодаря им на острове сформировался особый диалект португальского – азорианскоий. Местное наречие изобилует французскими словами, влияние культуры северного соседа заметно и в произношении. Особенно сильно это ощущается на северо-западе острова Сан-Мигел, где большинство населенных пунктов носит французские названия, а старинные дома построены из тесаных базальтовых блоков – точь-в-точь как это делали бретонцы у себя на Родине.

В отличие от континентальной Португалии, где местное население – под влиянием захватнических походов мавров и арабов – смуглое, цвет кожи у жителей Азорских островов более бледный. Сюда толпами переселялись члены известных дворянских семей Австрии и Франции, их потомки до сих пор поддерживают родственные отношения с известными домами Европы.

История Азорских островов знает взлеты и падения. Щедрая земля приносила богатые урожаи цитрусов. Но только до начала XIX века. Тогда на острова была завезена мошка, уничтожившая за 50 лет все плантации апельсинов и мандаринов. Этот период ознаменовался массовой эмиграцией населения в США, Канаду и Бразилию. Вскоре на смену выращивания фруктов пришло животноводство. Сегодня это главный источник дохода островов. Считается, что на каждого жителя архипелага в среднем приходится по две коровы. Мясные и молочные породы пасутся круглогодично на зеленых пастбищах Азоров, не зная, что такое стойло и комбикорм.

На островах, если не считать четыре молочных завода, которые днем и ночью перерабатывают свежее коровье молоко, чайную фабрику, единственную на всю Европу, и два табачных производства, полностью отсутствует промышленная индустрия.

Главное богатство Азорских островов – природа. Кому-то местная долина гейзеров напоминает Камчатку и Исландию. Отличие лишь в том, что на Азорах царит вечная весна и совершенно отсутствуют комары.

Всего в архипелаге девять островов. Расположенные в северной Атлантике в радиусе всего лишь 250 километров, они совершенно не похожи друг на друга.

Остров Сан-Мигел, первый из открытых колонизаторами, славится своими озерами в кратере вулкана Сете Сидадеш. В Португалии их считают чудом света. В солнечную погоду одно из них – голубого цвета, а другое – зеленого. С ними связана красивая легенда о принцессе и пастухе. Они были влюблены друг в друга, но когда король узнал об этом, он запретил принцессе встречаться с пастухом. Их последняя встреча состоялась в кратере вулкана. Расставаясь, они долго плакали. У принцессы были голубые глаза, и слезы лились голубые. А у пастуха – зеленые.

На острове Санта-Мария, расположенном по соседству с Сан-Мигелем, в деревушке Анжуйш есть небольшая церковь. В ней когда-то молился первооткрыватель Америки Колумб со своей командой. Будучи арестованными по прибытию на остров, мореплаватель вначале должен был доказать, что он не пират. Зайти в церковь он смог только после освобождения. На Азорских островах завершилась его первая экспедиция.

Что привлекало сюда пиратов, можно было понять, только взглянув на балконы купеческих домов города Ангра-ду-Эроишму на острове Терсейра – главных морских ворот Азорских островов в Средние века. На этом острове расположена единственная на архипелаге природная морская гавань, защищенная от всех дующих здесь ветров. «Ревущие сороковые» (а Азоры расположены как раз на 38–39 градусе северной широты) доставляли командам парусных торговых судов немало хлопот во время пересечения Атлантики с запада на восток. Добираясь до порта Ангры и ступая на твердую землю, на Терсейре они чинили свои галеоны, отдыхали и закупались провизией. И оставляли местным жителям за услуги немалую компенсацию в виде золота, серебра и специй. Когда корабли покидали порт, местные купцы начинали хвастаться своим состоянием: во время шумных праздников они вывешивали на балконы своих домов ковры, считавшиеся в те давние времена символом истинного богатства.

Еще один остров – Файял. Это мировая яхтенная столица. На бетонном волнорезе порта в городе Орта сотни имен: каждый экипаж оставляет здесь надпись с названием своей яхты – на удачу. В 1958 году в результате подводного извержения вулкана остров прирос двумя квадратными километрами суши, совершенно пустынной. И даже спустя полвека местной флоре так и не удалось покорить это пространство – оно до сих пор выглядит как «лунный» ландшафт.

Единственная проблема на острове Файял – авиасообщение – здесь можно застрять на неделю. Можете себе представить, чтобы самолет улетел на сорок минут раньше расписания? На Азорах это случается. Если появляется погодное окно для полета с Файяла на остров Флореш, самолет не ждет времени отправления – взлетает неполным. Полет занимает от силы полчаса, но за это время погода может резко измениться и полет может вообще не состояться. А следующий рейс – только через два дня.

В аэропорту Санта-Круш на острове Флореш ловишь себя на мысли: «А ведь самолет-то сел на центральной улице города!» Другого, более подходящего места для строительства аэродрома на этом скалистом острове не нашлось.

Однако больше всего на Азорских островах впечатляют не города, а природа. Каскады водопадов высотой более ста метров. Гейзеры с серными источниками. Базальтовые горы оранжевого цвета. И кругом цветы, повсюду. Тихие зеленые пастбища и синий-синий океан. До самого горизонта…

Ведьмы, монахи и ромовая баба

Если смотреть на Эльзас с немецкой стороны Рейна, прямо с предгорий Шварцвальда, начинаешь понимать, почему алеманы – местные немцы, все время стремились на запад. В отличие от пасмурного Шварцвальда Эльзас просто купается в солнечных лучах.

Столь неожиданные мысли всегда приходят натощак, как сейчас – в ожидании тарелки знаменитого лукового супа. И не где-нибудь, а в самом настоящем ведьмарском ресторанчике. Имеется такой в эльзасском городке Кольмар, который подарил миру создателя той самой статуи, что вот уже более ста лет стоит по ту сторону Атлантики и именуется Свободой.

Ресторанчик ведьмарским назвали не просто так. Статуэтки столь излюбленного местными жителями персонажа сидят на перилах, висят под потолком, украшают стен. В дополнение ко всему из-за бархатной шторы рядом со столиком доносится чей-то скрипучий голос. Слова вроде немецкие, но сильно исковерканы – это эльзасское наречие.

Эльзас говорит на двух языках – французском и эльзасском. Видимо, именно это смешение изысканности и основательности двух культур позволило местным жителям на заре ХХ века не только одними их первых заняться производством автомобилей, но и еще в более ранние времена увлечься кулинарным искусством. А здесь оно уж, поверьте, доведено до совершенства!

Но вернемся к луковому супу. Когда с ним было покончено, любопытство сподвигло заглянуть за штору.

Большие черно-карие глаза смотрят в упор. Аккуратно собранные седые волосы собраны в пучок. Выступающий далеко вперед острый подбородок и крючковатый нос практически соприкасаются, как будто шепчутся. Изысканно одетая, в кофточке в черный горошек, премиленькая старушка сидит в старинном кожаном кресле, опираясь башмачками на маленькую бархатную табуретку. У ее ног лежит серое лохматое чудовище, при более близком рассмотрении оказывающееся собакой. Вот с ней-то и беседовала о чем-то сказочная старушка…

Самое удивительное, что все статуэтки заведения, как две капли воды, похожи на эту женщину. Не скажу за весь Эльзас, но мне сразу стало понятно: данная особа на своей средневековой улочке явно старшая по рангу.

Эльзас стал христианским в V веке нашей эры. Большие участки его равнинных плодородных земель отошли монастырям и аббатствам. Все, что плескалось, неслось, паслось, созревало и летало на этих территориях, в конечном итоге попадало на стол монахам. Так, возможно, они и стали первыми кулинарами своего времени, зачастую дерзко экспериментируя с богатыми ингредиентами со своих угодий.

В кулинарной книге местного аббатства Бухингер, изданной в 1671 году, раскрывается секрет изготовления эльзасской пасты: «Макароны готовятся из большого количества яиц, качественной муки и соли. Ни капли воды, только яйца в достаточном количестве».

Промышленники Эльзаса по сей день строго следуют этому рецепту, используя для производства пасты только яйца. Именно благодаря яйцам тесто можно раскатать очень тонко, а это существенно сокращает время приготовления макарон. Высокая пластичность теста также позволяет лепить из него любые замысловатые формы, не ограничивая фантазию технологов. О вкусовых качествах тут можно уже не упоминать, потому что такое количество яиц – а сегодня их используют целых семь штук на килограмм муки – делают эльзасскую пасту совершенно неповторимой.

Пока же монахи Эльзаса экспериментировали за монастырскими стенами, простой люд пек в печах свой насущный хлеб. Самый известный рецепт региона – «пылающий пирог», или фламкюхэн, как называют его на местном эльзасском. Придумали его нетерпеливые крестьяне. В Эльзасе было принято, растапливая печь, сначала определить ее температуру с помощью пробной лепешки. Для этого в печь с еще не прогоревшими углями на несколько минут помещали тонко раскатанное тесто. Если края его подгорали, температура достаточная. Если тесто не успевало запечься – подбрасывали еще несколько поленьев. Крестьяне же, вместо того, чтобы ждать, когда проверка будет закончена и можно будет ставить в печь хлеб, посыпали это тонко раскатанное тесто луком и кусочками сала, заливая все это сметаной, сливками или творогом. Хлеб только готовился – а они уже сытые. Так и получился рецепт «пылающего пирога», который парижане на свой манер называют «тарт фламбе».

Жители плодородной долины, разделенной здесь Рейном на две почти равные части – Эльзас на западе и Алеманию на востоке, издревле имели не только тесные экономические связи, но и схожий с немецким диалект.

Холмы и долины располагают к виноделию: по обе стороны реки возделываются лучшие в этих широтах сорта винограда «рислинг», «пино бланк» и «гевюрцтрамминер». Последний сорт – очень редкий, вино из него получается с неповторимым «пряным» привкусом. Он был известен еще во времена римлян и хорошо прижился на склонах южного Тироля, откуда в XV веке попал в Эльзас.

«Винная дорога» Эльзаса начинается в городке Марленхайм. Местные виноградники были известны еще в VI веке. Здесь правили Каролинги и Меровинги, а история городка тесно связана со Страсбургом, входившим в состав Священной Римской империи, – свободным имперским городом, подчинявшимся непосредственно германскому кайзеру.

Кто только не пытался подчинить себе эти земли! Пожалуй, самый необычный случай произошел со шведскими завоевателями. Перед тем, как разделаться с захватчиками, жители Марленхайма попросту напоили их. После более сорока лет упорной борьбы французские короли в конце XVII века, наконец, присоединили к своим владениями эльзасские земли, но до сих пор коренные жители этой области Франции, отправляясь через Вогезы на запад, говорят, что «едут во Францию».

Если из Марленхайма по «винной дороге» следовать на юг, можно оказаться на другом ее конце, в городке Раппшвир. Летом здесь проходит фестиваль бисквита «гугелхупф». Легенда гласит, что после рождения Иисуса обратный путь трех королей-магов из Вифлеема пролегал через земли Эльзаса, где им был оказан теплый прием. В знак благодарности маги испекли местным жителям пирог с изюмом, напоминающий по форме тюрбан. Со временем этот кулинарный рецепт так пришелся по вкусу соседям эльзасцев, что добрался и до польских королей. Однако Станиславу Лещинскому бисквит показался суховатым, и он, как утверждают современники, окунул его то ли в сладкий чай, то ли в бокал с вином. Получив польское название «баба», пирожное в обновленном виде отправилось до Парижа. А там французские кондитеры уже довели рецепт до совершенства, пропитав бисквит ромом. С тех пор пирожное именуется не иначе, как «ромовая баба». И лишь в Эльзасе «колпак из дрожжей», как можно дословно перевести «гугелхупф», подается в местных кафе в том первоначальном виде, как это было более двух тысяч лет назад.

Вперед, в прошлое

Аллея вековых платанов, изгибаясь, уходит за поворот. Оттуда интригующе доносится ритмичный звук там-тама, а затем медленно выплывает, показывая сначала нос, а потом и весь корпус, пассажирская баржа. На ее крыше сидит молодой человек и увлеченно, не замечая ничего вокруг, отбивает замысловатый ритм какого-то далекого африканского племени. За рулем небольшой баржи, метров десять в длину, молоденькая девушка. Она приветливо машет рукой всем встречным лодкам.

Как французы проводят лето? Помимо отдыха на каменистых пляжах Ривьеры (или же песчаных Атлантики), провести отпуск, взяв в аренду речную моторную баржу, или просто «бато» (от французского bateau – «лодка»), – это их самое излюбленное летнее времяпрепровождение.

В Средние века реки были основными артериями, по которым перевозили грузы на дальние расстояния. И если рек нет, то обязательно нужно построить каналы, чтобы соединить важные торговые города. Так французы и поступили.

Перепады высот ландшафта и естественные преграды требовали от строителей искусства прокладывать каналы-туннели, каналы-виадуки и даже двухэтажные каналы – наподобие современных автомобильных развязок. Но, что самое интересное – все эти каналы до сих пор исправно функционируют, доставляя радость и удовольствие тем, кто плавает на баржах. Кстати, чтобы управлять прогулочной лодкой по рекам и каналам Франции, не требуется никакого удостоверения на вождение.

Акваторию Южного канала мы выбрали по совету друзей-французов. Прорытый в XVII веке с целью соединить Атлантику со Средиземным морем, канал шириной лишь десять метров пролегает в исторической области Лангедок. Система шлюзов, многие из которых до сих пор приводятся в движение вручную, позволяет поднимать и опускать прогулочные баржи, чтобы добраться по воде от Бордо до порта Сет на Средиземном море. В узкий шлюз может войти баржа не более трех метров шириной, поэтому все суда здесь строят именно такого размера.

Совсем узкий по сегодняшним меркам канал в средние века стал главным экономическим стимулом развития региона. В летнее время года дожди здесь – явление редкое, и поэтому при строительстве канала решили соорудить еще и водохранилище, чтобы при засухе оно давало шлюзам канала достаточно воды.

Строительство канала велось с 1667 по 1681 год, и после ввода его в эксплуатацию позволило сократить расстояние вокруг Иберийского полуострова и неспокойных вод Бискайского залива на 2500 километров. А также лишила Англию, которая в то время прочно держала на замке Гибралтарский пролив, возможности блокировать французские торговые корабли.

Сегодня же, ввиду своих скромных размеров, канал больше не используется для перевозки грузов. И платановыми аллеями, высаженными в XVIII и XIX веках вдоль канала для укрепления берегов корнями, наслаждаются теперь только туристы на плавучих баржах.

Вот загорелся зеленый свет у входа в канал-туннель. Путь свободен. Внутри – темнота. Видимо, туннель изгибается, поэтому дневного света впереди не видно. Вдоль борта медленно мелькает едва освещенная средневековая каменная кладка стен. Местами влажные и заросшие чем-то похожим на мох стены оставляют фантастическое ощущение, как будто плывешь по подземной реке. А эхо вторит: го-гон-гонг.

Нарбонна и Каркасон – два старинных города, стоящие на берегах канала. Раскопки в окрестностях Нарбонны указывают на то, что уже в третьем тысячелетии до нашей эры здесь поселились первые люди. Потом здесь жили галлы: римские летописи говорят, что название города происходит от баскского слова «narb». Это переводится как «родник, пруд, болото» – в общем, что-то, связанное с влагой и водой. В 118 году до нашей эры римляне завоевали этот край. На месте галльских поселений они, конечно же, построили крепости. Здесь же проходила и главная транспортная артерия из Рима в Испанию – дорога, фрагменты которой сохранились до сих пор, была выложенная огромными булыжниками.

О Каркасоне сохранились упоминания в рукописях римского писателя Плиния-старшего, жившего в I веке до нашей эры. Город уже тогда служил галлам военным укреплением. После римлян здесь побывали вестготы. С V по VIII века нашей эры они владели землями от Каталонии до Лангедока. А потом на следующие тридцать лет перешли под власть сарацинов. Именно с походом Карла Великого на мавров связана история о том, как Каркасон получил свое имя.

Легенда гласит, что после пяти лет осады, когда у защитников города подходили к концу запасы провианта, вдова предводителя осажденных приказала принести оставшиеся припасы. Это был последний мешок зерна и одна свинья. Дама Каркас, как ее звали придворные, велела накормить свинью зерном, а потом сбросить ее со стен крепости. Когда Карлу Великому доложили о случившемся, он решил, что у защитников еще много провианта и велел снять осаду. При виде уходящих войск вдова приказала бить во все колокола. Кто-то из отступающих, услышав звон, крикнул: «Carcas sonne!» («Дама Каркас звонит!»).

Главный аттракцион канала – система из девяти шлюзов, поднимающая лодки на высоту 30 метров. Чтобы подняться по ним, необходимо потратить 45 минут. Сегодня эта система шлюзов управляется на современный лад – с помощью радиосигнала. А веками протоптанные вдоль канала тенистые тропинки, по которым когда-то лошади тянули груженые баржи, сейчас используют для велосипедных экскурсий.

В этих краях на юге Франции издревле возделывали виноградную лозу. Небольшие городки Он и Аргенс – известные центры производства вина сортов Минервуа и Лангедок. Вот и сейчас, так же, как и 150 лет назад, навстречу попадается баржа, груженная винными бочками. Чуть позже на середине водного моста-акведука нам открывается панорама на городок Бран. В XI–XIII веках он считался столицей «страны катаров».

Катары (от греческого слова katharos – «чистый») именовали себя не иначе, как «Общество добрых мужчин и добрых женщин». И кроме расхождений с католицизмом в клерикальных взглядах, проповедовали скромный образ жизни и неприятие любой лжи. Введенный Папой институт инквизиции и объявленный им первый Крестовый поход в страну христиан после продолжительной борьбы положил конец этому направлению в христианстве.

Конечная остановка в путешествии по каналу – порт Сет. Он лежит на песчаной косе между Средиземным морем и большой лагуны под названием То. Возвышающаяся над ним гора Монт Сант Клэр служила хорошим ориентиром еще древнегреческим мореплавателям. Город стал развиваться вместе со строительством Южного канала – в основном благодаря экспорту вина в порт Бордо и в страны Средиземноморья.

В год завершения строительства канала был устроен бой на весельных лодках, который позже стал ежегодной традицией. Вооруженные деревянными пиками и щитами войны, располагаясь на установленных на носу платформах, стремятся столкнуть противника в воду. Действо сопровождается криками зрителей и традиционной музыкой с барабанным боем.

В Сете канал уже широк, как бульвар, по которому чинно проплывают заботливо отреставрированные баржи и тягачи, еще каких-то сто лет назад несшие свою службу в местном порту.

Благодаря природному изобилию лагуны То и морскому разнообразию Средиземного моря, сетуазкая кухня богата морепродуктами. Фаршированные кальмары, традиционный рыбный суп «бурриде» и верх кулинарного искусства местных шефов-поваров – каракатица под соусом «ройль». Ко всем этим блюдам подают местное белое сухое вино.

А на десерт – «зезетте», но уже со сладким мускатным. Это печеное блюдо родом из Алжира. Рецепт его прост: сперва сахар и белое вино взбиваются вместе, затем к ним добавляется немного сливочного масла и мука. Потом тесто раскатывается в шарики и запекается в духовке.

В начале будущего года выйдет книга телерадиоведущего, писателя Алекса Дубаса «Флаги на карте». Как следует из названия, она посвящена путешествиям. Русская Арктика, восхождение на Килиманджаро, притяжение Нью-Йорка, путешествие на старинном поезде по Юго-Восточной Азии – вот лишь несколько тем из этой книги. Сегодня мы публикуем главу о столице Перу, которая в представлении многих путешественников является лишь перевалочным пунктом для дальнейших приключений. Алекс считает, что Лима не заслуживает такого к себе отношения.

О Французской Полинезии (атолл Мангарева. Французская Полинезия)

– Хильдегард!

Молчание.

– Хильдегард, где тебя носит?

Удивительно услышать старинное немецкое имя в самой дальней точке Французской Полинезии, за 1.600 километров от Таити… Впечатляюсь еще сильнее, когда, секундой спустя, в дверном проеме появляется сама обладательница старинного имени – стройная темноволосая таитянка.

Вчера Фриц-Дидье пригласил меня к себе на обед: «Приходи. Моя дочь отварит цыпленка и отожмет свежее кокосовое молоко. Что ты хочешь на гарнир?».

Боже, что я хотел на гарнир?.. Я не знал… Хотя!

– Плоды хлебного дерева, – выпалил я.

– Нет, это не еда, оно растет у нас на каждом шагу. Хочешь кумару (сладкий картофель)? Или маниок (корни молодого кустарника)?

Нет, ни того, ни другого что-то не хотелось. За два года путешествия быстро привыкаешь к тропической пище, возможно, в «той» жизни и казавшейся экзотикой.

Но попасть в Полинезию и не попробовать плод, ради которого капитан Блай плыл на Таити и, собственно, из-за которого потом и произошел весь этот мятеж на «Баунти»…

– Ладно, – сдался бывший легионер: – Завтра Хильде запечет для тебя на костре плоды хлебного дерева.

На том и расстались.

Наутро, прихватив с собой бутылку карибского рома и заскочив по пути на метеостанцию за новым прогнозом, в полдень, подгоняемый собственной же тенью на песчаной дороге, вновь попадаю в гости к отцу шестерых дочерей. Все – со звучными немецкими именами. Все – как две капли воды похожие на свою маму-таитянку.

– Ешь, не стесняйся, хватит всем, – властный голос мужчины шестидесяти с небольшим «хвостиком» лет звучит, как всегда, с хрипотцой. – Цыпленка нет. Поймали курицу. Забрела во двор сегодня утром.

Судя по лежавшим на тарелках уже обглоданным косточкам, курица была явно чьей – то бабушкой. В Полинезии все куры и свиньи живут на воле и считаются кому-либо принадлежащими, лишь когда оказываются в чьем-либо саду или огороде…

Чем занимаются островитяне на атоллах, кроме того, что вкусно едят, рожают детей, катаются с ветерком в кузовах новых пикапов и днями напролет слушают мелодичный местный шансон? Все зависит от природных особенностей каждого из атоллов.

Атолл Мангарева, о котором пой дет речь, с большой глубокой лагуной и хорошо развитым коралловым поясом вокруг нее, богат перламутровыми устрицами. Благодаря высокой концентрации кальция в воде устрицы живут здесь в огромном количестве. Атолл – самый крупный во Французской Полинезии производитель черного жемчуга, добычу которого держат в своих руках китайцы.

К слову сказать, стоимость жемчужин увеличивается пропорционально расстоянию до конечного пункта его реализации. То, что здесь, на Мангареве, можно купить за два доллара, на Таити стоит уже двадцать, а в Европе – все двести.

Зайдите в местную церковь, находящуюся на окраине единственной на острове деревушки Рикитеа с населением в тысячу человек: алтарь церкви выложен из перламутра жемчужных раковин. Второго такого по красоте сокровища вы не найдете нигде в мире. Лучшее время для посещения церкви – воскресенье, когда вся паства собирается на молебен. Яркие краски женских нарядов, изящные головные уборы, строгие мужские костюмы, опрятно одетые дети… Церковные псалмы, переложеные на полинезийский манер, неповторимы по мелодичности и плавности…

Сегодня мы с Фрицем-Дидье на другой стороне острова, в его саду, там, где растут деревья помело (или помпельмус, как называют их французы). Каждый плод – величиной с голову шестилетнего ребенка. Рядом – необычное, без окон и дверей, выполненное из бетона одноэтажное строение. Интересуюсь. «Противорадиационный бункер» – по-немецки отвечает мой спутник.

Отслужив на благо Франции двадцать пять лет в иностранном легионе, последние из которых прошли на атомных полигонах атоллов Моруроа и Фангатауфа, Фриц-Дидье, пруссак по происхождению, женился на таитянке с атолла Мангарева и остался тут навсегда.

Полинезия до сих пор живет, соблюдая иерархию кланов, в рамках которых старей шины наделены властью и правом распределять земли и деньги между членами этих кланов. То, что на острове не только куры и свиньи находятся в общем пользовании, Фриц знал и раньше. Но, спустя восемь лет, вернувшись из Папеэте, где семья жила, пока девочки оканчивали старшие классы школы и учились специальностям в лицеях, назад, на Мангареву, бывший легионер был поставлен перед фактом – их дом на атолле был абсолютно пуст! Лишь окна да двери…

Что ж, таковы полинезийские традиции: все, чем владеют члены клана, считается общим. Каждый считает себя вправе взять во временное пользование у родственника то, что ему нужно. А клановые законы не предписывают срок, в который взятая вещь должна быть возвращена ее владельцу. Так что решай те сами: либо обойти родственников, чтобы собрать свою же домашнюю утварь, либо купить все новое…

«Да, а что же бункер?» – спросите вы. Он использовался по назначению: когда после очередного испытания на Моруроа радиоактивное облако неожиданно смещалось в сторону Мангаревы, военные, расквартированные на атолле, прятались в бункере от возможной радиации. Сегодня это лишь молчаливое свидетельство одного из этапов истории развития человечества.

Кроме «охотников» за жемчугом, сюда тянет еще и тех, кто хотел бы познакомиться с загадочным островом Питкерн, ставшим убежищем мятежников с фрегата «Баунти», которые положили начало роду тамошних островитян. Здесь, на Мангареве, можно найти и парусную яхту, и небольшое моторное судно, совершающие плавание длиной в 336 миль с тем, чтобы на несколько часов или дней – все зависит от погодных условий – оказаться, пожалуй, в самом обособленном от человеческой цивилизации месте – острове Питкерн…

Как и во всей Океании, в семьях островитян на Мангареве существует обычаи – одаривать детьми бездетные семьи. Случается, и такое не так уж редко, что родители многодетных семей отдают своих младших на воспитание в другие семьи. Истоки такой традиции следует искать в далеком прошлом, когда малочисленные популяции островитян боролись за выживание и продолжение рода.

Но самая удивительная из существующих здесь традиций – это воспитание второго сына, родившегося в семье, девочкой. Этому существуют различные объяснения, но, пожалуй, самое правдоподобное – то, что таким способом древнее общество регулировало баланс полов, удаляя, но не лишая при этом жизни, возможных конкурентов первенцу.

Дани на фоне и без того крупных островитян выглядит и вовсе гигантом. С затянутыми в конский хвост длинными черными волосами и плавными мягкими движениями, невольно ассоциирующимися с движением головы, рук и бедер женщины, он показывает новый элемент танца. Дани – второй сын в богатой семье бывших вождей Мангаревы, прямой потомок каннибалов.

В большом спортивном зале проходит подготовка танцевальной группы атолла к фестивалю полинезийского танца, приуроченного к празднованию Дня взятия Бастилии – национального праздника Франции.

Юноши и девушки, выстроившись в длинный ряд и положив левую руку на плечо впереди стоящему, под четкие звонкие удары там-тамов, низко склонив головы и ритмично притоптывая, мелкими шажками перемещаются по площадке зала. Свободная правая рука каждого танцующего совершает в это время плавные грациозные движения, языком жестов рассказывая об истории острова и его жителей. Этот танец не похож ни на один из танцев соседей – островитян с других атоллов Полинезии.

Недаром группу танцоров с Мангаревы – единственную из многих – специально приглашали на находящийся в архипелаге Туатому атолл-гигант Хао, куда с коротким деловым визитом прилетал президент Франции, чтобы познакомить его, президента, с культурой этого самого удаленного от Таити архипелага – Гамбье.

Второй раз увидеть Дани и его группу танцоров мне довелось уже на Таити во время заключительного дня фестиваля танцев «Heiva i Tahiti», когда в Папеэте съезжаются лучшие танцевальные коллективы из всей Полинезии.

В тот вечер жемчуг, украшавший костюмы островитян с Мангаревы, оторвавшись в пылу дикарского танца от их костюмов, летал по танцевальной площадке, словно яркий метеоритный дождь южного ночного неба, и, многократно отскакивая от пола, придавал самим танцующим, облаченным в длинные белые соломенные юбки, особенно каннибальский вид! Ведь столько жемчуга, сколько есть на Мангареве, нет больше нигде в мире!

Всегда интересно наблюдать, как после окончания танца толпа детей и взрослых, еще секунду назад представлявшая собой восторженных зрителей, бросается на танцевальную площадку, чтобы собрать трофеи – оторвавшиеся от одежды танцоров большие черные жемчужины. Да… в тот вечер богатый атолл благотворительствовал всему Таити…

Когда соберетесь на Мангареву – не забудьте прихватить с собой буханку черного хлеба, палку охотничьей колбасы и пару кассет русских романсов. Фриц-Дидье живет в край нем, слева от пирса, самом большом и просторном доме. Он будет рад встрече с вами. Я это знаю абсолютно точно!

О Таити

(Остров Хуахинэ. Острова Сообщества)

Тропический шторм налетел на якорную стоянку во втором часу ночи. Здесь в зимнее время года не редкость, когда средь бела дня внезапно налетает шторм, а через пару часов так же неожиданно заканчивается.

На этот раз все произошло поздно ночью. Мы проснулись от неприятно сильных ударов бьющихся о корпус яхты волн. Порывы ветра уже достигли силы тридцати узлов, и лодку начало крутить на якоре в разные стороны. Вокруг – кромешная темень, но очертания стволов кокосовых пальм на фоне белой полосы песка в сотне метров от нас давали достаточный ориентир, чтобы понять, насколько надежно держит нас сей час якорь.

Конечно, можно было бы засесть с кружкой горячего чая в салоне за столом и следить, как курсор GPS описывает на дисплее ноутбука траекторию лодки, радиусом которой служила длина якорной цепи, чтобы быть уверенным, не удаляемся ли мы от своей позиции. А что, если вдруг, не выдержав напора ветра и волн, лодка начнет дрейфовать в сторону берега? Ведь тогда времени на то, чтобы это понять, вовремя среагировать и начать поднимать якорь, дабы уйти на глубокую воду, не останется.

Итак, сжав губы, чтобы стучащие по лицу картечью капли дождя не проникали бы так легко в рот, я остался на открытом кокпите лодки, по ходу дела наблюдая за двумя соседними яхтами, стоящими на якоре недалеко от нас.

Судя по звуку, те включили моторы. Понятно: хотят ослабить натяжение якорных цепей. А кому охота в середине долгого пути через океан быть выброшенным здесь хоть и на песчаный берег, но без особо большой перспективы быть снятым потом с него на воду?!

Когда дует сильный ветер с дождем и обстоятельства вынуждают все время оставаться на кокпите, я надеваю еще и маску ныряльщика. А надев ее, всякий раз мысленно прикидываю, как бы поставить на ее стекла миниатюрные дворники, чтобы не протирать каждую секунду линзы, заливаемые дождем. Видимо, во время шторма мысли о постороннем отвлекают от него самого, давая временную передышку мозгу, чтобы тут же сконцентрироваться на самом важном в эту минуту – безопасности лодки и экипажа.

Помотав остаток ночи стоявшие за рифом острова Хуахине три яхты, шторм с рассветом утих, а мы отправились досыпать уже забытые сны…

Прогуливаясь в тени кокосовых пальм по белым от битых кораллов песчаным дорогам лагуны, мы забрались на самую высокую вершину острова – Поуэрахи, чтобы с ее высоты обозреть окрестности. У ее подножия, в реке, живут священные угри с голубыми глазами. Они достигают двух метров в длину и не боятся людей, прикармливающих их мелкой рыбешкой.

Был полдень, солнце стояло высоко, и проход сквозь рифы в лагуну хорошо просматривался. Как раз сей час его самую узкую точку и проходил небольшой моторный катер серого цвета, а сине-бело-красная поперечная полоса на корпусе выдавала в нем принадлежность к французской таможне.

«Не по нашу ли душу?» – мелькнуло в голове. «Нет, скорее всего, патруль зашел в лагуну отдохнуть после ночного шторма», – рассудили мы вслух и отправились на ванильную плантацию, о посещении которой с хозяевами-французами было договорено еще накануне.

Жан-Пьер с супругой, оба в длинных прохладных марокканских робах, как нельзя лучше подходящие к сегодняшнему парящему влагой полудню, уже встречали нас на плантации, и мы тут же окунулись в познавание процесса выращивания ванили. Оказалось, чтобы плод зрел ароматным, необходимо регулярно массировать пестики цветов на всем протяжении его созревания.

Бывший военный, аквалангист, служивший последние годы инструктором в частных армиях «королей» Западной Африки, здесь, на Хуахине, имеет пару бунгало для туристов, а плантация ванили – давняя мечта супружеской пары заниматься чем-нибудь в свое удовольствие на свежем воздухе.

Откланявшись после дегустации ванильного рома, мы поспешили на берег, где нас-то и поджидали французские таможенники.

За время нашего отсутствия они уже успели проверить две другие, стоящие в лагуне яхты, и теперь маялись от безделья в тени шалаша для сушки копры. Дружелюбно раскланявшись и перебросившись парой приветственных фраз, мы все вместе отправились к нам на лодку, поскольку и паспорта, и морские сертификаты находились там.

– Есть ли на борту незадекларированные коммерческие товары, импортированный алкоголь, сигареты, необработанный жемчуг? – первое, о чем они спросили, убедившись, что судовые документы в порядке. Из перечисленного списка алкоголь и жемчуг действительно присутствовали. Спиртное – в количестве, составившем бы честь любому винному магазину, а жемчуг – небольшому ювелирному салону.

– Покажите.

Из тех четырехсот жемчужин, которые мы выменяли на Мангареве у Фрица-Дидье на карибский ром, необработанными оставалось не более сотни.

– Нам необходимо его взвесить, чтобы определить размер пошлины, которую вы должны оплатить тут на месте, и только наличными. Для этого вы обязаны проследовать к нашему катеру, – корректно объявил офицер.

– Хорошо.

– Алкоголь мы вынуждены опечатать в вашем же трюме. Пломбу вы имеете право снять лишь после того, как покинете воды Французской Полинезии.

– Согласен.

– Мы вам оставим по три бутылки рома и вина на ваши личные нужды.

– Спасибо.

Какое-то время таможенники еще возились в трюме, рассматривая наши запасы спиртного едва ли не со всех карибских винокурен, после чего мы отправились к ним на лодку для взвешивания и оплаты.

Всегда обидно нести расходы, когда их не планируешь, тем более, если речь идет о целой сотне долларов! Поэтому мы, окончив формальности и подняв якорь, прошли вдоль лагуны в ее южную часть, туда, где нам уже ничего не напоминало о недавней встрече с таможней.

Что делать на островах и атоллах в дождливый день? Хорошо, если дождь застал вас в столичном Папеэте. Там можно посетить Национальный музей Таити. Обширная экспозиция музея подробно рассказывает о жизни и быте полинезийцев, помогая понять устои этой малочисленной мужественной народности на пути освоения ими бескрайних просторов Тихого океана. Подобная экспозиция – редкость. Схожие можно встретить лишь в музее Те Папа в Веллингтоне и в Полинезийском культурном центре в Лейе, на Гавайях.

А что делать в дождь на Хуахинэ? Учиться танцевать. Это остров артистов и художников. Здесь родина всех известных исполнителей полинезийского шансона – от Анжело до Бобби. Красота самого острова способствует тому, чтобы здесь рождались музыканты и артисты.

Полинезийские танцы, так легко и изящно исполняемые местными танцовщицами и танцорами, – результат долгого и упорного труда. Внешне незамысловатые движения бедер, рук и головы требуют от исполнителя хорошей координации и атлетической подготовки.

Французы с их страстью к гастрономии – большие мастера и по части искусств. Так же, как и во французской Вест-Индии или Западной Африке, в Полинезии они довели традиционные танцы до уровня искусства. Хуахинэ славится своими танцевальными школами, где любой желающий за небольшую плату может постичь азы этого сложнейшего в исполнении экзотического танца.

Мы приходим вместе – я люблю присутствовать на занятиях. Пока Жанетт объясняет моей спутнице новые движения, я вожусь на циновке с маленькими сыновьями танцовщицы. Тех двух десятков слов, которые за два года осели в моей памяти, вполне достаточно, чтобы нам было о чем поговорить друг с другом. Забытое было чувство – ведь прошло без малого двадцать лет, когда возился с маленькими, словно щенята, своими детьми, – возвращается вновь.

Жанетт, которой нет еще тридцати, танцует в труппе балета, а дома, на Хуахинэ, дает индивидуальные уроки. На веранде зазвучала музыка. Это Fenua i Fenua – мелодия с Туамоту. Танцовщица впереди плавно начинает немой рассказ телом. Моя спутница позади повторяет движения. Я уже научился понимать, что означает каждое из движений.

Вот вначале идет рассказ о величественных волнах, затем руки словно притягивают что-то к себе – женщины собирают кокосы, руки опускаются плавно вниз – это мужчины ловят рыбу, а вот – обе руки, вознесенные к небу, плавно опускаясь, опутывают тело сложным рисунком – так боги одаривают людей детьми.

Я люблю наблюдать, как в такт музыке плавно двигаются женские бедра, застывая на мгновение в наивысшей точке движения, и тут же, постепенно приседая все ниже и ниже, продолжают движение в том же ритме, а потом – о чудо! – не меняя его, выходят из нижней, мертвой точки, и, плавно приподнимаясь с колена, снова увеличивают амплитуду.

И, всякий раз наблюдая за тем, как под мелодичную музыку женщины грациозно двигаются, подпевая слова песни, я спрашиваю себя: а не за этим ли завораживающим чувства зрелищем я оказался в Полинезии?

О Фиджи

(Атолл Мана. Фиджи)

Травелли, он же большой каранкс, он же кингфиш, он же джек, он же улус или просто, по-русски – золотая ставрида, большая и сильная, с острыми зубами рыба-хищник обычно плавает и охотится парами – самец-самка.

И если духи предков жителей Фиджи, которым, наравне с христианством, до сих пор поклоняются местные жители, снизойдут и дадут вам свое согласие пой мать золотую ставриду – знай те, что у вас есть шанс пой мать сразу две. Так с нами и случилось.

Едва вытянув рыбину на борт лодки, предварительно успокоив ее глотком карибского рома – иначе борьба продолжалась бы до бесконечности, мы, закинув трал с приманкой, тут же поймали вторую такую же.

В пылу охоты, а затем последовавшей за ней разделки туш и уборки палубы от брызг крови и чешуи мы не заметили, как долго уже он следовал за нами.

Его возглас заставил меня обернуться назад и остолбенеть от увиденного. Чуть позади, всего в десяти метрах от нас, виднелась огромная черная туша, следовавшая параллельным с нами курсом, а его большой черный глаз в орбите белого яблока внимательно изучал нас. Кит находился так близко, что мы видели темно-синие полосы у основания его плавников и часть белого брюха. Дыхательное отверстие то закрывалось, то с шумом открывалось, выбрасывая с шипением брызги воды. Зрелище завораживало, и я с восхищением наблюдал за животным.

– Я боюсь. Он может нас раздавить, – быстро проговорила она, вернув меня в реальность. Да, говорят, что иногда киты нападают на лодки, по ошибке принимая подводную часть их корпуса, чаще всего окрашенную в черный цвет, за соперника, стараясь тем самым защитить свою территорию.

– Не бойся, если он хотел бы нам сделать плохое, у него для этого уже было достаточно времени. Он просто любознателен.

– Тогда я ему дам наши блины, – заходя в салон, проговорила она.

– Какие блины? Он же ест только планктон, – вслух подумал я, вспомнив, что нам так и не удалось позавтракать из-за неожиданно свалившейся на нас воли духов фиджийских предков.

Забыв про улов и завтрак, мы стояли на кокпите, наблюдая за животным. Вдруг он нырнул поглубже, перевалился на бок так, что стало отчетливо видно его белое, окрашенное голубым цветом воды брюхо, и поднырнул под катамаран.

– Быстро в салон. Под диваном спасательные жилеты и трос. Одевайся, – скомандовал я, и мы бросились вовнутрь, закрывая за собой дверь.

– Если он вздумает снизу атаковать нас – мы перевернемся. Ведь он такого же размера, как лодка. Помни, у нас есть только один выход наружу – через спасательные люки в душевых кабинах, – отдавал я скороговоркой распоряжения, помогая ей застегнуть спасательный жилет. Только раз у нас был подобный случай, чтобы в такой спешке пришлось надевать жилеты – когда ночью нас таранил баркас венесуэльских пиратов.

Мы прильнули к окну салона, наблюдая, как кит, поднырнув, оказался впереди лодки, продолжая сопровождать нас теперь, словно дельфин.

Еще минута – и он пропал из виду. Однако, обернувшись назад, мы вновь увидели его на прежнем месте позади нас.

Успокоившись, мы стали убирать свежие запасы рыбы в морозильник и, наконец, приступили к завтраку, постоянно поглядывая за корму. Через какое-то время, видимо, потеряв к нам интерес, кит исчез в черно-синей глубине…

Государство Фиджи, состоящее из двух больших островов и нескольких групп маленьких островков и атоллов, встречало нас пряным запахом растительности. Он чувствовался уже на расстоянии десяти миль от берега. Словно таинственное заморское царство, куда в древности в поисках сокровищ плавали купцы, медленно проступал сквозь дымку: Вити Леву – Большой Остров.

Однако разочаровавшись, что вода коралловой лагуны – коричнево-мутная от стекающих с гор рек и речушек, мы, не раздумывая, перебрались на находящийся в двадцати милях от Большого Острова атолл Мана.

– Була винака! – голос звучал явно снаружи и совсем рядом. Я вышел на кокпит. Бесшумно подкравшееся каноэ и здоровенный абориген в нем с красными, как малина, деснами и зубами улыбнулся моему приветствию в ответ. Черные зрачки глаз на фоне желтых белков и шапка кучерявых черных волос дополняли его грозный вид.

– Добро пожаловать! Меня зовут Мозэс, – скромно представился незнакомец.

– Как тут у вас, Мозэс, с людоедами? – поинтересовался я, пытаясь продолжить разговор в интересующем меня русле.

Фиджиец еще раз широко улыбнулся.

– В последний раз это произошло в 1964 году, когда английского миссионера съела вся наша деревня, – ответил он.

– И что же дальше? – не удивился я своей проницательности.

– Не знаю, меня тогда еще не было на свете. Но говорят, что потом наши жители раскаялись и послали родственникам на его родину корову, равную весу святого отца, и те, не раздумывая, с благодарностью ее приняли, – ответил он, и наше знакомство состоялось.

Мозэс, местный рыбак и активный прихожанин церкви Адвентистов седьмого дня, оказался женатым человеком, и все его четверо босоногих ребятишек сидели сей час в каноэ.

Побеседовав еще какое-то время на разные темы, пока детвора расправлялась со сладостями, мы завернули в пластиковый пакет для его жены несколько прошлогодних глянцевых американских журналов, и Мозэс, взяв с меня обещание непременно навестить его хижину на суше, отправился с сорванцами дальше по делам.

– Знаешь, у нас свернулась сгущенка. – Кончик консервного ножа в ее руках был чем-то испачкан.

– Ха, как она может свернуться? Там ведь сахар, – не отрываясь от моего «любимого» занятия менять импеллеры (резиновый ротор с лопастями) на насосах охлаждения моторов, сказал я.

– Посмотри сам, она вся темная.

Действительно, и цвет, и ее чрезмерная густота вызывали беспокойство. Хотя…

– Неужели за те четыре месяца, что нас не было на яхте, вся сгущенка в трюме от жары… сварилась?

Пробую на язык. Карамель. Вкусно. Ложка в рот. Как конфеты… ириска! Ложка. Еще. Поняв, что я ее не разыгрываю, она осторожно пробует тоже. Что ж. Вместо молока в кофе ее уже не положишь. Но как лакомство к блинам – вполне.

Неожиданно меня пронзает нехорошее предчувствие, и вот я, уже босиком стуча по ступенькам, несусь вниз в каюту. Там, в подполье, оставались бутылки вина.

Наугад открываю первую. Пробую. Точно. Что делать? От жары сгущенка превратилась в карамель, а сухое красное стало… мадейрой! Двести бутылок?! Да, но куда мне столько мадейры? Ладно, делать нечего. Значит, на ужин вместо сухого чилийского – стакан «португальского». Видимо, продавец в Панаме не обманул: вино натуральное…

В каюте, все еще в беспорядке, лежали покупки, сделанные мною в порту Сувы: кубки, чаши, булавы, вырезанные местными мастерами, можно было сравнивать с оригиналами, увиденными несколькими днями раньше в столичном Музее Фиджи. Какие только приспособления не придумывали в далеком прошлом фиджийцы, чтобы уничтожать друг друга: дробилки, палицы, копья и ножи – все изготавливалось из твердого, как камень, местного дерева; при этом на предметы всегда наносился изящный орнамент в виде инкрустаций перламутровыми ракушками.

Это сегодня можно увидеть у президентского дворца стройных, под два метра, гвардейцев с мушкетами в руках, в красных куртках-камзолах и белых длинных юбках, оканчивающихся бахромой в елочку. А тогда это были воины с дубинами наперевес, проламывающие головы своим врагам.

К тому времени относится и каннибализм Фиджи. Несколько деревянных вилок каннибалов лежали сей час среди покупок. Все они отличались по размеру, поскольку предназначались для трапезы тех или иных частей тела поверженных противников…

– Говорят, в Суве не самый надежный грунт для якоря? – Майкл делает ход, и я проигрываю ему еще одну банку пива. Мы сидим на палубе под навесом и уже полчаса играем в шахматы. На Мана совсем небольшая лагуна, но она хорошо защищена коралловым барьером.

– Да, это верно, – отвечаю я. – Как раз там со мной произошел один неприятный случай.

Всем известно, что стоять на якоре в Суве – дело опасное: по дну лагуны разбросано такое количество металлического мусора от бочек и якорных цепей до останков баркасов, что в итоге либо каждый третий рискует оказаться на рифах, если якорь не лег надежно в песок, либо каждый пятый навсегда рискует потерять якорь, если он застрял среди обломков под водой.

– Я как раз только вернулся с берега и набивал очередное смс, как вдруг вижу: в проеме двери салона мимо меня проплывает соседняя лодка, и почему-то – якорной цепью вперед, – делаю паузу я, с тоской наблюдая, как пустеет и вторая проигранная банка пива.

– Я тогда сильно удивился. Возможно ли такое? И выглянул на доносившиеся крики. О ужас! Якорем вперед плыли не соседи-французы, а это я, снесенный ветром и волной, дрейфовал на кораллы. Хорошо – помогли соседние яхты, иначе мне одному в той погодной ситуации было бы не справиться.

Майкл, бывший пилот пассажирских джетов, и его жена Роксанна путешествуют недавно. Как и все американцы, они очень законопослушны и патриотичны. Это отличает их от немцев и австрийцев, которые часто любят поругивать казначейства и политиков своих стран.

Зато в отношении Фиджи мнение у всех едино: природа и люди здесь самые что ни на есть настоящие. Ведь если представить, что кинофильмы – не что иное, как воплощение наших грез, то можно понять, что испытала Брук Шилдс, когда еще девочкой – подростком ныряла голышом в воды «Голубой лагуны», или Том Хэнкс, выброшенный на пустынный фиджийский остров, стал «Изгоем» и боролся, чтобы выжить и вернуться назад в цивилизацию, а Джуди Фостер в «Контакте» на воссозданном ее воображением фиджийском берегу повстречала образ своего отца.

– Ты обращал внимание на их сандалии? – начинает новую партию Майкл, – Они здесь у всех разные, в зависимости от социального положения в обществе.

Действительно, наблюдая местных аборигенов в Суве (к индусскому населению Фиджи это наблюдение относится в меньшей мере), я ловил себя на мысли, что не могу по внешним признакам определить социальную ступеньку в обществе того или иного фиджийца.

Все мужчины носят юбки до икр и все сплошь в кожаных сандалиях, и даже президент с премьером, фотографии которых висят в каждой торговой лавке!

– В этом весь фокус, раскрывал «тайну» местного общества канзасец, будучи сам тайным масоном. – Нужно смотреть на качество и рисунок плетения кожи. Я видел экземпляры, которые стоят в лавках по двести баксов!

Моя ладья опять под ударом. Опять мат? – С тебя, дружище, еще банка пива…

Мана-атолл – это деревушка с двумя десятками хижин, покрытых пальмовыми листьями, отелем с богатой клиентурой из Японии, взлетно-посадочной полосой для небольших самолетов из Нанди (главные воздушные ворота Фиджи) и лагуной с проходом между рифами, приспособленным лишь для парусных яхт и небольших прогулочных катеров.

Мана, в отличие от полинезийских атоллов, по своим размерам остров совсем небольшой: часа достаточно, чтобы обойти его по периметру.

В южной части атолла – несколько холмов, придающих ему горный пейзаж, где с высоты тридцати метров можно окинуть взглядом и сам остров, голубую гладь прибрежных вод Фиджи. Сплошным ковром, словно сотканный орнамент бирюзового цвета по спокойной голубой глади, вплоть до виднеющегося вдалеке Большого Острова, простирались песчаные банки и отмели. В дымке тонкой полоской вдоль берега пристроилась Лаутока – сахарная столица страны.

Население этого города более, чем наполовину состоит из родившихся здесь, на Фиджи, уже в третьем-четвертом поколении индусов, завезенных сюда на плантации сахарного тростника в ХIX веке англичанами-колонизаторами. Последние, окончательно убедившись в том, что заставить местных двухметровых гигантов на себя трудиться значительно сложнее, завезли рабочую силу издалека.

Сей час этнические индусы благодаря природной тяге к коммерции – главный гарант процветания страны. На Мане же, как и на других атоллах архипелага Маманука, жизнь до сих пор так и течет, никуда не торопясь.

– Фиджи тайм, – говорят местные, подразумевая при этом, что время на атоллах безразмерно…

Мозэс занимался стиркой, когда мы ровно в полдень предстали перед его хижиной. Сзади – ворох белья, уже перестиранного и готового к сушке.

Не меньшая куча еще нестиранного белья, ожидавшего, когда стиральная доска и кусок хозяйственного мыла в руках рыбака превратят его вновь в чистое.

– Жена нашла работу в отеле, дети в школе, а я – по хозяйству, – что-то в этом роде весело проговорил Мозэс, прополоскав руки, чтобы принять наш подарок – литровую бутылку оливкового масла.

– Что это? У нас такое не продается. Даже в Лаутоке.

Мы объясняем и с тоской замечаем, что с подарком не угадали.

– Да, но мы жарим все на кокосовом масле, которое сами и делаем, – рассуждает вслух Мозэс. – А от этого, я боюсь, у нас будет болеть желудок, – резюмирует он.

– Знаете, что? Это хорошее жирное масло – я его буду использовать, чтобы натирать свою кожу, – окончательно решает судьбу масла рыбак, а последовавшее затем приглашение на обед отвлекает нас от дальнейших раздумий на эту тему.

– Сегодня ночью мы с соседом наловили сардин, и я приготовил их в соусе из кокоса. А в другой кастрюле – маниок, бананы, морковь и клубни таро. Угощайтесь.

Вкусно.

Мы здесь, на атолле, уже третью неделю, и нам до сих пор не надоело это безделье. Но мы хотим увидеть Ясаву, чтобы потом опять прийти на Ману, постоять в ее лагуне прямо перед рифами под дающим прохладу пассатным ветром, побродить по ее пустынным белоснежным пляжам и вновь увидеться с теми, с кем нас здесь уже свела судьба.

Побеседовав еще какое-то время и получив исчерпывающие объяснения, где в Лаутоке имеется магазин рыбных снастей и обувная лавка – в надежде найти там кожаные сандалии, – мы распрощались с хозяином сегодняшнего обеда и все время пути до моторки, привязанной к пальме на берегу, философствовали о том, как же немного нужно человеку для счастья.

Семью и возможность пропитания, не обременяя себя условностями комфорта и престижа современного общества.

Снасти, чтобы иметь каждый день ужин и… новые сандалии, чтобы дети ходили в школу не босиком. Остального здесь, на Мане, предостаточно.

И вправду, что еще для счастья нужно?

Об Индонезии

(Остров Бали. Индонезия)

10 февраля 2016 года на Бали начинается самый главный религиозный праздник Хинду – Галунган. Десять дней подряд остров будет гудеть от там-тамов, шествий, жертвоприношений, дневных и ночных песнопений и буйных красок нарядных улиц и одежд балинезийцев. Это значит, что десять дней никто и пальцем не пошевелит, чтобы прийти убраться в саду и в доме. Все придется делать самому. В том числе и пылесосить бассейн, и бромировать воду. Можно, конечно, было взять мусульманина с Джавы, но когда у них начнется Рамадан, то мало не покажется. Поэтому лучше потерпеть, пусть все будут местные.

По случаю праздника, а он устраивается раз в году, причем балинезийский календарь состоит всего 210 дней, всем работникам полагаются денежные подарки, чтобы они могли достойно провести в своих домах церемонии. Ведь Галунган – это праздник победы Дхармы над своим антиподом. Именно в эти десять дней на Землю спускаются духи умерших родственников, которых надо уважить и ублажить. Я не очень разбираюсь во всех тонкостях этой науки, но в конечном итоге духи возвращаются на небо и два последних дня – их называют Кунинган – это веселый праздник живых. (см. фото 62–65)

Фото 62–65. Балинезские работники

Сами же балинезцы очень верующие люди. Помню, как в самом начале, в 2008 году, мы наняли молодого парня сторожить виллу пока будем плавать. Так он сбежал на третий день. Оказалось, что все три ночи его посещали неублаженные духи той земли, на которой стояла вилла. Пришлось вызывать духовника, чтобы он, принеся в жертву курицу, совершил церемонию и уважил бы духов. После этого парень вернулся ночевать в гацебо, а мы – дальше плавать. (см. фото 66–67)

Фото 66–67. Бали

О Белизе

(Остров Амбергис Кей. Белиз)

Что вы сделаете первым делом после покупки яхты? Обмоете. А потом? Дадите ей имя. Точно так я и поступил.

Правда, задача усложнялась тем, что купленная яхта уже имела имя – «Диана». Но покажите мне хотя бы одного русского индивидуалиста, который, купив яхту, не назвал бы ее самым сокровенным для себя именем.

Слово-мечта, когда-то в детстве казавшаяся нереальностью, но, возможно, долгие годы дремавшая в ячейке памяти и вот только сейчас, когда ЭТО свершилось, всплывшее наружу.

Озадачив морского агента поручением, но промотивировав его денежными знаками, мне оставалось лишь ждать. Ровно через два месяца распоряжением морского ведомства заморских территорий Франции яхта была переименована. Но это не все.

Мы все суеверны. Те, кто связан с морем – чуть больше. Женщина на борту, крещение судна, пятница – как день… Но, простите, XXI век – какие могут быть предрассудки? Ну, поменяли имя…

Весь год мы плавали под новым именем. Нашей религией стал Океан. Мы зависели от него – даст он хорошую погоду или будет мучить ветром и волнами. И лишь один вопрос оставался открытым – почему нас преследуют технические неполадки? Потеря пера руля, вылетевшие подшипники на барабане генуи, прохудившиеся мембраны на морских насосах – вопросы оставались без ответа. Вот тогда я и задумал вернуть яхте прежнее название.

Вижу, читатель улыбнулся. А кто мог еще гарантировать, что поломки не повторятся? Ведь впереди нас ждал Панамский канал и долгий путь через океан до Полинезии.

Где и как сменить название? Возвращаться на Мартинику? Это месяц хода против ветра и течения. А затем, ждать еще два месяца регистрации?

В Канкуне мы решили больше не оттягивать вопрос и провести всю «операцию» в одной из стран, правовые нормы которых смотрели бы на подобные действия снисходительно. Так ближайшим кандидатом стал Белиз.

У таможни в Сан Педро своего помещения не было. Я нашел офицера в зале первого этажа здания, в котором находилось несколько кафе и парфюмерных бутиков. У него там был свой стол, два стула и сейф. Как найти Хуана, так звали офицера таможни, который выполнял одновременно и функции карантинного врача, мне рассказал один болгарин, державший в Сан Педро интернет-кафе.

За последний год твердо усвоив, что люди на Карибских островах более всего ценят в пришельцах честность и открытость, я перешел сразу к делу и выложил перед офицером две лицензии на яхту: оригинальную французскую на новое имя и неделю назад отпечатанную на цветном принтере на прежнее – «Диана».

Рассказав Хуану историю о том, как мы с трудом сюда добрались, вспомнив при этом все трагические эпизоды последнего года, я окончил свой рассказ желанием сменить название яхты на прежнее. Хуан внимательно слушал, но без эмоций на лице. По всему выходило, что в своих наблюдениях за местными жителями я ошибался – не так уж и легко было их убедить нарушить букву закона.

Чувствуя, что пауза в повествовании может привести к непредсказуемым последствиям, я еще по инерции пару секунд что-то бормотал о декомпрессии мотора, пока окончательно не перешел на мистику. Вторым словом новой темы было «вуду». Оно оказалось ключевым.

Хотя эта магия появилась на Ямайке и Тринидаде, я уверен, что об этом слышал каждый на Земле. В Белизе тем более – он же рядом. На лице офицера появилась жизнь. Прослушав еще какое-то время интерпретацию на тему «вуду» и техническое состояние яхты, он предложил мне изложить все на бумаге.

То, что я написал, я до сих пор считаю началом моих писательских потуг, и при первом же удобном случае, когда смогу оставить все сегодняшние дела здесь, в Европе, отправлюсь в Белиз, чтобы найти в архивах Сан Педро тот самый оригинал. Хорошо помню, как офицер положил его в сейф и запер на ключ.

Так я получил «царпе» – въездной таможенный сертификат на яхту, где в графе названия судна вновь стояло «Диана», и новый флаг страны – немецкий. Напоследок Хуан доверительно обронил, что он никогда еще в своей жизни не встречал такого проходимца. А я понял, что сильно ошибался в местных людях. Не такие уж они простые и наивные. Но быть честным и открытым – это верный способ навести с ними мосты.

Фото 69. В Белизе

О Панаме

(Порт Бальбоа. Зона Панамского канала)

Все-таки это замечательно, что Панамский канал существует! Особенно для таких лентяев, как я, вовсе не страждущих покорять эти экстремальные мысы Горн и Надежд только лишь для того, чтобы потом плавать среди айсбергов. Мое поколение выбрало тропики, а везде, где выше и ниже них, нам холодно.

Так я оказался в зоне карантина, непосредственно перед входом в Канал – акватории залива, ограниченной тремя желтыми буйками. Приваренные к ним толщенные трубы со ступеньками по бокам были оснащены сигнальными лампами, с наступлением сумерек начинавшими ярко мигать.

Сорок, а то и все пятьдесят парусных яхт легко помещались здесь, ожидая, когда наступит их черед самым коротким путем попасть из Атлантики в Тихий.

Помимо поездок в супермаркет в Колон и наведения порядка на лодках – ведь по ту сторону Канала больше не существует никакого сервиса для яхт, и раньше Таити услугами профессионалов негде будет воспользоваться, – многие яхтсмены, коротая время, помогали друг другу в перегоне яхт через Канал.

Портовая администрация во время прохождения Канала требует наличия на каждой яхте четырех стропальщиков с канатами, потому это занятие довольно востребовано среди яхтенной публики.

Всегда интересно, пользуясь предоставленным случаем, получить опыт перехода через Канал, чтобы потом без досадных приключений и финансовых потерь провести через него свою лодку. Ко второй неделе стоянки на карантине (а очередь продвигалась край не медленно) я уже слыл опытным стропальщиком, поучаствовав в перегонке нескольких парусников.

Вот и сегодня очередная проводка: на этот раз американской яхты Кена и Кейт. Снявшись с якоря, они согласно инструкции администрации Канала подошли к одному из заранее оговоренных желтых карантинных буй ков – месту встречи с катером, развозящим по яхтам лоцманов.

Было уже 5:30 утра. Катер, как всегда, запаздывал, и Кен, пробравшись на нос своей лодки и вглядываясь в рассеивающийся утренний туман, держался одной рукой за выступающую из воды широкую стойку буйка, в то время как Кейт за штурвалом, чтобы течение не снесло яхту, периодически подрабатывала мотором на малых оборотах.

Мы все – четыре добровольных стропальщика – маялись на кокпите от безделья.

– А не выпить ли нам по чашечке кофе? – предложила Кейт и отправилась вместе с Лореттой, высокой загорелой итальянкой с соседней яхты, на камбуз разлить каждому по глотку черного напитка.

Бодрящая жидкость в это раннее прохладное утро была как нельзя кстати, и мы, с удовольствием пропустив по глотку и чувствуя приятно разливающееся по телу тепло, вдруг услышали громкий возглас Кейт, отправившуюся на нос яхты порадовать и мужа горячим кофе.

Выглянув наружу, мы стали свидетелями картины с болтавшимся в двадцати метрах от нас на буйке Кеном. Вокруг него кружил лоцманский катер, видимо, недоумевая, как же он там оказался. Ухватившись за толстую трубу буйка руками и ногами, Кен шевелил роскошно закрученными вверх усами и, отчаянно вращая глазами, пытался как-то развернуться в нашу сторону.

К желтому бую уже успели подойти две другие яхты, готовившиеся сегодня пройти Канал, и также терялись в догадках, зачем солидному мужчине в столь ранее утро понадобилось влезать на буек и раскачивать его, словно Ваньку-Встаньку.

Наконец, собрав аплодисменты с соседних яхт, Кен был снят с буйка лоцманским катером и благополучно доставлен в объятия жены. Переход американцев через Канал прошел спокойно и мало чем особенным еще запомнился, чего нельзя было сказать о Харальде – уже четвертом, попросившем меня помочь исполнить роль стропальщика.

– Сегодня я буду угощать вас свежей рыбой, – в надежде удачно сэкономить на обеде добровольных помощников, произнес скупой немец, стравливая 100 метров лески, когда мы с ним прошли первые три шлюза. Поглядывая на интенсивный трафик контейнеровозов, сновавших по Каналу в обе стороны, иметь на ужин рыбное блюдо из здешних вод не очень хотелось.

Я нащупал в рюкзаке приготовленные с вечера два бутерброда и уже было решил съесть один сей час, а второй приберечь на ужин, как леска вдруг резко натянулась.

– Сабинэ, за штурвал! У меня поймалась рыба, – закричал пожилой ортопед молодой жене и бросился вытягивать леску. Мы переглянулись… Неужели? Здесь? В следующее мгновение леска ослабла и провисла.

– Сорвалась! – расстроился Харальд. – Судя по вибрации троса – довольно большая рыбина. Жаль только новый крючок и наживку.

Сквозь плотно увешанный гроздями бананов и вязанками кокосов кокпит мы выглянули наружу, чтобы посмотреть, не видна ли все еще в нашем форватере та самая, сорвавшаяся с крючка рыбина, как в пятидесяти метрах позади себя заметили канальный буксир, следовавший поперечным курсом.

– Так это была, Харальд, не рыба. Ты пой мал на крючок панамский буксир, – весело засмеялся Кай – как и я, сегодняшний доброволец с соседней яхты.

В тот раз мы так и не успели пройти Канал за один день. Под вечер нас нагнал какой – то груженый химикатами танкер и первым встал в шлюз. В один шлюз с танкером нас из соображений безопасности не впустили, и мы были вынуждены ночевать, бросив якорь в акватории озера Мирафлорес.

После жаркого дня все бросились купаться с бортика в прохладные воды озера, а два француза с соседней яхты, спустив на воду надувную лодку, в поисках устриц двинулись к берегу.

Никто толком и не заметил, когда на берегу появился аллигатор, решивший, видимо, в лучах уходящего солнца погреться на песке. Был он не более двух метров длиной и производил впечатление вполне дружелюбного пресмыкающегося…

Васко де Бальбоа, отпрыск обедневшего рода испанских грандов, был человеком тщеславным. Как и всех завоевателей Америки, его, наравне с желанием разбогатеть, влекла любознательность.

Узнав от местных вождей, что за горами перешейка есть Большая вода и много золота, он, собрав отряд добровольцев численностью в 190 человек, совершил трудный переход через джунгли. За время пути из-за болезней, нападений индейцев и встреч с ядовитыми пресмыкающимися численность отряда уменьшилась втрое.

Через двадцать пять дней Васко де Бальбоа оказался на вершине плоскогорья, с которого открылся вид на бескрайние водные просторы. Тут, видимо, и проявился верх его тщеславия: запретив солдатам следовать за ним, он один спустился вниз к кромке берега, став навеки первым европейцем, испанцем, христианином и белым человеком, увидевшим воды Тихого океана.

Произошло это 25 сентября 1513 года. Лишения оправдались: экспедиция действительно обнаружила на том берегу много золота и жемчуга, а конкистадор в своем донесении королю написал об открытии огромного пространства соленой воды, назвав его Южным морем (по-исп. mar del sur). Так по сей день и зовется вся южная часть Тихого океана.

Спустя 400 лет, во время строительства Канала, в устье его тихоокеанской части был заложен город, названный именем первооткрывателя Южного океана. Так и стоят теперь по обе стороны Канала два города, названные в честь первооткрывателя Америки и вдохновленного этим открытием его последователя.

Сегодня в Бальбоа располагается панамская администрация этого сооружения. Кстати, некоторые из ее сотрудников до сих пор помнят русский язык. Диана, офицер таможенного отдела, в молодости училась в Киеве на врача. Вернувшись домой, поняла, что сможет больше заработать, являясь служащей Канала. Было забавно слышать от нее на моем родном много теплых слов и в адрес СССР, и по-детски ностальгическое желание опять вернуться в ту эпоху.

Панамский аллигатор и впрямь оказался дружелюбным, позволив любителям устриц обойти себя на добрый десяток метров, добраться до динги и отчалить. Лишь потом он нырнул в воды пресного озера.

Может быть, поискать себе что-нибудь повкуснее на ужин?

О Кубе

(Остров Хувентуд. Куба)

..Мы ходим по Карибам уже второй год. И сейчас, вспоминая как все начиналось, мне не верится, что та череда случайностей, сопровождавшая нас все это время, была настолько к нам благосклонна. Не иначе, как благодаря ее расположенности я себя уже больше не чувствую чайником в деле, которым сейчас занимаюсь сутки напролет. Я – морской путешественник.

Дело это оказалось до смешного простым. Потому что формула морского кочевничества – сама примитивность. Конечно, чтобы ее понять, пришлось и попотеть, и раскошелиться. Все-таки, как никак, а в тропиках жарко, да и с деньгами в жару, видимо, расставаться всегда проще. Но зато теперь я знаю абсолютно точно: пиво, музыка и морские карты – та самая формула. Вот видите, улыбаетесь и вы – «до чего же все просто».

С морскими картами ясно. Есть они – идёте без оглядки. Нет их – решаете сами, стоит ли соваться в неизвестность: рисковать имуществом и собой. На песчаных банках, рифах и отмелях Карибского моря до сих пор покоится много из того, что в прошлом, далеком или совсем недавнем, называлось галеонами, кораблями, яхтами.

Но Куба… это оказалось лучшим из того, что приоткрыла нам Вест-Индия. В водах Кубы мы ходили по местным навигационным картам, пожалуй, самым скрупулезным из всех ранее попадавшихся, что открывало возможности заглянуть в любую дырку у берега.

А вот пиво – этот универсальный напиток тропиков, который утоляет жажду, является атрибутом гостеприимства, открывает любые двери и к тому же хороший поставщик минералов, когда вы неделями живете на дистиллированной воде из опреснителя, то самое пиво в условиях Кубы – отдыхает. Ему на смену пришел кубинский ром. Тот, который смешиваясь с музыкой дает невероятное количество разбавленных льдом, сахаром, мятой и прочими прибамбасами, коктейлей.

Путешествовать без музыки по Карибам просто нельзя. Либо вы, либо она. Третьего не дано. И опять, на Кубе все по-другому. Если культовая UB40 – лейтмотив всех Малых Антильских островов, то на Кубе это – «Orishas». Ветер перемен там ощущался во всем, страна словно затаила дыхание, а эти ребята уже пели то, о чем все еще только думали, мечтали и ждали…

Когда вы гуляете по Гаване в два часа ночи и неожиданно из-за угла, поверх ваших спин, появляются тени неизвестных – считайте, вам несказанно повезло. Потому что такого тембра голоса, какой есть у кубинцев, не найти больше нигде в Латинской Америке. И спутать его больше уже нельзя ни с чем. Не зря Куба одна из двух стран испаноязычной Америки, на которой держится вся музыкальная культура латинос. По-двое, по-трое, с гитарой наперевес, ходят ребята ночью, чтобы проводить припозднившихся иностранцев до дома или отеля. Ничего не требуя взамен. Это впечатляет и располагает. К Народу. Особенно, после долгих месяцев, проведенных на «черных», как я их называю, островах – бывших колониях Англии в Вест-Индии.

«Orishas» сопровождала нас еще долго после того, как мы покинули Кубу, вплоть до самого Таити. И все же, я не помню, где бы еще кроме Кубы так равноправно относились бы друг к другу люди – независимо от их цвета кожи. Нет, второй такой страны я пока не знаю. И о ней всегда помню..

О Мексике

(Остров Мухерес. Мексика)

Бухта острова Мухерес оказалась примечательным местом. Изогнувшись прописной буквой «г» и глубоко врезавшись в сам остров, бухта оставляла впечатление, что застань нас врасплох в здешних водах шальной ураган, наша яхта имела бы неплохие шансы на выживание. Это наблюдение подтверждало и местоположение выбранное на острове мексиканской Армадой – военно-морских сил. Они в бухте занимали участок, прямо напротив входа, прикрываясь с внешней стороны обширным коралловым рифом. Тем самым, встречу с которым вчера ночью нам, по счастливой случайности, удалось избежать.

Что ж, утро было солнечным, вода в лагуне спокойной, и нам следовало, перебравшись на берег, найти командора – местного коменданта порта, чтобы завершить формальности въезда в Соединенные Штаты Мексики.

Высадившись у ближайшего пирса и наведя нужные справки, мы отправились по набережной вправо. Процедура прошла быстро и слаженно, офицеры были заняты делами, судя по всему, более важными, чем оформление парочки, с пришедшей сегодня в полночь яхты. Поэтому мы, расплатившись, прямиком двинулись на поиски супермаркета. Пробыв месяц на Кубе и так и не сумев пополнить там свои запасы йогурта, тортов и свежих фруктов, всего того, что как раз имеет ограниченный срок хранения, мы на сегодня были озабочены именно этим вопросом. К нашему приятному удивлению, супермаркет нашелся невдалеке, по вполне сопоставимым с Венесуэлой ценам, и мы, ознакомившись с его ассортиментом, тут же принялись строить планы о будущем провизионинге, когда настанет время двигаться дальше, на юг.

Уже наедине с мороженым, в полуденной тени на ступеньках мэрии, наблюдая, как из дверей магазина размеренно выплывал с тележками местный люд, я впервые поймал себя на мысли, что меня окружают необычные люди. Это были низкорослые человечки с непропорционально большими по отношению к туловищу головами. Причем лица… Боже мой… Как же природа их изуродовала! – думал я. Ведь мало того, что головы были такими большими, на лицах не было никаких выступающих частей. Глаза, нос, губы – все было в одной плоскости. Нет, это было не отвратительно или омерзительно. Это было просто необычно безобразно. Неужели на Земле есть такие люди? Хм, это были майя. Самые настоящие индейцы майя. Это была их земля – страна майя. И теперь она простиралась для нас далеко на юг, вплоть до самой Гватемалы. Вот бы спросить у них, не обидев, каким им самим кажется моя физиономия? – рассуждал я на обратном пути к пирсу. Там нас ждал офицер ветеринарной службы. Тоже майя.

«Я вынужден забрать с собой вашу пальму, – указывает офицер на саженец, стоящий в кадке у нас в салоне. Минуту назад мы честно признались ему, что нашли кокос на Кубе, во время частых вылазок на берег. Там, в одной из лагун, недавно пронесшийся ураган, покромсал все, что было на его пути. Проросший кокос лежал помятым под большими деревьями и наверняка бы погиб. Отойдя от правил, мы взяли его с собой – в память о Кубе. На лодке он прижился и пустил даже первый новый лист. Мы рассчитывали высадить его где-нибудь на берегу, неизвестно какой страны, когда кокос окрепнет и подрастет.

Офицер мне не понравился сразу. Лишь только после второй просьбы разул ботинки, чтобы подняться на борт яхты. Эти черные каучуковые подошвы было бы потом не отмыть. Как еще объяснить человеку, что для нас лодка – стерильное пространство и все, что попадает на борт с берега, либо предварительно моется-чистится-обрабатывается на берегу, либо вообще не попадает на катамаран. Это залог нашего здоровья и, как следствие, успех нашего путешествия.

«Ввоз растений в Мексику запрещен», – настаивал офицер. И видимо он был прав. Мы уступили. «Что будет с кокосом?» – поинтересовался я.

«Отвезу на станцию и там уничтожим». Значит, не судьба.

«С вас двадцать долларов за утилизацию». Что-то щелкнуло в моем подсознании, когда я полез за бумажником. Ведь мы уже больше года на Карибах, и встречались со многими чиновниками, в том числе и с карантином, но ни разу о расходах на утилизацию речи не было.

Мексика была первой латиноамериканской страной, в которой мы декларировались без агента. В Венесуэле все было без нас. Там так принято: чиновники имеют дело только с морскими агентами. Вспоминаю рекомендацию одного из альманахов: если чиновник в Латинской Америке с вас просит деньги, вы требуйте с него расписку. Решаю воспользоваться советом. Результат превзошел ожидания.

У офицера нет с собой бланка для расписок. Предлагаю ему написать ее на простой бумаге. Отказывается. Тогда предлагаю ему в любой другой день встретиться еще раз, чтобы обменяться купюрой и распиской. Соглашается. Хорошо, тогда пусть пальма остается пока у нас. Нет, он должен ее забрать. Что ж, решаем, отделались «малой кровью». Пусть забирает пальму. Спускаясь в динги, мельком вижу расстроенное личико – ведь пальма стала для нас обоих уже родной. На пирсе прощаемся с офицером «до попозже».

«Знаешь, у меня такое ощущение, что вернись мы сейчас назад на берег и порыскав в мусорных баках – мы найдем нашу пальму», – делюсь своими предположениями.

Невредимым находим саженец тут же, на пирсе, в углу, где мусорщики собирают весь органический мусор от пальм, растущих вдоль набережной.

Вплоть до Панамы сопровождал нас кубинский кокос, пока мы его, уже подросшим и окрепшим, не высадили в «стране Куна» на одном из островов архипелага Сан Блас.

Кокосовая пальма – главная ценность островитян. Она утоляет жажду и голод, дает тепло и тень. Она – и источник дохода, и крыша над головой, и безопасность островитян, даже если их накроет ураган. (см. фото 70–71)

Фото 70. Остров Мухерес

Фото 71. Остров Мухерес

Острова мои

(Острова мои… обетованные)

C детства увлекаясь географией, я подолгу рассматривал диковинные уголки Земли на попадавших мне в руки географических картах. Почему-то, больше всего меня увлекали острова. Поначалу мною были «открыты» самые большие из них. Затем, внимательно исследуя детали на картах, я понял, что из великого множества островов более всего меня привлекают острова небольшие, обойти-объехать которые можно всего за день-два.

Они и сейчас кажутся мне самыми уютными и компактными, жизненное пространство которых можно целиком использовать ежедневно, не тратя ни кусочка своей жизни на то, чтобы долго добираться в интересующий тебя уголок острова. Так, не ведая, не гадая, я стал фанатом путешествий по островам.

Но… Как до них добраться? Как сделать так, чтобы можно было «перескакивать» с одного на другой, при этом не возвращаясь на континент?

Удивительная встреча, состоявшаяся в недавнем прошлом на одном из островов Океании, напомнила мне об этих, казавшихся когда-то неразрешимыми, вопросах. Но обо всем по порядку.

Согласитесь, не часто увидишь посреди Тихого Океана автомобиль с… цюрихским номером! Вот и мы, увидев подобное на Аитутаки, не могли пройти мимо.

– Как здесь оказалась эта «Тойота»? Зачем? Ведь остров за день можно обойти пешком… – удивлялся я, подходя к машине. Видавший виды автомобиль использовали явно не только, как автомобиль. В нем можно было спать, готовить пищу, переезжать канавы и рвы, ездить по пустыне, прятаться от стрел и копий кровожадных папуасов и многое-многое другое. Одним словом, просто жить.

Пожилая пара, видимо, уже давно привыкшая к вниманию посторонних, приветствовала нас также с любопытством. Возможно, за годы странствий с нас давно сошел «лоск» двухнедельных туристов, и мы тем самым привлекли внимание профессиональных путешественников?

Эмиль и Лилиан уже двадцать шесть лет путешествуют по миру. Исколесив все континенты, причем, многие страны по нескольку раз, они, наконец, принялись за последнее – то, что еще не покорялось их «Тойоте» – острова Тихого Океана.

Возможно, еще в 2001 году я был не так уж и неправ, мечтая воспользоваться для кругосветки четырехколесным вездеходом? Хотя, в отличие от швейцарцев, цель моя была иной – острова и атоллы. И, чтобы попытаться увидеть и понять их – лучшее, что тогда можно было предпринять – отправиться в путешествие на парусном катамаране. Чтобы быть все время рядом с ними, но на воде, а не на самих островах, на суше.

Виталий Абрамов. «Джульетта и ужин»

Книга Виталия Абрамова «Пес с ним» рассказывает о путешествиях в компании с бордер-колли по кличке Кай. Эта собака и ее хозяева проехали по европейским странам не менее тридцати тысяч километров, много встреч, личных открытий, добрых чувств. Этот фрагмент из книги на тему пищи, духовной и не только.

…Веронские апартаменты на берегу реки выглядели привлекательно, как, замечу, и хозяйка, обаятельная молодая женщина. Она привела нас в квартиру, все объяснила, мы отдали деньги вперед, настолько были очарованы ею (хозяйкой, то есть). В свою очередь она решила оказать нам знак внимания, развернула карту города, стала делать пометки. Пообщались, но нужно было закругляться.

– Так вы, значит, Джулия? – напоследок я решил подыграть ей в историческом экскурсе.

– Да, Джулия.

– Джулия – взрослая девушка, а когда маленькая девочка – Джульетта. Правильно? – Правильно! – она перевела на меня взгляд и рассмеялась. У нее была копна черных волос и светлые большие глаза (говорят, таков особый вид женской красоты на севере Италии), в них я увидел интерес, достоинство и теплоту.

Скоро мы, естественно, пришли к дому Джульетты – уже шекспировской. Там музей. Литературная Джульетта, возможно, миф, но у мифа есть дом, двор, установленный день рождения (16 сентября 1284 года), семейный склеп и почтовый ящик, куда не по годам искушенные в любви школьники бросают письма.

Был поздний вечер, у входа во двор Капулетти – чугунные ворота на замке. Народ, однако, толпился, пытаясь что-то высмотреть, сфотографировать. И мы протиснулись, постояли. Удивились: во дворе не только музей, там продолжают жить люди, на наших глазах кто-то вышел оттуда, открыв замок на воротах.

Вдруг сзади стали немного напирать. Оборачиваюсь, вижу женщину и девочку-подростка – скромные, вежливые, достали из сумки ключи.

– Извините, можно пройти? Мы домой!

Вглядываюсь – девочка милая, точно вырастет красавицей. За пару мгновений в голове пронеслось много всякой всячины. Как они живут здесь, во дворе Капулетти, каждый день тысячи зевак, а надо уроки делать, музыкой заниматься? И почему они в ночи одни, без папы? И что они будут есть на ужин?

Тем временем замок хлопнул, женщина и девочка вошли во двор, но пока еще были в метре от меня. И я громко сказал:

– Джульетта!

Девочка обернулась, поняв, это в ее адрес. На меня снова смотрели большие светлые глаза. И в них снова были интерес, достоинство, теплота.

– Джульетта. – убедившись, сказал уже сам себе, тихо.

Мама окликнула девочку, они быстро ушли в темноту. Шекспир, одно слово.

На следующее утро отправились в гробницу Джульетты (есть и такое туристическое шоу). В том же дворе располагается Музей фресок, у них и билеты общие. Заходим в кассу, навстречу выбегают две тетушки, излишне экзальтированные, запретительно размахивают руками:

– Нет, нет! С собакой нельзя!

Мы быстро купили билеты, засеменили прочь – голова в плечи, подальше от скандала. Затем как обычно – рассчитайся на первый-второй, один идет в музей, другой ждет, прогуливаясь по округе с Каем.

Когда пришла моя очередь ознакомиться с экспозицией, несколько раз что-то спрашивал у этих тетушек, у других (всего смотрителей было человек десять), тогда и понял причину их экзальтации. Они все люди с синдромом Дауна (или, может, с другими отклонениями генетического характера). Думаю, был там кто-то, как мы в России выражаемся, нормальный, я его не видел. Меня потрясло, что в музее с бесценными экспонатами смотрители имеют сложные заболевания. На фоне совершенных образов на фресках лица смотрителей привлекали внимание как-то особо. Надо, не надо – все время хотелось у тетушек что-то спросить. Дружески настроенные, они благодарно отзывались:

– Si-si, signore!

Но толком поговорить не получалось, комок неизменно подкатывал к горлу. Не от жалости. От восхищения ситуацией, столь неожиданной для нас, представителей общества высокой, так сказать, духовности, в котором, однако, нет традиции уравнивать обычных и не совсем обычных людей. А в Европе, бездушной и циничной (как модно в последнее время интерпретировать), им могут доверить целый музей.

Спустя месяц, на Балтике, история закольцевалась. Правда, не в музее, а в кафе. Любек и в будни не сильно шумный, а по выходным там почти тишина, на улицах старого города только и слышно, как шины шуршат о брусчатку. Бродили от храма к храму, время обеда, решили присесть – вот скромное заведение, «Марли-кафе» называется, внутри народ. Зашли.

Встречал немного заторможенный официант. Толком не смогли объяснить ему свой выбор в меню, с немецким у нас напряженно. Он молча развернулся, отправился за помощью к коллегам. Подошли еще двое – они заказ приняли, но с трудом. Мы не очень понимали, как вести себя дальше. Встать и уйти, чтоб не мучить людей трудностями перевода, было бы слишком. Знали, позже сами замучаемся от стыда за свое поведение. Еще мы говорили по-русски, чем смущали их – приезжие, судя по всему, в этом кафе нечастые гости, ребята боялись оплошать.

Принесли еду. Юная официантка заметно волновалась, расставляла все с особым прилежанием, это ей удалось, мы взяли в руки ножи-вилки. Вдруг она захотела что-то сказать, но, совсем разволновавшись, не смогла выговорить ни слова. Невыносимая пауза длилась, кажется, вечность. И все же она преодолела себя, выпалила:

– Gutten Appetit!

С ее стороны это был настоящий подвиг. Она смогла! К счастью, девушка смотрела мимо, не видела наших глаз. Было трудно сдержаться. А надо еще ответить.

– Danke schön, guter Freund!

Когда вновь приехали в Любек, ноги как-то сами собой привели к этому заведению. И что же? Мы увидели свадьбу! Красивых и юных жениха и невесту приметили еще у церкви (она напротив), увлеклись, пошли следом, не зная, что они направляются именно в «Марли-кафе». А там! Было просто не протолкнуться – столько гостей.

Так, незаметно, в своем рассказе мы перекочевали в места, где кормят. А куда еще – после музея или экскурсии, вкусив пищи духовной? Ресторан, кафе, закусочная. Особые впечатления, новые знания, ароматы, вкусы. Если музей в путешествиях – учебник, то ресторан – практическое занятие. Там люди в естественной среде. Где услышишь столько правды – на их счет, на свой?! Между прочим, в ресторанах можно безошибочно определить компанию из России. В ожидании обеда наше сидят молча, с безразличием к окружающей обстановке, даже к соседям по столу, дети уткнулись в планшеты, взрослые – в телефоны.

Ритм трактирной жизни неизменный. Понедельник, вторник – часть заведений совсем закрыта, тишина. Среда – смотришь, пошел народ потихоньку, за окнами оживление. Четверг, пятница – везде аншлаг, битком забито. Праздник? Король родился? Нет, всего лишь конец недели, трудовой люд вышел общаться.

Человек по двадцать за столом, садятся плотно, зад к заду, берут здесь пиво, там – вино. Сидят часами – разговор не утихает, гвалт, объятья, звон посуды, духота! Но им в удовольствие. Мужики – про футбол, дети меж лавок бегают, бабы юбки друг у друга обсуждают, смачно вертятся, хихикают, когда замечают, что чужаки, как мы, их разглядывают. А глядеть на них одно удовольствие.

Важное правило в поездках – с открытой картой города вцепиться в гостиничного портье с вопросом «Где тут обедают местные?». Если портье толковый, то после нескольких уточнений (где, что там едят, за какие деньги) вы будете неплохо вооружены, два-три местечка на выбор, через полчаса – полное погружение в надлежащую атмосферу.

Не всегда вам подскажут ресторан высокого уровня. Чаще это таверна, гаштет, траттория, корчма – смотря в какой стране вы находитесь. Там кормят и поят без особых церемоний, без накрахмаленной скатерти и столового серебра. В советских терминах – это кафе, доступное место провести вечер в приятной компании.

Иногда и вовсе не заведение, а, скажем, рыбный рынок, как в нормандском Трувиле (он находится в пешей доступности от изысканного курорта Довиль), знающие советчики отправляют пытливых туристов обедать и ужинать именно на этот рынок. Там ветер рвет брезентовый козырек, сносит алюминиевые стулья у алюминиевых столов, дождь хлещет, толпа дрожит от холода, но люди не расходятся – ждут очереди, покупают и тут же все съедают.

Крепкий парень в рыбацкой робе покажет вам улов в ящиках – моллюсков всяких, устриц Жиралдо, еще восемь других видов. Но, хоть и дорого, вы возьмете Жиралдо, а также пару лангустов с гриля. Окоченевшими пальцами поднимете запотевший на холоде стакан с нефильтрованным сидром – запить, добавить вкуса к еде. И все. Ощущение полноты жизни вам обеспечено.

Жаль, наш пес Кай чувствовал себя неуютно. В заведениях он привычно укладывается под лавкой или где-то в уголке, чтоб вздремнуть, пока родители потешаются, а на рынке не разляжешься, бетон, всюду вода, недовольный был. И чему радоваться? Пришлось стоять, да еще привязанным, чтоб не лез к покупателям.

Раньше я удивлялся, какие у европейцев воспитанные спокойные собаки. Тихо лежат под столом в ресторане, не шелохнутся. Вот, думал, послушание! Но, проехав с Каем, понял – дело не в послушании. Просто европейские собаки, сопровождая хозяев по магазинам и ресторанам, сильно устают. Как их не очеловечивай, они животные, у них другой режим, они не могут бодрствовать с утра до ночи. Для собак ресторан – привал, возможность покемарить под стук ножей и вилок. Кай быстро понял, что к чему, теперь сразу лезет под стол или лавку, как дома на кухне. Мы просим для него воду в миске (такой бонус для гостей с собаками есть почти всюду). Кай с удовольствием пьет и затихает – на час, на два.

Но, случалось, и рядом с кухней Кай попадал в центр внимания. Зашли в луковый ресторан, интересно было – что за чудо такое, луковый ресторан. Да, лука там много, но и мяса с птицей не меньше (например, в немецком Веймаре проходят ежегодные луковые праздники – в октябре, как наши праздники урожая). Посетителей в ресторане было мало, у официанток, совсем еще девчонок, нашлось время позаниматься с Каем. Подходят, спрашивают:

– Можно вашу собаку угостить?

А у нас правило – со стола не давать, из чужих рук тоже. Не потому, что такие мы строгие и правильные владельцы, а по причине аллергии у Кая. Когда щенком болел, его пичкали антибиотиками, нарушили, видимо, иммунную систему. Теперь съест что-нибудь не то – краснота, сыпь, расчесы.

Но девушки были так любезны и добродушны! Не смогли им отказать. Они принесли в одноразовой посуде целое блюдо – аккуратно нарезанные сосиски, ветчина:

– Gutten Appetit, Kai!

В крупных городах немало ресторанов, в своем роде, гастрономических аттракционов для приезжих. В них, конечно, видна некоторая историческая нарочитость, но на качество еды она не влияет, в таких местах держат марку. Вот мюнхенская легендарная пивная «Хофбройхаус». Не потому ж туда идут тысячи гостей, что когда-то там была создана НСДАП?! Они идут с целью выпить пива, отменного! Оно таким было задолго до Гитлера и осталось таким после него. «Хофбройхаус» теперь есть в Гамбурге и в Берлине. Интерьер традиционно баварский, пиво и блюда в основном совпадают. В гамбургский мы заходили с Каем. Как и в венское «Кафе Централь» (Café Central), не менее известное туристическое место, там еще Троцкий играл в шахматы.

В «Кафе Централь» нежные десерты и важные типично венские официанты. Но главное там другое. Музыка, прекрасные пианисты, характерная акустика, все для романтически настроенных клиентов. Читали о здешнем тапере, который по просьбе русских исполняет мелодию из «Семнадцати мгновений весны». Попросили, он сходу начал играть, но не вполне угадал мелодию и, понимая, что не получилось, устроил для нас ностальгическую советскую пятиминутку – «Темная ночь», «Шаланды». Душевно посидели.

Повсюду в Европе, в любом медвежьем углу, можно найти заведение, которое по историям, случившимся в нем и с его гостями, не уступает ни музею, ни ратуше, ни тюрьме. На стенах – старинные снимки: бабушки-дедушки, подвенечные платья, усы, бакенбарды.

– Кто на фото, вы не знаете? – спрашиваю у официанта, показывая на старинный портрет человека в галстуке.

– Знаю. Это дедушка того мужчины! Видите, в соседнем зале за дальним столом?

– Пожилой, тот, что с газетой?

– Да, это мой дедушка!

– Не понял, кто чей дедушка?

– Мужчина с газетой – мой дедушка, а портрет на стене – дедушка моего дедушки. – То есть он, – я вновь показал на портрет, – ваш пра-пра-дедуш-ка?

– Да!

– И вы здесь, в ресторане?!

– Нет. Я учусь, сейчас каникулы, и здесь я подрабатываю.

Вообще, хозяин в зале, который не считает зазорным обслужить гостей, – это всегда тепло и красиво. Туристическая судьба дважды заносила меня в Церматт, курортный город у подножья горы-красавицы Маттерхорн. Первый раз был там с сыном. Нашли ресторанчик для местных, он в центре, при небольшом отеле. Компания мужчин азартно резалась в карты, кто-то пришел с двумя огромными альпийскими собаками. Тесно, жарко, но весело. У картежников на столе стояло пиво, другие гости ели что-то деревенское – картошка, сырное фондю. Мы мялись у входа – видим, мест нет. Подошла хозяйка, женщина в годах, строгая, измерила нас взглядом, поняла – голодные, сухо сказала:

– Там, рядом с баром, есть два места. Устроит?

Столик оказался мал донельзя, сидеть неудобно. В хохочущем, дурманящем от вкусного запаха шалмане мы чувствовали себя немного странно. Но быстро поняли: мы в крепких правильных руках, и не в нашу пользу из них выскользнуть. Вновь подошла хозяйка, так же сухо спросила, что хотим заказать. Она как бы гипнотизировала нас, одно лицо с королевой Беатрикс, почти двойник, это бросалось в глаза. Я отложил меню, сказал, принесите, чтоб было вкусно, и вино недорогое, но хорошее.

Ужин получился долгим. Или долгой вышла бутылка? Или сердечно поговорили отец и сын? Или это была экскурсия по фактически швейцарскому дому – картежники наигрались и ушли, на их место сели другие, ели-пили, а мы все сидели, впитывали местный дух. Хмельной от сытной еды и вина, я решил сократить дистанцию с хозяйкой, спросил:

– Простите, а вы знаете, что вы похожи на…

– …королеву Нидерландов. Знаю, мне об этом часто говорят.

– Вот, вот! И мы заметили! Вы родственники?

– Нет-нет, – ухмыльнулась она. – Я здесь, в Церматте, живу. Всю жизнь.

– Простите, а ваше имя? – совсем осмелел я.

– Беатрикс.

– Шутите?

Она взглянула на меня и скупо улыбнулась.

– Нет, не шучу. Правда.

Через два года вновь был в Церматте, теперь с женой и собакой. Пришло время обеда. Знал, куда их веду, хотел конкретно туда, хотел того же шума, тесноты, фондю и вина.

Заходим, видим хозяйку. Каждый день столько гостей! Она, конечно, не помнит, думал я. Надо подать ей знак.

– Беатрикс!

– Здравствуйте, – сказала она так, словно мы расстались вчера.

– Мы были у вас когда-то!

– Я помню. Вы из Москвы, – ответила она дружески, в знакомой скупой манере. – Вы были с сыном, там сидели. – И указала на столик у прохода.

– Да, да! Вы помните? Удивительно!

– Я помню многих. Проходите! Здесь вам удобно?

– Мы с собакой!

– Ничего, можно. Что вам принести?

– На ваше усмотрение. И вина.

– Недорогого и хорошего.

– Точно!

Алекс Дубас. Флаги на карте

Наш человек в Лиме

[1]

Выбора русскоязычных путеводителей по Перу особого и нет, он скуден, как дотации министерства культуры независимым кинематографистам. Когда соберетесь в страну инков, воздержитесь от покупки путеводителя «Полиглот». Он отводит столице буквально несколько страниц, сосредотачиваясь в основном на Старом городе с колониальными постройками, да парой слов упоминает район экспатов Мирафлорес. Остальная Лима, по мнению автора «Полиглота», опасна и не заслуживает нашего внимания. (см. фото 72)

Фото 72. Район Баранко, Лима, Перу

Но как раз Старый город с его немногочисленными возрастными постройками, сохранившимися после землетрясений, можно смело игнорировать, поскольку так или иначе ваш дальнейший маршрут проляжет через город-винтаж Куско, где колониальная эстетика обрушится на вас августовским звездопадом.

Что касается Мирафлорес, то – да, прогуляйтесь по этому району симпатичных ресторанов, джазовых клубов, казино, сувенирных магазинов, и антикварных лавок. Прогуляйтесь, но – недолго. Лучше откройте для себя Лиму аутентичную, свежую, нецелованную. Сегодняшний день мы проведем в районе Барранко (Barranco).

Итак, утро. Вы просыпаетесь, выходите в парк. Наблюдаете за черепахами в пруду. Смотрите на холодный, но приветливый океан. Там, на берегу, уже ловят утреннюю волну серферы в гидрокостюмах. Мимо вас пробегают люди с собаками. Это смотрится достаточно забавно. Собак, как и кошек в Лиме много. Кошки прижились, в основном, в парках и монастырях, а собаки – везде. Это вполне полноправные граждане столицы. Так вот о бегунах. Набережная по утрам – их место. (По вечерам – влюбленных). Я наблюдал, как один жизнерадостный спаниель тащил за собой старушку со сбившимся набекрень париком и в розовом костюме «найк». А вот обратная картина: упершийся бульдог лег на мостовую и не собирается сходить с места. Его хозяин, атлет с пульсометром на плече уговаривает друга подняться: «Пойдем, ну пойдем, миленький». Тренировка насмарку. Если бы вы были фотографом или карикатуристом – обязательно сделали бы альбом утренних спортсменов Лимы и их питомцев. Это так забавно.

Мысль о фотографии напоминает вам о том, что уже пора отправляться в этнографическую экспедицию в Барранко. Вы берете такси за 10 солей (120 рублей) и едете в галерею МАТЕ. Это не про чай из тыковок, МАТЕ – это первые слоги имени и фамилии, пожалуй самого знаменитого (для определенной целевой аудитории) перуанца. Марио Тестино. Бывает так: ты растешь в маленькой и уютной Лиме, учишься в католической школе, мечтаешь быть священником. Но судьба распоряжается иначе и ты становишься любимым фотографом Мадонны, принцессы Дианы и Леди Гага. Собственную галерею Марио Тестино открыл в старом и очень опрятном особнячке и здесь, помимо показа собственных работ, он проводит выставки современных художников. В галерее – никого. И это так странно гулять по особняку, с распахнутыми окнами, под пение птиц в полном одиночестве среди громадных портретов Гвинет Пэлтроу и Бреда Питта.

Свежая мысль: продолжим знакомство со страной через алкоголь.

Желтоватая, прозрачная жидкость в предложенном вам барменом бокале – «писка соур», самый знаменитый коктейль Перу. Досужий путешественник его тут же начнет сравнивать с «кайпириньей» на основе кашасы или, даже, «маргаритой» с текилой. Но, уверяю вас, напиток этот очень аутентичный. В основе сам «писко» – виноградная водка, лимонный сок и, внимание, яичный белок. Последний ингредиент если и делает его на что-то похожим, так это на алкогольный «гоголь-моголь». Так что, с непривычки, ощущаешь себя выпивающим ребенком.

Здесь-то, в баре музея «МАТЕ» вы и выпиваете первый стаканчик «писко» за сегодня. (см. фото 74)

Фото 74. Лимонад ИНКА

Соблазняетесь на то что, «писко» именной – Марио Тестино (как коньяк Вахтанга Кикабидзе или сливовица Карела Готта). Выпиваете чистым, не в коктейле, потому что достаточно зябко. И продолжаете путь. Он недолог. Через три дома еще один музей – de Osma. Он точно так же пуст как и первый. Барранко – действительно нетуристический район. Поэтому вы опять совершенно один бродите по вилле среди килограммов серебра, золота, картин и скульптур ангелов да испанских королев. Чего-чего, а серебра в этой стране достаточно. Веками вывозили его колонизаторы в Старый свет, фактически использовав индейцев в качестве рабов. Забирая у них свободу, земли и все, что могло представлять ценность, «белые люди» предлагали инкам взамен свою религию. Справедливый обмен, не правда ли? И здесь есть любопытный зал, забитый картинами и скульптурами, произведенными специально для обращаемых в католичество индейцев. Дева Мария и апостолы имеют черты инков, чтобы было понятнее и нагляднее. Ну, знаете, такая «библия для чайников».

Вы с грустью смотрите на Иисуса, натуралистично сделанного из дерева и одиноко лежащего в центре зала. Сквозь витражи видно, как мимо проезжают машины и маршрутки с кондукторами-зазывалами. Вы ничем ему не можете помочь и отправляетесь дальше. Следующий стаканчик «писко» вы выпиваете в случайно обнаруженном баре, куда вас привела стена с удивительно радостным граффити. Бар основан в 1915 году и повидал много. Студентов-революционеров, отдыхающих после операций хирургов, поскольку рядом военно-медицинская академия, поэтов и домохозяев этого района. Да, есть и такие. Мужья, занимающиеся домом, пока жены на работе. Сейчас этот бар видит вас, пытливого путешественника и его хозяин искренне радуется тому, что вы из России. К этой стране у него претензий пока нет. Он наливает вам из своих запасов «писко», настоенную на листьях коки. Вы вместе выпиваете, крякая и заедая банановыми чипсами. Смотрите немного футбол, а затем дегустируете «писко» на маракуйе. Как бы вы не умоляли, денег с вас не берут и, когда выходите на улицу, вас немного штормит. Время для бизнес-ланча.

Идете на запах. Проходя мимо старого деревянного железнодорожного вагона вы слышите, что пахнет чем-то мясным и вкусным. Оказывается, что это столовая с комплексными обедами за, примерно, двести рублей. Привлекая всеобщее внимание, ведь вы единственный гринго в этом заведении, едите суп из чечевицы с мясом краба и на десерт – варёную кукурузу с мёдом.

Вы дальше прокладываете свой маршрут среди разноцветных домов. Вокруг не то чтобы бедность, я скорее бы употребил слово «небогатость», но такого в нашем языке нет. Топаете мимо лавок с электротоварами и витаминами, спортивных залов – качалок, оборудованных прямо в подворотнях, на свежем воздухе. Мимо церквей, закрывающихся на обед. Мимо магазинов, где недорогая обувь аккуратно, как продукты, завернута в целлофан, «чтобы не запылилась». Мимо вас проезжают смешные и грустные престарелые машины и автобусы «метрополитена». Да-да, несмотря на название, метро здесь представляет из себя не поезда, что было бы разумно в семимиллионном городе, а автобусы, бодро снующие по выделенной трассе.

Вы, выпив еще, заходите в библиотеку, потому что ее деревянное здание напоминает вам вокзал из детства на незначительной станции где-нибудь в дальней Юрмале. Запах затхлости и недорогих духов. В читальне десятки людей внимательно просматривают журналы и книги, привязанные бечевкой к столу. На стенде по соседству лежат тома двух великих латиноамериканцев. Колумбийца Габриэля Гарсиа Маркеса и перуанца Марио Варгас Льосы. Когда-то друзья и единомышленники, в 70-х они поссорились на политической почве, и Льоса публично закатил Маркесу пощечину в присутствии журналистов. С тех пор оба получили по Нобелевской премии, а так и не помирились. Теперь это произойдет уже, наверное, только в другой жизни, где-нибудь в магическом городе, где вечно льет дождь, а жестокость оправдывают любовью.

На одном из домов вы видите надпись «Музей электрификации» и смело туда заходите. У карлицы, улыбающейся вам, спрашиваете сколько стоит билет. Первое впечатление, как всегда, ошибочно. Вход – бесплатный, а у этих детей такие взрослые лица. Такие взрослые руки, они знают, что такое тяжелый труд. Вместе со школьниками, пришедшими на экскурсию почему-то без учителя вы рассматриваете паровые машины и первые ламповые радиоприемники, телевизоры с линзами и стиральные машины, факсы и пейджеры. Вместе же играете на терменвоксе, а потом нажимаете на кнопочки специального аппарата и заворожено смотрите, как рождается электричество и бегут искры. Вы изучаете отдельную экспозицию, посвященную знаменитым перуанским летчикам. Один из них был первым человеком, перелетевшим через Альпы, и его именем теперь назвали столичный аэропорт. Его лицо смотрит на нас с десятисолевой купюры.

Вы кидаете монетку достоинством в один соль в еще один экспонат музея – музыкальный автомат и на все залы звучит Битлз «Hard day’s night». Дети радуются как дети (прошу прощения за оборот) и просят с вами сфотографироваться.

От них вы узнаете, что сейчас на площади за углом будет большой концерт, что-то вроде перуанской версии международного шоу «Голос». Вы с радостью идете за ними.

На сцене, один за другим, выступают невнятные артисты, примеряющие ролевые модели Наталии Орейро и Энрике Иглесиаса. И вы уже, позевывая, смотрите на мальчишек-скейтбордистов, совершающих невероятные пируэты по-соседству, как вдруг слышите рваный, живой звук. Потрясение устоев: кто-то здесь поет не под фонограмму? На сцене парни в национальных шапочках, на которые нашиты тоже вязаные панковские гребни, с электрогитарами, компьютерами и очень внушительной драм-машиной. Они берут ритм, оглушают площадь звуком и настоящим рок-н-роллом с национальными перуанскими мотивами. Это очень круто. Такие местные U2. Если бы вы что-то решали в этом конкурсе, то сомнений в том, кто победил, не было бы. В сумерках вы топаете в сторону отеля и в вашей голове все еще звучит эта мелодия.

Вы заходите в супермаркет, просто так, поглазеть что покупают на ужин местные жители. Вы проходите мимо стеллажей с картошкой (здесь ее выращивают около трехсот сортов, но в магазине представлено каких-то жалких двадцать видов) и покупаете себе на обратный путь чипсы из синей кукурузы, маленькую дыньку и несколько пузырьков с «писко».

И уже ночью, в номере, вглядываетесь из окна в темный океан и огоньки города, чье название так забавно вертится и щелкает на языке: «Лима. Ли-иима. Льльльима»… (см. фото 73)

Фото 73. Пеликаны

Письма из Нью-Йорка

Практически во всех городах мира, церкви – градообразующие, стержневые здания. Они величественно стоят на центральных площадях. От них лучами расходятся улицы. Они отмечены на всех картах. К старинным костелам, храмам, ступам и мечетям водят туристов. На Манхеттене все иначе. Здесь церкви, напротив, будто хозяйственные пристройки, или даже собачьи будки в огромной усадьбе, теряются среди небоскребов, подпирающих небо. Невысокие сооружения, чью крышу вы даже можете разглядеть (от этой привычки здесь быстро отвыкаешь).

Но вот, воскресным утром вы неспешно едете в Гарлем. Чем дальше от Централ-парка, тем дома становятся все ниже и скромнее. И вот уже церкви сначала уравниваются с горизонтом, а потом уже становятся заметны их внушительные силуэты, их шпили на фоне неба.

Гарлем – не престижный район, здесь гектар земли не стоит дороже золота. Пока еще можно позволить строить невысокие дома.

Вы выходите из такси у «Абиссинской Баптистской Церкви». И прежде чем войти в нее, выкуриваете сигаретку, или просто дышите воздухом этого, по-прежнему, особенно по ночам, местами опасного района.

Мимо проходит городская сумасшедшая, вслух ругающаяся со своими демонами. Вы стараетесь не встречаться взглядами ни с ней, ни с другими жителями гетто. В газетном киоске на углу, бросается в глаза подборка журналов «Хип-хоп ревю». Представитель его целевой аудитории, парень с голым торсом и золотой цепью на шее, в широких спортивных штанах, прыгающей походкой подходит к вам и интересуется: который час? Вы облегченно вздыхаете и отмечаете про себя, что татуировки на черной коже, оказывается, практически совсем не видны. Читаются только крупные линии и буквы.

Вы бочком заходите в церковь. Садитесь с краю, чтобы не отвлекать прихожан. Наивный план – вы здесь единственный белый и все смотрят на вас. Вы стараетесь в свой неуклюжей и дружелюбной улыбке транслировать следующие мысли: «Извините. Я вас не потревожу. Я просто посмотреть. Меня тут нет. Не обращайте на меня внимания. Я – хороший…»

Впрочем, харизматичный священник – настоящий профессионал, через пару минут возвращает внимание своей паствы, и теперь вы можете облегченно выдохнуть и уже спокойно наблюдать за людьми. Женщины в нарядных платьях самых невообразимых расцветок, но обязательно в тон шляпкам. Некоторые – строго в белом: костюмы, перчатки и вязаные чепчики, такие, какими наши бабушки покрывали экран черно-белого телевизора, «чтобы не излучал». Мужчины одеты не менее аккуратно, но более строго. Однотонные рубашки заправлены брюки, в руках у каждого Новый Завет. Практически нет представителей среднего поколения. В основном старики и дети. За исключением мужчины, лет сорока, что сидит прямо передо мной. На его лице красноречивые шрамы, а на шее тревожные татуировки, не оставляющие сомнений.

Пастор читает проповедь о Ное и постепенно вводит в транс собравшихся. В этом ему помогают музыканты, пристроившиеся на балконе: гитарист, клавишник и, особенно, ударник, который все усиливает ритм, нагнетая, как «Болеро» Равеля. Прихожане слушают речь проповедника предельно внимательно и поддерживают ее одобрительными выкриками. Особенно, мой сосед.

– Никто не верил, а Ной – верил! – вещает священник.

– А Ной верил, да! – вторит ему татуированный.

– Иисус молится за нас днем и ночью!

– Да! И ночью!

Микрофон, с благословения пастора, берет старушка лет восьмидесяти и начинается то, ради чего вы сюда приехали. Она исполняет госпел так, что ее голос будто звучит, вибрирует внутри вас. Он производит маленький атомный взрыв, где-то в районе вашей грудной клетки. Это настоящее чудо. Микрофон переходит из рук в руки. Какая Бейонсе? Какая Мэрайя Кери? Здесь такого градуса талант – как минимум у каждого второго! Все уже давно вскочили со своих мест, хлопают и танцуют в такт музыке. Вы не исключение, потому что на секунду вам удается взглянуть себя со стороны: с улыбкой до ушей кричащего «Аллилуйя!». Это похоже… да нет, это и есть экстаз. Поэтому, вас не удивляет собственная щедрость, когда мимо проходит с коробочкой сборщик пожертвований.

Вы выходите наполненный и счастливый. Столько отданных и полученных эмоций пробуждают в вас чувство голода. Вы следуете за группой прихожан зная, что они сейчас идут в ресторан из тех, что называют «соул китчен». Поход туда должен стать достойным завершением этой утренней воскресной вылазки. Чутье вас не подводит. На проспекте, названном в честь Малколма Икса, радикального борца за права чернокожих, обнаруживается ресторанчик под названием «Красный петух» (Red Rooster). В качестве аперитива вам предлагают удивительно вкусную «Кровавую Мэри», и вы попиваете её в ожидании, собственно, жаренного по-домашнему петушка. И здесь поют. Черная певица рассказывает про «саммер тайм». Вы обнаруживаете за соседнем столиком своего пастора и радуетесь вот этой самой случайной мысли, что для вас он теперь – «свой».

* * *

Герой самого нежного фильма Кустурицы «Мечты Аризоны» говаривал:

– За это я и люблю Нью-Йорк: ты видишь всех, а тебя – никто.

И это – правда. Город идеально подходит для наблюдателя.

Ты катаешься по Централ-парку на велосипеде или, спрятавшись от дождя под навесом ливанского ресторанчика, вдыхаешь запахи чьего-то будущего обеда, или топаешь через Бруклинский мост, загораешь на «русском пляже» в Брайтон-бич, в любом случае, подглядываешь мимолетные картинки из жизни этого города и потом составляешь из них свою картину Нью-Йорка.

Чернокожая женщина на скамеечке в парке, в окружении белок, читает книгу «White Girls». На соседней лавке тоже читают: хасид с кружкой кофе и томиком, на обложке которого крупными буквами название «Кошерный Иисус».

Ты вспоминаешь статистику, что больше 30 процентов жителей этого города родились за пределами США, что здесь говорят на восьмистах языках мира – настоящий лингвистический Вавилон. И припоминаешь фразу из фильма «Нью-Йорк, я люблю тебя»: «Сюда приезжают не для того, чтобы вновь обрести себя, сюда приезжают, чтобы стать кем-то новым».

По утрам на дверь моего номера в отеле вешают пакет со свежим номером «Нью-Йорк Таймс». Пролистывая ее, задумываешься: а какие газеты кладут постояльцем московских гостиниц? «Московские новости”? «Коммерсант»?

Отель в котором я живу – The Pierre, кстати, настоящий символ города. Здесь Джон Кеннеди тайком встречался с Мерелин. Тут снимали сцены сериалов MadMen и «Клан Сопрано». Отложив газету я смотрю в окно на Пятую авеню и понимаю, что этот вид со времен Кеннеди совсем не изменился. Те же желтые такси внизу, разносчики газет, спешащие клерки, лавки с хот-догами. А еще в качестве комплимента мне подарили шоколадный небоскреб. И я сейчас возьму его в правую ладонь и откушу крышу, как Кинг-Конг.

В магазине Victoria Secret на кожаных диванах сидит группа парней, спрятавшаяся от уличной жары под кондиционерами, и глазеет на девушек, выбирающих себе белье. Возле примерочной стоит богатый араб и ждет своих многочисленных жен.

Город очень легко примерить на себя, поскольку здесь большинство – эмигранты. Знакомая девушка вышла замуж за гражданина страны, получила грин-карту, но им еще нужно доказать, что брак – не фиктивный, и через полгода пройти собеседование в соответствующих органах. Рассказывает, что адвокат посоветовал им взять с собой на встречу мотоциклетные шлемы – это «создаст правильный имидж и подсознательно убедит чиновников, что вы – команда».

У парня из Бруклина сегодня важный день. Готовится ко встрече с невестой. Подошел к нему из-за мотоцикла с коляской, чьи очертания показались смутно знакомыми. Оказалось, действительно – «Урал». Только не «старый добрый», а новый. Базовая модель. Цена, примерно, 10 000$. Такой, только понавороченнее, есть у Брэда Питта, например.

Выдаю рыбное, во всех смыслах, местечко в Нью-Йорке. Шесть бройлерных устриц с бокалом шабли стоят 8$. А какой здесь суп из лобстера! А тар-тар! А макароны с сыром и гребешками! Но с друзьями все это в миллиард раз вкуснее и пьянее. Называется лаконично: «Fish». Адрес: 280 Bleecker street.

Жители небоскребов могут приглашать на общественную крышу своих друзей любоваться закатом. Вы берете вино и закуски. Устраиваетесь поудобнее. И негромко смотрите, как персиковое солнце неспешной ласточкой ныряет в Гудзон, а затем уже Нью-Йорк мгновенно зажигает огни. Айфон шепчет какую-то мелодию с хриплой трубой. Вы заворожены, чарованы, колдованы, интригованы, думчивы. Так свободно и легко вам было очень-очень давно. Вы думаете о том, что дома, наоборот, уже светает и вам отчего-то вспоминается название старого фильма: «Наши ночи прекраснее ваших дней».

На Бродвее – громкая премьера. Уильям Дефо и Михаил Барышников играют в пьесе по произведениям Даниила Хармса. Покупаю билет и желаю себе неспокойной ночи.

Наверху стеклянного куба флагманского магазина Apple седой джентльмен протирает крышу. Под землей, в магазине, очередь к кассе. На улице пробка из такси и цветущая липа. В Нью-Йорке полночь. 0:00 am/pm.

* * *

Жители Нью-Йорка – моряки. Их навигация проста и похожа на позывные в рубке радиста. Они назначают встречу, положим, на углу 89 западной улицы между второй и третьей авеню. И это, с непривычки, звучит так же загадочно, как 67 градусов северной широты и 38 – восточной долготы.

Я только почти научился мысленно, по внутренней карте, определять где будет следующая точка маршрута, как это знание мне уже больше не требуется. Потому что я еду в такси в конкретное место – аэропорт «Ла Гуардия».

Я покидаю Нью-Йорк. Город, ошеломительно ворвавшийся в мой личный топ и твёрдо обосновавшийся там на первом месте. Сам удивляюсь: как странно, что я не побывал здесь раньше.

Знаешь, если тебе сейчас около 20 лет, не будь дураком, бросай всё и езжай в Нью-Йорк. Запри дверь на ключ. Купи билет. Прилети, приплыви сюда. Влюбись сначала в кого-то, а потом – в город. Или наоборот. Учись. Знакомься. Чувствуй. Дыши.

Ты ощутишь себя Незнайкой, который может, по условиям игры, оказаться либо в Солнечном городе, либо на Луне. Но вдруг происходит сбой в матрице, и ты очутишься в Зазеркалье. Это не твоя территория, а какой-то иностранной-странной девочки Алисы. Но тебе здесь нравится. И тебе предстоит тут жить.

Весь мир сразу обнимет тебя. Ведь в этом, относительно небольшом городе уместились: болгарские кафе и ягоды годжи в шоколаде, итальянская пицца и горловое пение, тихая рыбалка и рейв на крыше, доска сёрфера и скандинавская водка, Чехов на Бродвее и Мхатма Ганди в комиксах и еще тысячи и тысячи вещей, которые тебе нравятся и не очень.

Вот мне уже не стать клерком-спекулянтом на Уолл-стрит. Я не буду учиться в Нью-Йоркской киношколе. Мне не быть местным рыбаком и не заходить по утру с уловом в порт Манхэттена. Вряд ли я, пьяный, лихой и глупый, в закоулках Бруклина набью дурацкую татуировку, которой буду потом стесняться всю жизнь. Мне не сидеть до утра в офисе на 45-ом этаже, сдавая полосу «Нью-Йорк Таймс». Не ходить по воскресеньям в церковь в Гарлеме, чтобы слушать госпел.

Такие мысли посещают человека, когда ему очень хорошо. Когда счастье имеет привкус тоски по тому мгновению, которое он сейчас проживает. Мгновению безвозвратно ускользающему. И человек вдруг так пронзительно чувствует, что жизнь, она – одна. Что даже если существует реинкарнация, то ему не суждено вспомнить, как он пробовал на вкус вселенную и был перуанским индейцем, гасконским пастухом на ходулях, проводником на Монблане, моделью в Сингапуре, военным фотографом в горячих точках, бабушкой в большой семье в Нахичване, нищим мудрецом в Бангалоре, щедрым богачом-филантропом, грузинским тамадой, чилийским форвардом, креольской певицей, ветеринаром в саванне и изобретателем формул.

Ты не можешь прожить несколько жизней сразу. Максимум три-четыре и то, если повезёт.

Я слишком поздно открыл для себя Нью-Йорк. Не повтори мою оплошность.

Все что я теперь могу – это приезжать сюда изредка, снимать квартирку с видом на реку и фонтанирующие светом в ночи небоскрёбы и, например, писать книгу. Это немало. У меня есть своя жизнь и она славная. Порой я сам себе завидую, но… как бы я хотел приехать в сюда на двадцать лет раньше!

Я влюбился в этот город. А вот полюбить я его уже вряд ли смогу. Потому что любовь требует долгих отношений и взаимного проникновения. Дыхания в унисон. Постепенного узнавания друг друга. Усталости. Разочарования. Прощения ошибок. И восхитительных открытий вновь и вновь.

А у меня на это нет столько времени. Да и желания.

У меня, в отличие от тебя, не всё впереди.

Город, где не бывает дождей

…Это был, пожалуй, самый лучший и уж точно самый странный оперный концерт в моей биографии зрителя.

Концерт Пласидо Доминго в Дохе, столице эмирата Катар.

Я, кажется, был единственным зрителем, кто подъехал к концертному зданию «Жемчужина Катара» на такси. Всех остальных доставляли автомобили с водителями. Самому старшему из них (автомобилей, не шоферов) было от силы два года. Да и сам этот зал, Qatar Pearl, отличается новизной, от, скажем, исторической La Scala, как отличаются кресла эпохи любого Людовика от современных офисных стульев датских промдизайнеров. То есть зал без исторического и легендарного флера, но невероятно удобный и технологичный.

Мой провожатый по имени Абдул Кадир сказал, что в этом зале лучшая акустика в мире. Но он мог бы и не предупреждать: как только сеньор Доминго затянул первую арию, это стало очевидным.

На первый взгляд это был обычный концерт, как и концерт такого уровня в любой другой стране. Вот, например, я держу в руках программку. На ней, как и положено перечислены профильные спонсоры. Только бренды немного отличаются от привычных нам: информационная поддержка – телекомпания «Аль Джазира», платиновый спонсор – газовая компания с логотипом из арабской вязи, золотой спонсор – нефтяная компания. И братская могила из маленьких логотипов просто спонсоров.

Все как везде. Разница только в публике, собравшейся в зале. Это, на 98 %, одинаково одетые мужчины. Оставшиеся два процента – это я и еще несколько европейцев или американцев в костюмах. Некоторым из них составили компанию спутницы. Их я насчитал три. Всего три дамы в вечерних платьях пришли этим майским вечером на концерт великого тенора.

Крайне мало для зала на тысячу человек, я считаю. И для столичного города с населением в полмиллиона.

Впрочем, все остальные зрители не были одеты одинаково, это я погорячился. Я провел в Дохе уже достаточное количество времени, чтобы уметь различать тонкости и нюансы в одежде местных жителей.

Еще днем я инспектировал местные магазины одежды и видел черные платки от «Шанель», которыми здесь прикрывают лица женщины. Видел белоснежные, длинные до пят, мужские рубахи, которые здесь называют «диждаха» от «Кристиан Диор». Издалека такая рубаха не отличается от одежды рыночного торговца или продавца газет. Но, приглядевшись, можно увидеть богатую отделку ткани. Аккуратный, накрахмаленный воротник. Золотой «Монблан», невзначай торчащий из нагрудного кармана.

Наручные часы, черные кожаные туфли – все различие именно в них.

В циферблатах, в количестве золота. В отделке обруча, скрепляющего на голове бедуинский платок. Нюансы.

Все эти без исключения усатые мужчины очень серьезно смотрели спектакль.

Это внимательные зрители. Они дружно хлопали в нужных местах и синхронно улыбались, когда Доминго шутил.

А чего я, собственно, ожидал? Обычной оперы? Нет.

Как и в любой стране мира, я представляю себя в этой: мог бы я тут жить? Чем бы здесь занимался? Комфортно ли бы мне тут было? Нашел бы я здесь друзей?

В этом смысле в Катаре мне очень хотелось побывать. Вторая в мире по уровню жизни населения страна (первая – Лихтенштейн).

Страна, где Эмир, при рождении очередного ребенка в семье катарца, дарит новому гражданину почти четверть миллиона долларов.

Страна, процветающая исключительно за счет газа и нефти.

Мне хотелось посмотреть на чудо: как это можно было построить в пустыне целый город с небоскребами, кинотеатрами, торговыми центрами? Увидеть собственными глазами, на что же были потрачены сотни и сотни миллиардов?

* * *

Была у меня еще одна цель: показать сыну пустыню. Но не просто так показать.

Один из дней в наших совместных с ним майских каникулах, совпадал с его восьмилетием. Я решил устроить ему встречу с самим собой. Подарить ему эмоцию, подарить ощущение одиночества. Одиночество – это ведь не страшно. Это состояние, которое должен принять в себе каждый человек, рано или поздно. Если ты научишься быть спокойным и самодостаточным наедине с собой, тебе будет намного легче жить. Ты не будешь зависеть от переживаний по поводу несчастной любви, от потери друзей, от информационного вакуума.

Полностью зависимость не пройдет, конечно, но в целом будет не так больно.

Для того, чтобы побыть наедине с собой, пустыня – идеальное место.

И восемь лет – это подходящий возраст для такого опыта.

Великолепная дорога, ведущая из Дохи в Сахару обрывается неожиданно. Просто заканчивается асфальт, и все.

Водитель припарковался у верблюдов и цистерны с питьевой водой и выпустил воздух из шин.

Теперь наш джип медленно взбирается на высоченный холм из песка и, под прямым углом стремительно катится вниз. Водитель устраивает настоящую гонку и периодически поглядывает на нас через зеркало. Мы с сыном хоть и смеемся в голос, но на самом деле нам страшно. Я нарочито громко веселюсь и шучу, чтобы мой страх не передался ему.

Воздух как вода. Он волнуется и искажает горизонт.

Мы проезжаем небольшой палаточный лагерь… даже не знаю, как их назвать… «сандбордистов»? Возле трех клетчатых палаток, наполовину занесенных песком, стоят сноуборды.

Мы добрались до границы Катара и Саудовской Аравии. Сделали привал.

Мальчик сам отошел подальше от джипа и присел на горке. Я курил и издалека наблюдал за ним. Все затевалось ради этих пяти минут раскаленной тишины.

В небе стремительно пролетел самолет-невидимка «Стелс». Он уже почти скрылся из поля нашего зрения, когда на нас обрушился запоздавший рокот его турбин. (см. фото 75)

Фото 75. Была у меня еще одна цель: показать сыну пустыню…

* * *

Вечером мы бродим по городу. Абдул показывает нам секретную Доху. Вот старинный городской рынок. Его закоулки. Здесь смешиваются сытые горожане и гордые бедуины. Здесь происходит общение. Здесь обмениваются новостями. Здесь можно купить все и продать все. Все, что дозволяет Коран.

Арабские духи, сделанные исключительно из масел. Религия исключает спиртосодержащую основу. Выбор духов – невероятный. Полки лавки заставлены флаконами, переполнены, как холодильник, после посещения магазина «Ашан».

В большом количестве продаются хиджабы, паранджи, накидки для мужчин, диждахи. Кастрюли и сковородки из Индии. Специи с Занзибара. Огромные казаны для приготовления свадебного плова.

Мы зашли в лавку с игрушками. Сына, как ни странно, не заинтересовало ровным счетом ничего. Пластмассовые пистолетики и солдатики продаются везде, а вот модные бакуганы здесь еще не появились. Да и, подозреваю, вряд ли появятся.

Зато мы провели час на базарчике с живностью – разноцветными, почему-то цыплятами (их красят в кислотные цвета для красоты), кроликами, орлами и персидскими кошками, которые здесь никакая не экзотика, а вполне себе обыденность, как кус-кус или жара.

Пока я брился (всегда мечтал побриться в настоящей восточной цирюльне), сын играл с настоящим пиратским попугаем сине-желтой расцветки масти Ара и размером со взрослого терьера. Тот ложился на спину, раскидывал на полметра крылья и подставлял живот для почесывания. И эти ощущения для ребенка будут, пожалуй, поважнее обладания любым, даже самым большим конструктором Lego.

Продавцы здесь ведут себя с достоинством и не зазывают навязчиво прохожего, как, скажем, в Каире или Стамбуле. Еще бы, ведь в среднем, ежегодный доход на душу населения в Катаре равен шестидесяти тысячам долларов. Суета тут ни к чему.

Впрочем, не все, кого мы встречаем на улицах – катарцы. Половина населения – приезжие. Скажем, тот же Абдул – из Непала. Прочь от Гималаев, он приехал сюда за полновесными катарскими риалами.

* * *

То и дело нам на встречу попадаются женщины в чадре. Некоторые, даже в специальных масках. Что, безусловно, вызывает противоречивые и немного тревожные чувства. Абдул говорит прописные истины о том, что это необходимо, чтобы чужак не покусился на красоту чьей-то жены вожделенным взглядом.

Мне сложно судить, но, судя по комплекции и лучикам морщинок вокруг глаз, вечерним посетительницам старинного городского рынка, в среднем, лет шестьдесят. В общем, я к тому, что они – не моя целевая аудитория. Мой верный друг по имени Воображение, подсказывает мне, что то, что скрыто под чадрой – не самое главное, что я хотел бы увидеть в жизни, а потом спокойно умереть под кинжалом ревнивого мужа.

Впрочем, какие тут кинжалы и ятаганы? В Дохе чувствуешь себя в абсолютной безопасности. То и дело вокруг снуют полицейские на смешных бензосамокатах. Таких, какие продаются в Москве в «Магазине необычных вещей». Здесь они на страже правопорядка. И это смотрится очень круто и сюрреалистично.

* * *

Позже мы сидим в кафе на террасе. Жара спала. Неспешно, раз в пять минут, лениво отправляем в рот ложку с тягучей пастилой. Курим шишу и смотрим на ночной город. Сияют небоскребы. На рейде выстроились танкеры – их габариты можно определить по огонькам. Опять, судя по звуку, пролетел «Стелс». Местные жители смотрят на большом экране ресторана футбол. Сегодня важный матч: сборная Бахрейна играет с командой Омана.

Наискосок от нас, за соседним столиком, ужинает молодая семья. Он – в белом, как и все мужчины здесь. Она – в черном, как и все женщины здесь. Вуаль закрывает ее лицо. Виден только блеск очень красивых глаз. Рядом коляска с младенцем, который сладко спит и не видит мерцания крупных звезд, раскинувшихся по небу на ним. Их стол заставлен яствами. И я все норовлю подсмотреть: как же она будет есть? Ее вуаль опускается до самой груди. Как она будет просовывать под нее ложку с рисом? Или приподнимет чадру? Но она не ест. Только гладит по щеке спящего малыша и смеется над репликами мужа. Который, кстати, уплетает за троих.

Я возвращаюсь к теме женщин в исламе, и пытаю Абдула:

– Скажи, а бывали такие случаи, чтобы женщина-мусульманка вышла замуж за иноверца? Противоположных случаев знаю много, а вот о таких не слышал.

Абдул долго думает, прежде чем ответить. А мне действительно интересно. Ведь даже главный музей Дохи – «Музей исламского искусства» построен в виде головы мусульманской женщины в чадре с прорезью для глаз.

(Музей, кстати, великолепный! Мы заскочили туда минут на двадцать – остудиться под кондиционерами, а вышли через три часа. Смотритель в длинной белоснежной рубахе, с часами «Ролекс» в платиновом окладе и босоножках «Ферре» показывал нам самый большой в мире бриллиант, индийские изумруды на окладе Корана и доспехи османского воина, осаждавшего Константинополь.)

– Была такая история. – ответил Абдул.

Мы заменили шишу, подложили еще углей на фольгу и уютно раскурили новый кальян. Я – весь внимание…

* * *

В следующий свой приезд в Доху, если на то будет воля Аллаха, я обязательно остановлюсь в доме Абдула. Я ему обещал. Но сейчас мы с сыном, на всякий случай, живем в дорогом, зато проверенном отеле. Это известная мне территория в пока чужой и незнакомой стране. Часть привычного мне мира, в котором ничего экстраординарного не может случиться.

Мы укладываемся спать. Перед сном расщепляем розу и кидаем ее лепестки с балкона нашего номера 2026, на двадцатом этаже… Затем мы совместно пишем письмо в будущее и прячем его под стойкой телевизора. Там есть такая выемка, если чуть приподнять плазму. В этом письме обращение на английском к тем, кто когда-нибудь его найдет: через месяц или через два года. Мы рассказываем в нем о сегодняшнем дне, о жаркой пустыне Сахара и о смешном попугае Ара. Еще мы там желаем тем людям счастья и оставляем свой адрес, с просьбой написать нам ответ из будущего.

По телевизору, тем временем, по телеканалу «Аль Джазира» Рассел Кроу что-то говорит на арабском. Это звучит так странно и органично, что дубляж почти не заметен.

* * *

Ранним утром мы собираем чемоданы. С улицы доносится знаменитый тенор. Точно – это Пласидо Доминго. Перепутать невозможно. Будто бы недавний концерт продолжается. Я вышел на балкон. Передо мной простирался Персидский залив. Ария становилась то громче, то тише.

Синьор Доминго распевался в своем номере этажом выше, видимо дефилируя по комнате, то приближаясь к своему балкону, то удаляясь от него.

Я порадовался уникальности события – ведь слушать живое пение Пласидо Доминго по утрам – это прерогатива лишь немногих землян: его жены и домашних. Ну, может быть, еще и любовницы.

* * *

Совершенно не уставшие и очень довольные мы покидаем этот город, который никогда в жизни не видел дождя. В пустыне ведь дожди крайне редки. Ну, может быть, покрапает раз в столетие, к удивлению молодых бедуинов. А Дохе, такой, какой теперь ее знает мир, чуть больше сорока лет. Ровно столько, сколько здесь добывают газ.

Я оказался здесь случайно. Транзитом. По дороге в Юго-Восточную Азию. Просто воспользовался случаем и остался на пару дней. Показать себе и сыну пустыню. И немного передохнуть перед десятичасовым полетом.

Есть города и страны со своим внутренним состоянием. И это состояние наполняет любого пришельца и уж тем более местного жителя. Есть беспокойная и хамоватая Москва. Есть настороженный и гордый Стамбул, безалаберная и расслабленная Барселона, точный и вальяжный Лондон. Из Дохи я увозил в себе дрёму и ответственность. Не знаю почему я одновременно испытывал именно эти два противоречивых ощущения. Но это были именно дрёма. И именно ответственность.

Дорога на Мандалай

Такое ощущение, что Бирма ставит перед собой задачу сильно удивить случайного гостя. А разве можно не присвистнуть удивленно, когда сталкиваешься с тем, что в этой стране:

• у машин рули справа, но движение – правостороннее. Будто бы ты оказался во Владивостоке;

• разница во времени с соседями – тридцать минут. Мои часы удивленно переспросили меня, когда я переводил стрелки на полчаса: «Да в своем ли ты уме, хозяин?»;

• восемь дней в неделе, потому что в календаре присутствуют две среды, утренняя и вечерняя;

• у граждан страны нет имен и фамилий. И тем более отчеств. То есть они есть, но означают исключительно дату и время рождения;

• женщины ходят с причудливыми зонтиками от солнца, а щеки раскрашивают древесной мазью «танака», для пользы и красоты;

• все мужчины носят юбки. Не декоративно, по-торжествам, как шотландцы. А все и каждый день;

• каждый мужчина должен побыть монахом;

• и, в знак благодарности, все (за исключением безруких) местные жители показывают неприличный жест, прикладывая ладонь левой руки к с сгибу в локте на правой, как это делал летчик Чкалов, поправляя длинную зимнюю перчатку. (см. фото 76–77)

Фото 76. Каждый мужчина должен побыть монахом

Фото 77. Каждый мужчина должен побыть монахом

Столичному Янгону еще далеко до азиатских коллосов, вроде Гонконга, Сингапура и даже Бангкока. И это очень хорошо, что далеко. Потому что есть в этой стране какая-то нежность… девственность что ли… причудливая нетронутость… и ты с грустью созерцаешь: это скоро пройдет, Бирма повзрослеет, станет поциничнее, пожестче. Ее жители перестанут воспринимать тебя как дивного, редкого гостя и будут относиться к тебе потребительски…

Бирманки не целуются. Нет такой традиции в природе местных девушек. Об этом разочарованно писал Оруэлл семьдесят лет назад. И, сетуя, добавлял, что, конечно, за деньги, или вообще, находясь на содержании белого мужчины, они могут попробовать научиться, но это будет через силу, не то.

Я пытливо смотрю сериал по бирманскому телеканалу. Вот парень и девушка, явно симпатизирующие друг другу, десять минут экранного времени весело болтают, судя по всему о чем-то очень трогательном. Я с нетерпением жду развития сюжета, поскольку в кадре поздний вечер, а престарелая родственница героини пошла спать.

По всем законам драматургии, у парня и девушки сейчас должен состояться короткий финальный диалог, после чего он ее непременно обнимет, или она ему положит голову на плечо… Не тут-то было. Они разговаривают и разговаривают, разговаривают и разговаривают. В какой-то момент из кадра от скуки даже выползла ящерица, до этого безмолвно прикрепившаяся к стене над головой героини.

Я уже было собрался поступить, как это пресмыкающееся и покинуть сюжет, но вдруг боги исследователей и этнографов услышали меня! Зазвучала интимная музыка. В разговоре героев повисла романтическая пауза. Любопытная ящерица вернулась в кадр (несомненная удача режиссера). Лица героев неизбежно сближаются, как сталактит и сталагмит, каменные сосульки, стремящиеся стать единым сталагнатом. Сейчас, сейчас… Сейчас… Вот-вот… Между их губами всего несколько миллиметров. И… Что же вы думаете произошло дальше? Девушка начала тереться носом о щеку нашего героя. Пока она полировала довольно симпатичной носопыркой его гладкую кожу, еще ничего не слышавшую про оспу и бритвенный станок, музыка стала громче, а герой в блаженстве закрыл глаза. И все. Пошли титры. Серия закончилась.

Носом о щеку! Ни даже намека хотя бы на поверхностный, симпатизирующий чмок. Неужели именно так трогательно выглядит проявление нежности в Бирме, за несколько секунд до того, когда люди начинают делать детей, или предохраняться от их появления?

Мне нужно удостовериться. Я отправляюсь в недра нашего корабля. В каюту с мягким лежаком и большим окном на уровне воды. Там работает та женщина, которая, в силу своей профессии, уже прикасалась моему телу.

– Я к тебе не на массаж, Зи. На этот раз, меня интересует нечто другое. Но за те же деньги. Расскажи, что для вас означает слово kiss?

Из-за трудностей перевода опущу наш часовой диалог, больше похожий на допрос в полиции нравов. Скажу лишь, что мои подозрения подтвердились: когда девушка доверчиво трется носиком о щеку парня – это и есть вершина петтинга в этих краях. И одновременно – высочайшая форма доверия. Этот момент близости – и есть молчаливое объяснение в любви. Негласное заявление о совместных планах на будущее. Бессловесная декларация о совместном хозяйстве и воспитании будущих отпрысков. Вот так вот – целомудренно, и блюдя санитарные предосторожности.

Что же касается поцелуев, то дело, как объяснила мне Зи, не в гигиене, а в отсутствии подобной традиции в бирманской культуре. Поцелуи здесь – это не то чтобы неприлично. Это просто дико. Попытаться склонить бирманскую девушку к поцелую – это приблизительно то же, как если бы вам вдруг, во время интимных ласк, предложили бы попрыгать вприсядку, одновременно выкрикивая частушки. (см. фото 78)

Фото 78. Кораблик на реке Иравади

* * *

Под руководством нашего гида, мистера Бобби, мы десантируемся с корабля на берег.

Мы – это Мистер Грах со своей вечной сигарой, заменяющей ему кислородную подушку. Гонконгская парочка, молодожены. У них медовый месяц, и поэтому при любом удобном случае, они оказывают друг другу знаки внимания. Нам-то ладно, но вот бирманцы, конечно, не сводят с них глаз, когда они шарят языками во ртах друг друга. И, конечно, Стив, который надел сегодня клетчатую юбку, повседневный мужской бирманский наряд, чтобы глубже погрузиться в этнографию страны. Выглядит он достаточно нелепо. Как Жерар Депардье в косоворотке.

Мистер Грах разрождается, как ему кажется, смешной шуткой про жену бирманца, которая спросонья спрашивает мужа: не надел ли он случайно ее юбку? А мистер Бобби говорит, что это очень удобная одежда, особенно в сезон дождей: «Идешь ты под ливнем. Зонтик спасает только твой перед. А сзади юбка намокает. Дождь закончился, ты, рррраз, и переворачиваешь вот так юбку задом наперед. И уже можешь посидеть в кафе на сухом, пока сохнет остальная часть».

Мы пробираемся сквозь живописный рынок Мандалая. Словами «суета, шум и гам», какими обычно описывают рынки, здесь не обойтись. Тут слишком экзотично. Поэтому прибегну за помощью к лексике комиксов. В книжках с картинками этот рынок описывали бы так: «Бдыньш!», «Аааааааап!», «Уииииии-у!», «Вжжжжж-ззззз-чпок!». Звуки и запахи обрушиваются на нас цунами.

Я надеюсь, мои читатели, вы не из тех, кто собирает колечки от выкуренных сигар? И вас не шокирует то, что будет описано ниже.

Мистер Грах чуть не падает в обморок, когда мы проходим мимо закутка, где продают рыбу. Все вокруг пронизывает запах рыбного соуса, который здесь является основной приправой. Его производят из перегнивших и разлагающихся жителей моря.

Отдельным весом продают пакетики с засушенными куриными глазами.

Голова козы без самой козы, выставленная в мясном ряду, облеплена насекомыми, которых в наших краях называют мухами, но здесь они больше похожи на птиц апокалипсиса и размерами, и внешним видом.

Наши молодожены с корабля зависают у барахольщика, что продает трубки и весы для опиума. Они оживленно торгуются с продавцом и расспрашивают его, где же можно купить, собственно, продукт, чтобы полноценно использовать его товар. Но эти принадлежности такие же фальшивые, как рубины, которые тебе предлагают купить задешево снующие повсюду подозрительные ребята.

Тем временем Стива тошнит. Он, в рамках полного погружения в местные традиции, съел две порции бетеля. Реакция незамедлительна – его выворачивает наизнанку. Мы с мистером Бобби, отводим беднягу, к протекающей тут же речушке и даем ему попить холодного тоника из бутылки. Тут же, на берегу, женщины устроили постирушку. Они намыливают саронги и поласкают их в черной воде. Рядом плавает неживая кошка. И какой-то мужчина чистит зубы. Стив, при виде этой, картины, продолжает играть в Везувий и выдает еще порцию лавы прямо в канал. Зубочиста это нисколько не смущает. Он даже попутно напевает какую-то веселую песенку.

Штука, сразившая нашего товарища, делается так: на свежий, немытый лист перечного бетеля намазывается (обязательно грязным пальцем!) белая, липкая, полупрозрачная жидкость. Это гашеная известь. Она необходима, для того, чтобы сохранить активные вещества в форме свободного основания, позволяя им впоследствии проникнуть в вашу кровеносную систему сублингвально. Затем вы вмазываете в жидкость семена пальмы «катеху», которые содержат алколоиды, которые, в свою очередь, стимулируют слюноотделение и сами по себе являются возбуждающим средством. Ну и добавьте немного, буквально щепотку табака. Теперь сделайте из полученного сверток, обмажьте совсем немного сусальным серебром, одного мазка достаточно – это для дезинфекции. Заверните продукт в лист прошлогодней газеты, и – смело за руль, где вы можете в свое удовольствие жевать полученное. Теперь вы ничем не будете отличаться от всех бирманских водителей с красными от бетеля подбородками.

По-поводу холодного тоника. Некоторые ошибочно считают, что «Джин – лучшее профилактическое средство от малярии в этих местах. Британские колонисты, покорявшие Индокитай и Африку, не были же дураками, если придумали такой замечательный коктейль, антисептик для желудка. Так что побольше джина, и все будет тип-топ». В том-то все и дело, что хинин, а именно он противодействует малярии, находится в тонике. И только в тонике. Для подслеповатых и невнимательных путешественников, а так же для жен алкоголиков напишу крупными буквами: ХИНИН В ТОНИКЕ. В ДЖИНЕ ЕГО НЕТ. Пара капель джина – это так, для вкуса и бодрости. Так что налегайте на тоник, ребята.

* * *

Неподалеку от рынка находится единственный в Бирме женский монастырь. Ему, по меркам вечности, немного лет, около шестидесяти. Его основала и по сей день управляет монахиня По. Но что значит – основала? Невероятных усилий ей стоило добиться разрешения у духовных иерархов открыть такой монастырь, право на существование которого подвергается основными догмами религии. Это подвиг.

Мистер Бобби, наш проводник, попросил нас сойти с маршрута, и заехать к монахине в гости, поскольку она является его духовной матерью, а он ее не проведывал уже два года. Мы, конечно же, согласились.

В тени мангровых деревьев спряталось это волшебное место. Только осколки битых бутылок, вмазанные в цемент на каменном заборе, что твоя колючая проволока, напоминают о том, что где-то существуют злоумышленники. По благоухающему саду ходят монахини в розовых саронгах.

Две девушки в розовом радуются мистеру Бобби, они его узнали, но тут же сообщают нам скверную новость – настоятельница, монахиня По, при смерти. Она лежит уже несколько недель полностью парализованная, и может общаться с окружающими только с помощью глаз. Они сейчас сходят к ней, сообщат радостную новость, что приехал ее духовный сын, но вот пообщаться с ней у него вряд ли будет возможность.

Однако матушка По велела пригласить не только Бобби, но и всех нас, чужаков, составивших ему компанию. В комнатушке шесть на шесть метров на кровати лежит маленькая старушка. Ей около ста лет. У ее изголовья стоит девочка-монахиня и обмахивает ее веером из бамбуковых листьев. Не потому, что это какая-то особая почесть для настоятельницы, а потому что в районе, как обычно, отключили электричество и кондиционер не работает. А жара достаточно впечатляющая.

Матушку По парализовало во время медитации. Ее ладони так и сложены крышей домика, даже сейчас, когда монахини, заботливо, положили ее в кровать. Над ложем – несколько портретов святых и статуэтка Будды. Его глаза закрыты. Глаза же монахини По, напротив, живые. Если я скажу, что они «светятся», вы же не воспримите это буквально, верно? Вы подумаете, что таким образом я иносказательно пытаюсь намекнуть на ее святость. Ничего подобного. Они светятся, безо всяких кавычек. И от них исходит такая благость, такая доброжелательность, такая любовь, что человек злой не смог бы продержаться под таким взглядом и нескольких секунд. Вам знаком этот взгляд. Вы его помните. Все люди, что когда-либо любили вас: бабушка, мама, близкий человек, смотрели именно так. Сама Любовь живет в этих глазах.

Перед старушкой встает на колени Бобби. Сейчас их глаза на одном уровне. Они безмолвно общаются. По его щекам торят дорожки слезинки. Она взглядом останавливает их. Он улыбается. Она передает ему силу. Он склоняет голову. Она смыкает ресницы – благословляет. Все это общение происходит в полном молчании, лишь взмахами веера девочка нарушает тишину.

Он целует ее руки, встает и рассказывает на бирманском о нас. О том, что мы приехали из далеких стран. О том, что мы знакомимся с Бирмой… Монахиня По моргает несколько раз, и мы отчего-то сразу понимаем, что она приглашает нас подойти к ней. Сначала мистер Грах, спрятав потухшую сигару в карман шорт. Затем Стив, его еще пошатывает от бетеля. Наступает моя очередь. Я склоняюсь перед ней. Прикасаюсь к ее ладоням. Беру их в свои. Они, маленькие и сморщенные, запросто умещаются там. Это не тот случай, когда надо что-то говорить или о чем-то просить. Я просто смотрю в глаза.

Точнее непросто смотрю в глаза. Я где-то читал, что ад – это твоя совесть. Что душа наша настолько чиста, что когда она покидает тело и возвращается в свои святые миры, то прежде она видит всю жизнь, прожитую в этом теле и в этом воплощении. Видит все как есть, без пелены человеческих амбиций и тщеславия. И вот тогда ей, божественной и светлой душе, становится невыносимо стыдно. И больно от стыда. От осознания на какие интриги, карьеры, обиды, ссоры и предательства было потрачено время, отпущенное тебе для любви. Это и есть чистилище. Так вот, глаза По – это глаза Совести. В них столько света и счастья, что ты моментально понимаешь всю суетность и бессмысленность большинства своих поступков. В них столько любви и ласки, что ты тут же эти поступки прощаешь себе.

И кроме, как настоящим чудом, я не могу назвать ощущение, когда ты сидишь у приговоренного к смерти, с медицинской точки зрения, человека, но наполняешься при этом жизнью. До самых своих краев. (см. фото 79)

Фото 79. Повозка, запряженная волами

Фото 68. Флаги на карте

Кирилл Самурский. Афганистан

Нельзя сказать, что я очень хотел поехать в Афганистан. Скорее наоборот. Но профессия позвала – деваться было некуда. И все бы ничего, только сроки командировки пришлись на самый разгар боев по вытеснению непримиримых талибов с занятых ими территорий. Вкус приключений начал ощущаться уже с первого посещения афганского посольства в Душанбе. Поразила цена визы – 200$. Насторожила страница со штампом – номер 13. С ценой понятно: как еще консульские учреждения беднейшего государства соберут урожай с виз, как не с журналистов во время войны? Как говорится: кому – война, кому – мать родная. А насчет страницы – так я не суеверен.

Все предыдущие группы журналистов попадали в воюющее государство либо на автотранспорте в составе специальной колонны (по одиночке запрещено, а на конвое зарабатывало таджикское МВД), либо на простреленных насквозь вертолетах афганских ВВС (прибыль шла МВД Афганистана – если такое ведомство в то время вообще существовало). Кто-то решил, что идея конвоя себя изжила, а афганские вертолеты ненадежны, и тогда было принято решение организовать перелеты под эгидой МИД Таджикистана. На такой рейс я и попал. Дата вылета постоянно переносилась, и в итоге он был назначен на 13 ноября – число меня снова не смутило. Быть первыми всегда тяжело и боязно. Когда я увидел список пассажиров, то уже не удивился: нас набралось 13 человек.

С аппаратурой и провизией мы заняли весь маленький Ми-8. Те, кто ехал в кратковременную командировку везли с собой все: консервы, печенье, чай, кофе, воду из расчета 5 литров на человека в день, лапшу быстрого приготовления, теплую одежду, средства от насекомых, мобильную спутниковую связь в двух комплектах. Японцы по привычке ехали с чемоданами, и это придавало поездке налет какого-то фарса. Сидящий рядом араб работал вместе с турком для французов. Выяснилось, что мы еще и «соседи»: когда я езжу в Дамаск, то живу в городе-спутнике – Думмаре, в 11 районе, а он был из 10-го, так что нашлось о чем поговорить в полете. Почти все были вольнонаемными. Западные (да и восточные, впрочем, тоже) телекомпании опасались посылать в неблагонадежный район ценные кадры, поэтому были в основном сотрудники московских представительств и стрингеры. Только работающие в кадре корреспонденты были «настоящие».

Отбывающие веселились, скорее больше для того, чтобы подбодрить себя и скрыть волнение. Но был среди нас один по-настоящему веселый американец, толстый с наполированной лысиной, совершенно очаровательной улыбкой, постоянно задававший забавные вопросы: «Слушайте, а что такое «стан»? Тут все вокруг в «станах»: Таджикистан, Узбекистан, Киргизстан, теперь вот Афганистан – что эти «как-их-там-станы означают?». Оказалось, что он за все свои сорок с лишним лет никуда из Бруклина не выезжал. А сейчас ехал техником по телевизионному оборудованию, говорил, что поработает месяц – потом год будет жить в свое удовольствие. Дети живут отдельно и не заботят его. Но для мамы он снимал видео-письмо: почти не выключал камеру, снимал все, что видит сам, периодически поворачивая ее на себя, говорил: «Мамуля, привет!». Камера была новая, неосвоенная, поэтому ему приходилось выяснять, как она работает, в процессе съемки, даже не прерываясь на паузу. Перед вертолетом он стал напевать песенку из мюзикла, где была строчка: «Скоро мы увидим волшебника страны Оз». Я решил схохмить и спросил: «Вы имеете в виду Бена Ладена?». Шутка имела успех.

Даже с воздуха афганская территория отличается от соседней таджикской. Стоит только перелететь Пяндж, как не только исчезают дороги и линии электропередач, но даже цвет земли меняется: сочная зелень травы становится жухлой и безжизненной.

Поднятая вертолетом пыль оседает, и прибывшие, с помощью встречающих коллег, начинают растаскивать по автомобилям свои вещи, выброшенные впопыхах при приземлении: вертолет должен был сразу улететь и нас попросили выгрузиться при вращающихся лопастях. Никакой проверки документов. Но это объяснимо: с нами всегда рядом полевой командир в чине полковника, хотя по внешнему виду не скажешь: «пуштунка», длинный халат, четки, стоптанные туфли и единственный элемент, выдающий армейского – камуфлированная куртка, правда, американская. Такая почти у каждого: в воюющем государстве все военные. Его присутствие – залог безопасности и ключ к решению многих каждодневных проблем.

Едем через поселение, оно в буквальном смысле выросло из земли – все дома построены из того, на чем стоят – глины. Перетертая в мельчайшую пудру она везде – в носу, волосах, еде, одежде. После возвращения она еще неделю будет выходить из легких. Приграничная деревня называется Ходжа-Бахаутдин, в ней расположены корпункты всех СМИ, освещающих события, а также отделение афганского МИДа, выдающее всевозможные справки и разрешения на передвижение по стране. Наш переводчик, нанятый еще в Таджикистане, уже нашел для нас ночлег, но нам сначала нужно провести прямой эфир. После него сопровождающий полковник сообщил, что заказал столик в ресторане и приглашает нас на ужин. Это приглашение прозвучало дико, но отказываться было нельзя. На улице стало совсем темно, электричества в посёлке нет и в помине. Автомобильные фары и керосиновые лампы – вот основные источники света. «Ресторан» ничем не отличается от соседних зданий, это одноэтажное сооружение с просторным общим залом, искореженным рукомойником и огромной лужей у входа. Помещение, в котором находилось человек сто с автоматами, пулеметами, винтовками и другими орудиями убийства, освещалось несколькими керосиновыми лампами, а в углу негромко трещал китайский радиоприемник. При нашем появлении все разговоры разом стихли, и все сто лиц посмотрели в нашу сторону. Было ощущение, что в салун зашел индеец, и кто-нибудь из ковбоев обязательно устроит ему каверзу. Распорядитель быстро увел нас с глаз долой в отдельную кабинку. Принес керосиновую лампу. Клеенку постелил на пол, прошелся по ней босыми ногами. Вдоль стен лежали в скрученном состоянии ватные матрацы – скорее всего ночью заведение работает и как гостиница. Вскоре на клеенке появились вытянутые тонкие лодочки лепешек, острая приправа, плов и светло-желтый чай, напомнивший разбавленный в воде люминесцентный желтый фломастер. Перед отъездом мы с коллегой договорились ничего местного не есть, но не есть было нельзя – приглашающий обидится. Поинтересовавшись у переводчика, прожившего там уже больше месяца, как обстоят дела с едой, узнал, что афганцы очень щепетильны в этом вопросе и всегда готовят «на совесть». Я решил все-таки поесть, во-первых, довод оказался убедительным, а, во-вторых, есть уж очень хотелось. Протерев для успокоения предложенную ложку проспиртованной салфеткой, принялся за ужин. Признаться, никогда в жизни не ел такого вкусного плова. От чая, правда, пришлось отказаться, но все остальное было по-настоящему вкусно. То, что я ел ложкой, а не руками, спасло меня от расстройства желудка, постигшего многих из нашей группы на следующее утро.

После возвращения с ужина нас ждало неприятное известие. Из МИДа сообщили, что освобожден город Талукан и все сотрудники МИДа переезжают туда. А поскольку сотрудников министерства в деревне больше не будет, они не ручаются за безопасность иностранцев, желающих остаться на старом месте, и настоятельно рекомендуют переезжать с ними. В противном случае, отказавшиеся от переезда в Талукан, будут выдворены в соседний Таджикистан. Что тут оставалось делать? Приехать на съемки, чтобы тут же вернуться, несолоно хлебавши? Выезд был назначен на 9 часов утра следующего дня.

Что это за город, что нас ждет по пути, и когда это закончится – вот три вопроса, терзавшие нас вечером. Один человек из нашей группы служил в армии десантником, в каком-то особом подразделении, и он учил нас, профанов, как реагировать в случае нападения, начала перестрелки и выстрелов издалека. Мы даже хотели на всякий случай купить пару автоматов – благо этого добра на местном рынке не перечесть, – но, в конце концов, решили нанять двух бойцов с собственным оружием. Бойцы вскоре были уволены после того, как во время дороги были замечены роющимися в нашем багаже.

Конвой, в смысле этого слова, организован не был, каждая группа журналистов выезжала сама по себе, как только была готова. Никто не знал, как добраться до этого неведомого Талукана, то и дело приходилось спрашивать дорогу. Но часто просто двигались по следу, оставленному сотнями шин и танковых гусениц. Пейзажи, столь притягательные в начале, через час езды по ухабам надоели, лишь изредка привлекали внимание огромными, высотой с трехэтажный дом печами для обжига кирпичей или остовами подбитой четверть века назад советской военной техники. Особую радость вызывали трудности, связанные с преодолением водных и других преград: это была возможность выйти из тесной кабины автомобиля и размять затекшие члены. Одним из таких мест была речка Кульма. Мелкая на первый взгляд, она представляет настоящую опасность для техники и людей, пытающихся форсировать ее, не зная брода. Целый день с одного берега на другой курсируют мальчишки на лошадях, помогая путникам не попасть в стремнину или провалиться в яму. Тот, кто не желает платить и решается перебраться сам, на свой риск, часто потом об этом жалеет.

Примерно в середине пути, в чистом поле, как три богатыря, стояли три танка. Это был хороший момент: можно и кости размять, и материал собрать. Но только мы остановились и приступили к подготовке оборудования к съемке, нас предупредили, чтобы мы особенно не бегали, а то можем и подорваться: ведь стоим-то на минном поле. Это было то самое место, где третьего дня подбили танк Северного Альянса и погибли наши коллеги-журналисты.

Через семь часов мы прибыли в Талукан, смеркалось. Это действительно был город! Асфальтированные центральные улицы, двухэтажные здания и даже желтые праворульные такси с надписями иероглифами типа «Электротовары Танаки в Нэмуро» или «Хиросимская клиника кожных болезней» – автомобильный хлам из Японии. На улицах горели фонари. Вконец измотанный долгой дорогой, я, выходя из автомобиля, не разглядел, что у меня под ногами, и со всего маха угодил в глубокий арык, чем почти сорвал аплодисменты уставших от однообразной жизни афганцев. Хорошо, что был запасной комплект одежды.

Предстояло найти ночлег и новый офис МИДа, потому как без него работать запрещено. Во время легкого ужина на улице произошел довольно забавный случай. К нам подошел человек выяснить, где в городе есть гостиница. Изъяснялся на хорошем английском, но было видно, что это не родной его язык, да и лицо незнакомца было слишком знакомо. Когда он уже отошел, я из любопытства догнал его и спросил по-русски, не из России ли он. Оказалось, это – Алексей Самолетов с РТР, приятная неожиданная встреча.

Сняли первый этаж двухэтажной лачуги. Света нет, воды нет, ничего нет, кроме стен и крыши. Вместо стекол в окнах полиэтилен, вместо дверей – дырявая мешковина. Это лучше, чем ничего. Лежа на спине, вижу, что потолок сделан из ящиков из-под снарядов с русскими надписями: «Станция отправления…», «Станция назначения…», «брутто – нетто».

Перед отходом ко сну обязательный прием «лекарства» – неразбавленного виски. Наш провожатый полевой командир, естественно, мусульманин, не пьёт, но к нашим возлияниям относился спокойно – отворачивался и смотрел журналы, которые он просил нас привезти, «с красивыми девушками» – дохтори зебо, как он говорил на дари. Первая ночь прошла спокойно, все очень устали и спали, как говорится, без задних ног. С утра важно связаться с корпунктом в России, сообщить, что все в порядке. Потом – завтрак. Кипятим привезенную с собой воду, завариваем лапшу или японский «космический рис» – он изготовлен по специальной технологии, применяемой при производстве еды для космонавтов. Пьем чай или кофе с печеньем и шоколадом: возможно, что до вечера случая поесть не представится и поэтому выбираем энергетически ценные высококалорийные продукты. На туристической газовой горелке вода закипает долго и электрочайник – настоящая находка, правда за удобство приходится платить: он забирает два киловатта из пяти, вырабатываемых нашим генератором, и уже утром генератор ломается, не выдержав перегрузки и грязного бензина. Местный умелец за 50 долларов молниеносно устраняет неполадки. Надо сказать доброе слово в адрес афганских ремонтных рабочих. При отсутствии каких бы то ни было специальных инструментов и запасных частей, они умудряются ремонтировать любой механизм в считанные часы при помощи, как у нас говорят, кувалды и известной матери.

У МИДа оживление: во-первых, здесь самая свежая информация и, во-вторых, на поле перед зданием развернули «тарелки» компании, предоставляющие спутниковую связь и прямой эфир. В городе снимать нечего, кроме бесконечной грязи и людей с оружием, поэтому многие к вечеру сворачиваются и выезжают по направлению к Кабулу, но по дороге их будет ждать неприятность – заваленный снегом перевал и опасность столкновения с талибами, стоящими на расстоянии менее 20 км о города, на расстоянии пушечного выстрела. То есть фактически талибы могут обстреливать нас, даже не приближаясь. Часто раздаются автоматные очереди. Талукан освобожден совсем недавно, и многие из окружающих нас бойцов Северного Альянса всего неделю назад сражались против него: это можно заключить по гладким щекам и подбородкам. Непредсказуемость этих людей пугает, и очень хорошо, что с нами всегда провожатый. Даже далеко от своей земли и войск его узнают и своеобразно отдают честь – целуют в щеку.

Вечером мы увлеклись принятием «лекарств» и очень рано легли, около семи. Пробуждение было внезапным и ранним – в полночь. Болела голова, рядом похрапывали «боевые» товарищи. Было довольно прохладно, несмотря на уютный спальный мешок, и звезды, сиявшие в черном небе усиливали холод и нагнетали ощущение одиночества. Пытаясь заснуть, долго ворочался, совсем потеряв чувство времени и пространства. Время от времени доносились разные звуки: то автоматная очередь резала тишину, то надрывалась сирена. Потом было некоторое затишье, на пару часов. И вдруг совершенно внезапно раздался голос из мегафона, что-то методично объясняющий на дари. Поначалу я не придал этому большого значения, но потом почему-то представилось, что город вновь взяли под свой контроль талибы и призывают население не паниковать. Это была вполне возможная ситуация, если вспомнить, что фронт проходил в каких-то 15–20 километрах, и совсем недавно была перестрелка. Предположив, что если ситуация такова, как почудилось, я осознал, что шансов остаться в живых у нас, иностранцев, ноль. Наши фигуры слишком заметны, даже находясь в глубине салона автомобиля, мы заметны, и привлекаем всеобщее внимание прохожих. Да, пожалуй, и радушный хозяин дома первым прибежит требовать отдать ценности по-хорошему. От таких мыслей что-то стало нехорошо, захотелось оказаться дома, чтобы темнота перед глазами была черной московской ночью, пробравшейся в комнату, сгладив очертания предметов. Разбудил переводчика, чтобы тот послушал, что говорят. Он спросонья начал отмахиваться, и, даже не послушав, сказал, что это намаз. На что я возразил, что намаз в 4 утра не творят и «аллахакбара» также не было. Он ненадолго задумался и произнес: «Тогда это Рамадан», – и снова захрапел. Спустя несколько минут «диктор» произнес в своей речи слово «рамадан», чем меня окончательно успокоил. Спать, впрочем, пришлось недолго: новый день – новые съемки.

Съемки на улице – настоящее представление не только для афганцев, видевших из техники только радиоприемник да автомат, но и для нас. Такая непосредственная реакция, неподдельное изумление от вида своего лица на маленьком экранчике видеокамеры! Казалось, что вот-вот кто-то крикнет: «Ай, шайтан!». И стар и млад, забыв про свое оружие, смотрели, и такое восхищение было на лицах, искренность и добродушие, что невольно казалось, что приехал сюда с гуманитарной миссией – дарить людям радость. Поколения, выросшие на войне, дети, не видевшие других игрушек, кроме патронов и оружия – это ужасает. Были и очень веселые моменты. У нас был заказан спутниковый канал для передачи материалов, а передающая антенна принадлежала турецкой телекомпании. И когда дошло дело до общения, выяснилось, что турки ни на каком языке, кроме турецкого не разговаривают. Даже язык жестов давался им с трудом. И тогда мы нашли компромисс: звонили в Стамбул и просили человека на другом конце провода перевести кто что сказал. Абсурд: русский с турком в Афганистане разговаривают по-английски через переводчика в Стамбуле. Пока ждали прибытия материала, самые смелые афганцы пробирались через ограждения поближе к иностранцам и их чудо-железкам. Я попросил в одного из них одолжить мне его «калашников». Тот нехотя дал, гадая, наверное, что я с ним буду делать. Изрядно потрепанный, с рисунками ручкой на деревянных частях корпуса, он все равно оставался орудием смерти. Вспомнил уроки НВП, разобрал – собрал. Услышал одобрительные возгласы и знакомое слово «шурави». Мол, русский, – чего от него еще ждать?

В день отъезда мы встали засветло, около пяти утра. Основываясь на опыте, мы знали, что до границы нам ехать не менее шести часов. Погрузились в два «хайлакса», тойотовских пикапа, и поехали прочь из города. Но это оказалось непростым делом – никто не знал, как из него выехать. Редкие прохожие не могли точно сказать, куда нам направляться, а постовые регулировщики еще не вышли на работу. В итоге мы выехали совершенно в другом направлении, и только тогда, когда подъехали к кордону, нам объяснили, что мы все время ехали к линии фронта. Проплутав по городу час, мы, наконец, выехали из него.

Крестьяне шли в поле, высоко в холодном утреннем небе летали американские Б-52, расчерчивая небосвод четырьмя полосами от своих турбин. По дороге к нам в кузов подсаживались попутчики, и в качестве платы за проезд показывали дорогу. В результате ценных указаний, мы добрались до места всего за три с небольшим часа. Переправились через Кульму и отдохнули. На чем только не едут люди! На ослах, лошадях, верблюдах, буйволах, КАМАЗах, танках, вездеходах. И все с объемными баулами, канистрами, иногда сундуками. Когда муж с женой – жена всегда верхом, муж идет рядом. И он никогда не допустит, чтобы жена была в худшем, чем он сам, положении.

Все обошлось. Мы вернулись живыми и здоровыми. Но через несколько дней после нашего возвращения из Афганистана пришло сообщение, что в Талукане убит норвежский журналист, отказавшийся отдать свою аппаратуру ворвавшимся к нему бандитам.

Андрей Бильжо

Соловки

Я прилетел в Архангельск 30 августа. Самолет опоздал на четыре часа. В аэропорту я вызвал такси.

Приехал черный ниссан. Открыть багажник вышла симпатичная молодая женщина. Я хотел заехать в отель Пур-Наволок, в котором всегда останавливаюсь, а потом на кладбище, но, чтобы не терять время, решил ехать на Маймаксанское кладбище сразу.

– Так вы сэкономите тридцать минут. А вещи ваши полежат в багажнике, – сказала водитель.

– Мне только цветы надо купить.

– Купим!

И мы поехали через, уже почти не существующую, Соломболу. Деревянный город с деревянными мостовыми и деревянными тротуарами. Он в прошлом. В том прошлом, в котором и строки песни «…А я иду по деревянным городам, где мостовые скрипят, как половицы…» Город пустой, народу в нем мало. Просторно. Спокойно. Очень спокойно. Как на кладбище…

Маймаксанское кладбище самое грустное кладбище из всех кладбищ, которые веселыми и не могут быть. Но это… Огромное растущее с гигантской скоростью. На песке. С истеричными криками чаек. Могилами молодых. И заброшенными надгробиями. Иногда абсурдными. С низкими деревьями, иван-чаем, пронизывающим своими розовыми гламурными цветами – скорбное пространство.

Надо сказать, что туда мы ехали молча. Я представил себе, сколько ей за день приходится выслушивать всяких глупостей. А в голову лезли исключительно они. И я молчал.

Обратно же разговорились. Кладбище нас объединило.

Выяснилось, что мой водитель – мать-одиночка, что она имеет высшее химическое образование, что работы в Архангельске нет.

В отеле я понял, что мой андройд остался на заднем сидении в такси. А в нем – всё. Я был в панике. Завтра прилетала группа из 12 человек, которую я должен был везти на Соловки. Диспетчер, к счастью, быстро нашел её (водителя), и она сказала, что телефон лежит на заднем сидении. Через 20 минут я встретил безработного, но гордого химика, как родного. Мы улыбались друг другу. Она пожелала мне быть внимательней. А я и был внимательным… к ней. Она даже удивилась, мол, даже так…

Но ужинать я пошел один в ресторан Небо. Последний этаж упомянутого мной отеля «Пур-Наволок». Это лучший отель в Архангельске. Стоит он на берегу Северной Двины. Окна ресторана выходят как раз на нее, на набережную, на широкую полосу песчаного пляжа. Прибавьте сюда еще остатки белых ночей и северное небо, меняющееся каждую минуту. Плюс Пино Гриджо, которое в больших количествах я пью в Венеции, но здесь с местной треской, с местными грибами и немного картошки. Рулет. Все это красиво и вкусно. Если бы не маслины из банки, которые были тут же отправлены в ссылку.

Пур-Наволок – это мыс откуда начался Архангельск. Пур с финно-угорского – быстрый. Пурга отсюда. А Наволок – нанести, наволочить. Наволочка, думаю, сюда корнями уходит. Отлогое, выдающееся место в реке.

Я очень люблю набережную Северной Двины. При всей моей привередливости здесь стоят два очень трогательных памятника. Тюленям, спасшим многих людей жиром, шкурами и мясом во время войн. «О, сколько ты народу спас от голода и холода!» – это надпись на памятнике. Второй – юнгам северного флота из Соловецкой школы юнг.

С одним бывшим соловецким юнгой и героем войны я не раз выпивал в конце 70-х. Мы работали вместе. Это он научил меня такому эксперименту. Берешь двух мух, сажаешь на каплю водки и накрываешь стаканом. Стадия 1. Мухи трахаются. Стадия 2. Мухи дерутся. Стадия 3. Мухи ложатся на спину и умирают. «Ну и чем мы отличаемся от мух?» – спрашивал многозначительно Игорь Чайка.

Народу в Архангельске мало и даже вечером в хорошую погоду на набережной не многолюдно. Совсем нет пьяных. Совсем никакой агрессии. Гуляют, катаются кто на чем хочет, целуются, купаются и даже играют на гитарах.

Я подошел к деду с внуком. Попросил разрешить мне сфотографировать их. Разговорились. Он бывший капитан. И тут же у нас нашелся общий знакомый. Дело в том, что моя жена, с которой я познакомился на Соловках, из Архангельска (она училась в медицинском), я еще и часто ездил туда в командировки. Работал я с капитанами дальнего плавания. Изучал их психофизиологию в ситуациях стресса. Когда они работали на тренажерах. А они очень нервничали. Я проводил разные обследования и собирал у них пробирочки с мочой (модная тема), и в специальных контейнерах с жидким азотом, предназначенных для хранения спермы быков-производителей, увозил в Москву. Так вот, руководил этими тренажерами легендарный капитан наставник дальнего плавания Илья Ефимович Рахман. Ленинградец, переехавший в Архангельск. Мы тогда сошлись с ним на почве книг, которые было не достать в Москве, а И.Е. был человеком в городе известным, по тем временам у него была уникальная библиотека.

Он был намного меня старше, но мы подружились. О судьбе я его ничего не знал, а тут выяснилось, что в 90-е он с семьей уехал в Америку. «Ну хоть умер в человеческих условиях», – подумал я.

Пару слов еще про памятник Петру I, поставленный в 1914 году М. Антокольским на набережной в Архангельске. Это самый популярный памятник прорубателю евроокна. Такой же потом поставили в Петергофе, Таганроге и на пятьсотрублевой фиолетовой, цвета средней стадии синяка, купюре, что в вашем кошельке. С обратной стороны – Соловки. Кстати, о цвете купюр. Российские купюры, если их правильно разложить, проходят все стадии фингала. Сизый, желтушно-синюшний, фиолетовый и т. д.

Интересно еще, что, в отличии от Зураба Церетели, Антокольский сделал памятник Петру в его натуральный рост. Зурабу Константиновичу надо бы обратить на это внимание. И еще… постамент памятника Петра I, когда его скинули, в СССР послужил надгробным обелиском над братской могилой жертв, не помню чего. Довольно долго.

Удивительно, что название города Архангельск в СССР коммунистов не раздражал. Им не резало слух сочетание ГОРОДСКОЙ КОМИТЕТ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ ГОРОДА АРХАНГЕЛЬСК. Архангел Михаил, видимо, для них был преданным коммунистом.

Проснулся я от игры духового оркестра и каких-то уж очень громких выкриков в микрофон, включенный через усилители так, чтобы слышал весь город. Это начался День Военно-Морского Флота. Этот праздник всегда был главным в городе, как теперь пишут везде, «городе воинской славы». Были города-герои, теперь – города воинской славы.

Быстро позавтракав в отеле геркулесовой кашей на воде, которую мне любезно приготовили, я вышел на набережную, чтобы не пропустить парад кораблей. Кругом стояли кучки морских офицеров. В военной морской форме маршировали дети… Дети с автоматами стояли в карауле у стелы ГОРОД ВОИНСКОЙ СЛАВЫ и памятника ПРОРЫВ. СЕВЕРНЫМ КОНВОЯМ. Памятник этот установили в 2015 году. Приезжали открывать его английские ветераны. Так что в Архангельске о помощи союзников помнят и не спорят.

Потом начались патриотические кричалки в микрофон. А потом парад. Но вот беда: на рейде стояло четыре невзрачных маленьких корабля. Это что, знаменитый и легендарный Северный Морской Флот? Местный адмирал громко приветствовал экипажи. На пляже громко комментировали чемпионат по пляжному волейболу.

Ко мне подошел слегка поддатый, крепкий мужик. Очень вежливо попросил 21 рубль. 21 – именно столько ему не хватало на бутылку. Я давно не задаю себе вопрос, почему исключительно меня выбирают из толпы просящие чего-то граждане и душевнобольные. Так уж длится десятилетия. Тропизм. Я, конечно, дал. Он благодарил меня, вполне достойно. Без унижений. Я спросил: «Что же, товарищ, в праздник ваш самый главный так мало кораблей?» И он сказал, что, как бывшему моряку, ему больно и душа его плачет. Махнул мне дружески рукой и удалился.

Начался мелкий дождь. Дети громко в микрофон клялись защищать Родину, не жалея за нее жизнь. Звучали громко песни о море и моряках. Чаще всего звучала песня соседа моих детей по даче в Усть-Нарве, ленинградского композитора Плешка:

«И тогда вода нам, как земля / и тогда нам экипаж – семья / и тогда любой из нас не против / хоть всю жизнь служить в военном флоте…»

Собственно, поехал я по этому маршруту как, извините, душа компании Клуба Путешествий Михаила Кожухова. Поездку эту предложил я. Я вожу людей в те места, которые люблю и немного знаю. Скорее, чувствую. Оказалось, это острова.

Группа, состоящая из 12 человек опаздывала на час. Каждая группа – это отдельный рассказ. Это очень интересно, как на твоих глазах незнакомые люди уже на следующий день становятся близкими приятелями, сидящими за одним столом, произносящие тосты. И открываются их миры. Все разные, но так как они знают, с кем едут, то глобальных противоречий нет. Люди из Перми, Новосибирска, Кипра, США (изначально из Киева), Москвы, Питера, Самары, Таллина (изначально из Екатеринбурга), бизнесмены, врачи, работники банков, психологи, и т. д.

В Архангельском аэропорту я встретил группу, и мое одиночество закончилось. Загрузив вещи, мы отправились в музей деревянного зодчества Малые Карелы. Но сначала обед. Все устали. Это важное в поездке со мной, кухня, застолье. Здесь знакомство с северной кухней. Ресторан в Малых Кареллах не испортился за годы к счастью. Раньше такой интерьер всех удивлял. Теперь деревенский стиль есть и в городе. А вот кухня… Треска своя, да морошка, да ассорти из оленины, да грузди со сметаной, да уха из северных рыб, да похлебка грибная в горшочке. Грибы? Дык пошли давно. Да водочка. Морс мы сами делаем. Ну расскажите мне о себе и за встречу!

Встали из-за стола, как старые знакомые. Все просто. 4 – Светы, 2 – Лены, 2 – Иры,1 – Оля, плюс Саша и Володя. Все любят путешествовать, узнавать новое. В еде в том числе. (см. фото 80)

Фото 80. «Команда на Соловках», Светлана Архиповская

Теперь можно бродить по Кареллам. Наслаждаться историей. Горевать, что многое в упадке, радоваться, что есть энтузиасты, такие, как экскурсовод Лена, знаток истории русского севера, вдова легендарного в тех местах и за их пределами этнографа, звонаря, сказочника Ивана Данилова.

Я не буду описывать музей. Он, правда, уникальный, очень большой и, может быть, один из немногих хорошо сохранившихся и поддерживаемых кем-то. Его надо самому увидеть. Там представлено деревянное зодчество разных регионов Архангельской губернии. И Каргопольский, и Онежский, и Пинежский, и… Все. Сами, сами….

Ужин за два месяца заказали в том самом ресторане «Небо». Я хотел поделиться с народом видом на Двину и небо, меняющееся, как при ускоренной съемке, но начался чудовищный дождь, дикие порывы ветра, и рябь поперек реки. С одного берега к другому. А завтра лететь на Соловки. Погода явно нелетная. Это мои волнения. А все довольны. Вот это да! Мы такого не видели! Ну и слава Богу! Давайте еще по одной! А треска в маке вкусная, и камбала. Так можно без отдыха до утра продолжать.

Когда вечером я открыл дверь в номер, то чуть не получил в свой беззащитный лоб дверью, вырвавшейся с порывом ветра из моих рук. Уходя днем, я оставил открытым круглое окно номера. Занавеска ветром была прибита к потолку. «Завтра мы на Соловки не улетим», – с этой мыслью я и заснул.

Проснулся я от лучей солнца.

Самолет был маленький, и, казалось, что он был не в одном бою. В нем дребезжало, визжало, скрипело, пело, тарахтело, гремело, громыхало, стонало. И в тоже время он внушал какую-то уверенность, как старый проверенный друг.

Аэродром на Соловках покрыт металлическими пластинами. Так раньше, как мне объяснили, покрывали военные аэродромы. Сели, как на стиральную доску.

Я помню время, когда на Соловках не было аэродрома. Из Архангельска сюда ходили два пассажирских судна. Я бы даже сказал, лайнера, по-моему, немецкой постройки. Татария и Буковина. С баром, рестораном, танцполом. Шли корабли, ночь. Мы устраивались в каютах команды за разговор и портвейн. На рассвете все пассажиры собирались на палубе и ждали появление монастыря. Солнце светило уже вовсю часов в пять. Белое море было белым. Каменные, выложенные из булыжника стены монастыря появлялись вдруг. Часто бывало, что монастырь солнце освещало, а небо было затянуто черными тучами. Монастырь светился на черном фоне.

На некоторых 500-х купюрах монастырь тот, который был тогда. В семидесятые. А на некоторых – уже подреставрированный. С крестами. Посмотрите внимательно.

Еще из Кеми ходили два кораблика – «Пушкин» и «Лермонтов». Один по четным, другой по нечетным. «Пушкин» с «Лермонтовым» не встречались.

В 1973 году я студентом второго курса Второго Медицинского института с тремя друзьями прибыл на Соловки первый раз. Из Кеми. На «Пушкине».

У меня был мощный бэкграунд, как сказали бы сейчас. Два деда сгинули при Сталине (то, что одного расстреляли сразу, а второго в Норильске через семь лет срока, я узнал позже), отсидевшая в АЛЖИРЕ (акмолинский лагерь жен изменников родины) почти 15 лет бабушка, вернувшаяся из Тюмени (это уж вольное поселение) в 1954, прочитанный частично Солженицын и врожденный нонконформизм. Сталина в семье ненавидели. Но говорить об этом опять было нельзя. Но я был юн. Я слушал Галича. И мы быстро сошлись с сотрудниками турбюро и работниками музея, всё знавшими про СЛОН и ГУЛАГ. Махровые антисоветчики. По вечерам мы с ними пили водку, слушали Галича, курили Беломор, читали стихи и взрослели.

Я был с бородой, с челкой до бровей, в красных вельветовых брюках-клеш (гигантских), с гульфиком, вшитым без клапана и на низком поясе. Брюки были женские. Подарила мне их поклонница из Туркмении, где накануне я был с агитбригадой. Мы там давали спектакли. Я был доктором Альенде. А я еще и пел под гитару. Она была дочкой какого-то русского секретаря местного КПСС. Мы же звезды из Москвы. Будущие врачи. Это был крепкий коктейль.

На Соловках, вместо экскурсоводов, студенток из Архангельска я стал водить экскурсии. Маршруты были по пять-шесть километров. Девушки уставали. Нес я все, что знал, а знал немало. И про то, что нельзя было говорить, про СЛОН, про массовые захоронения, про пытки, про директоров Ногтева, стрелявшего в зэков просто так. И Эйхманса, описанного Прилепиным в Обителе, якобы говорящим на французском, как русский интеллигент. Романтик. Латыш говорил по-немецки. И был довольно холоднокровным убийцей. Туристы интересовались. Многие из них были детьми оставшихся навсегда в соловецкой земле.

Одна группа состояла только из женщин. Они смотрели на меня с опаской и не задавали вопросов. Через несколько дней из Архангельска приехали два сотрудника КГБ. Искали экскурсовода в красных штанах. Меня спрятали на озере в сторожке. Носили мне еду. Несколько дней я просидел не выходя. Никто меня не выдал. НИКТО!!! Сказали, что был здесь такой сумасшедший, выдавал себя за экскурсовода. Видать уехал.

Оказалось, что группа состояла из жен работников райкомов партии Архангельской области. Настучали. А так бы из института вылетел, как пить. И никакого продолжения… А оно будет, конечно, но другое. (см. фото 81–89)

Фото 81–86. «Красоты Соловецких островов», Светлана Архиповская

Фото 87–89. «Красоты Соловецких островов», Светлана Архиповская

Моя Венеция

Я представляю вам главу из моей книги «Моя Венеция». Каждая ее глава начинается в какой-то венецианской точке общепита и носит название того места, где я сижу. Подзаголовок: «Книга с фотографиями и рисунками автора, написанная более чем в 30 венецианских точках общепита, известных ему не понаслышке». Я специально называю это «точкой общепита», потому что в Италии существуют траттории, остерии, бокерии, пиццерии – в этом можно просто запутаться. Первая часть каждой главы посвящена гастрономии: где я ем, что я ем, кто хозяин места, поэтому книгу можно частично использовать как путеводитель по едально-питейным заведениям Венеции. Я даже прикладываю biglietto di visita – визитную карточку ресторана, но умышленно не даю карту, таким образом, будучи сам человеком, придумавшим клуб, защищаю место от непрошеных гостей. За пятнадцать лет жизни в Венеции я хорошо понимаю, кто те люди, которые приезжают туда на автобусе на несколько часов или прибывают на большом круизном лайнере, а кто – те, что на неделю-две снимают квартиру, чтобы пожить, погулять. Эта книга, скорее, для второй группы людей, они сами найдут ресторан по адресу.

Эта глава посвящена acqua alta, о которой так много сейчас говорят. Буквально два дня назад я сидел в большой компании, и Андрей Макаревич мне сказал, что 70 процентов Венеции затопило. Я испугался и тут же позвонил знакомым венецианцам, на что они сказали, что ничего страшного не происходит – обычное наводнение. Еще совсем недавно, когда там находился я, уровень воды был очень высокий – такой бывает раз в 10 лет. Я сделал несколько снимков наводнения, которого нет на фотографиях тех, кто жил только в районе Сан-Марко. На них можно увидеть туристов, передвигающихся по городу, засучив брюки выше колен, босиком или в высоких «собаках», привязывающихся к ремню. Как человек наблюдательный, я ходил за ними, пытаясь понять, что это за люди. Как правило, они оказывались либо англичанами, признанными закаленной нацией, либо немцами. На одной из фотографий вы увидите маму с двумя детьми, стоящими по колено в воде. Первый раз я их встретил около 10 утра, когда вышел из дома, и потом уже вечером, в 6 часов, – они возвращались домой босиком. Представьте себе, что весь день они провели, ходя по воде, температура которой не больше 10 градусов.

Во время наводнения в Венеции состоялся ежегодный кросс, который решили не отменять, несмотря на высокую воду. Участники бежали по дамбе из Местре и, пересекая деревянный мост, сразу же оказывались в воде. Но самое потрясающее то, что первыми ехали инвалиды-колясочники, участвовавшие в кроссе на специальных лежачих досках, крутя педали руками. Пробег включает в себя множество мостов, и венецианцы специально сделали широкие деревянные пандусы, по которым инвалиды скатывались и уходили в воду настолько, что было видна только голова в защитном шлеме. Смотря на них, я чувствовал неподдельную гордость от того, насколько это смелые, сильные люди. Одновременно я не мог не думать и об опасности: венецианская земля очень неровная, и, соответственно, уровень воды везде разный – где-то по колено, где-то по щиколотку, а где-то «по самые, по эти», как говорил главный герой «А зори здесь тихие».

Ресторан «Acqua Pazza»

«Аква Пацца» – это настоящий ресторан, вне всяких сомнений. Ресторан Амальфитанский. То есть кухня здесь амальфитанская, южно-итальянская, ближе к неаполитанской, если не вдаваться в подробности. Крупный сеньор, с очками на носу и вторыми на шее – хозяин этого ресторана. Гигантский его сын – его помощник. Рост сына приблизительно 2 метра 20 сантиметров, а вес – больше 150 килограммов уж точно. Когда папа стоит рядом с сыном, папа кажется маленьким. Когда папа стоит рядом с официантами, – папа кажется огромным. Когда сын стоит рядом с официантами, – сын кажется гигантом. Но по сравнению с отцом сын вял, нерасторопен, и создается ощущение, что отец хочет передать ему свое дело, а тот не хочет его взять. Или не может.

Официанты все разбитные и чуть себе на уме. Всегда в этой бригаде есть один официант русскоязычный (белорус, молдаванин или украинец). Порции здесь большие – это надо учитывать. Можно вполне заказывать одно блюдо на двоих. В виде комплимента от ресторана всегда приносят замечательные брускетти. Это такие слегка поджаренные кусочки хлеба, причем хлеба амальфитанского, приготовленного прямо здесь, – с толстой, грубоватой и очень вкусной корочкой, с нарезанными пополам помидорами «черри» и базиликом. Как есть брускетти, я до сих пор не могу понять. Сейчас поясню.

Если их есть ножом и вилкой, то это очень неудобно, потому что хлебцы довольно твердые (они подсушены), особенно корочка, и разрезать их непросто. И при этом всегда помидоры, которые положены в два слоя, сваливаются. Если же брать брускетти пальцами, то, во-первых, пальцы тут же будут испачканы оливковым маслом, а во-вторых, обязательно часть помидоров «черри» упадет на вас. Есть нужно наклонив голову над тарелкой, и все-таки пальцами. Я придумал такую игру: два человека, сидя друг против друга (или вся компания), одновременно берут пальцами брускетти, подносят их ко рту и откусывают кусочек. Проигрывает тот, у кого с брускетти соскользнуло больше половинок помидоров «черри». И тогда он, проигравший, платит за вино. В последнее время стали приносить еще в качестве угощения брускетти с баклажанами и маленькие пирожки в форме полумесяца с рикоттой. То есть на одного человека приходятся три лакомства задаром.

В конце трапезы ресторан угощает ликерами собственного изготовления. Приготовлены они безукоризненно. Подаются в очень красивых бутылочках. Цвет ликеров очень нежный, пастельный: розовый, оранжевый, желтый. Это наверняка известное всем Лимончелло, а также ликеры из дыни и клубники. Некоторые клиенты, зная такую особенность ресторана, заказывают немного еды и выпивки, но зато потом оттягиваются на ликерах. Потому как бутылочки ставят на стол и никто не следит за тем, сколько рюмок этого ликера вы выпили. Считаю своим долгом сказать, как человек с медицинским образованием, что это довольно вредная штука. Ликеры сладкие, тягучие и довольно крепкие. Пьются легко, но последствия непредсказуемы. Халява – вещь опасная!

Теперь несколько слов про еду. Здесь готовят безукоризненно все, но лучше всего – рыбу, причем свежую, которую вам перед тем, как приготовить, показывают. Здесь и морской петух, и бранзино, и дорада, и кода ди роспо. Последняя в переводе на русский – «хвост жабы». В народе еще эта странная мордастая рыба называется «морской черт». А официально – «европейский удильщик». У этой рыбы нежное белое мясо без костей. В ресторане масса разных паст, и есть даже разная пицца. Но рыба!.. Я всегда беру вареную бранзино. Она же лаврак, она же морской волк, она же морской судак, она же морской окунь, и она же сибас. Ее делают в этом ресторане превосходно – с овощами на пару. Нежнейшее блюдо. Не знаю, как можно сварить рыбу так, чтобы она осталась нежнейшей и сочной. Здесь всегда есть мидии, по-итальянски – «коцци». И много всякого другого. Этот ресторан недешевый. Но, по сравнению с московскими и даже с плохими итальянскими, не такой уж дорогой.

Здесь замечательно сидеть в хорошую погоду на воздухе, на площади Сант-Анжело. Как правило, здесь всегда ветерок. Сама по себе площадь очень уютная, камерная, и открываются отличные виды, особенно, если смотреть на сильно покосившуюся колокольню. Есть предположение, что архитектор этой колокольни был одним из архитекторов и Кремля. Однако там, в Кремле, вроде все прямо. И мощная вертикаль. Хотя, нет, кривого и даже очень кривого там предостаточно. Всегда было предостаточно. Правда, в этом итальянские архитекторы не виноваты. Итальянский архитектор уехал в Россию на заработок и не вернулся. Как многие итальянцы тогда. Предполагаю, что их просто не выпустили обратно на родину. Впрочем, возможно, итальянцы полюбили Россию, с ее просторами, снегом, водкой и русскими женщинами, и рассудили не возвращаться в солнечную Италию.

Сегодня в Венеции большая вода и холодно, и я сижу в помещении. Я снял резиновые сапоги, поставил на них ноги в шерстяных носках и шевелю замерзшими пальцами. Жду своей рыбы и своего белого вина и обсуждаю со знакомым официантом венецианскую сегодняшнюю погоду. Официант – человек невысокого роста, если не сказать, маленького, с седой стриженой головой и с повадками шпаны – рассказывает мне, что вода на этот раз очень высокая. И что редко бывает, когда высокая вода и одновременно солнце и снег. Он такое помнит только в детстве.

Высокая вода, как я уже говорил, по-итальянски будет «аква альта». Для туриста это романтическое словосочетание. Для венецианца – проблемное. В тот мой приезд аква альта была каждый день – утром и вечером. И венецианцы говорили только об этом. «Аква альта, аква альта, аква альта» – было слышно повсюду. «Марчелло, ты видел? Да она была вот здесь (показывает уровень воды в своем ресторане). А как у тебя? А у Стефана сгорел холодильник, представляешь?» Паоло – хозяин одного из любимых мною ресторанчиков «Инконтро» (я там еще посижу) – рассказывал, что по площадям Венеции плавали гондолы. Он это видел за несколько дней до моего приезда. Воды было по пояс. Но это, впрочем, как кому. Кому – по пояс, кому – по грудь, а кому – всего-навсего по колено. Это жизнь. Все зависит от твоего в этой жизни веса. В смысле – роста. В общем, и от веса, и от роста.

Эту описанную Паоло только что аква альту, первую такую альту за последние тридцать лет, я застал.

Когда в Венеции аква альта, сирена заставляет тебя вздрагивать. Сирена предупреждает город об опасности. Вечером – ладно. А вот в пять утра – беда. Сначала над всем городом страшный вой, а потом пять раз жуткое покрякивание, напоминающее проезд наших руководителей по Кутузовскому проспекту. Но в Венеции это все-таки сигнал бедствия.

А у нас? Может быть, тоже?

Кстати, совсем недавно «покрякивание» венецианцы заменили на громкий, переливчатый и, я бы даже сказал, нежный звук. Потому что венецианцы гуманные.

В Венеции существует также бесплатный телефонный номер. Набираешь его, и тебе говорят расписание прибытия высокой воды. К встрече этой персоны, «альты», надо серьезно готовиться. Поэтому я пошел первым делом в магазин и купил, чтобы прилично выглядеть, стивалли. Стивалли – это, в переводе с итальянского, сапоги. Я купил себе стивалли альти. Какова персона, таков и наряд. Стивалли альти – это сапоги до того места, где начинаются ноги. Ну, или кончаются, смотря кто как считает. Обязательно зеленого цвета. Цвета венецианской воды. По зеленым стивалли можно определить венецианца. Честно говоря, у меня уже были одни стивалли, но по колено. А я мечтал, как каждый мальчишка, пусть и не очень молодой, о настоящих стивалли. И вот случай.

Слово «стивалли» мне нравится. В нем что-то от фестиваля, а значит – праздничное. А разве не праздник бродить в сапогах по лужам? Конечно, праздник. С каким удовольствием мы это делали в детстве! Мы искали лужи. Лужи – это были наши моря. Я до сих пор помню холод весенней воды через резину детских сапог.

Я надеваю ботфорты, подвязываю их сверху к брючному ремню. Все, готов. Выхожу из дома на улицу, в смысле – в воду. В реку. Нет, не точно. В часть моря. Пошел. Опять неточно. Идти надо плавно, не поднимая ноги, не брызгаясь и не гоня волну, а как бы скользя. Как на лыжах или как на коньках.

Я держу курс на площадь Сан Марко. Там, как я уже говорил, самое низкое место в Венеции, и там всегда самая высокая вода. Вечер. Темно. Дома и фонари отражаются в воде. Вода повсюду. Вода кругом. Сверху, снизу, сбоку. Я медленно двигаюсь, наблюдая жизнь. Я рассекаю. Вот идет пара англичан. Он и она. Они босиком. Они закатали джинсы выше колен. А температура – +5. Англичане смеются. Они вылезают на мост, переходят через него, и их красные ноги вновь уходят в холодную, соленую воду. Самая закаленная нация – англичане! Им всегда жарко. Есть чему нам у них поучиться. Поучиться, поучиться и еще раз поучиться, как говорил крупный знаток английского языка.

Я рассекаю дальше. На улице практически никого. По специальным фрагментарным мосткам движутся испуганные, приехавшие только что, с чемоданчиками и уже мокрыми ногами, китайско-японско-корейские туристы. В барах, однако, выпивают венецианцы в зеленых стивалли. Нет. Я выпью потом. Я тороплюсь на Сан Марко.

Я иду по воде. Точнее, по воде ходил другой. Я же иду по колено в высокой воде.

Вот парень несет свою девушку. Нет, не на руках, как хотелось бы нам, романтикам. Он несет ее на закорках. Судя по выражению его лица, несет он ее давно. Ему не до романтики. Ему бы добраться до базы. Туристы, что называется, попали. Попали в аква альту. В прямом смысле – сели в лужу. И глубокую.

А вот идут два поддатых зелено-стивалльных венецианца. Они поддерживают друг друга. Это – профи. Венецианцы никогда не падают. Талант, что называется, не пропьешь. И не утопишь.

А этот косяк элегантно одетых синьор и синьоров идет в легендарный театр «Ля Фениче», там сегодня «Паяцы» Леонкавалло. Все в сапогах, но в мешочках – сменная обувь.

Боже мой, как меня часто ругали и не пускали на уроки: «Ты опять, Бильжо, без сменки?!» А как мы дрались этими мешочками со сменкой? Мешочки были с длинными, затягивающими их шнурками. Раскручивать над головой такой мешочек, держа его за шнурок, было одно удовольствие. Раскрутил его – и отпустил… Лети, сменка, под потолок, ты свободна! И она летела и часто «приземлялась» на люстре. А мы завидовали этому полету и этой свободе.

Но вот финишная арка, и за ней площадь Сан Марко. Получилась случайная дурацкая рифма. Сейчас это не площадь, а гигантский бассейн. Я спускаюсь в него по четырем ступеням, уходящим в воду. Выхожу на середину этого искусственного водоема. Вода мне повыше колена и чуть ниже того места, где начинается нога. Туристический народ толпится на мостиках. Я на площади один. Если не считать двух очаровательных полицейских, следящих за порядком. Нет-нет, с сексуальной ориентацией у меня все в порядке. Эти полицейские женского пола. Они следят за тем, чтобы кто-нибудь из туристов не утонул. Представляю некролог: «Смерть в Венеции. Утонул посреди площади Сан-Марко накануне Рождества». Неплохой, кстати, способ войти в историю.

Вокруг меня плавают огромные чайки. Сан-Марко – площадь, на которой были всегда хозяевами голуби. Я об этом писал, когда рассказывал про кафе «Флориан». Когда высокая вода, хозяевами на площади Сан-Марко становятся чайки.

Я выхожу из аква альты и захожу в ближайший от Сан-Марко бар. За стойкой китаянка и блондинка. На итальянском прошу налить мне «Амаретто ди Саронно». Помню, в конце 80-х – начале 90-х первую рекламу на нашем отечественном телевидении. Красивые, небритые итальянские мужчины в шубах на голое тело на фоне искрящегося снега, эротично растягивая слова, произносили: «Амаретто ди Саронно». На экране появлялся флакон с квадратной крышкой. Это был период маленьких открытий.

Барменши не понимают, чего я хочу. Я повторяю заказ. Они хлопают глазами. Я обращаюсь к блондинке по-русски. Интуиция меня не подвела. Спрашиваю: «А вы что, не знаете, что такое "Амаретто ди Саронно”?» «Нет», – отвечает она. Вот так в баре, в самом центре Венеции, работают рука об руку китаянка и русская. Слова советской песни материализовались в Италии спустя десятилетия – «Русский с китайцем – братья навек». Но в данном случае, конечно, сестры. Жаль только, что эти сестры не имеют никакого отношения к культуре Италии. Я имею в виду прежде всего культуру употребления алкогольных напитков. Но подозреваю, что и к остальной культуре Италии эти девушки не имеют тоже никакого отношения. Может быть, конечно, это неполиткорректно, но точно честно. Вот это пострашнее, чем аква альта. Это и есть мировой кризис. А вода – что? Вода приходит и уходит. Главное – иметь высокие стивалли.

Я объясняю русской девушке, что бутылка с квадратной крышкой за ее спиной – это как раз и есть известный итальянский ликер под названием «Амаретто ди Саронно». Так один русский научил другую русскую, а та объяснит китаянке на итальянском, что такое «Амаретто ди Саронно».

После наводнения, после аква альты, Венеция очень бесстыжая. Она похожа на пьяную, опустившуюся бомжиху. Все у нее наружу. Все напоказ. Разорванные птицами пакеты с мусором, и кругом валяются прокладки, использованные презервативы, куски ваты, остатки еды. Все вперемешку. Весь интим наружу.

А после ветра и дождя в многочисленных углах города, около мостов, как подстреленные птицы со сломанными крыльями, лежат никому не нужные, отработавшие свое и спасшие кого-то от болезней, сломанные зонтики.

Ну, вот и ликеры, как обычно, принесли разноцветные. В запотевших бутылках. Не буду ликер.

Возьму рюмку граппы.

Екатерина Рождественская. «Я и Куба, вернее, Куба и я»

Пролетели 9900 километров из новогодней Москвы в самое лето, к пальмам вместо березок, в вечные плюс 25–30, к самым доброжелательным людям, которых я когда-либо встречала, в самый плохо развитый социализм, который я где-либо видела. Меня, собственно, это, все вместе взятое, и влекло так сильно.

Очень-очень мало стран оставалось на свете, куда так сильно тянуло. Скорее всего, даже не в страну, а в то конкретное время, в мое социалистическое детство, когда родители уже куролесили, молодые, талантливые, красивые. Когда отец собирал стадионы и читал стихи, а все 14 тысяч зрителей Лужников шептали за ним наизусть его строчки и подсказывали с места, если отец запинался. Когда машин было мало, а воздуха много, когда спокойно пилась вода из-под крана и была восхитительно вкусной, когда продукты, хоть и не всегда водились в магазинах, но были на удивление качественны и натуральны, и хлеб пах хлебом, а помидор – помидором. Когда многое важное и определяющее было бесплатным (образование и медицина) и мы этим сильно гордились. Да что говорить, когда все были в едином порыве, одни против всех, но держались, не сдавались и неуклонно шли вперед со своими пятилетками в четыре года.

Прямо на подлете к Гаване – большая выпуклость в воде, не доходит до поверхности, но сверху очень хорошо просматривается – «Подводная гора математиков» называется. Ничего страннее в таком словосочетании еще не встречала – за что всех математиков туда? Не так просчитали? Что случилось? В общем прилетела с немым вопросом, но ответить так и никто не смог.

Гавана хороша той милой неремонтированной простотой, жилой и очень уютной, куда хорошо приехать посмотреть, но никак не жить. Бывают города, о которых мечтаешь – вот, если бы… Гавана не из их числа. Вся облезлая, как драный кот, древняя, вечно ждущая капитального ремонта, разрытая и обваливающаяся, но очень настоящая, естественная, без прикрас. Вся человечья жизнь почти на улице – двери и окна настежь, смотри не хочу, а вся семья на ступеньках у дома: старухи с сигарами и стаканчиком рома, чумазые дети с мячом, просаленные мужики, ремонтирующие свои раритетные развалюхи, громкие мамашки, кормящие грудью своих чад – жизнь, как она есть.

Удивилась, что на Кубе культ Че Гевары, а вовсе не Фиделя, как мне казалось раньше. Повсюду граффити, рисунки, портреты, фуражки, открытки с изображением молодого лукавого красавца с чуть ленинским прищуром. Милые слуху лозунги: «Че – моральный гигант, который растет с каждым днем!», «Твой пример жив!»

Фиделя устали любить, зажился он, да и ожидания не оправдал. Че любить легко: романтик и вечно молодой революционер, погиб, не успев подпортить себе биографию и не дав шанс в себе разочароваться. Еще портреты Чавеса видела.

Первый выход в любой город, он всегда показательный. Только вышли на улицу, сразу подошли три милых белозубых гаванца (не вместе, а в разных районах города) и стали спрашивать, откуда приехали. Улыбки во весь рот, охота поговорить и предложить свои услуги – один таксист на старом ярко-красном Олдсмобиле, другой мальчик, заведующий полотенцами в бассейне дорогой гостиницы, третий просто прохожий. Все по-детски благожелательны и приветливы, а узнав, что я из Москвы, уважительно пожали мне руку, немного пожалели, что я из холодной северной, но очень любимой дружеской страны и стали меня приобнёмывать (новый глагол) и приглашать на фестиваль сальсы – не еды, а танца. Один подробно объяснил, что это и где, другой просто сказал, что очень рад меня видеть, а третий поймал такси и сам повез нас туда бронировать на вечер билеты. Ну как я в Гаване без сальсы? Никак, вы же понимаете! Мой младший сын геройски согласился меня сопровождать, хотя зудел, «куда ж тебя всё несет, почему спокойно посидеть не можешь…». Ну, стало быть, несет, на сальсу несет, я ж в первый раз на Кубе! Еще прохожий сказал, что сегодня один из немногих дней, когда в старом городе можно купить кооперативные сигары, именно те, что надо и по низкой цене. И вообще, забытое слово «кооператив» очень здесь в ходу. Оказывается, работникам сигарных фабрик положено по одной бесплатной сигаре в день, видимо, чтобы не сильно воровали. Но это уже была моя догадка. А так они вроде как их накапливают и раз-два в год могут продавать, если не выкурили сами. Ведь на зарплату не проживешь и все крутятся, как могут. Поэтому, вы не подумайте, стал меня уверять гаванец, он не спекулянт, а настоящий честный работник и продает исключительно свое кровное, а не ворованное! И надо пойти к нему домой, товар у него. Но я хоть и наивная, но вполне понятливая и опытная! Он аферист, но я же авантюристка! Как не пойти в гости к гаванскому спекулянту в бедный квартал? Где я еще такое увижу? Пошла! По поводу цены, конечно, наврал, но я с таким нескрываемым удовольствием бросилась в это приключение, зная, что облапошат, да и дядька сам, похоже, ни на шутку удивился моей решительности. Приехали в старую Гавану, где домам по 200–300 лет без ремонта. Узкая каменная лесенка вверх, маленький внутренний дворик с сохнущим ярким бельем и комната, размером с вместительный шкаф, в которой нас ждет еще один белозубый человек. На столе коробки с сигарами, такие, сякие, небольшой экскурс в историю – «Вот, понюхайте, – он вынул из шикарной коробки крутую длинную сигару и поднес к моему носу, – вот эти сигары курил Че Гевара, чувствуете, какой запах? Запах настоящего героя! А вот эти, дорогие и крепкие, это «Саиба», самые дорогие. Любимые Фиделя. Сейчас его уже здоровье подводит, но думаю, все равно покуривает, как кубинцу без сигар? Ну, понюхайте же, понюхайте!» – и ласково тыкал мне в нос разномастные горько-пряные сигары. Должна сказать, что Че и Фидель пахли совершенно по-разному, но оба очень революционно и свободно. Я выбрала запах обоих лидеров, чтобы дома вспоминать иногда, как пахнет свобода в целом.

Потом мы вернулись через дворик вниз и из маленьких окошек-бойниц нам ласково махали улыбчивые старушки, красивые в своей беззубости и загорелости и пританцовывающие под гремящую музыку верхней частью туловища. Они двигали руками так, будто закручивали большую лампочку в люстру круговым движением кисти, туда-сюда. Бабушки, видимо, бывшие Кармен с сигарной фабрики, скорее всего, прикрывают своих бизнес-внучков, которые тащат с производства коробками «Ромео и Джульетту» и «Монте Кристо» ненасытным и не всегда курящим, но алчным туристам вроде меня. Ведь лучший подарок с Кубы это, конечно же, сигары и ром! Тем более, что ничего другого совсем нет.

Позже на табачной ферме я разузнала все подробности, всё, что могла про сам процесс: с того времени, когда сочно-зеленые листья соберут до того момента, как сигару из этого табака можно будет закурить, проходит целых три года: сбор, сушка и двухлетняя ферментизация в огромных сушильнях. Зашла посмотреть, как они отдыхают, листья эти сигарные в «дышащих» ангарах с рыхлыми крышами из пальмовых листьев. Висят на деревянных перекладинах высоко под потолком, похожие на крупную бурую воблу или нет, скорее на спящих обкурившихся летучих мышей. А если закрыть глаза и не смотреть, то пахнет в этих сушильнях не совсем сигарами, там стойко держится терпкий, чуть горьковатый запах усредненного богатого мужчины. Видимо, у меня эти ароматы вызвали именно такие ассоциации.

Высокий кубинец в настоящей американской ковбойской шляпе, похожий на скромного и гордого Чингачгука, показал, как сигары скручивают: она вся состоит из каких-то частей – есть, оказывается, сердцевина сигары, какие-то замки, ключи, как он называл, все очень сердито и по-мужски. А я-то думала, что настоящие сигары крутят на смуглых бедрах мулаток…

Одна из самых главных достопримечательностей Кубы – передвижная, машинный парк. Это правда было для меня шоком: машины 50-х годов, почти все американские, оставшиеся и законсервировавшиеся с дореволюционного времени, очень яркие и разноцветные, практически все музейные, не просто стоят где-то у обочин, а ездят, довольно быстро, иногда выдавая клубы черного едкого дыма (несварение, похоже, из-за возраста…). Наши «жигуленки», «Волги», «Победы» тоже ходят в определенном количестве, юрко и прытко, хотя многие отяжелели от количества намазюканной на них краски. Встречались даже и членовозки – помните, такие, для катания членов Политбюро? Видимо, в один из давних приездов нашей верховной власти на остров свободы, произошел обмен, хотя слово «гешефт» подходит лучше и длинные черные машинки остались здесь навечно. Судя по сохранности машин, самая востребованная профессия на Кубе – это, скорее всего, автомеханик. Надо быть виртуозами, чтобы держать на ходу автомобили, многим из которых за 50–60 лет. Но все равно, очень привычная картина на кубинских дорогах – стоящие на обочинах ретро-машины с поднятым капотом и дымящим мотором. А так, вне столицы передвижение, в основном, на лошадках, худеньких, грустненьких; на повозках, больших и маленьких; на ретро-грузовиках, переделанных под автобусы; просто на автобусах; на мулах где-то совсем в глубинке; пешком, если не очень далеко и на старинных автомобилях в райцентах – всё очень патриархально и разнообразно.

Транспорта совсем немного и его очень не хватает. Поэтому народу у дорог толпы, люди стоят в надежде, что их подвезут. Но надежда должна быть подкреплена наличными, которые надо продемонстрировать. Поэтому машущих деньгами кубинцев по дороге немерено, что выглядит очень забавно.

В первый же день несколько часов провела на набережной, не в силах оторваться от потока машин. Особо буйный восторг вызывал цвет автомобилей, совершенно несовременный, похожий, скорее, на яркие детские игрушки, как если бы все эти бибики принадлежали каким-нибудь реальным Барби и Кену, очень в их вкусе: розовые, голубые, красные, зеленые, сиреневые с отливом, двух-трехцветные, любые, но непременно, яркие. Двух одинаковых машин в Гаване, наверное нет. И очень мало черных. Видимо, кроме наших членовозок.

Я приценивалась, старые машины стоят от 5 до 15 тысяч куков, то есть, 5–15 тысяч евро. С валютой неразбериха: есть валюта – куки – вроде как для иностранцев, есть деньги для местных – песо. Две параллельные жизни в одной отдельно взятой стране. Средняя зарплата на Кубе – 15–20 куков в месяц, это чтобы нам было понятно, а так выплачивается в песо. Как же тогда средний кубинец может купить такую дорогущую машину?

С частной собственностью дело обстоит плоховато, но она есть. Частный бизнес может быть только дома: парикмахерский салон у себя устроить, ресторанчик открыть или квартиру сдать.

Основные продукты продают по карточкам, чтобы еды хватало на всех. Цены скорее, символические, чем реальные. Того, что продается по карточкам, конечно, не хватает, необходимо докупать. Как может хватить 5 положенных по правилам яиц в месяц? Никак. Остальное покупайте в магазине, если товар завезут.

С рождением ребенка матери выдается специальная продуктовая книжка на нового члена семьи. Со смертью кого-то из семьи она должна сразу сдаваться. Хотя можно скрыть эту информацию и еще месяц-два попользоваться карточками мертвых душ.

Эта карточная система была введена на Кубе еще в 60-х годах и существует до сих пор. Помним, проходили, но довольно быстро. По карточкам покупаются основные продукты: по 3 кг риса в месяц, по 3 кг сахара, хлеб, кофе, молоко, немного и только детям до 7 лет, растительное масло, фасоль, рыба, куры, яйца, по 5 штук в месяц, пожилым людям по карточкам продаются сигареты. С говядиной на Кубе беда – ее нет. То есть, она есть, я сама ее видела, как она паслась под пальмами, но ее в народе не едят, потому что ее катастрофически не хватает. Соседи могут стукнуть в соответствующие органы, если унюхают волшебный запах жаркого из говядины, доносящийся из квартиры напротив. В ресторанах одно блюдо из говядины должно быть обязательно, а так это мясо не для домашнего употребления. Сам Фидель сказал, что мясо вредно для здоровья, оно положено только беременным и детям, а остальным всего по 300 грамм в квартал. Что практичного на всю семью можно раз в три месяца приготовить из такого ничтожного количества, не представляю. Сварить суп? Сделать фарш с макаронами? Что? Или положить в морозильник до следующих 300 грамм, чтобы как следует наесться раз в полгода?

Иногда передовики производства, а в основном это сборщики сахарного тростника, получают премию – провести бесплатно день в гостинице, скажем, в «Гавана Либре». Вместе с женой, конечно! Отдохнуть, помыться хорошим гостиничным шампунем и даже намазать волосы бальзамом, походить по номеру в длинном махровом халате, посмотреть какой-нибудь американский фильм, а потом торжественно съесть стейк в ресторане рядом с лобби, смакуя каждый кусочек и запивая красным чилийским. Вот, праздник, так праздник! А раньше, если ударник соцтруда добился очень высоких результатов, ему даже разрешалось купить наши «Жигули» или «Москвичок» без очереди и со скидкой.

С едой на Кубе просто беда. Так невкусно я не ела еще нигде. Пыталась хоть как-то себе такое объяснить. Остров рабов, где всегда довольствовались малым, пожевал тростник и пошел дальше в поле махать мачете? Жарой и невозможностью сохранить продукты? Плохоразвитым застойным социализмом? Но ведь что-то же есть, так почему это «что-то» нельзя приготовить вкусно? Тем более, место такое благодатное! Я проехала по всей Кубе с востока на запад (севера и юга здесь, практически, нет, остров вытянут по меридиану), видела тростниковые, рисовые и кукурузные поля до горизонта, огромные банановые хозяйства, шикарные рощи кокосовых пальм, манговые сады, где под деревьями привязаны свиньи и жрут то, что падает с веток, и свинина-то на такой монодиете уже получается слегка промаринованная, с изыском. Куры бегают под колесами на самообеспечении, барашки то там, то здесь, козы. Море-океан, в конце концов, с рыбами и лобстерами! Можно же из этого «скромного» тропического перечня продуктов приготовить что-то вкусное, а? Так нет – куриная грудка засушенная до прозрачности и политая соленой коричневой жижей, рыба – некий стейк неопределенного ихтиозавра под белым мучным соусом – бррррр, или удивительные горячие ассорти – свинина с рыбой, разделенные стыдливой горкой риса, или втроем – свинина-курица-рыба. Из говядины делают что-то для беззубых, называется в переводе с испанского «рванье»: мясо отваривается, затем вручную разбирается на волокна, еще чуть тушится с соусом и подается с рисом, перемешанным с черной фасолью. С курицей плохо – здесь, в основном, огромные ножки Буша, и их просто отваривают. Заказала лобстера, их тут пруд пруди. Жесткий, несъедобный, но с красивым панцирем. Местные вообще лобстеров не едят, не положено, как и говядину.

В общем, в кубинской кухне, к моему большому сожалению, ни выдумки, ни фантазии, ни-че-го.

Пошла на рынок, это же лицо города. В основном, овощи, не изобилие, нет, огурцы размером с ногу взрослого мужика, мелкие розовые помидоры, батат, зелень, луки всех мастей. Удивил мясной ряд: совсем крошечный, на четыре продавца и мясо, почерневшее от солнца, не то уже тухлое, не то вяленое, но явно несъедобное, подвешенное, как преступник, на всеобщее обозрение и обсаженное мухами. И вдруг, посреди этого адского прилавка – громадная, довольно пожилая палка любительской колбасы, в синеву, сочащаяся каплями жирного желтоватого пота и источающая стойкий резиновый запах. Из фруктов – мелкие, позеленевшие от злости мандарины и сладкая черемойя, похожая своей шкуркой на броненосца. Ну и специи, не изобилие, но есть. Молочных и кисломолочных продуктов не существует в принципе. Рыбы вообще никакой (хотя слышно, как плещутся Атлантика и Карибское море).

Вот и весь рынок.

Когда поехали в Баракоа, столицу какао – чтобы быть географически точной, это жопа мира, на Кубе даже есть поговорка: Баракоа – это место-ку-да-никому-не-по-пути, так вот, познакомились с кукуручей. Сладость, непривычно для Кубы вкусная, на основе кокосовой стружки, апельсиновой цедры и меда. Напросились к кубинке, которая их продает. Если я скажу, что у нее двухкомнатная квартира на первой линии, это будет чистая правда: прямо на дороге – калитка, и идущая, нет не идущая, а падающая со склона глиняная отвесная тропинка (я представила, как по ней в дождь-то!), и внизу землянка: четыре столба да крыша. В кухне что-то варится в черной кастрюле, а девочка сторожит. Запасы – зеленые бананы, лук, кокосы и старые стоптанные тапки. Тетка, необъятная, обвешанная своей доморощенной продукцией, показывает, как делаются рожки кукуручи: трется кокос, варится с медом и цедрой, загущается, выпаривается и этой массой наполняются рожки из пальмовых листьев. Совсем не баунти, намного вкуснее. Дала девчушке, ее дочке, яблоко и московские конфетки, та засветилась, заулыбалась, сладости спрятала, это знакомое, и стала жадно внюхиваться в яблоко – пахнет приятно, что это, спрашивает. Откуси, говорю, попробуй. Нет, я маме отдам, спасибо.

Хорошо бы суп из него не сварили.

Небольшое отступление про женские попы.

Женщины на Кубе, такие же как и машины – невообразимо броские, яркие, улыбчивые, с отдельно идущим за ними багажником. Эти знаменитые латиноамериканские попы – зависть всех европеек, о чем, конечно, умалчивается, но подсознательно думается и даже негодуется: одним все, а другим просто растекающийся по телу жир и неровно застревающий в тупиковых отсеках. Эти попы, на самом деле, идут отдельно за хозяйкой на почтительном расстоянии, я наблюдала, и женщины их по-особому несут, с какой-то природной гордостью, зная, что это не только их личное достояние, а достояние всей республики. Грудь при этом может быть плоской или почти отсутствовать, но это не так важно, живот может быть по всему телу, тоже не беда, но посмотрите на красотку в профиль, есть весомая компенсация! Я узнавала, знающие люди говорят, что эта восхитительная анатомическая конструкция держится и поддерживается за счет системы питания – латиноамериканки едят, в основном, углеводы. Но я бы не стала проводить такие опасные эксперименты в наших северных жиреющих широтах.

В Латинской Америке женские попы называются «бум-бум», вот такое говорящее название, напоминающее звук тугого барабана, по которому ударяют что есть мочи, но любя – бум! бум! В Латинской Америке говорят, что не стыдно быть бедным, а стыдно быть толстым, неухоженным и опустившимся. И еще говорят, что лучшее наследие капитализма – это мулатка и кока-кола.

Возраст женщины исчисляется совершенно непривычно – по времени, проведенному на пляже. Так и узнают возраст: «Сколько лет Кончитта провела на пляже?», «У Розалинды 70 лет пляжа, а выглядит, будто была там всего 40!» И все в том же духе. Представляю, если бы так спрашивали, скажем, о москвичках, не позволяющих себе по разным причинам часто бывать на юге: «Сколько лет Зинаида Степановна прозагорала? О, целых пять? А она уже давно на пенсии?»

Раньше, лет десять назад, все, ну почти поголовно все кубинские женщины днем ходили в бигуди, причем, в огромных, размером с чашку, голова увеличивалась до невозможности, и это совершенно не считалось чем-то неприличным. Просто женщина готовилась к вечернему выходу. Неприличным считалось, если она выходила в люди без праздничной прически. Сейчас такого почти не встретишь, хотя я видела одну красотку. Думаю, работу среди кубинок проводят родственники, которые вырвались в Штаты или еще куда заграницу и смотрят, как ведут себя женщины там, и потом рассказывают на родине.

Самый главный женский праздник на Кубе, знаете, какой? Нет, не восьмое марта. И не день свадьбы. И не просто день рождения, а конкретный день рождения – пятнадцатилетие. В этот день девушка наряжается в самое красивое и в сопровождении родных идет к фотографу, чтобы было все по-настоящему, уже по-взрослому, профессиональная фотосессия на пятнадцатилетие, самый красивый возраст. И висит потом эта фотография всю жизнь на видном месте, дети, а потом внуки смотрят и гордятся – вот как мы на эту красотку похожи! И еще одна кубинская поговорка об очень некрасивой женщине: «ей никогда не было пятнадцати лет».

Еще, я заметила, есть какая-то система уличных отношений, заинтересованности, легкий флирт, который приятен обеим сторонам. Оказывается, этому есть даже свое название – пиропо. Начинается заигрывание с противного звука, который издает мужчина – обычно так подзывают какую-нибудь живность – фррррр или псссыть, или еще что-то милое в том же духе. Когда ты оборачиваешься, а я обернулась на звук, решив, что отгоняют собаку и мне надо посторониться, но нет, мужичонка, увидев, что я профессионально обернулась, моментально спросил, есть ли у меня муж и, не дождавшись ответа, позвал замуж. Ну вот это шикарное «пссссытть» меня просто сразило! «Пссыть» и замуж! Логично. Иногда после «пссыть» следуют риторические вопросы: «А конфетки разве умеют ходить, сладкая моя? Ты уж не ходи под солнцем, а то растаешь!», «Синьора! Хотя бы подарите мне улыбку, а то неприступны, как гранитная набережная в Гаване!», «Если бы твое тело было тюрьмой, а руки – цепями, какое это прекрасное место, чтобы отбывать здесь свой срок!». Ну и всякое такое в том же духе. За черту обычно не переходят, пошлости не говорят, просто изощряются в остроумии и комплиментах, постоянно держа кубинок в тонусе.

А так самое расхожее обращение на Кубе – «амиго, амига!» – друг, подруга.

«Амига, хочешь, я угощу тебя мохито?»

Куба – родина нескольких шикарных коктейлей. Оно и понятно: море, солнце, красотки, сидишь у бара, не сухой же ром опрокидывать стопку за стопкой до полусмерти, надо процесс этот удлинить, да и даму своим напитком заинтересовать. Первая мысль, думаю, была какая? Правильно, охладиться, ведь летом под 40. Для этого нужно много льда, обязательно растолкать мяту, залить это шипучей содовой, кинуть дольку лайма с коричневым сахаром и для настроения добавить белого рома. Что это? Мохито, который подается в любом уголке мира. Где придумано? На Кубе! И жизнь уже кажется совсем другой, с мохито-то! Уже одно ощущение высокого стакана в руке, в котором лед с мятой, снижает температуру окружающей среды вокруг, доводя ее до приятной.

А «Дайкири»? Настоящий, из «Флоридиты», где его любил пить Хемингуэй? Кубинский вариант обязательно с клубникой: колотый лед, белый ром, клубничный ликер, сок лайма, да все это в блендере, да потом все это в себя! Ах! В кафе это приходят только за хемингуэевским Дайкири. А сам Хэм, весь бронзовый, стоит на своем любимом месте у бара и на всех посматривает, улыбаясь своей вечной бронзовой улыбкой. Меня тоже видел с дайкири, честно говорю!

Еще «Куба Либре» – без этого ни шагу! Это просто ром, залитый колой и лед. Вкус очень кубинский, колоритный, свободный, освежающий и зовущий на подвиги.

«Пина Колада» – коктейль совсем женский, сладкий, мягкий, нежный, чуть волнующий. По-испански это значит процеженный сок ананаса. Но по мере процежевания туда был обязательно добавлен ром и кокосовые взбитые сливки. По мне, так это, скорее, десерт, а не коктейль, слишком сладко.

А в основе всего этого безобразия – ром! Мне нравится объяснение одного из возможных происхождений этого названия: большой шум, гам и неразбериха! Еще бы, выпил рома – и шумная жизнь начинается! Хотя к рому я всегда относилась с подозрением. Не моё это – «йо-хо-хо и бутылка рома». И йо-хо-хо меня тоже всегда смущало – что это, боюсь спросить?

Сам лично ром – это настоящий карибский крепкий напиток на основе сахарного тростника, там все сбраживается, перегоняется, выдерживается в дубовых бочках и получается тростниковая водка (по-нашему, по-простому), которая чем старше, тем темнее. Чем ром светлее и юнее, тем он коктейльнее, с возрастом (рома, а не потребителя), начинает питься в чистом виде. Самые известные – «Havana Club» и «Bacardi». А так, чисто пиратский напиток! Знаю, чем пираты Карибского моря больше всего любили закусывать ром – долькой апельсина, сдобренного корицей. Очень неплохой был у пиратов вкус! Еще пили с кофе и горячим шоколадом. И с огромной толстой сигарой в зубах, разумеется. Очень советую попробовать такой горячий коктейль на основе рома: очень крепкий черный чай с сахаром и лимоном и ром – шикарно! Особенно хорош холодным зимним вечером.

И еще немного из истории рома и пиратов. Поскольку от рома на жаре пираты быстро дурели и могли по пьяни зашибить своих, то пиратские начальники приказали им ром в чистом виде не пить, а хоть водой разбавлять, ладно, ребят? Ром с водой стали называть грог. Но невкусно это, пробовала. Пиратская мысль по улучшению жизни работала быстро: воду стали смешивать с любым цитрусовым соком с добавлением мускатного ореха и корицы. Жизнь заметно улучшилась. Рецепт старинный, пиратский, попробуйте.

А самым престижным в золотую эру пиратов был Ромфастиан, та еще гадость, на мой вкус: смесь джина, пива, хереса, корицы, сахара, мускатного ореха и, внимание! – сырых яиц! Подавался пиратикам в горячем виде полуобнаженными красотками-мулатками. Горячий вид, думаю, был не только у рома, но и у всех перечисленных.

Тринидад и Идио

Всё просто: Тринидад (Троица по-испански) – это очаровательный разноцветный городок на Кубе, Идио – имя хозяйки, у которой я жила два дня с сыном.

Тринидад одноэтажный, цветастый, патриархальный и очень обаятельный. О том, чтоб его забыть, не может быть и речи. Домики идут непрерывно, одной стеной. Поэтому любая улица это просто одна длинная стена с дверями, но каждый хозяин красит свой кусочек жилья в любимый цвет – синий, так уххх, самый синий в мире, зеленый, так не стесняясь никого, желтый, так чтоб солнцу подстать, розовый, так самый противный, какой есть! Все двери в этой длиннющей уличной стене всегда открыты и жизнь совершенно на виду. Идешь и смотришь краем глаза на донов Педро и Розалинд, как на участников разноцветного сериала: в синем доме черный старик, стакан и остатки рома. Старик мерно качается на качалке в такт своим неторопливым мыслям, глядя перед собой. Рядом с ним кошка, черная, как и сам хозяин. Около красного дома – девочка с воздушным шариком во рту, то сдувает, то надувает. Шарик красный, с белым крестом. В зеленом кудахчут зрелые тетки в бигудях (я знаю, что «в бигуди», но эти – «в бигудях»!), кудахчет о своем и телевизор, но теткам это совсем неинтересно. Кто-то сидит на ступеньках, кто-то смотрит в окошко, ведь на улице все равно самая важная местная информация. И запахи, из каждой двери пахнет по-своему, идешь по узкому тротуару, касаясь плечом стены и нанизываешь, как парфюмер, запах за запахом: здесь жареный лук, много лука, на пол квартала хватило бы, а вот воняет стойкой кошатиной, въевшейся даже в стены, и пропитавшей соседние дома, там стиральный порошок, аромат свежего белья и солнца, зато через несколько шагов целый букет человеческих запахов, и главный – страсти, свежеиспеченной, еще не выветрившейся, страсти в ритме сальсы, как и все здесь вокруг. А чуть дальше, из белой двери, просто тянет одиночеством.

В городе есть старые площади и храмы, галерейки с картинами местных Дали, но это всё в плюс к простым городским улицам, они и есть душа города.

Мы жили в желтом домике, у милой хозяюшки со странным именем Идио. Было боязно селиться в дом кубинца, честно. У нас же свои представления о прекрасном. Оказалось, что наши представления недалеки друг от друга. Дверь с улицы – это вход в другую жизнь, о которой живущий в гостинице европеец не имеет представления. Большая гостиная с кухонным прилавком и массивными колониальными креслами; внутренний дворик под открытым небом, посреди которого стол из цельного ствола, с патиной и трещинами; кованые перила, желтые радостные стены и множество муравейных комнатушек, но каждая с удобствами. Все чисто, с местным колоритом и потугами на вкус.

Идио мила, улыбчива, приветлива и услужлива, интересуется сыном, сравнивает его со своим, знакомит с длинноногой подростковой дочкой в пионерском галстуке. Все время ведет записи: что куплено, сколько трачено, кто приехал, кто уехал, список нужных продуктов – всё с точностью должно быть запротоколировано. Ведет дом и надстраивает второй этаж, все время в гостиной, как часовой на посту. Дом, скорее, зажиточный по местным меркам, к кофе подали молоко и угостили хлебом, как пирожным. Спросила, что мы хотим на ужин – курицу, рыбу или мясо. Выбрали курицу в надежде на местную, но из морозильника были вынуты американские ляжки мутанта, не ножки Буша, а динозаврины мясистые мослы, которые заняли весь огромный прилавок. Потом Идио с силой запихнула их в скороварку и оставила томиться.

Через два дня мы обнимались, прощаясь, одаривали друг друга подарками и клялись в вечной любви и дружбе. И это не просто слова, я, правда, буду вспоминать Идио из Тринидада.

Вообще, кубинцы величавы и одновременно игривы, неторопливы и улыбчивы, а к нам – стойкое хорошее отношение, что по нынешним временам редко. Всех красиво зовут, как героев сериала: Розалинда, Хосе, дон Мигель и просто Мария. Но сериал довольно бедный. Очень бедный.

Сделала на Кубе впервые:

• Выпила ром, который всегда презирала, «Дайкири», «Пина Коладу», «Кубу либре», «Кончанчару». До Кубы коктейли вообще не пила.

• Попробовала тростниковый сок. Слишком сладко, но очень сочно.

• Попробовала тостоны, жареные зеленые бананы. Фу.

• Прокатилась верхом на быке зебу. Мягко и медленно.

• Послушала настоящую сальсу и увидела, как ее танцуют: «Это элементарно! Вы просто должны получать удовольствие от движений!»

• Купила из-под полы сигары дома у спекулянта.

• Была на обряде сантерии – местном религиозном празднике. Увидела священника в состоянии транса. Увидела жертвоприношение.

• Попробовала тапиоку.

• Увидела грифов в природе.

• Была на табачной плантации.

• Была на плантации какао, ела очень вкусный фрукт какао, чем-то напоминающий мангостан с ананасом. Ела очень невкусные жареные зерна какао, абсолютно не похожие на шоколад.

• Видела хлебное дерево.

• Видела полчища раков-отшельников на почти необитаемом острове. Милые.

• Впервые в жизни села за гончарный круг! Невероятные ощущения!

• Была в доме, где 20 лет прожил Хемингуэй. Сильно. (см. фото 90)

Фото 90…Купила из-под полы сигары дома у спекулянта

Константин Исааков. Лед и пламень

Есть у меня друг детства – обычный русский парень, но швед по происхождению. Его предки перебрались в Россию в качестве тогдашних «трудовых мигрантов», корабелов, еще в петровские времена. Так вот, зная Сашку, что называется, как облупленного, я, даже не побывав в Швеции, как-то сомневался в наших стереотипных представлениях о шведах как о суровых викингах, воинах и прагматиках – словом, людях с исключительно «характером нордическим». Саша-то, по натуре, человек творческий, общительный, он обожает путешествовать по миру, увлеченно потом комментируя друзьям эти свои пути-дороги. Готовится, однако, к каждой поездке всерьез, я бы сказал, синтетически: штудирует Интернет, выучивает несколько десятков слов на местном языке – чтобы потом, как он сам объясняет, без проблем общаться где-нибудь в пабе или в траттории. Вот такой «лед и пламень». Увлеченный структуралист.

Да и потом, говорил я себе, какие же это «суровые викинги» – обаятельная бабушка Карлсона Астрид Линдгрен или четверка АВВА, стремительно покорившая своими песнями в конце прошлого века все эстрады планеты? Хотя в обоих случаях налицо был продуманный, как бы сейчас сказали, маркетинг, «стратегия продаж». Опять лед и пламень?

А шведский характер оказался и впрямь таким – в этом меня окончательно убедил Стокгольм. Начнем с того, что сам город вовсе не выглядит суровой северной столицей: его территория – на 1/3 вода (Балтика, каналы, озера), на 1/3 зелень (есть, не поверите, даже парки с непонятно как тут выживающими тропическими растениями) и только на оставшуюся 1/3 строения. Среди которых, я думаю, больше, чем где-либо в мире музеев – «на душу населения». На достоверную статистику не сошлюсь – просто поверьте моему опыту путешественника. Шведы создают музеи из всего. Структурируют страсти.

Именно в этом, как мне кажется, и проявляется национальный характер: сначала сотворить нечто, а потом это нечто систематизировать… если хотите, музеифицировать. Но только не мумифицировать! Потому что стокгольмские музеи – живые. И вообще, кто вам сказал, что музей – это непременно классическая пышность либо деловой модерн интерьеров, дремлющая с открытыми глазами старушка-служительница на банкетке и унылый экскурсовод, пересказывающий вам очередной «посмотрите-на-лево»-спра-вочник? В городе музеев Стокгольме все иначе. (см. фото 91–92)

Фото 91–92…сам город вовсе не выглядит суровой северной столицей

Конечно, в некотором роде провокацией музейной «жилки» стокгольмцев является то, что это, в принципе, во все времена это был и остается город королей: от венценосных, включая нынешнего Карла XVI Густава и упомянутых уже королей эстрады, или королевы сказок фрекен Астрид и до небезызвестного короля нефти и благотворительности Альфреда Нобеля. Жизнь у королей вообще-то трудная. Не смейтесь. Она действительно обременена множеством ритуальных обязанностей, необходимостью соответствовать каждую минуту, в контексте государства и в контексте обыденности, своему высочайшему предназначению. Мне кажется, поэтому короли, и не только шведского происхождения, любят селиться у воды, выстраивая свои усадьбы, замки, а то и целые города у озера или у реки, а то и на острове в море-океане. Вода, даже в виде ежедневной «картинки» перед глазами, расслабляет, микшируя утомительную ответственность высокого сана: пройдешь-проедешь мимо нее – и как-то уже полегчало.

Видел я множество королевских дворцов, с годами ставших музеями. Но то с годами! А действующий Карл XVI Густав не погнушался приспособить под музей свою действующую рабочую резиденцию: пожалуйста, заходите, прогуляйтесь по комнатам, полюбуйтесь интерьерами и картинами. Да, вы не найдете тут блестящей будуарности французских королевских покоев или пышного великолепия дворцов восточных правителей. Но, повторяю, это рабочая резиденция. Хоть и именуемая Королевским дворцом. Ну, разводом караула на его площади не восхищался разве что самый ленивый и равнодушный из путешественников (добавлю свои «три копейки»: сей «парадный флэшмоб» отличает, по мне, балетная грациозность). (см. фото 93)

Фото 93. Развод караула у Королевского дворца в Стокгольме

Но и «в гостях» у Его Величества тоже интересно: строгий дизайн, располагающий к мыслям о вечном, подобранная со вкусом коллекция картин на стенах. Не знаю, был ли «на работе» при моем визите хозяин сих стен или куда-то отъехал: это не афишируется. Охрана тут всегда одна и та же, а на территорию служебного уединения Карла XVI Густава нас, конечно, не допустили. Хотя рассказали, что королевская служба в Швеции весьма специфична: у короля тут меньше прав, чем у обычного гражданина – он, например, не может публично высказываться по политическим вопросам, комментировать события в стране и в мире. Вот и верь после этого в то, что «все могут короли»!

В большие створчатые окна Королевского дворца нет-нет, да прольется свет, отраженный голубизной озера Меларен. Говорят, хозяин частенько тут медитирует, опершись на подоконник. (см. фото 94)

Фото 94. В больших створчатых окнах Королевского дворца

Еще раз подчеркну: сам дворец – вовсе не собственность короля, а лишь место его работы. Есть у него, конечно, и своя небольшая недвижимость: три дома, вилла. Есть и состояние: оно, и это всем известно, составляет 150 миллионов шведских крон, что, по здешним меркам, не сильно круто. Впрочем, доходы всех местных государственных лиц, как и благосостояние остальных граждан, абсолютно открыты – о них можно прочитать в Интернете. Интересуетесь, сколько имеет на счетах ваш сосед по дому? Пожалуйста, запросите в соответствующую службу – вам пришлют справку (но и соседу при этом сообщат, что вы проявили к нему особое любопытство).

Это, так сказать, нелирическое отступление. Потому что, выйдя из Королевского дворца, надо, продолжив музейную тему, обязательно заглянуть в Ратушу. Которая, по сути, тоже музей, и тоже, одновременно, «рабочее» здание. Здесь, ко всему, происходят Нобелевские чествования, включая знаменитый банкет. Чем не тема для музея? До Ратуши от Королевского дворца – рукой подать: вдоль водоемов с рыбаками – рыбу в городе разрешено ловить бесплатно. И она, кстати, есть. И ее можно есть. Потому что в водоемах чисто. Хотя для большинства любителей тихой охоты это, скорее, такая, мысленно приближающая тебя к образу короля, медитация. Стоя с удочкой, можно поразмышлять о судьбах мира и о своей судьбе – например, о кредите, который ты в молодости взял, чтобы купить жилье, и который предстоит отдавать лет 50–60 под 2,5–3,3 процента годовых, а впрочем, возможно, до конца своих дней отдать все-таки удастся, ведь средняя продолжительность жизни шведского мужчины – 79 лет, а женщины – 83.

Нобелевский банкетный зал Ратуши – здания с элементами готики и классицизма, увенчанного тремя традиционными шведскими коронами, почему-то называют «синим» (почитайте отчеты о торжествах в нем), хотя, на самом деле, он отделан красным кирпичом. Пытался я выяснить это у гида, но в ответ получил что-то вроде: да неважно – не в этом «музейность» зала, а в том, что именно тут проходит финальный банкет на 1350 человек. Вот так и не иначе, покажут вам на картинке, выглядит сервировка стола – с этим тут строго! А примерно так – меню. Блюдами занимаются лучшие из лучших повара планеты, их придумки учитывают любой национальный вкус и даже любую аллергию. Зал же в момент церемонии украшен цветами, присылаемыми каждый год из итальянского Сан-Ремо. Их до 20 тысяч штук – просто сказка!

Можно ли музеифицировать сказку? Она же живая, с героями и сюжетами, так волнующими детское, а то и взрослое (если вы сами не совсем еще «музеифицировались») воображение. Почему же нет? Когда на стокгольмском острове Юргорден создавался музей расчудесной бабушки всех детей мира Астрид Линдгрен, сама фрекен Астрид настояла на том, чтобы это был ни в коем случае не ее личный музей и даже не музей только ее сказок, а дом шведской сказочной культуры в целом. Таким музей «Юнибакен» и стал. В нем вообще-то безумно хочется озорничать! Забраться по стремянке с разноцветными ступенями под потолок, зацепиться за люстру, на которой уже повис (ему не страшно – он с пропеллером) хулиганистый Карлсон – конечно, в виде куклы, «мумии». А ведь выглядит совсем живым: того гляди, сейчас что-нибудь учудит. Или по-пацански подергать за косички ПеппиДлинныйЧулок в натуральную величину (кстати, вы в курсе, что в оригинале она – Пиппи?). Хотя, признаться, больше в этом смысле меня притягивала не кукольная, а молоденькая и очень похожая на Пеппи служительница музея – тоже с косичкой. (см. фото 95–96)

Фото 95–96. Можно ли музеифицировать сказку?

Но я сдержался – и пошел на экскурсию. В которой не было ни капельки нудной музейной монотонности. Мы сели в вагончик Сказочного поезда, вокруг щебетала белобрысая детвора – и все поехали: по «пещерам», где из каждого закоулка на нас «выпрыгивала» очередная сюжетная, филигранно и с какой-то трогательной любовью выполненная сказочная композиция. Вот хутор Каттхулт, на флагштоке в центре его площади, обозревая двор и мир, сидит ошеломленная девочка Ида, которую почему-то затащил сюда мальчик Эмиль. Вот райская страна Нангияле, здесь в разгаре сражение – Братья Львиное Сердце уже побеждают дракона. А вот крыши Васастана, того самого стокгольмского района, где живет Малыш и откуда помашет вам рукой такой родной озорник Карлсон. Кстати, к Карлсону шведы, как мне объяснили, почему-то суровы – ну, не «народный герой»: бездельник и обжора! Или стесняются неких не слишком «достойных» национальных черт, которые не побоялась предъявить миру писательница? Зато ПеппиДлинныйЧулок, тоже, кстати, не паиньку, почему-то откровенно любят – ну конечно, девчонкам же все дозволено! Многие шведы специально приходят в этот музей – якобы детям его показать, но, на самом деле, пока малыши кувыркаются на батуте, втихую поиграть с Пеппи на вилле «ВверхТормашками».

Вокруг музея «Юнибакен» – не по-северному зелено: та самая одна треть города здесь представлена весьма очевидно. Но еще очевиднее – в музее Скансен. В конце XIX века этот первый в мире искусственно сформированный парк под открытым небом и, одновременно, этно-парк создал некто Артур Хазелиус. Кто такой? Да просто небедный стокгольмский гражданин, озабоченный тем, что как-то рассеиваются – из быта и из памяти – реалии незатейливой, но при этом очень своеобычной местной сельской жизни. И тогда он свез из окрестных деревень и восстановил образцы деревенских строений – как крестьянских, так и усадебных (некоторые возрастом аж из XVI столетия), поселил в них народные промыслы. Все это живет и здравствует до сих пор, любовно охраняемое городскими властями. Зайдёшь в такой домик – а там тебе мастер-класс по выпечке каких-нибудь шведских булочек продемонстрируют, а потом продукцией угостят. В соседнем местного ликеру нальют, всякие необычные hand made изделия продемонстрируют. Вдоль дорожек непуганые белочки прогуливаются, сами в объектив заглядывают, кокетливо закатывая глазки. Но это уже почти из другой сказки – нашей, пушкинской. Разве что никакие слуги белок тут не стерегут. (см. фото 97–99)

Фото 97. Мастер-класс по выпечке шведских булочек…

Фото 98. Белочки в саду музея Скансен

Фото 99. Сад Скансен

В Скансене проходят массовые концерты, праздники, включая рождественский и новогодний, к которым сейчас город вовсю готовится – украшается в соответствии с европейскими обычаями. И, кстати, именно отсюда обычно транслирует шведское ТВ перезвон бокалов в новогоднюю полночь.

А еще стокгольмцы любят проводить новогодние и рождественские праздники в городском Ботаническом саду Бергиуса на берегу залива Бруннсвикен. Его создали в 1791 году Бенгт и Петер Юнас Бергиусы. Любили братья всяческую флору и экзотические растения – вот и решили бросить вызов северному климату: устроить музей всей этой красоты в родном Стокгольме. Климат вызов принял – и вынужден был уступить любви братьев Бергиусов к прекрасному. И сегодня по этой огромной территории на окраине шведской столицы можно гулять, представляя себя в джунглях Амазонки или в африканских саваннах. Не все, конечно, 9 тысяч экзотических растений живут тут под открытым небом: особенно теплолюбивые помещены в оранжерею, в которой я застал совсем не по-северному разгулявшуюся свадьбу. Буйство флоры, наверное, расковывает.

Продолжая убеждать вас в том, что шведы умеют сделать музей из всего, не могу не рассказать о волшебном «Миллесгордене», парке скульптур. Его создал удивительный скульптор Карл Миллес, прославившийся в середине XX века своими «парящими фантазиями». Это один из редчайших ваятелей, создавших свой стиль – по сей день вы можете услышать: «Эта вещь – в духе Миллеса». Созерцая его скульптуры, вместе с ними как бы воспаряешь – и духом, и почти что телесно. Дело ли в странных, отрывающихся от земли позах или в особой динамике фигур – не знаю. Гениальный, прославившийся по всему миру, где и разбросаны его работы, мастер решил при жизни создать свой музей – у себя дома, в усадьбе у воды, в зеленом парке.

В «Миллесгордене» собраны, конечно же, копии – но это авторские копии. Попав однажды в Сад Миллеса, вы его точно не забудете. Фигуры Миллеса вырастают прямо из кущи зеленых ветвей, из водной ряби бассейна, просто из асфальта на площади. Да, требуется всего одно маленькое усилие – и, кажется, ты взлетишь вместе с кем-то из миллесовских героев! Только как раз на это усилие нас, увы, чаще всего, не хватает. Кстати, если в вас еще не до конца умерло чистосердечие романтика, держите себя в руках. Герои и героини Карла Миллеса пробуждают самые сокровенно спрятанные мечты. Так что поберегитесь: а вдруг неподалеку мелькнет живая симпатичная девушка. (см. фото 100–102)

Фото 100–102. Волшебный парк скульптур Миллесгорден

А этот музей открыли в Стокгольме только несколько лет назад. Он тоже, что называется, прижизненный. Потому что посвящен совсем недавним кумирам мировой эстрады – группе ABBA. Сделан он руками фанатов, но, конечно же, не без участия и самих исполнителей музыкальных хитов 80-х. Музей ABBA стилизован под недавнее прошлое. И, одновременно, очень современен. Это самый настоящий интерактивный музей, какие сейчас только начинают появляться в разных уголках планеты. Его посетители могут спеть и станцевать «вместе» с Агнетой, Бенни, Бьорном и Фридой (в виде, понятное дело, оживших, но в натуральную величину, айтишных образов), посидеть за столиком, где они пили утренний кофе с видом на озеро. И вспомнить ещё раз о водных пристрастиях королей. Это иллюзия причастности к жизни, к повседневности любимых знаменитостей. А что может быть прекраснее иллюзии в нынешнем прагматичном мире? Вот они какие, оказывается, бывают музеи! Вовсе не мертвые собрания артефактов, а вовлечение в иные миры. (см. фото 103–105)

Фото 103. Музей ABBA

Фото 104. Музей ABBA

Фото 105. Музей ABBA

Это чувство соучастия в другой и очень увлекательной жизни не покинет вас и в вертикальных помещениях стокгольмской телебашни Kaknastornet. Она – тоже музей: во-первых, производственный, действующий, поскольку сама башня – действующая, а во-вторых, своего рода открытый музей шведской столицы. С верхнего яруса в ясную погоду ее можно рассмотреть отсюда всю – зелёную, голубую и белокаменную. Ещё одна экскурсия по городу-музею Стокгольму – на теплоходике вдоль береговой линии острова Юргорден: по-королевски горделивая городская архитектура предстанет перед вами в тех же зелено-голубых «багетах».

А иногда шведское увлечение музейностью доходит до курьеза, пусть даже очень симпатичного. Я о популярном среди туристов музее «Vasa». Он посвящен местному «Титантику» – грандиозному и по замыслу, и по искусству исполнения: потрясающая резьба по дереву украшает корпус и палубы. Но только не по мастерству корабелов. Построенный в 1628 году по приказу короля Густава II Адольфа, парусник был пущен на воду 10 августа того же года, но доблестно затонул примерно через час. Получилась очень красивая, но… чуть ли не модель: кораблестроители что-то там недорассчитали. Лет через 300 эта громадина была поднята энтузиастами со дна морского. И стала музеем самой себе. Хотя, по сути, это – памятник профессиональной ошибке. Впрочем, здесь вам на 16 языках расскажут о той загадочной и драматичной истории. Вы полюбуетесь сотнями резных скульптур.

Что ж, порой надо погибнуть, пусть даже по чьему-то недочету, чтобы стать музеем. Все мы, возможно, со временем во что-то воплощаемся.

Большая женщина по имени Mexico

Мехико огромен. Только в самом городе проживает 19 миллионов человек (плюс 5 миллионов в окрестностях), и все эти люди, кажется, беспрерывно что-то празднуют. Толпы на центральных улицах города, особенно на проспекте Реформы, клубятся и растекаются вдоль и поперек в любое время суток: вокруг торговых киосков, каждый из которых предлагает товары одной из стран мира (есть и российский), вокруг кафешек и ресторанчиков, просто вокруг случайного прохожего, заговорившего о чем-то, что непременно взволнует окружающих.

Такие они, жители города – загорающиеся с отсвета искры, говорливые, неспокойные. Похоже, они никогда не бредут просто так, бесстрастно, к некоей обыденной цели. Нет, они всегда «в чувствах» – по ходу что-то горячо обсуждают, чему-то радуются, против чего-то протестуют, сопровождая все это «что-то» (как само собой разумеющимся) песнями и плясками. Наверное, это вообще свойство латиноамериканского менталитета: кубинцы вот так же в середине прошлого века между стаканчиком рома и чашкой кофе, под песни и пляски совершили свою «веселую» революцию. В Мехико революции вроде не ожидается. Но о политики любят посудачить все – и тоже весело, иронично, под рюмку текилы.

Прибывшему сюда туристу только и остается, что ошалело наблюдать за этим повседневным карнавалом. Или попытаться в нем поучаствовать. Ежели не слабо. Неизменно, однако, при этом продвигаясь к своей цели. Цели ещё и что-то увидеть в этом цветном, многосерийном городе-блокбастере. А таких целей, которые должны быть обязательно достигнуты, в мексиканской столице множество. Расскажу лишь о тех, которые меня особо зацепили.

К Национальному кафедральному собору Вознесения мне пришлось буквально продираться сквозь толпу на центральной городской площади Соколо. Толпа эта – не столько местные жители, сколько туристы. Местных, впрочем, тоже немало: они торгуют, разложив товар прямо на земле, «аутентичными» мексиканскими штучками (в основном, made in China), гадают, шаманят, просят милостыню, как обычно, приплясывая и подпевая в такт. Но, идя к храму, вы уж, пожалуйста, не только опускайте голову к уличным торговцам – поднимайте ее время от времени к зданиям вокруг. Архитектура! Колониальный стиль! Дома внушительны и витиеваты. Аккумулятор вашей камеры заряжен сполна? Ему сегодня предстоит работать «до упора».

Фото 108–110. Уличные торговцы Мехико

И вот я в храме. Его строили целых 250 лет – с 1547 года. Напротив входа – алтарь. Он пышен, красочен и золочен. Сколько же на его рельефе мельчайших фигур, изображений: внимательно рассмотреть каждое – нужны часы. А если еще и слушать комментарии гида… Слушать надо бы: это ведь своя, уникальная духовная тема, в которой, как всегда у латиноамериканцев, местные дохристианские верования причудливо переплетены с католической традицией. Выпестованный европейцами барокко, как оказалось, идеально приспособлен именно к мексиканской культуре, где соединились индейское внимание к подробностям и испанская многоцветность зрения. Вот и здешний алтарь завораживает пестротой деталей – от крупных до мельчайших. (см. фото 106–107)

Фото 106–107. Национальный кафедральный собор Вознесения на площади Соколо

Этим собор напоминает мексиканских женщин: по-индейски странных и по-испански страстных. И совсем контрапунктным пятном – очень мужская черная деревянная фигура Христа на переднем плане, сбоку. По легенде, скульптура почернела, когда некий отравитель подсыпал ей в ноги яду: чтобы сгубить местного отца-настоятеля, но образ Сына Божия таким вот образом предупредил священнослужителя. Любил бывать в этом храме покойный Иоанн Павел II, о чем сообщает мемориальная доска. Вообще собор полон чисто мексиканской, а потому в немалой степени эклектичной, наивной, но этим и самобытной религиозной символики – свечек тут, например, не ставят, подвешивая вместо них на большую доску специальные значки-символы, среди которых много любовных (чтобы приворожить), и особо популярно сердечко, пронзенное шпагой, которое можно купить тут же, в церковной лавке.

На выходе из храма я почти столкнулся со слепым шарманщиком. Был ли он и вправду слепым? Не знаю. Только когда я попытался было проскочить мимо, он молча скосил только что возведенные долу очи к своей привязанной к шарманке шапке с монетами. И, как показалось, даже по-хитрому мне подмигнул. Но, может, и «навеяло». (см. фото 111)

Фото 111. Слепой шарманщик

Потому что в Мехико все как-то очень ловко балансирует между правдой и легендой. К примеру, история другого очень популярного тут храма – Базилики Святой Девы Гваделупской. Его украшает изваяние самой Девы, которому спешит поклониться чуть ли не вся Мексика. Интересен исторический сюжет. Некогда встретил индеец в этих местах женщину. «Я, – сообщила она ему, – Святая Гваделупа (так, по крайней мере, он услышал это имя, в чем-то созвучное старинным ацтекским названиям), пришла стать вашей покровительницей. Скажи местному священнику, чтобы построил мне храм». Добросовестный индеец, конечно, рассказал. Священник, как всегда бывает в похожих историях (слышал я этот «бродячий сюжет», например, в Сирии да и в наших краях – в Костромской области), не поверил, потребовав доказательств. Дева встретилась индейцу еще и еще раз. И, наконец, демонстративно сняла перед мужчиной наброшенный на ее плечи плащ – и природа вокруг тут же расцвела; а плащ со срезанными ею цветами посланник-индеец отнес тому самому недоверчивому святому отцу (внутри плаща очень кстати оказалось изображение самой Девы). Сомневаться святому отцу и дальше было бы совсем уж, согласитесь, неприлично – и храм был возведен. Плащ же тот по сей день хранится в базилике. Говорят, чудодейственен.

Красивая история, правда? И, несмотря на сюжетные аналогии в других странах (а в мире, говорят, вообще всего десять сюжетов – с вариациями, конечно), очень мексиканская. Женский образ для мексиканца всегда обрамлен пышностью тайн и загадок. Женщина может быть и ангелом, и колдуньей.

Вот таким ангелобесом в шуршащих мексиканских юбках представляется мне и образ еще одной практически легендарной мексиканки – Фриды Кало. Я побывал в ее Доме-музее. Мексика XX века, как известно, богата на художников самобытных, народных по традиции – скорее, индейской, нежели европейской, но при этом людей крайне левых политических пристрастий. Сикейрос, Ривера, Кало – это только те, что получили мировую известность. Последние двое – весьма самобытная пара. Даже те, кто никогда не слышал о Фриде Кало и не видел ее работ (по мне, они больше имеют отношение к бешенному, неуправляемому и, вместе с тем, очень трепетному внутреннему миру красавицы со сросшимися бровями, нежели к какой-то профессионально освоенной художественной школе), наверняка смотрели нашумевший некоторое время назад американский фильм «Фрида». Замечу, он вполне адекватно изобразил эту боготворимую мексиканцами даму – ее имя тут до сих пор произносится с придыханием.

Но она была и впрямь Женщина! Умела любить и ненавидеть. Совсем девчонкой, в 14 лет пришла в мастерскую тогда уже известного художника Диего Ривера, простояла там молча 5 часов (ошарашенный Ривера даже зафиксировал это в своем дневнике) и ушла, сказав себе: от этого мужчины я рожу ребенка. Родить ребенка не довелось вообще – причиной были чисто женские проблемы, усугубленные тяжелой аварией, в которую Фрида попала и после которой все последующие годы проходила в жесточайшем корсете. Но провели они с Диего вместе большую общую жизнь: женились, разводились, опять женились, в промежутках отчаянно изменяли друг другу (Ривера – по зашкаливавшей потребности сексуального разнообразия, Кало – из мести), а под конец жизни совместным «волевым решением» исключили из своих взаимоотношений телесную близость, но при этом обходиться друг без друга все равно не могли.

Картины Диего Риверы очень своеобычны и высокопрофессиональны – их я в большом количестве чуть позже увидел в Доме-музее знаменитой собирательницы живописи Долорес Ольмедо. Ну, а живописные работы и национально стилизованные наряды Фриды Кало, по мне, более ученические, наивные. Но страсти так и рвутся из каждого полотна, с каждой сделанной ее руками индейской пышной юбки или даже с украшений, подчас вызывающе крупных и броских, которые она сама придумывала и сама же до последнего своего дня носила. Говорят, темперамент этой уникальной женщины под конец жизни оценил (а то и не устоял перед ним, что доподлинно неизвестно) «Лео» Троцкий – отвергнутый мачо русской революции.

Но в Доме-музее Льва Троцкого все по-другому. Жизнелюбию, чувственности, страсти, отличающим жилище Фриды, тут места не нашлось. Такая всепроникающая серость – она гнездится в каждом углу. Мексиканцы никогда очень уж сильно не восхищались заслугами Льва Троцкого (здесь, понятно, его именуют Лео Троцкий) перед мировой революцией. Но, видя в нем личность трагическую, отвергнутую родиной, скитальца неприкаянного, они дали ему приют. Говорят, посодействовал как раз Диего Ривера, сдружившийся с Троцким после своего визита в 1928 году в «Россию во мгле» и убедивший мексиканского президента принять изгнанника, которому давали от ворот поворот многие европейские посольства. Ну, а потом, после его убийства, Троцкий будет выглядеть в глазах сердобольных, по-женски сочувственных жителей Мехико еще большим мучеником. И создать Дом-музей чужестранца им не покажется странным и неуместным.

После эстетичных апартаментов Кало скромное жилье нашего пламенного некогда соотечественника удручает абсолютно нарочитой, депрессивной аскетичностью. Кажется, обитавшие в нем Троцкий с супругой и взятый ими на воспитание мальчик Сева (сирота, из родственников) просто махнули рукой на быт. Вот железная койка Троцкого с тоненьким матрасом. Вот стенной шкаф с серо-коричневыми, убогого вида пиджаками и пальто. Вот незатейливый кабинет, где писал Лев Давидович свои статьи, главной целью которых было переспорить политического оппонента Сталина. Именно в этих стенах сеньор Лео был убит хитроумным, сумевшим втереться ему в доверие агентом КГБ Рамоном Меркадером: схороненный под плащом ледоруб пришелся точно в цель – не помогли и 32 охранника, выделенные мексиканским президентом. И ведь это была отнюдь не первая попытка «разобраться» с беглым революционером: незадолго до того налет на дом организовал упомянутый уже мексиканский художник (и ярый сталинист) Давид Альфаро Сикейрос, обстрелявший с 20 бандитами это здание как-то ночью – Троцкий тогда успел спрятаться под кроватью. (см. фото 112)

Фото 112. Дом-музей Льва Троцкого

Рассматривал я все эти «достопримечательности», слушал рассказ нашего гида, и не то чтобы жалел Троцкого – неизвестно, чем бы обернулась отечественная история, ежели бы он, а не Сталин взял верх в этой злобной схватке двух бешеных псов, одержимых жаждою власти. Жалкой и убогой выглядела сама отечественная история, изломанная, загаженная всеми этими троцкими, сталиными, ульяновыми. И кончалось-то все для них либо сифилисом мозга, либо дырой в черепе, либо испусканием духа в луже собственной мочи под своей кроватью.

А музей этот впоследствии, кстати, основал тот самый бывший мальчик Сева. Повзрослев, он каждый день приходил сюда до самой, вполне мирной, своей старости и смерти. И нам небесполезно заглянуть: очень остужает от всякого рода левацких идей. (см. фото 113–114)

Фото 113–114. Дом-музей Льва Троцкого

То, что лидеры отечественной истории – отнюдь не колоссы, всем нам хорошо известно. Поэтому после новейшей и не самой героической истории полезно «полечить» свой исторический сарказм иными эпохами и масштабами – дабы не усомниться в красоте и силе человеческого гения. Есть для этого неподалеку прекрасное место – пирамиды Тиутиукана. Они находятся примерно в 50 километрах от Мехико, но вы уж не поленитесь туда съездить. Даже если до этого бывали, например, в Чичен Итце или в Кобе. Центральная из здешних пирамид – Цитадель – внутри когда-то вмещала до ста тысяч человек. Дело в том, что мексиканские пирамиды, в отличие от египетских, не были местом захоронений – только лишь местом молитв. Молились тут, главным образом, богу Кетцаль Куатлю – пернатому змею. Тем не менее, в глубине другого здешнего сооружения – пирамиды Луны – были найдены останки 12 человеческих тел; считается, что это враги Тиутиукана, под натиском которых он и пал в VII веке. А пирамида Солнца, датируемая примерно 150-м годом до нашей эры, была обнаружена здесь только в начале XX века. Подниметесь на самый верх – и такая вокруг красотища перед вашими глазами раскинется. Уникальность Божьего творения уже не вызовет у вас скепсиса. Как и возможности человеческие, рукотворные. В этом состоянии духа можно и вернуться к искусству. В Музей!

Дом-музей Долорес Ольмеды – вот уж всем музеям музей! Его хозяйка тоже, знаете ли, удивительная была женщина! По судьбе – успешная бизнес-вумен. И при этом до глубокой старости – красавица, светская дама, меценатка. В 16 лет напросилась к Диего Ривера (похоже, все мексиканские девчонки рвались тогда к нему в объятия), уговорив рисовать ее обнаженной. С тех пор отчаянно коллекционировала работы своего кумира. В 1962 году купила старое поместье, превратив его в роскошный музей, где, например, собраны 600 экспонатов мексиканского народного творчества доколумбового периода – работы по кости, керамика, одежды, не говоря уже об отличной коллекции Риверы (150 картин!), Кало, Сикейроса, других здешних мастеров, преимущественно так называемых муралистов, писавших по мокрой штукатурке – «аль фреско». За 10 лет до своей смерти Долорес подарила музей мексиканскому народу. Умерла в 1993 году, до последнего дня ведя активную жизнь и сверкая бриллиантами, при этом помогая множеству творческих (и не только) людей – всем, кто, по ее мнению, нуждался в помощи.

Переходя из здания в здание этого громадного музея, вы наверняка восхититесь здешним парком, где по дорожкам гуляют пышнохвостые павлины, а гуси-лебеди гогочут из-за легкой загородки птичника. А еще здесь цветут все цветы, которые можно и даже нельзя (нам, европейцам) представить. Впрочем, людям с европейски настроенным глазом многое очень трудно представить в этом удивительном, страстном городе Мехико.

Собирался написать о Деревне Тыгыдым, а получилось о России. Почему так? Чем похожи они – придуманный, но по-настоящему живой Тыгыдым и живая, но никак не избавляющаяся от наносного, от чьего-то векового сглаза, от чьей-то недоброй порчи Россия?

Деревня, нашедшая свой образ. И страна, веками его ищущая.

Кто придумал Тыгыдымского коня? На этот вопрос даже «высший разум» Интернета внятного ответа не дает – все отшучивается: мол, легендарное животное, самое таинственное в криптозоологии (исследованиях таинственных животных) – из того же ряда, что и Снежный человек, Лох-несское чудовище, Баба Яга.

Как звучит, однако, сей конь – известно: тыгыдым-тыгыдым-тыгыдым! Только вот кто такой – непонятно.

С другой стороны, кто мне ответит на вопрос: что есть Россия? Наследница Рюриковичей или Киевской Руси, Золотой Орды или германских кровей русских императриц? Духовная дочь Византии или наложница люмпенского большевизма? Кто ты, Россия – неразгаданный Тыгыдымский кентавр, скачущий одновременно вперед-назад?

Оставив последние из этих вопросов людям в них более компетентным (как то: философам и этнопсихологам), примем наиболее близкую лично мне версию по поводу вопросов первых: Тыгыдымского коня, а вместе с ним и Деревню Тыгыдым придумали мои друзья Олеся Дегтярева и Саша Мазалецкий. Тем более, что это действительно так: Тыгыдым в нынешнем его виде создал отнюдь не Господь Бог (хотя, думаю, он выдал-таки «сертификат соответствия»), а эта молодая семья, прибывшая некогда в пошехонское захолустье, восхитившаяся его красотой и всего-то года за два с небольшим вписавшая в эту чудесную природную раму, в этот багет мироздания свою, собственного авторства, картину.

В эти дальние края, куда от Ярославля надо добираться автобусом до Пошехонья и уж только потом, по разбитым дорогам – к берегу Рыбинского водохранилища, приехал я затемно. А потому увидел их въявь лишь с рассветом. И удивился. Не таким я представлял тебя, Тыгыдым.

Да, собственно, никаким и не представлял. По проселочным российским дорогам поездил немало. Бывал в маленьких, со следами исторического запустения городках, где полуразрушенный храм да скромный краеведческий музей – следы былого чуда. Бывал в деревеньках со сползшими крышами заколоченных домов. И все это – в удивительной красоты безграничных «багетах» лесов и долов, полей и озер, речушек и рек. Заколдованные края заброшенной, нелюбимой (да, увы) красоты! (см. фото 115–116)

Фото 115. Семья, расколдовавшая безграничные красоты

Фото 116. Фундамент деревни – Творчество и Любовь

И вдруг какие-то муж с женой да с детками захотели все это расколдовать в отдельно взятой счастливой деревне? Ну да, всячески понимая и поддерживая их в этом уже даже пусть только желании, я вообще-то думал: поставили там наверняка какой-никакой себе домик, проводят, как сейчас принято говорить, ивенты. В их числе и самый крупный – фестиваль «Зеленые Луга». Как все, словом.

Но то, что я увидел, было вовсе не домиком на берегу Рыбинского моря (так его тут зовут, а оно и впрямь выглядит морем).

И даже не этно-деревней «Все для туриста», каких я посещал по миру во множестве – от Литвы до Южной Кореи. То была модель мира. А может быть, модель России.

Вы спросите: действующая? Еще как!

Вот фестиваль «Зеленые Луга». Накануне прислали мне ребята его программу. В один июльский день – и столько всего вместить! Это как, спрашиваю. «Так ведь на разных площадках!» – отвечают.

«Но вас-то – всего двое взрослых да дети…»

«Нет, нас много: нам волонтеры помогают – девочки и мальчики из соседних деревень. Им нравится, а нам каждая лишняя пара рук – подспорье».

Кстати, о помощи. Открою маленькую коммерческую тайну: у фестиваля «Зеленые Луга» нет бюджета. Вообще никакого. Его организаторов (читай: Сашу с Олесей) никто материально не поддерживает – ни областные, ни районные власти. Первые, те хотя бы воодушевляют: держитесь… то бишь дерзайте! Вторые же хорошо хоть с некоторых пор не мешают.

«Ну, закупили мы, конечно, накануне продуктов побольше – гостей-то надо покормить, – объясняет Олеся. – Ну, строили, оборудовали, украшали – так ведь это работа на будущее нашего Тыгыдыма».

Собственный неустанный труд в течение нескольких месяцев подготовки к «Зеленым Лугам» друзья мои в расчет не берут – в принципе. Смешные.

(Кстати, для вас, скептики – в ответ на невысказанное, но, возможно, мыслимое «фэ»: друзей своих, мол, пиарит. И что? Да, пишу о друзьях, с которыми, между тем, подружился совсем недавно – уже после того, как с головой окунулся и в их живые, фонтанирующие идеи, и в их недюжинные проблемы, которых могло бы не быть, если бы иные инстанции воспринимали Тыгыдым с открытым сердцем, без деления на «свой»/«чужой», без злобы и зависти, а, уж не обессудьте, с любовью… впрочем, о любви мы еще поговорим).

На следующий день после фестиваля Олеся писала мне чуть ли не в слезах: «Ох, недовольна я…» Знаете, чем? Тем, что было у них на фестивале всего (!) 150 гостей. Пришлось мне – в качестве «таблетки от печали» – разложить ей все «по полочкам»:

– 150 человек – это, в принципе, очень даже много и для подобной территории, и для масштабов события, тем более, что народ-то, в основном, прибыл «самоходом», ни одна из туристических компаний – ни из Ярославля, ни из Москвы – не откликнулась на предложенный событийный маршрут, что отношу я исключительно к инертности, сонности отечественного тур-бизнеса;

– годом раньше на таком же фестивале было около 100 человек, и любой причастный к делу развития туризма человек, не сомневаюсь, подтвердит, что, при нынешнем, явно не ударном, состоянии рынка, рост 150 % – это просто здорово;

– подавляющее большинство российских фестивалей и этно-праздников строится по незатейливому принципу «Больше выпивки! Больше шашлыков!», потому как иначе не заработаешь на столь хлопотном мероприятии, вы же, организаторы «Зеленых Лугов», изначально отказались от этой примитивной, но, как говорят, эффективной ивент-технологии, решив, что главное – чтобы людям было весело, радостно, интересно, придумав или раскопав в исторических источниках необычные игры, народные забавы… просто создав особую атмосферу; я ее назвал бы атмосферой ежеминутного чуда.

Так вот, ребята, вы получили столько гостей и тех гостей, которым интересно именно это! А не «выпить/закусить на природе». И с годами число таких людей в России, я верю, будет множиться. Главное, как пел Булат Шалвович, «Не оставляйте, старанья, маэстро»!

Что до практической отдачи от ивента, то бишь события, так я ее наблюдал самолично за те четыре дня, что провел в Тыгыдыме. Были десятки звонков из разных концов России: «Слышали, что у вас необычное место, хотим заехать, поселиться на какое-то время». И заезжали – при мне. А уезжали удивленные и радостные. С желанием вернуться. Совсем как я.

Мы же вернемся к России. «Не выходя» из Тыгыдыма. Знаете, что я увидел, понял, почувствовал в Деревне Тыгыдым и какой бы я хотел видеть мою России – пусть не завтра (я реалист), но хотя бы послезавтра?

Любовь и Творчество. Творчество и Любовь. Именно они, эти две высокие энергии, построили Деревню. Сегодня здесь три больших дома. И каждый, не поверите, – дом-личность. Хоть и архитектурно они – реплики неких строений, что, разъезжая по городам и весям, увидели и полюбили Олеся с Сашей. Вот хозяйский Дом с башней: его прообраза уже не существует – увы, сгорел. Но «подсмотреть» (сфотографировать, срисовать) ребята успели. И воссоздали – этакую купеческую усадьбу XIX века с традиционными и при этом замысловатыми интерьерами. (см. фото 118–119)

Фото 118. Кружево резьбы

Фото 119. Каждый дом – личность

Кружевная изба и Гаютинская изба. Обе – дань местным, пошехонским традициям домостроения. Но каждая со своим характером. Обе вручную расписаны (в основном Олесей, а Саша все больше со столярными и плотницкими инструментами). С «личностными» чертами тут даже хозяйственные постройки: в погребе-холодильнике мы с детьми играли в «дом с привидениями».

В медоварне ты уже с порога оказываешься в атмосфере старинного производства этого вкуснейшего напитка – Медостава, созданного по уникальному рецепту VIII века.

А есть и часовня, пока недостроенная и неосвященная.

О «настроении» на скотном дворе «позаботились» сами животные – кролики, куры, цесарки, индюки, козы. Все они вольготно разгуливают тут, отнюдь не чураясь внимания заезжих гостей, чем приводят в особенный восторг детишек.

Только вот юного чау-чау Мишку приходится держать на цепи – очень он «неравнодушен» к котенку Василию. Ничего не поделаешь – инстинкт.

Ну, а у Тыгыдымского Коня Паши (да, так запросто зовут тут эту легенду криптозоологии) инстинкт проявился самым что ни на есть бурным образом, как только Олеся с Сашей подвели к нему невесту – красивейшего окраса кобылу Алису. Окрас окрасом, но худа и пуглива была в тот момент «девушка» – не ахти как с нею, похоже, обращались прежние хозяева. Теперь вот обстановке заботы и любви нагуливает бока… да уже и не только бока. А Паша ни на минутку не отходит от любимой. Ну, разве что выполнить свои «служебные» обязанности: продемонстрировать гостям-туристам образ Тыгыдымского Коня во всей его красе. (см. фото 117)

Фото 117. Тыгыдымский конь Паша

Да, Тыгыдымский Конь лично для меня уже стал образом. Как и вся Деревня Тыгыдым. Образом той России, в чертах которой – не угрюмство и безнадега, а Любовь и Творчество.

Творчество и Любовь – это тот фундамент, на котором создавалась и развивается, растет, расцветает Деревня. И это ничего, что в ней пока лишь три дома. Появятся новые, а возможно, и не только в Пошехонье.

Вот и я знаю: только Творчество и Любовь способны снять с моей страны заклятье разбитых дорог и захолустной нищеты, зависти к соседу и неумения трудиться не ради «быстрых» денег, а развития для – собственного, своего окружения человечьего, своей земли.

В Деревне Тыгыдым все друг друга любят: взрослые, дети, животные. И любовью заражают тех, кто сюда попадает – пусть даже на несколько часов. Любовь, она ведь распространяется, как вирус.

Россия, скажи: «Ты-гы-дым»!

Олег Нестеров. Стокгольм небесный

Мое знакомство со Стокгольмом началось очень просто: я в Стокгольме проснулся. Как обычный швед. Будний день, ни свет ни заря. Вернее тьма кромешная. Я опустился на окраине в метро, словно это было мое родное «Перово», и поехал вместе с общим потоком в центр.

Поясню: я приплыл в город на пароме. Взглянул в иллюминатор – вокруг лежал мягкий и добрый скандинавский снежок, как в сказке. Поэтому я натянул войлочные ботинки «прощай молодость», в которых обычно гулял с собакой по Измайловскому лесу, посчитав, что для этой сказки это самая подходящая обувь.

Ровно в семь утра я был уже в самом центре, на самой что ни на есть центральной улице Дроттнинггатан, по крайней мере я так рассчитывал, глядя на карту. Вокруг было пустынно, улица оказалась главной торговой. И тут вдруг снег под ногами начал таять: это включился подогрев. Через десять минут ноги были мокрые насквозь. Магазины и кафе открывались часа через два. Я вышел к мосту, глядел на утренние электрички и постигал жизнь города изнутри.

Мимо проходили две шведки, я попытался у них узнать про самые ранние магазины, показывая свои промокшие валенки, они улыбнулись и синхронно достали из своих сумочек НЗ: по назначению этим продуктом пользуются только дамы, но в критической ситуации… В общем, скоро мне стало сухо и комфортно.

И вдруг все изменилось – неподалеку я обнаружил открытое (или еще не закрывшееся) кафе, там колдовали растаманы, они оживили меня чаем из диких трав, вдоль всего кафе на полках стояли бесчисленные банки с диковинными сортами. Я впервые пил чай из шведского стакана с толстым стеклом, в котором болтались щипчики-ситечки – все это года через три навсегда придет в наш московский обиход.

Моё знакомство со Стокгольмом было коротким, световой день растворился, едва наступив, паром увез меня вдаль вместе с отдыхающими. По пустому кораблю бегали дети с номерами кают на спине – заблудившееся чадо в случае чего нужно было отвести к уснувшим взрослым. В нейтральных водах строгие скандинавские антиалкогольные законы не действовали.

Мой второй приезд был связан с работой – Стокгольм, если кто не знает, одна из музыкальных столиц мира, тут работают продюсеры, создающие хиты для мировых, в том числе американских звезд (что для не-англоязычной страны – огромная редкость). У меня была стажировка на «Polar Studios», где записывали свои пластинки АВВА. Шведы, рассказывающие нам о премудростях звукозаписи, часто вспоминали об этой четверке, показывая то на ковер, с углов подрезанный и подшитый заботливыми руками Агнетты и Фриды, то на знаменитый рояль Бенни. Не студия, а легенда. Тем не менее однажды она с легкостью превратилась в настоящую шведскую пивную: как-то в августе, все внутри, включая дорогое оборудование оказалось уставлено бутылками и огромными блюдами с раками. Мелом на доске старейшины звукозаписи написали слова песни-алкоголички, исполнять которую было необходимо под каждую рюмку аквавита. В полночь, когда мы с ними стояли, обнявшись у входа, и уже были слышны приближающиеся сирены полицейских машин (мы немного шумели и жители окрестных домов так и не смогли заснуть), они нам рассказали самое сокровенное: на свете нет совершенных записей, так что можно расслабиться: главное в студии – это fun.

Я приехал тогда в Стокгольм сильно простуженным: меня уже месяц не покидал проклятый кашель. И я спасался тем, что в свободное время бесконечно ходил по городу. Километров по восемнадцать в день, пока свежий стокгольмский воздух постепенно не выдавил из легких хворь. Начал ходить по необходимости, а потом уже не смог остановиться, вот тогда-то я и стал по-настоящему узнавать город, его привычки, географию и узловые точки. Появился даже ритуал: каждый вечер на закате забираться в малинник на высоком холме над набережной Cёдра-Мэларстранд, пить вино, есть сыр и смотреть сверху на город.

И у меня постепенно стало складываться.

Люди, еда, технологии и дизайн, алкоголь, метро, шхеры, цвета, погода, сказочница Астрид Лингрен и фокусник Александр Бард, вытаскивающий из своего котелка то «Army of Lovers», то фундаментальный философский труд «Netokratia», объясняющий суть нового посткапиталистического общества – все стало единым целым и связалось в крепкий шведский узел раз и навсегда.

А потом я решил написать книгу. Про Москву начала 60-х. В тот момент у нее на руках были одни козыри. В СССР наступило время, когда все получалось: и в науке, и в футболе, и в кино, даже вся первая партия «Москвичей-412» целиком ушла в Швецию на экспорт под гордым названием Moskvitsh-Karat. Это был короткий период, когда Москва мечтала превратиться в Небесный Стокгольм, столицу государства с идеальным общественным устройством. Есть такой город в православной традиции – Небесный Иерусалим, Царство Божье на земле. Стокгольм Небесный – город попроще, но тоже красивый. Хрущев, в своей последней зарубежной поездке летом 1964-го, вдруг увидел шведское чудо своими глазами. Приехав в Москву, он стал говорить крамольные вещи на пленумах: про новую Конституцию, свободу мнений, отмену паспортной системы, даже о буржуазном перерождении, до которого решил дожить. Но не случилось.

– А как же «скандинавское чудо»? – попытался разобраться Петя. – Их изобилие нам и не снилось, но вряд ли там сплошь и рядом творческие и духовно зрелые люди, которые работают ради процесса. Что-то мне подсказывает, что ими другое движет. Как денег заработать и вещей побольше купить. Общество потребления.

– К утопии, конечно, нам и близко не подобраться, – подвел итог Антон. – Пока все наши завоевания – бесплатный хлеб в столовых и автобусы без кондукторов. А скандинавский социализм – вещь вполне для нас достижимая. Москва наша златоглавая вполне имеет шанс превратиться в Небесный Стокгольм. Что тоже неплохо, я лично согласен там пожить.

– А почему Небесный? – спросил Петя.

– У Киры спроси, он лучше объяснит.

– У Бердяева есть Небесный Иерусалим, символ Царства Божьего на земле. Антон придумал альтернативу.

– Мне нравится альтернатива, – сказал Петя. – То есть я не против Иерусалима Небесного, но это для меня совсем туманно и непонятно. А тут все ясно.

– Смотрите, мы сейчас стремимся к росту научно-технического прогресса, хотим, чтобы соблюдалась законность, чтобы общество становилось более нравственным. Верно?

– Ну да.

– Но чем больших успехов мы добьемся в одном, другом и третьем, тем меньше остается специфики у коммунизма. Получается просто развитая демократия. И христианское общество.

Книгу свою я так и назвал – «Небесный Стокгольм», но на ее страницах, последовательно, как мог, попытался развеять эту химеру – не было и не будет никогда всеобщего счастья и равенства, идеально устроенного общества, каждая подобная попытка в истории рождала миллионы человеческих катастроф. Небесный Стокгольм – это утопия.

Другое дело – Стокгольм земной, который я так люблю. Ничего не могу поделать – там мое «я» растворяется и поет. Мне даже нравятся простые пятиэтажки в Хурнштулле, на Сёдермальме, рядом с клубом Debaser Strand, где мы выступали, – такими, наверное, и должны были стать, в конце концов, «хрущевки». Может быть, все дело в пропорциях Стокгольма, строгих и лаконичных? Ему свойственна универсальная мера – и в формах, и в стенах, и в их цветах, в сочетании земли и воды, солнца и тьмы. И в людях, конечно. Не в камнях, в людях нужно коммунизм строить, – предупреждал Хрущева Солженицын.

Стокгольм земной живет в моем сердце. Ноги помнят его улицы, легкие – его морской воздух. Я как-то сидел в кафе неподалеку от церкви Святой Катерины, ко мне подсели две шведки, каноническая пара – темненькая и светленькая. Я даже попытался к ним присмотреться – нет, это не были те добрые феи с зимнего моста. Разговорились, они пригласили меня отплыть назавтра в небольшое путешествие по окрестным шхерам, дня на два. Я отказался: меня ждали на студии «Аббы». Я улетел, но обещал вернуться.[2] (см. фото 120–126)

Фото 120–126. Стокгольм Небесный и его жители, фотограф Кирилл Самурский

Даниэлла Окуджава. Горы этого не любят

Мы были в Куртатинском ущелье, спускались с горы, путь вверх по которой ведет к часовне Иверской Божией Матери, когда кто-то из группы поскользнулся на камнях. «По горам нужно полной стопой ступать. Горы не любят спешки», – сказал Петр Кузьмич – наш проводник. Я подняла взгляд и увидела местных детей, навязавшихся с нами на экскурсию. Они тоже бежали. Только шаг их был уверенным, как ни парадоксально, даже спокойным. Мы же, я тогда подумала, не внешне, но по ощущениям, идем нервно и как-то неряшливо, с надрывом, с которым, должно быть, мчится по склонам сотня тысяч кубических метров пород. Узнали бы мы, не случись этого секундного момента с ногой, скользнувшей по камню, что не умеем всю стопу на землю ставить? Точнее, самих себя принимать и держать тело свое. Точнее, каких недюжинных усилий нам это стоит.

Осетины, если уж говорить честно, заслуживают зависти. Не от того, что по обе руки у них горы. Вовсе нет. Или «не только». Окунувшись раз в их жизнь, ты начинаешь ощущать себя почти бездомным. Дом здесь – родина, за которую воюют, в которой после боя залечивают раны. А твой дом где?

В последний вечер в Фиагдонском ущелье, среди зеленых гор, верхушки которых затемно были еще охвачены солнцем, мы сидели за огромным столом. Петр Кузьмич вел застолье. Он это умеет: он осетин и историк. Потому, после двух дней, проведенных с ним, никто из нас уже и не пытался спорить, что все хорошее от них, от аланов. Мы пили тогда за всех богов, ели – за каждого смертного, и в общей массе были знакомы друг с другом третий день.

Сейчас он – этот день – уже прошел. Позади репетиция ансамбля осетинских танцев. Пустой ресторан и рояль. Истории, что мы никогда бы не осмелились друг другу рассказать, если бы не бурлящий утренний Терек по правую руку. Город Ангелов, где я, пройдя не больше десяти метров, наткнулась на пять одинаковых фамилий подряд и дальше – не смогла. Осетинская свадьба. А еще воздух. Никто не врал – его и правда можно есть ложкой.

Эта цепочка событий, физических ощущений, обрывочных фраз, еле-слышных из-за тяжелого дыхания говорящих, поднимающихся в гору, стала аллегорией всего того, о чем мы знаем, но что так редко видим.

Счастья тебе, Осетия. И вечности. Тебе уже так долго это удается. А мы вернемся, посмотрим снова на то, как мечтали бы жить, на тех, какими бы хотели быть. Как так вышло, что вы еще не были в Осетии? (см. фото 127–130)

Фото 127–129. Как так вышло, что вы еще не были в Осетии?

Фото 130. Клуб в Осетии

Игорь Стомахин. Епифанское Торжище

На машине путь от Москвы до Епифани занимает часа три-четыре, если нет пробки на Каширском шоссе или на трассе М4 «Дон». Из шумного, вечно спешащего, загазованного мегаполиса вы попадете в тихий, провинциальный поселок с ритмом жизни втрое медленнее столичного. Добравшись сюда, стоит выйти на высокий берег Дона, откуда открывается бескрайний окрестный пейзаж. Далеко-далеко просматриваются поросшие сосной и березой холмы, изрезанные трещинами терриконы, покрытые желтым ковром одуванчиков поля.

Украшенный кувшинками по берегам, Дон необыкновенно чист и красив. Под мостом через реку вода едва сдерживается каменистой плотиной и пенится белыми барашками. Срез отвесного обрыва, нависшего над широким плесом, напоминает слоеный пирог: полоса чернозема перемежается с желтым песком и красно-коричневой глиной. На щебенистой отмели стоят по колено в воде рыбаки в высоких резиновых сапогах. Один из них, видимо, приезжий, спрашивает у местного коллеги, какие виды рыб ловятся в верхнем течении Дона? Маститый рыбак сдвигает на затылок кепку:

– Да как и везде – плотва, карась да красноперка. Хотя не однажды и белуга попадалась.

– Как белуга? Это ж морская рыба, откуда ей в реке взяться?

– Да вот так. Заходит по весне из Азовского моря нереститься, а мы ее за жабры – и в ведро!

Епифань называют «воротами Куликова поля». Отсюда рукой подать до Монастырщины и Красного холма, где сливаются Дон и Непрядва, и Прощеного колодца, где Дмитрий Донской омывал раны героев, бившихся с татарами. Много лет подряд в верховье Дона стояли насмерть казаки, защищая кузницу русского оружия Тулу от крымских ханов. В эпоху Смутного времени Епифань не раз горела и разорялась, но возрождалась снова и снова. В 1709 году Петр I приказал в этом месте прорыть водный путь для соединения Волги с Доном. Об этом эпизоде русской истории пишет Андрей Платонов в повести «Епифанские шлюзы». Русский царь приглашает английского инженера Бертрана Перри руководить строительством заградительных сооружений. Для накачки воды в каналы мастер пытается расширить подводный колодезь на Иван-озере, которое соединяется с Доном. Но при работах разрушается глинистый пласт и вода не прибывает, а наоборот, убывает. Петр приказывает гнать Бертрана пешком в Москву, как преступника. Замученный палачом, англичанин погибает в башенной тюрьме Кремля.

Следы грандиозной утопии петровских времен просматриваются нынче в прямых ложбинах вдоль берегов и в гладко отесанных камнях, из которых сложены стены животноводческой фермы на правом берегу Дона.

Младший брат Исаакия

Главный купол тридцатиметрового Никольского собора и колокольня из красного кирпича просматриваются в Епифани с любой точки. Когда-то на месте величественного храма стояла деревянная Никольская церковь, возведенная после Куликовского сражения. Согласно преданию, русские ратники остановились здесь по дороге на поле битвы. Кони внезапно заартачились, отказались подчиняться и встали, как вкопанные. В одной из армейских повозок внезапно обнаружилась икона Николы Чудотворца, которой ранее там не было. Это и явилось знаком к тому, чтобы поставить церковь.

Новый собор был возведен по проекту знаменитого зодчего Огюста Монферрана и стал самым грандиозным храмом Тульской губернии – частенько этот храм даже называют «младшим братом Исаакия». В годы советской власти собор стал складом, пережил разорение и забвение, и лишь недавно его восстановили: починили купол, заделали дыры в кровле, заново оштукатурили и покрасили. Непривычно видеть внутри церкви табличку, гласящую, что иконостас и звонница подарены руководством УФСБ по Тульской области в память об офицерах, погибших в Чечне при исполнении служебных обязанностей. Деньгами, материалами и рабочими в реставрации собора помог также местный спиртзавод, который был построен в 1883 году купцом Дмитрием Брежневым и действует до сих пор. Раньше, кстати, местных жителей дразнили «епифанскими бардовозами» за то, что они постоянно перевозили бочки с бардой – отходом спиртового производства.

В Епифань стоит ехать в период между Медовым и Яблочным Спасами, когда по всему поселку разносится праздничный колокольный звон, льется хмельная медовуха, витает аромат наливных яблок. Под стенами Никольского собора разворачивается межрегиональная ярмарка, призванная возродить торговые традиции старинного поселка. Продается все, чем славится Тульская область – душистые печатные пряники, многорядные гармони, пузатые самовары. Знаменитая продукция тульских оружейников тоже представлена, правда, не настоящая, а в виде пуляющих струйками воды «АКМ-ов» и пластмассовых копий гвардейских «катюш». Это не только ярмарка, рынок или базар, но и, как раньше говорили, настоящее торжище!

Особым спросом пользуются изделия народных промыслов – плетеные лапти и кружевные салфетки, птицы-обереги и одеяла из лоскутов, глиняные игрушки и войлочные изделия. Быстрее всего расходятся поделки из мягкой, как бархат, бересты – чехольчики для сотовых телефонов, школьные пеналы, обложки для паспортов. Положишь покупку в дальний карман, забудешь о ней, привезешь домой, и долго пытаешься угадать – с чего это в городской квартире так пахнет лесной свежестью и белыми грибами?

Конопля на городском гербе

Ярмарка в самом разгаре. На длинных столах, среди дымящихся самоваров, соблазняет гостей золотистая картошка, просятся в рот упругие маринованные грибочки, притягивает взгляд невиданный ранее плод – огурдыня, рожденный от скрещивания огурца с дыней. На расписных блюдах лежат горками домашние кулебяки и расстегаи, аппетитные пышки в сметане, румяные пирожки с капустой. Венчает пирожковую пирамиду бумажный флажок с русской поговоркой: «Хороша закуска – капуста: и на стол поставить не стыдно, и съедят – не жалко».

Вокруг трехлитровых банок с янтарным, прозрачным содержимым, жужжат и роятся пчелы. Из Епифани надо обязательно привезти знаменитый цветочно-липовый мед с Куликова поля – густой, тягучий, душистый. Более ста пасечников выставили свою продукцию в разноцветных палатках на Красной площади – главной площади поселка. Перед началом торговли настоятель Епифанских храмов отец Александр проходит вдоль рядов, обрызгивая банки и кубышки освященной водой.

– Берите мед и в качестве не сомневайтесь, – убеждает продавец в белом фартуке. – В нашем товаре до тридцати полезных элементов таблицы Менделеева содержится. Мед – он и кровь очищает, и боль в горле снимает, и умственную деятельность улучшает. И даже на потенцию положительно влияет, когда идет в составе натуральной медовухи.

Настоящий пасечник ни за что не откроет секрет производства традиционного русского напитка, только отшутится. В лучшем случае поведает, что в состав нектара, помимо меда и хрустальной родниковой воды, входят еще изюм и лимон, а также кардамон, гвоздика и корица. Впрочем, дело не в конкретном рецепте, который у каждого мастера – свой. Достоинство правильной медовухи в том, что голова от нее не туманится, ноги остаются легкими, и всегда появляется хорошее настроение.

На глазах у гостей Епифанской ярмарки кузнец стучит молотом по раскаленному куску металла, гончар вертит круг и лепит из глины кувшин. Среди ремесленников сидит мастерица с деревянной прялкой – учит желающих управляться с веретеном. Надо заметить, что в Епифани для плетения домашних ковриков всегда использовали нити из конопли. При Екатерине I уездный центр даже получил герб с тремя стебельками на голубом фоне, указывающими на то, что «что окружности сего места премного изобилуют в коноплях». За долгие годы дурманную траву почти полностью истребили, но сейчас в рамках программы по возрождению уездной Епифани местные жители стали понемногу сажать коноплю и делать сувениры для туристов.

– Вот радость-то, – всплескивает руками епифанская бабушка, проходя между торговыми рядами по заполненной народом площади. – Бывают дни, с утра до вечера смотришь в окно, и никого на улице не видишь. А сегодня здесь – тыща людей собралось, наверное.

Ошиблась немного епифанская старожилка. На следующей день в газете «Районные будни» напишут, что Епифань в день ярмарки посетило около трех тысяч человек.

Купеческий музей

В XIX веке на ярмарку в Епифань приезжали покупатели со всей России – затоваривались пшеницей, пенькой, медом, рыбой, посудой. В эти дни в пекарне купца Пучкова, стоявшей позади Никольского собора, в один из калачей запихивали золотой рубль и объявляли об этом честному люду. Нехитрая лотерея способствовала тому, что вся хлебобулочная продукция мигом сметалась с прилавков.

Сегодня в Епифани возрожден один из старых купеческих особняков – построенный в 1913 году дом Байбакова. Это целый усадебный комплекс: жилые помещения, кухня, склад и скобяная лавка с развешанными по стенам лошадиными хомутами и бонбоньерками, часами-ходиками и амбарными замками. В музейных стенах можно погрузиться в атмосферу провинциального быта конца XIX века и принять участие в познавательной игре «Ярмарка».

На пороге туристов встречает румяная купчиха со скрученными бубликами пшеничных кос, в кофте с кружевами, в накинутой на плечи вязаной шали. Она предлагает поменять современные рубли на старые царские купюры, размноженные на цветном принтере. Новоявленные «купцы» торгуются друг с другом за пеньку и сахар, пшеницу и лен. Не только дети, но и взрослые – иногда среди них бывают настоящие банкиры – входят в азарт, пытаются сбросить цену и продать товар подороже. Потом гости учатся определить предназначение старинных емкостей: угадывают, в каких из представленных кадок, корзин и коробов хранили раньше картошку, сахар, муку. Игра сопровождается русским чаепитием у самовара с куликовским медом и мятными плюшками.

Сто лет назад в Епифани проживало 4500 человек, сегодня – вдвое меньше. Город, который считался историко-культурным центром Тульской губернии и родиной донского казачества, в советское время едва не зачах. Но в наши дни появилась надежда на то, что ситуация изменится к лучшему. Начала, например, действовать программа развития малых исторических городов России. В рамках этого проекта при Епифанской школе открыты ремесленный кружок и детский центр по изучению мануфактурного дела. В одном из школьных кабинетов появился краеведческий музей с со старинными чугунками, утюгами, прялкой. Восстановлена из руин изящная церковь Успения Богородицы, что высится на холме Федосьино Городище. В скиту рядом с храмом живут монахини, инокини и послушницы – возрождают Успенский женский монастырь и молятся за процветание Епифани.

Анатолий Струнин. Китайские истории

Шанхай – это своего рода «ответка» материкового Китая капиталистическому Гонконгу. Такой же яркий и колоритный, стильный и, одновременно с этим, очень современный. Европа (в цивилизационном смысле) и Азия тут сошлись в одном порыве на берегах реки Хуанпу. На одном её берегу остался «старый город» с величественными зданиями колониальной эпохи, на другом вырос собственно «Гонконг» – современный деловой центр Пудун, сияющий небоскрёбами и знаменитой телебашней «Жемчужина Востока». И вот это смешение стилей, традиций и укладов с новым деловым ритмом породило удивительный коктейль, который очаровывает каждого, кто ступает однажды на улицы Шанхая. Так было и со мной. Я часами и сутками напролет бродил по этому великому городу буквально с открытым ртом, вслушиваясь и всматриваясь в него, пытаясь понять. Но с каждым приездом понимал: это вряд ли возможно. Шанхай все время поворачивался ко мне «новым лицом», как театр с китайскими масками. (см. фото 131)

Фото 131. Современный деловой центр Шанхая

Утро Шанхая

Утро в Шанхае интереснее всего встречать на набережной Вайтань. Или, на худой конец, в парке Фусин. Кстати, по всему Китаю одно, пекинское, время. И в каждом городе, каждом парке или скверике по утрам происходит одно и то же: китайцы подзаряжают свои батарейки энергией Ци.

Со стороны это выглядит трогательно и немного забавно. Разные группы – я так понимаю, адепты различных течений философии здоровья Цигун, – выделывают, каждая на свой лад, замысловатые па. В основе гимнастики – плавные переходы от одной формы Тайцзы-цюань (цигун) к другой. Ну и плюс правильное дыхание. И главное – духовное единение с окружающим миром и гармония с самим собой…

Да, непросто тут у них все! И бешеное трудолюбие, чтобы выжить, и умение ценить индивидуальное при тотальном коллективизме. Было время, когда идеологи коммунистического Китая не знали, что делать с древними искусствами здорового тела и духа. Ну, кто его знает, что там в глубине, к каким мыслям могут привести эти «медитации в движении»?.. Но мудрость отцов современного Китая взяла верх: если безобразие нельзя предотвратить, то его нужно возглавить!.. Так философия Цигун и гимнастика Тайцзы-цюань получили государственный статус. Ну и, разумеется, благодарный отклик в душе народа.

Но что любопытно, молодежи в рядах борцов за долголетие почти и нет. В основном, тетушки сильно зрелого возраста и мужички им под стать. А остальное население в этот час озабочено совсем другим. Стоит только отойти чуть в сторону от парков и красивых набережных, как на вас хлынет армада велосипедов и мотобайков, автобусов и легковушек, везущих многомиллионный Китай на работу. Удобное и очень протяженное шанхайское метро – и то забито по самое не могу.

По лицам хмурых пассажиров можно без труда понять, что их заботит в данный момент больше всего: работа и еще раз работа – вот какая мысль гвоздем торчит в по утрам в голове у каждого трудоспособного китайца.

Загадки Шанхая

Надеюсь, всем понятно, что не все в Шанхае есть 21-й век. Каким-то чудом здесь сохранился Шанхай начала прошлого века. Узкие улочки, лепнина и массивные деревянные двери, двухэтажные дома, в которых внизу лавка, а наверху жилье ее хозяев – вот облик старого города. Люди, как и прежде, здесь рождаются, живут и работают – все в одном месте…

И мне такие районы нравятся. По ним интересно просто бродить и глазеть на покоцанные временем стены и простых людей, пробовать уличную еду и пытаться понять, что нас и их объединяет, что различает – кроме, разумеется, цвета кожи или разреза глаз… И порой задаешься вопросом: а каково было бы, к примеру, здесь пожить самому? Скажете: пустое. А вот и нет! Ведь именно на Шанхай пришлась одна из волн русской эмиграции. Как выживали здесь со своими аристократическими привычками наши дворяне и офицеры Белой армии? Как пытались усвоить местный колорит и уклад жизни, бытовые заморочки китайцев прошлого века?..

Думаю, пришлось им здесь непросто. Разница культур была, как разница между верхом и низом. И «белые люди» в Азии тогда смотрелись совсем чужими, как пришельцы. Это уже позже в идеологическом клише времен нашей «нерушимой дружбы» было все однозначно: «Русский и китаец – братья на веки!». А по жизни – очень уж мы разные! И в бытовом понимании своих восточных соседей мы недалеко ушли от упрощений и стереотипов:

Китайцы живут скученно, и поэтому говорят громко…

Китайцы много работают, поэтому среди дня засыпают где ни попадя…

Китайцы не любят японцев и когда неодобрительно отзываются о Мао Цзедуне…

Но реального, естественного взаимопонимания как не было, так и нет… Мы по-прежнему видим в Китае только экзотику и даже, пробуя (чтобы потом, вернувшись, похвастаться!) жареных кузнечиков или гусениц шелкопрядов, чертыхаемся про себя: «Вот ведь странный народ!..».

Смешной разговор подслушал в скоростном лифте на пути к смотровой площадке одного из небоскребов Шанхая. Меж собой болтали две наши, не обремененные филфаком, девицы. С неподражаемой интонацией дискотеки города Благовещенска и в полный голос одна делилась с другой: «Я ему ясно по-русски три раза говорю!.. А он все не бум-бум, только что-то мне по-кошачьи там лопочет».

А еще я недавно был во Владивостоке. И заметил следующее – улицы там метут таджики. На более тонкой работе – укладке тротуарной плитки, – уже китайцы. А где наши бывшие моряки, судоремонтники, оставшиеся без кораблей и заводов? Тоже без дела не сидят – «таксуют»…

Такие вот загадки преподнес мне старый Шанхай. И адресованы они скорее не к Китаю и его тысячелетней истории. А к нам самим. Ведь совсем недавно практически весь Китай представлял собой то, что мы видим на фотографиях «старого города». Но собрался и рванул вперед так, что и пяток его уже не видим!.. Ну, а мы-то чего такие вялые? Кого ждем, чтобы пришел и наладил у нас все по-человечески? Построил дома и дороги на нашем пока еще Дальнем Востоке?.. Неужели китайцев?..

Храмы и парки Шанхая

Никто не будет спорить с тем, что китайцы сегодня живут интенсивно. И уже заняли наше место в клубе сверхдержав… Не далек и тот день, когда наш «брат-китаец» станет сверхчеловеком. Поэтому пока не поздно поговорим о его душе, точнее о том, где он ее обретает. О храмах. И парках, в которых он душой отдыхает.

Начну с того, что однажды прямо на улице Нанкин я наткнулся на большой католический костел. В нем как раз шла служба и я решил заглянуть внутрь. В общем, храм как храм, со всеми полагающимися церковными атрибутами. Но полностью, под завязочку, забитый китайцами-христианами. И священник, кстати, тоже был китаец. Разумом понимал тогда и понимаю сейчас: да ничего в этом сверхъестественного нет. Тех же иудеев, самых что ни на есть правоверных, можно и в Африке, и в Китае встретить… Но выглядела служба в первые мгновения для меня как-то уж очень экзотично!..

Другое дело китайцы в буддистских храмах. Там они смотрятся органично. Да и им самим, наверное, понятнее, на что надеяться, вознося молитвы своим у подножия Будды. Но китайцы не были бы китайцами, если бы, позаимствовав религию у своих соседей индусов, не попробовали ее перекроить на свой лад и мотив. Отсюда у них появился даосизм (кстати, на некоторых рейсах Аэрофлота в медиатеке присутствует книжка Лао-цзы – отца-основателя религии, слушайте и просветляйтесь!).

Но и этого им показалось мало. Параллельно с даосизмом в древнем Китае возникло конфуцианство, согласно которому подданные Поднебесной должны чтить традиции и тщательно относиться к своим служебным, в том числе – императорским, обязанностям. И пошло-поехало практически по рельсам диалектического материализма – «единство и борьба противоположностей».

Все три религии нашли свое место в мировоззрении китайского народа и сплотили их… вокруг Коммунистической партии. Сегодня буддизм и даосизм позволяют китайцам думать о личном несовершенстве и преодолевать его, а конфуцианство – строго следовать установкам центральной власти. Вот вам и секрет гармонии и порядка в почти полуторамиллиардном Китае!

А сейчас пара слов о шанхайских парках. Конечно, им еще далеко до эстетического совершенства японских садов, нет той утонченности мысли и абстракции, доведенной до философского обобщения. Но уже не Сокольники! В лучшем из них, в Саду Радости (Юйюань), мы уже побывали, сейчас отправимся в другой – в парк Фусин, что расположен рядом с еще одним замечательным шанхайским местечком – районом Французской концессии.

В любое время дня здесь многолюдно. И также занятно, как когда-то было в советских парках годах так в пятидесятых. Только вместо духового оркестра пожарных – из репродукторов льются китайские Киркоров и Пугачева (клянусь, так и было!). Народ гуляет с детьми, занимается Тайцзы-цюанем и режется в маджонг. А сбоку на все это с одобрением поглядывают гранитные Маркс и Энгельс. Идиллия, чесслово!

Ну и напоследок о самом сокровенном в Китае – о панде. Этих мишек вы найдете в зоопарке, что на юго-западе Шанхая. Довольно упитанный зверек. И по темпераменту явно отличается от своего образа в мультике «Кунг-фу панда». Но если вы в Шанхае с ребенком, то в зоопарке отметиться обязательно надо.

Заканчивая эту главку о Шанхае, хотел бы заметить: Китай – большая и интересная страна. Открывать ее для себя можно до бесконечности. И я обязательно сюда еще вернусь, чтобы вновь испытать великолепие китайской кухни и своеобразие ее культуры.

Завершив очередной виток в своем развитии, пройдя десятилетия хаоса и забвения, Китай вновь вышел на столбовую дорогу прогресса. И уверен, ему еще будет чем удивить человечество, как когда-то уже приходилось удивлять, изобретая порох, бумагу и компас… Нам будет еще чему поучиться у китайцев. А пока возьмем на заметку для себя хотя бы эту заповедь Конфуция, которую он произнес аж за 500 лет до рождения Христа: «Не делай другому того, чего не хочешь для себя».

Рынки Шанхая

Рассказывать об азиатских рынках – дело муторное. Кто их не может себе представить или не видел в своем городе – так называемые «шанхайки»?.. Но вот как раз в Шанхае все чуток по-другому. Даже типичный китайский рынок – и тот выглядит не так, как мы привыкли.

Построили его, хотя так и хочется сказать – «возвели», рядом со знаковым для Шанхая парком Юйюань (Сад Радости). Внешне он выглядит как Императорский Дворец, почти как пекинский Запретный город в миниатюре. А по сути – торговый центр или рынок. Или, если кто помнит, – знаменитый московский ресторан «Пекин» на Маяковке, правда, в десятки раз увеличенный. Весь рынок размещается в зданиях, стилизованных под архитектуру династий Мин и Цин вместе взятых. Этакий эрзац или лубок китайской культуры.

Но как бы то ни было, а туристов рынок притягивает к себе толпами. В десятках лавочек и магазинов можно хорошо «затариться» и чаем (хотя посоветовал бы это делать все же на специализированном чайном рынке!), и сувенирами, и шелком… Можно поесть и поучаствовать в чайной церемонии. Тут же бродят уличные музыканты, даются небольшие театрализованные представления. В общем, разок побывать здесь стоит!

Другие рынки Шанхая попроще, но и утилитарнее, что ли. На них можно купить все, что нужно для жизни здесь и сейчас. Но интересно, на мой взгляд, даже просто походить по лавчонкам, понаблюдать за народом. И тут мы откроем для себя интересную особенность. На нас, европейцев, торговцы смотрят как-то нехотя, без любопытства, как на ходячие элементы обязательной программы – ну, грех не слупить немножко юаней с туриста… А вот когда к ним подходит свой, китаец, тут начинается представление! Торговец преображается, становится энергичным и очень словоохотливым. Его товар – будь это овощ или фрукт, курица или рыба – будет тщательно осмотрен, о его происхождении и родословной продавец расскажет целую историю. Покупатель же не поленится поковыряться пальцем где только можно в товаре, попривередничает для порядку. А расстанутся продавец и покупатель очень довольные друг другом. Как актеры, сыгравшие на бис в одном спектакле.

Страсть китайцев к торговле известна всему миру. И порой крепко достает неподготовленного человека. Попробуйте, к примеру, пройтись в разгар дня по главной улице Шанхая – Нанкин. Просто так не получится. Двух шагов не пройдете, как вам предложат купить «ролекс», сумку, телефон или ролики… И так через каждые пять метров. Ближе к вечеру тут же предложат массаж или девочек. Что само по себе звучит как-то уже интереснее. Я про массаж. А «девочки» в Шанхае – это такой известный аттракцион-кидалово для иностранных плейбоев…

Вообще, отправляясь на рынок в Шанхае, нужно понимать, что китайцы по жизни относятся к иностранцам очень даже своеобразно. Завысить цену или попросту надуть «чужака» – для них не считается чем-то предосудительным, бизнес – и ничего личного. Меж собой они вполне иронично отзываются об европейцах, именуя нас не иначе, как лаоваи, то есть – «инострантишки», или, как считают некоторые китаисты, – «чурки». Помните об этом, когда приходите на китайский рынок и торгуйтесь на полную катушку, чтобы ментально приблизиться хоть на миллиметр к стопроцентному китайцу. К китайцу, для которого рынок – родная стихия, призвание и любовь!..

Старина Шанхая

Если вы любите «седую старину», тащитесь от экскурсий выходного дня в Коломну или Измайлово, не по разу побывали во Владимире или Суздале, то вам, по прибытию в Китай, сюда – в «уездный городок на воде» Чжоучжуан. Переживший две великих эпохи Поднебесной – Мин и Цин, этот город может считаться одним из символов древнего Китая. Ну, конечно, в слегка модернизированном виде.

В этом городе главное не спешить, не пытаться отметиться у каждого туристического объекта. Нужно просто гулять, смотреть по сторонам и размышлять о том, насколько же интересным и разнообразным было развитие нашей цивилизации. Когда обыкновенные потребности, такие, как дом и еда, находили такое своеобразное, отличное от нашего, воплощение…

И, чтобы это понять, посоветовал бы немного отклониться от туристических маршрутов вглубь городка, туда, где реальная жизнь в виде мастерских, закусочных и лавочек «для своих» выходит из домов в уютные дворики и на улицы. Именно там вы увидите настоящий быт и уклад местных жителей, ощутите неповторимый аромат аутентичного Китая. Приятной вам прогулки!

«Бродвей» Шанхая

Если вы соберетесь в Шанхай, то главное – не ошибитесь при выборе района проживания. Да, не столько важен отель – они тут все очень даже ничего, начиная с банальной трешки. Но принципиально, где вы живете! Это определит и стиль вашего пребывания в Шанхае, и его послевкусие.

Выбирать предлагаю из двух центральных районов, разделенных рекой Хуанпу на восточный и западный Шанхай. Но мы будем называть их так условно, исключительно для простоты своего мысленного позиционирования в этом 24-миллионом городе.

Восточный район Хуанпу, – это тот, что вбирает в себя и аристократичную набережную Вайтань, и пешеходная улицу Нанкин – назовем это закосом под московский старый Арбат (но масштабнее и роскошнее, как все в Китае!), и гигантскую Народную площадь. Здесь куча ресторанов и магазинов, шикарных отелей и административных офисов, включая мэрию. Жить в этом районе – значит, всегда находиться в эпицентре кипучей жизни Шанхая, ощущать его душой и сердцем.

Фишка западного района, который официально носит имя Пудун, – архитектурный хай-тек. Небоскребы, знаменитая телебашня Жемчужина Востока, опять магазины и всевозможные культурно-развлекательные центры. И готовить к встрече с ними тебя начинают уже в вагончиках подводного поезда, что соединяет через реку два наших района: на пути следования тебя удивляют и развлекают всяческими световыми и звуковыми эффектами. Вечером здесь здорово на набережной, можно полюбоваться классическим старинным Шанхаем напротив, поучаствовать в различных уличных развлечениях… Но ночью тут пусто и тихо. Так что вам выбирать, где и как позажигать в Шанхае.

Благо это город немаленький. И в нем много приятных и знаковых мест. Потому что весь сегодняшний Шанхай – это конкретный ответ континентального Китая Гонконгу: пацан сказал – пацан сделал. Властям коммунистического Китая очень хотелось показать преимущество своего образа жизни и способа строительства прекрасного сегодня. Но вот что реально сносит голову при этом, так это то, что большинство из этого построено, налажено и сдано в эксплуатацию в какие-то 20 с небольшим лет. Тот же Пудун, еще совсем недавно был рисовыми полями и убогими деревушками, а теперь – гляди-ка!..

Еще советую прокатиться на маглеве – первом в мире коммерческом поезде на магнитное подушке. Помните, что-то похожее, на монорельсе аж 5-километровой длины, построил в районе ВДНХ нынешний австрийский аристократ Юрий Михайлович Лужков. Правда, у него получилось не средство передвижения, а, как всегда, никому не нужный аттракцион (вот ведь странно, не правда ли?). А шанхайский маглев – это нечто. Я добирался на нем до аэропорта еще в прошлую поездку. Вот представьте, садитесь вы в районе Курского вокзала в поезд и вжик – через 7 минут вы уже в Домодедово! Здорово? Да, уж…

Хотя раньше мне казалось, что в развитии городской инфраструктуры и автодорог японцев никогда не переплюнешь. Помню, как в Токио мой коллега Хиро из агентства Киодо Цусин рассказывал: «Толя-сан, а вот эту развязку снимал и вставил эпизод с ней в «Солярис» ваш великий режиссер Андрей Тарковский… Помните те кадры, в которых нам показывают высокотехнологичное будущее человечества? Так вот, сдается мне, что какой-нибудь очередной из фантастических фильмов о нашем с вами будущем Федор Бондарчук поедет снимать уже не в Токио, а в Шанхай. К тому моменту китайцы обо всем позаботятся и Москва будущего будет в картине великолепной!» (см. фото 132–138)

Фото 132–138. Шанхай «в лицах»

Крузенштерн

Михаил Кожухов. Михаил Новиков, капитан-наставник барка «Крузенштерн»

Если действующих парусных мастеров на всех морях не более трех десятков, то пальцев двух рук хватит, чтобы пересчитать капитанов, способных вывести в открытый океан такой большой парусник, как «Крузенштерн».

Только вот Михаил Новиков больше уже не кэп, каким был, когда я сделал этот снимок. Перед самой Олимпиадой, когда «Крузенштерна» с «Седовым» пригнали в Сочи украшать собой Родину, он передал штурвал Первому помощнику, а сам переехал из капитанской каюты в обычную пассажирскую и ходит теперь капитаном-наставником, есть такая должность в морской традиции.

Про него вот вам два факта. Первый: когда Новиков снялся в рекламном ролике одного большого банка, то весь свой немаленький гонорар он раздал команде барка добавкой к зарплате. (Говорю же: неправильные люди по нынешним временам там работают!) Ещё факт: Вторым помощником на «Крузенштерне» уже несколько лет ходит его сын. Так вот: за все месяцы плавания он ни разу не заходил в капитанскую каюту без служебной необходимости и обращался к родному папе, как и положено всем на борту: Михаил Вячеславович. А сам Михаил Вячеславович превращался из капитана в обычного папу только на наших ежевечерних «совещаниях», когда рассказывал мне о диджействе, которым сын балуется на берегу.

Кэп – мой товарищ, и я был бы счастлив назвать его своим другом, только пока не заслужил. Однажды мы снимали на «Крузенштерне» корпоративное кино, и я, по замыслу режиссера, должен был задать всем главным людям на борту несколько вопросов. С Новиковым из этого ничего не получилось: он «включил капитана» и стал неинтересен. Тогда я спросил его: вот вы прошли на «Крузенштерне» всю служебную лестницу – от матроса до капитана. Но матросами здесь начинали многие.

Михаил Кожухов. Юрий Юрьевич Юров, боцман 1 грота

У него вид внушительный: нога 47-го размера, серебряная серьга в ухе, потому что за плечами две кругосветки через мыс Горн. А голос такой страшный и сиплый, что, когда он своим Первым гротом на аврале командует, юнги поначалу с верхнего марселя в обморок от ужаса падают. Но потом привыкают. Потому что боцман – человек вообще-то добрый, отзывчивый и очень ранимый. И, кстати, хотя в личном общении разные замысловатые слова может употребить, на авралах сдерживает себя, остается в границах нормативной лексики, чтобы не травмировать курсантскую психику. Это они сами себе взрослыми кажутся, а ведь дети детьми, и на реях им при сильном ветре поначалу и без его рыка страшно. «Стоп так!» – сипит он во всю мощь своих легких. Откуда это выражение взялось на «Крузенштерне», почему не просто «стоп», а именно что «стоп так»? Никто не помнит. Традиция.

Боцман, «человек лодки» (boats man), тоже самый главный на корабле. Это ведь на каком-нибудь там Catty Stark все паруса электрические механизмы растягивают, а тут всё вручную, всё на глазок, всё по его команде. Ну, и вся палубная работа, покраска, починка – тоже.

Так вот, идем мы как-то с ним Ла-Маншем. Погода отличная, ветер в паруса. Курим, говорим о прекрасном. Юръюрич все на бом-брамсель поглядывает: не нравится ему, как бом-брамсель поставлен.

– Нечестно как-то получается, – говорю я. – Сколько мы с тобой ходим, а ничего нашим именем до сих пор не назвали. Ни единого мысочка, ни одного островочка. Что ты об этом думаешь?

– Так я думаю, что это несправедливо, – подумав немного, решительно отвечает он.

– А давай, – предлагаю, – мы тогда нашим именем Ла-Манш переименуем? На том и порешили. Но французишки с англичанишками наше предложение отклонили. А как вы хотели? Санкции. (см. фото 147)

Фото 147. Боцман 1 грота Юрий Юрьевич Юров

Михаил Кожухов. Игорь Майоров, парусный мастер

Сколько в мире парусных мастеров? Человек двести-триста, наверное, тех, которые строчат швейными машинками в дорогущих яхтенных ателье. А таких, которые ходят под своими парусами, на всю земную человеческую массу – десятка три, не более.

Это, знакомьтесь, один из них – Игорь Майоров, парусный мастер на «Крузенштерне». Поскольку вся красота и силища барка как раз в парусах, то Майоров, выходит, тут главный?

Под его «началом» 6 тысяч квадратных метров парусного полотна, которое то и дело рвется, стареет, нуждается в починке. Сколько всё это весит, никто не знает: не взвешивали. Десятки тонн – это как пить дать.

Сам Майоров в жизни как на снимке. Улыбчивый и ироничный. Когда на барке аврал, он вместе со всеми бежит к гроту, мачте по-нашему, тянет изо всех сил гордени, выбирает шкоты, – это такие веревки, которые разворачивают его хозяйство на реях. Когда парус надо менять, Игорь первым лезет на марсель или форштевень и, надвинув на глаза свою круглую шапочку, чтобы не сдуло ветром, командует курсантами, чтобы они правильно сделали работу.

У парусного мастера есть просторная темная каморка где-то в брюхе барка, там стоит швейная машинка, лежит парусное полотно и разный портняжный инструмент. Когда на корабле много гостей, его друг Юрий Юрьевич Юров, боцман Первого грота, растягивает в каморке гамак и спит в нем, уступая свою каюту приезжим. А в мирное время Майоров там один – строчит что-то да порет. Вот, собственно, и все его дела в море.

С какой такой радости обычный человек ХХI века решил стать не менеджером, юристом или бухгалтером, а парусным мастером? «Само собой получилось, – объяснил мне Майоров. – Пришел на корабль плотником, потом предложили боцманом, потом говорят, кока на рейс нет – пойдешь? Поработал и коком, и боцманом, никто не жаловался.» Но всё это не его было. И когда несколько лет назад прежний парусный мастер списался на берег по возрасту, занял его место и счастлив.

Получает он, как и все на «Крузенштерне», копейки. Но кому надо в море «за длинным рублем», – проще наняться на сухогруз и горя не знать. И платят хорошо, и работы меньше. А тут паруса и полтораста мальчишек, которых надо учить морскому делу. Вот и подбираются особые, неправильные по нынешним временам люди на территории «Крузенштерна», свободной в человеческих отношениях от постмодернизма, если я правильно понимаю этот термин: так раньше называли цинизм, нет? (см. фото 146)

Фото 146. Парусный мастер Игорь Майоров

Михаил Кожухов Михаил Привалов, старший боцман

Когда впервые поднимаешься на борт «Крузенштерна», когда все здесь непривычно и немного тревожно, и перед тобой является старший боцман барка Михаил Привалов, голова сама собой вжимается в плечи. «Ну, все, – думаешь. – Вот он какой, морской волчара… Сейчас он из тебя будет делать макароны по-флотски». Не будет! Это как раз тот случай, когда первое впечатление самое что ни на есть обманчивое.

Нужно родиться на свет последним лентяем и рохлей, чтобы на парусном аврале услышать от старшего боцмана подробное описание твоих врожденных, а также приобретенных способностей. Да и то строго в литературной форме, другого при курсантах он себе не позволяет. И понять Привалова в такие минуты можно – за все, что находится на палубе, за все эти гроты и реи, за тысячи километров такелажа, за точное исполнение громыхающих с мостика команд на «Крузенштерне» отвечает он, старший боцман, уже без малого двадцать лет подряд. Это даже не сосчитать, сколько миль за кормой. Одних кругосветок у него – две штуки. Таких опытных моряков, как он, по всему миру искать замучаешься.

Видно, штука тут вот в чем: когда Бог творил телесную оболочку Привалова, он не пользовался ничем другим, кроме топора. Зато когда дело дошло до приваловской души, в ход пошли инструменты, пригодные разве что для сборки самых изысканных механизмов. Такое вот получилось несоответствие формы и содержания в отдельном взятом старшем боцмане – «человеке лодки». Так переводится с английского его самая важная должность на любом корабле. (см. фото 148)

Фото 148. Михаил Привалов, старший боцман и Михаил Кожухов

Алексей Мясников. Михаил Еремченко, капитан

«Суров, но справедлив», – подумал я, получив взбучку от капитана «Крузенштерна» Михаила Еремченко за не очень примерное поведение наших практикантов.

По непроницаемому выражению лица капитана никогда не знаешь, что он сделает или скажет в следующий момент. Похвалит ли твою команду за стремление как можно быстрее освоить укатку парусов, попеняет ли за поступок излишне любопытного фотографа, забравшегося на бушприт в надежде сделать самый ценный кадр, или, заметив в твоих руках веревку, покажет такой морской узел, которого ты никогда раньше и не видел.

У капитана на корабле особая роль – одновременно быть ответственным за всех, и в то же время – чутким к мыслям и эмоциям каждого члена команды. Наверное, это дано только тем, кто сам прошел практически все судовые роли, начиная с курсанта. У Михаила Петровича, кстати, в этом году юбилей – 20 лет под парусами «Крузенштерна».

В последние дни пребывания на корабле, когда приходит пора подписывать на память книги и вручать сертификаты участникам экспедиции, можно увидеть тень грусти на лице капитана. В такие моменты можно услышать очень личные истории из жизни Михаила Петровича. Которые никому не хочется рассказывать – ведь они предназначены только тебе. Именно тогда к тебе приходит осознание, что не только ты будешь скучать, но и здесь, на паруснике, будут скучать и по тебе.

Даниэлла Окуджава. Как это – быть координатором на «Крузенштерне»

«Хорошая у тебя работа», – сказал мне один из участников экспедиции, когда «Крузенштерн» отходил от порта Гамбурга в составе еще десятка других парусников, именитых и не очень. Я стояла на палубе и наблюдала не за парадом кораблей, а за юрким немцем на резиновой лодке с мотором. Он шел за нами уже минут 40, если не больше, махал рукой, изредка проверяя, не вывалилась ли за борт его жена – тоже, вероятно, немка – покрасневшие щеки и сверкающие глаза, смотрящие на «Крузенштерн» – сами себя выдают. «Хорошая», – устало ответила я, вспоминая, что происходило еще сутки назад, не подозревая, что будет дальше.

Мы прилетели в Гамбург чрезмерно утренним рейсом. К тому моменту, когда участники группы пытались объяснить пограничникам, что забыли в Германии со своими свежеиспеченными итальянскими и испанскими визами, я уже успела проклясть авиакомпанию за систему оформления ненормативного багажа и еще всех мужчин в Шереметьево, которые, видя, как я перетаскиваю 30-килограммовую коробку, проходили мимо. Актер Константин Крюков, кстати, тоже. Но он мне никогда особенно не нравился. Иными словами, хорошая работа началась раньше, чем было запланировано.

Итак, у меня 34 человека: участники экспедиции, один оператор и один-единственный Михаил Кожухов. А еще 3 дня на суше и 7 в открытом море.

В Гамбурге было жарко, многолюдно и весело – проходил большой праздник – «День порта». Того самого порта, в котором нас терпеливо ждал «Крузенштерн».

Нужно рассказывать о том, как провести через многотысячную толпу, гудящую и пьющую, группу в 36 человек с чемоданами? Группу, в которой периодически кто-то брал инициативу на себя, и с криками – «Вот же он!» – уводил с собой к другому паруснику еще неопределенное количество людей. Силой курсантской молодости мы погрузили багаж и погрузились сами. Стоило мне ступить на борт, как меня кто-то окликнул: «Даниэлла, там ищут старшего». «Я – старшая», – неуверенно сообщаю я молодому человеку, который позже оказался старшим штурманом. Очень тактичным старшим штурманом, умело скрывшем удивление, что эта девочка тут за главного.

Мы заселили первый кубрик, учтиво расположив дам подальше от туалетных комнат, заселили второй, договорившись, что мы взрослые мужики и сами решим, кто достоин спать на нижней кровати, а кто нет, подошли к третьему, а там – пятеро граждан Германии вдохновенно рассовывают свои вещи по шкафчикам… До того эпизода, в котором я стою на палубе и наблюдаю за немцем в резиновой лодке, оставалось еще часов 20. За это время я успела произнести по-чеховски пошлую фразу: «Если не можете решить эту проблему, я вынуждена буду позвонить…», а еще собрать паспорта всех участников экспедиции: они, заряженные праздным Гамбургом, упорхнули с корабля – пищу местную вкушать да пивом свежим запивать. Кто ж осудит? Скажу честно: когда ты после Москвы попадаешь на «Крузенштерн», то, даже несмотря на четкий судовой распорядок, моментами походишь на very organized man в интерьере каких-нибудь кавказских гор, куда самолеты прилетают не по расписанию, а чтоб пилот успел на свадьбу троюродной сестры. Потому что море на твои планы всегда смотрит с присущей ему усмешкой. Ты обещаешь группе, что у них сегодня первый учебный подъем на мачты, а тебя неожиданно вызывает капитан и говорит: «Сильная качка, подъемов не будет. Может, кино посмотрим?». И вот ты, координатор, должен сообщить своей команде, которая уже за час «до» стояла на палубе в страховке «до зубов», что вместо подъема – кино. Чтобы вы понимали, ни одна марвеловская новинка не сравнится с тем, что ты можешь увидеть, забравшись на высоту 50 метров над палубой.

Подобные ситуации случались все 7 дней нашего перехода из Гамбурга в Ларвик. Каждый план, аккуратно записанный капитаном в его огромный блокнот, поддавался критике моря и ветра. Ну, или самого корабля. Как-то раз я забежала в каюту старшего штурмана с паникой: «Павел, нам не хватает теста для пельменного аврала». На другой день кто-то из группы повредил палец, намылив ноги в душе. На поэтическом вечере Михаил Кожухов запретил участникам даже подглядывать в текст, из-за чего мне пришлось вспомнить, что это только специализация у меня была «международная журналистика», а по факту – закончила старый добрый филфак.

Несмотря на все это, знаете, мы свой первоначальный план перевыполнили. Больше чем перевыполнили. И трудности эти остались за кадром нашего безумного, сносящего голову, путешествия. Путешествия, в котором мы стали друзьями. Путешествия, которое показало нам многое. Дало силы на многое. Путешествие, которое мы все, я уверена, повторим еще не раз. Чувствуете, как подходит комок к горлу? Я – да.

Стоило ли показывать вам кухню экспедиции на «Крузенштерне»? Определенно. Потому что это совершенно не похоже на круиз или путешествие на яхте по Средиземному морю. А еще он, «Крузенштерн», на самом деле – она, немного капризная, но до жути очаровательная, какой и должна быть настоящая женщина. Не зря же англичане к кораблям уважительно и с пониманием – на «She».

С любовью, Ваш координатор, растроганный подаренными ему цветами на заправке по дороге из Ларвика в Осло.

Ваш координатор, без которого, вы сами сказали, не поедете на «Крузенштерн».

Ваш координатор, безмерно скучающий по вам, разбросанным по городам, странам, континентам.

Ваш PR-менеджер, который и до координаторства знал, что у него чертовски хорошая работа.

P.S.: Безграничная благодарность экипажу за то, что вынесли нас – местами невыносимых, чересчур любознательных и ненасытных. Но очень любящих вас.

Ваш координатор, без которого, вы сами сказали, не поедете на «Крузенштерн».

Фото 139–142. Люди “Крузенштерна”

Фото 144–145. Члены экипажа: Алекс Дубас с сыном

Моменты моря

Даниэлла Окуджава. Если до сих пор не веришь

Возвращаться на сушу тяжело. Земля не сохраняет больше твой ход, и ты ощущаешь боль духовную, возведенную в степень физическую. А потом пишешь одну-единственную фразу на обороте книги: «Я не помню себя счастливее, чем была последнюю неделю». И, конечно, возвращаешься, чтобы подарить ее. Цепляясь за мысль, что где-то там останешься ты – чернильными кривыми.

Очень важно по возвращении домой прислушаться к своим же рассказам. «Потому что «Крузенштерн» – самая естественная среда обитания человека», – вырывается из меня уже в Москве. И правда, мы, сухопутные, кажется, потеряли способность к нормальным человеческим отношениям, к тому, что во сне главное – сон, в еде – ее наличие, в человеке – искренность, в музыке – душа. Мы, кстати, провели десятки часов на палубе с гитарой, исполняя боем все песни, слова которых помнили хотя бы наполовину. В один из таких вечеров я думаю: эти люди вокруг меня настолько счастливы, что его, счастье, можно потрогать руками. И цвета оно золота морских закатов.

«Крузенштерн» здесь выступает инкогнито, в обличии случая, собравшего всех нас. А еще он заставляет чувствовать все словно впервые: настоящую дружбу, влюбленность, неподдельный, почти детский интерес ко всему, восторг.

Проходит два месяца, я пишу: «Море меня отпустило». И даже обижаюсь на него. Мол, неужели так просто? Постепенно начинаю влюбляться в новые города, находить себя в их объятиях. Пытаюсь взрастить в себе тоску по нему – ничего не выходит. Мне никто не говорил, что это временно.

На деле же, с «Крузенштерном» у меня случилась любовь. Очень чистая. Я буду всегда о ней помнить. Это ведь великое чудо – любить. Не всем так везет.

Что такого может совершить с человеком неделя на борту парусного судна? А это почти буддизм. Смотря, что вам на самом деле нужно. Вы ведь никогда сами не знаете наверняка, правда?

Двумя годами ранее ты постоянно говорил о парадоксальной способности любить весь мир и полнейшей беспомощности, если дело касается любви к одному. Кажется, все изменилось.

Говорю же:

«Вспомни, как счастливы мы сейчас.

Да, мы пока ничего не сделали.

По ощущениям стали даже меньше, чем были.

Но, черт побери. Какая тебе разница, кто ты, если ты счастлив?»

Михаил Кожухов. «Крузенштерн» меняет людей

Пока не оказался на «Крузенштерне», я не очень-то любил море и даже не подозревал, что родился, оказывается, моряком. Теперь мне частенько снится: я опаздываю на барк, почему-то не у нас, а где-то за границей. Прибегаю на причал, а его паруса уже где-то на линии горизонта.

Однажды я видел, как борта «Крузенштерна», стоящего в сухом доке, очищали от налипших ракушек. Это очень похоже на то, что я чувствую, отправляясь в очередную экспедицию: вместе с тем, как горизонт поглощает берег, уходит и все плохое.

Я вернулся после первого похода на «Крузенштерне» немного другим, когда снимал на его борту фильм, и это повторялось со мной потом каждый раз, когда сходил на берег. И теперь точно знаю: если бы у меня было несколько жизней, одну из них я бы прожил матросом легендарного парусника.

Так и поступил один из тех, кто был со мной на «Крузенштерне» прошлой осенью, «взрослый состоявшийся человек, – получает теперь корочки моряка, чтобы вернуться на барк членом экипажа. Потому что четыре квадратных километра надутых ветром парусов – зрелище, которое заставит тебя решить «здесь и сейчас», чего ты на самом деле хочешь. Отличный шанс проверить свою мечту на прочность. Даже если она – это вовсе не грезы о море.

Каждый раз, отправляясь в плавание на «Крузенштерне», я убеждался, что барк меняет людей. Или, во всяком случае, разрешает остаться на борту далеко не всем. Один из них – бывший капитан и капитан-наставник парусника – Михаил Новиков, мой товарищ, которого я был бы счастлив назвать другом, но пока не заслужил. Однажды я спросил его, какими качествами должен обладать человек, чтобы возглавить команду такого барка. И тут Новиков меня ошарашил: «Первое, – сказал он, – это искренность.» Я тоже с недавних пор ограничил свой ближний круг общения только теми, кто таким качеством обладает.

Когда я говорю, что «Крузенштерн» манит хороших людей, я не преувеличиваю и не ограничиваюсь членами экипажа. Мы отправили в экспедиции на «Крузенштерне» уже почти сто человек, из которых вышли удивительные команды. Теперь, кажется, где ни крикну «Крузенштерновцы?» – услышу их командное и звонкое «Ура!».

Анна Полякова. И жизнь больше не будет прежней

Вот он – человек и пароход. Стоит такой стройный в порту Хайфы. Вот убегающие вдаль огни ночного города и первое испытание – пройти ровной походкой по качающейся палубе. Вот внезапный ночной аврал и попытка сквозь сон разобраться, куда бежать и что делать. Вот первый подъем на рею и бурлящее море прямо под моими ногами. Нет, мне не страшно, совсем. Я чувствую единение с ветром, морем и парусником. Вот луна среди перьевых облаков заигрывает с нами: то исчезнет, то появится снова и зальет всю палубу нежным светом. Вот наш пароход под парусами. У нас захватывает дух от красоты и величия. Вот крайний аврал – уборка парусов. Я на верхнем брам-рее первого грота, передо мной в алой полосе заката кипит работа по укладке парусов фока. Ребята смотрятся маленькими деловыми воробушками на фоне такого огромного моря. Но мы теперь точно знаем, какие сильные и храбрые эти воробушки.

Я снова и снова вспоминаю, как команда «Крузенштерна» провожает наш катер и долго-долго мы видим силуэты ребят, машущих нам кепками. В этот момент я плачу.

Где-то там, в детстве, читая «Пятнадцатилетнего капитана» Жюля Верна, я мечтала оказаться на корабле, бегать по мачтам и реям, ставить паруса и ощущать на себе брызг волн. Да, об этом мечтают не только мальчики.

1040 морских миль. И жизнь больше никогда не будет прежней.

Дмитрий Вергелес. За неделю прожита мини-жизнь…

Как внезапно проснуться в утлом кубрике с храпящими олигархом, покорителем Эвереста и топовым виндсерфером на легендарном «Крузенштерне», aka Padua? Сложный вопрос. У каждого свой путь.

В 7:00 – подъем по радио над каждой кроватью и зарядка на палубе с сотней молодых курсантиков. В 7:30 завтрак, байки. Если не о чем поговорить, действуем по английской схеме: спрашиваем у нашего координатора, почему она не ест мясо, ну и искрометно балагурим на эту тему. Кто как умеет.

После завтрака – подъем на мачты, марсовые площадки, сайлинги и реи. Кто куда дотянется. Очень страшно. Но круто. Дальше спуск с марсовой площадки. В первый раз я только до нее добрался и там тупо потел, вцепившись в тросы. Далее много оживленных разговоров из серии «что там было, как ты спасся» и бесконечный смех, смех, смех. В 11:30 обед. Вроде и рано, но только успеваешь у соседа из Хьюстона отбивать себе немного перловки. Тут сильно помогают связи с олигархами, вернее сами олигархи, вернее один единственный и не совсем олигарх (по его собственному утверждению). Все так сложно, все так запутано. Наш дурдом едет дальше, вернее плывет, вернее идет. В 15:30 полдник, тянущий на обед с ужином. В 19:00, собственно, сам ужин, переходящий в утреннюю зарядку.

На следующий день – «была вчера среда, сегодня понедельник» – ты уже сходишь на берег в Норвегии. За неделю прожита мини-жизнь по всем социальным законами временного коллектива, про которые ты тут узнаешь от первого и единственного молдавского покорителя Эвереста, он же архитектор, он же яхтсмен, он же Гога, он же Гоша.

За плечами парусный аврал, пельменный аврал, пара-тройка морских узлов в голове, импровизированный концерт нас и ребят-курсантов и бесконечные байки, байки, байки. Девочки начинают лить слезы, еще завидев Норвежские берега.

Боцман тонко намекает, что если совесть есть – верните учебные веревки.

Алекс Дубас. Все святые смотрят на тебя

Я вообще-то могу договориться с собой, мне комфортно почти всегда и везде. Но бывают такие дни, когда после яркого приключения приходит особая форма тоски. Ее еще называют «светлая грусть». Сегодня я впервые столкнулся с тем, что не могу внятно рассказать о нашей экспедиции. Я не про факты, а про ощущения. Это также трудно, как объяснить, что такое любовь, человеку, который еще не пережил это чувство. Голова пустая. Что нового я могу поведать о закате в море? О звездном небе над колышущимися парусами? О том, как чужие люди становятся друзьями?

Я пытался показывать фотографии близким – всё не то. И парусник выглядит маленьким, хотя он больше ста метров. И шторм – каким-то сомнительным, хотя было честных шесть баллов. И рея, куда забирались на высоту 43-х метров – кажется невысокой. И мне приходится пояснять, что это высота 12-ти этажного дома. Что палуба «Крузенштерна» кажется оттуда не больше столовой ложки с рыбьим жиром.

Флешбэки еще частые и яркие. Но со временем будут утихать, стушевывая подробности и факты, а в итоге станут мифом. Поэтому, пока не поздно, ты стараешься зафиксировать впечатления…

Как гордишься за русских моряков, когда боцман учит юнгу подниматься по балясинам на мачту. Строго, твердо, но бережно, осторожно, без криков, без унижения. Когда на юте или баке застаешь моряков, читающих книгу. Бумажную книгу! Вот старший матрос увлечен приключениями Эраста Фандорина. А вот курсантка по фамилии Капитанова внимательно листает «Сто лет одиночества» Маркеса. Когда корабельная эстетика проявляется в мелочах. Где еще, скажите, подают борщ в супницах?

Как из любопытства просишь открыть тебе судовой храм – маленькое помещеньице с алтарем и иконами. Закрываешься там, и вдруг ты, отнюдь не религиозный человек, ощущаешь как все святые смотрят на тебя. Иисус – строго. Федор Ушаков – отстраненно. Богородица – с любовью. Покровитель моряков – Николай Угодник – понимающе.

Как таинственно мерцают в сумерках огоньки сигарет боцманов на юте.

Как слушаем с сыном, разделив наушники, музыку. Ты ставишь ему Земфиру. А он тебе музыку, которую сочинил сам. И эта музыка прекрасна. И вот это ощущение одиночества и одновременно встроенности в архитектуру целого мира, где мы уж точно не лишние.

Как замирает сердце, когда твой сын забирается на бом-брам рею. А потом идет по мачте. И ты отворачиваешься чтобы не смотреть, потому что понимаешь, что если он сорвется… Ужас родителя. Животный ужас. И, в то же время, невероятная гордость за него, ошеломляющее счастье, что он смог – докарабкался, переступая ножкой по канатам и тросам, прикрепил себя страховкой, такой ненадежной на вид, и превратился теперь в какую-то точку наверху. В маленького косолапого пингвинчика.

Как грозный на вид боцман Михаил – двойник мексиканского актера Дэнни Трехо, вдруг оказывается не человеком-камнем, а человеком-сердце. Когда под ворчание волны и нескончаемую сигарету ты слышишь историю его жизни. И в этой истории – и трагедия, и драма, и ты уже не понимаешь, как в душе этого человека могло остаться место для юмора и любви?

Ты ловишь себя на мысли, что прямо сейчас променял бы все на то, чтобы еще дальше плыть и плыть под парусами «Крузенштерна». Вперед. К себе. От себя. И снова – к себе.

Александр Хандов. Как рыба, разлученная с водой

Взойдя на борт, я планировал обнять эти величественные деревянные мачты, подключить к ним свои нейронные сети и ощутить дыхание времени. Глядеть вверх на упругие, наполненные ветром паруса.

Мачты оказались стальными, как и сам корабль.

Но мачту я все-таки обнял, прижавшись к ней, как к спасительной пуповине, отделяющей этот мир от потустороннего: холодная сталь и гулко гудящий в свежую погоду такелаж.

Черт, я опять голоден и у меня зверский аппетит. Хочется снова вкусить блюда кока, составляющего меню при помощи генератора случайных чисел.

«Стоп, так!»

Я же не об этом. Сейчас, только наберу побольше воздуха в легкие.

Я вдруг понял, вот сейчас, вернувшись домой и поставив очередную жирную галочку – «сделано».

Я понял!

Ничего ещё не сделано и ничего не закончилось! Просто планка задрана высоко и теперь сложно себе представить, что ещё должно произойти, чтобы затмить произошедшее.

Я вспоминаю глаза тех, кого я все так же бесконечно люблю и некоторых – все так же безответно.

Ребят, умоляю, не живите прошлым, не живите будущим, живите прямо сейчас, цените каждую минуту, проведённую рядом с теми, кто с вами на одной волне. Ловите этот пьянящий воздух, как рыба, разлученная с водой, дышите полной грудью и не скрывайте эмоций.

Мы все рано или поздно сгинем в зыбучих песках времени, но мы продолжаем жить пока в зрачках наших отражаются паруса кораблей твоей и моей гавани.

А что это? Нет, это не слезы, это свежий ветер сгоняет соленую влагу к вискам и бой сердца сливается с гитарными аккордами.

Салют, мои друзья, салют, из всех орудий!

Фото 149–152. Щекин (название корабля?)

Фото 153. Канунников

Фото 154. Щекин (название корабля?)

Фото 155. Щекин (название корабля?)

Интервью

Михаил Кожухов. Путешествия, которые меняют все

Ко мне как-то подошла наша постоянная путешественница и сказала, что она подстриглась.

Что люди ищут в путешествиях?

По моей версии – впечатления, которые остаются на всю жизнь. А еще компанию. Потому что оказалось, что в век гаджетов и социальных сетей родилось какое-то одиночество в толпе. И возможность расширить круг общения и разделить с кем-то эти новые впечатления привлекательна.

Кто он – душа компании?

Душа компании – это человек Солнца, который приковывает к себе внимание и отдает свою энергию всем, кто в этом нуждается. Это человек, который знает чуть больше, чем экскурсовод. Не обязательно про то место, где оказывается группа. Может, просто про жизнь. Или про каких-то других людей. А может быть и про тех, кто оказывается с ним рядом.

Могут ли удивить душу компании новые спутники?

Да. Потому что все равно самое интересное на свете – это человек.

Что значит «путешествовать правильно»?

Самый лучший способ узнать страну в путешествии – это примерить на себя шкуру местного человека. Попробовать сделать что-нибудь такое, что делает он, поесть что-нибудь такое, что непривычно для твоего стола, померить в конце концов на себя какую-то странную одежду. Примерить на себя шкуру обитателя другого мира.

Когда вы поняли, что все не зря?

Ко мне как-то подошла наша постоянная путешественница и сказала, что она подстриглась. И не просто изменила стиль одежды, в которой она ходит, но и вообще – всю свою жизнь. Вот это для меня очень трогательно. Это для меня дороже, чем если бы она запомнила какую-нибудь Тадж Махал или Эйфелеву башню. Я даже и не предполагал, что путешествие может так менять человека. Но кто-то сказал, что главное достоинство путешествия как раз и заключается в том, что ты возвращаешься немного другим человеком.

Алекс Дубас

Меня зовут Алекс Дубас, в эфире шоу «Что-то хорошее под Серебряным дождем»

Алекс, что мы привозим из путешествий?

Пусть это прозвучит банально, но мне не стыдно: самое ценное, что я привозил из путешествий – это впечатления. Представь, едешь морозным утром где-то по Подмосковью, и тут до тебя доносится запах весны. И ассоциативно вспоминаешь рассвет где-нибудь в Хорватии, где ты был во время путешествия. И у тебя череда приятный воспоминаний, флешбеков… Впечатления – это то что у нас невозможно забрать.

Путешествие – это новое открытие, новое видение, новый мир. Маленькие пазлы, из которых состоит какое-то понимание того, что происходит на нашем земном шарике. Ты можешь сколько угодно слушать о том, какая вкусная в Тоскане пицца или какая чудесная жареная барабулька в Стамбуле, но пока сам не попробуешь, ты этого не узнаешь.

Я говорю «самый трогательный момент из путешествия», а ты вспоминаешь?

Трогательных моментов в поездка происходит достаточно много. По одному-два на каждое путешествие точно. Но вот сейчас вспомнилась мне встреча с одним дядечкой в Грузии, его звали Махо. Моряк, который всю свою жизнь служил на Дальнем Востоке. На старости лет вернулся в Грузию в свое село и возглавил дом. Такой патриарх, который выращивает айву, хурму… И вот пока он готовил шашлыки, а его взрослый сын вел застолье, он заметил у меня тельняшку и спросил: «А вы моряк?». Я говорю: «Да». И тут он заплакал. Представляете, горный грузин и заплакал? Говорит: «Как же я скучаю по морю, мне так не хватает этого крика чаек, этих просторов Тихого океана. Конечно же, я уже больше не могу работать моряком. Но это было самое прекрасное время в моей жизни. Спасибо, что Вы напомнили мне об этом», – сказал он, переворачивая шампур.

В чем роль «души компании» путешествия?

В любом путешествии, если едет коллектив от трех человек, нужен тот, кто будет создавать атмосферу. Это не значит, что он будет рассказывать анекдоты или балагурить. Но задавать правильный тон, вектор беседы вечернего застолья в Грузии или прогулки по Босфору. Что будет происходить в этот миг? Или, когда вы утюжите Гудзон на маленьком кораблике, подъезжая к Статуе Свободы, что он в этот момент скажет? Какие стихи прочтет, какое наблюдение озвучит? От этого зависит комфорт путешественников, всей группы. «Душа компании» – это такой неформальный лидер.

Расскажи о том, что происходит между людьми в группе? Есть ведь вполне сложившийся стереотип, что дружбе не все возрасты покорны.

Да, говорят, что после 25-ти лет людям сложно друг с другом знакомиться, подпускать кого-то к себе близко… И мне очень нравится доказывать, что это не так.

Путешественники, с которыми мы отправлялись в разные страны, до сих пор поддерживают отношения. Мы иногда вместе ужинаем, иногда встречаемся, уж в фейсбуке точно дружим. И это настоящая дружба. Или, по крайней мере, очень хорошие приятельские отношения.

И как же здорово, что можно расширять круг своего общения – качественно, красиво. Потому что, когда вы в путешествии, вы снова юноша или девушка, вы по-своему беззащитны, вы в чужой стране… И когда вы вместе, вот эта радость совместного открытия, она очень сближает.

Группу в поездке сопровождает некий «местный житель». В чем его роль?

Есть такая хорошая штука – путеводители. Им, конечно, нельзя не доверять. Но как же важно, когда кто-то возьмет тебя за руку и скажет: «Ты знаешь, везде, конечно, пишут, что лучший гуляш у нас в Будапеште вот здесь. Но я тебя отведу к тетушки Марии, которая готовит гуляш уже сорок лет. И даже наш премьер-министр заказывает только у нее. Да что премьер-министр! Сюда приходят все жители нашего района, потому что у нее гуляш действительно потрясающий».

Андрей Бильжо

Если путешествия – это поиск, то в первую очередь чего?

Думаю, что в путешествиях люди ищут новые, доселе неизведанные впечатления. А иногда ищут самих себя. Может быть, даже самих себя ищут гораздо чаще. А еще они уходят из привычной для них жизни, привычной для них обстановки, которая становится вытянутой и тягучей и превращается в один большой день. Люди путешествуют для того, чтобы украсить свою жизнь. Елок в лесу много, но новогодняя – одна. Вот такая, которая круглый год стоит в углу в моей мастерской. Путешествия – это такие игрушки на елке.

В чем роль «души компании» в путешествии?

Роль «души компании» – это сделать так, чтобы люди, которые прилетели из совершенно разных мест и ничего не знают друг о друге и будут всего лишь 3 дня вместе, стали как можно быстрее теплой компанией. В общем, это происходит, поверьте мне. Уже к ужину первого дня это – компания.

Во время путешествия, в первую же встречу, когда мы садимся за столом, я прошу каждого коротко рассказать про себя: не только как зовут, но и откуда приехал, чем занимается или чем занимался, или чем хочет заниматься. В путешествиях я не только делюсь своей любовью к тому или иному месту. Каждая поездка наполнена яркими и неожиданными встречами. Мне это очень интересно. Потому что, во-первых, по специальности я психиатр. Но это к психиатрии не имеет никакого отношения, а просто мне интересна личность человека. Это совсем не похожие судьбы. И когда они рассказывают про себя коротко, то ты еще путешествуешь не только по стране, ты путешествуешь по миру этого человека. Поэтому все потом и дружат, поэтому каждый интересен друг другу.

Как формируется география ваших путешествий с Клубом?

Я для себя придумал, что цель поездок со мной – это сделать так, чтобы люди полюбили это место и вернулись туда еще и еще раз без меня. Как со мной произошло с Соловками, с островом Искья, с Венецией, куда я возвращался много раз. В Венеции я просто купил себе квартиру, чтобы зарегистрировать наши отношения с этим городом официально. На Искью я возвращаюсь лет пятнадцать. На Соловках я тоже много раз был в разные годы и там познакомился со своей женой.

Место – это очень личное для меня. Можно вспомнить какие-то приключения, их очень много. Я написал книгу «Моя Венеция», книгу «Заметки пассажира», где очень много посвящено Соловкам, я написал книгу «Заметки авиапассажира», где очень много посвящено Искье и Неаполю. Историй много. Но самое важное – это место и люди, которые живут здесь, с которыми ты встречаешься. Потому что только через призму человека, любящего это место, можно понять и полюбить это место самому. И в данном случае, возвращаясь к теме «душа компании», я думаю, что «душа компании», который любит и знает это место – это как раз та самая призма, через которую можно полюбить это место. Вот знания – от историка, а чувства – это от «души компании».

Интересный случай был. Как-то раз я шел по Кропоткинскому бульвару. Ко мне подошли два молодых человека и сказали: «Здравствуйте, Андрей. Мы прочли с удовольствием вашу книжку «Моя Венеция». И только вчера вернулись с этой книжкой из Венеции. И она нам так помогла. Мы полюбили Венецию так, как любите ее Вы. И спасибо Вам большое». Это было очень трогательно.

Кирилл Самурский. Путешествия, которые продлевают жизнь

Человек, который путешествует год, проживается все десять. Наверное, как-то так.

Какова, как тебе кажется, истинная причина, по которой мы путешествуем?

Я не буду оригинальным, потому что впечатления они – если можно так сказать – продлевают жизнь. Замечаете, в поездке неделя идет за месяц. И тем самым жизнь, она за счет этих впечатлений удлиняется. И человек, который путешествует год, проживается все десять. Наверное, как-то так.

Что для тебя значит «путешествовать правильно»?

Мне нравится открывать новые народы, новые традиции, узнавать новых людей. Смотреть на то, как люди относятся к одному и тому же во многих странах. И что интересно, по очень многим вопросам мы схожи. Есть, конечно, какие-то культурные особенности. Но в целом все мы недовольны какими-то политическими делами у себя стране, кого-то не радует рост цен на хлеб, кто-то ратует на детей, кто-то на родителей.

Для меня правильное путешествие – безусловно, не пятизвездочный отель. Это как можно больше – привязка к местным. Питаться там, где питаются они, ездить на общественном транспорте, пытаться говорить на языке, даже если ты его не знаешь. И когда ты начинаешь относиться с уважением к культуре этого местных… Не говорить – «Я иностранец, давайте все мне», а наоборот – стараешься проникнуть в этот мир с уважением – люди к тебе сразу начинают иначе относиться.

Мы с тобой подошли к тому моменту, когда уже навскидку не скажешь, сколько групп ты сопровождал в качестве души компании. Как бы ты сейчас описал эту роль?

Душа компании – это человек, который привлекает к себе внимание: разговорами, интеллектом своим, познаниями, шутками-прибаутками. Тот человек, благодаря которому эта компания существует. Это как центр притяжения. Вот у нас есть Солнечная система, в центре – солнце и вокруг него вращаются планеты. За счет гравитации, за счет законов физик. Не будет гравитации, этих законов, солнца – не будет солнечной системы. Так же и в компании. Нет человека – вот этого желирующего вещества, которое ее удерживает, то и компании не будет. Она расклеится.

Давай вспомним самый трогательный момент, произошедший с тобой в путешествии.

Это было в Сирии. Давным-давно. Лет десять назад. У нас сломался автобус на котором мы путешествовали. Я был со своей семьей. Застряли на какой-то горке и только благодаря проезжающему мимо трактору нас довезли до соседней деревни. Сказали, чтоб ждали помощь здесь. Деревня большая, про нас тут же все узнали. Принесли столы, какую-то еду. Устроили праздник. Это был очень теплый момент и то, что сейчас происходит в Сирии – это, конечно, мне бьет по самому теплому, что у меня есть из воспоминаний.

Михаил Козырев. Душа компании – это…

Об эффекте попутчика, камерных концертах и моментах, в которых мы счастливы.

Как ты думаешь, что мы на самом-то деле ищем в путешествиях?

Мне кажется, путешествиями люди закрывают свой внутренний глобус, на котором, они надеются, к концу жизни не окажется белых пятен. В поездках по миру мы ищем сильных впечатлений и собираем внутреннюю директорию, коллекцию фотографий тех ситуаций, в которых были счастливы.

Ты уже не первый год сопровождаешь группы в поездке в качестве «души компании». Кто этот мифический персонаж?

Душа компании – это тот, кто ее не душит, а вдохновляет. Я так себе это представляю. Некое связующее звено, которое превращает всю поездку в какое-то увлекательное приключение.

Почти каждый раз рядом с тобой в поездках оказываются совершенно незнакомые тебе люди. Есть какая-то магия в этом?

Есть эффект попутчика. Это описано неоднократно в литературе. Незнакомцу, с которым ты вдруг оказываешься в одном купе в поезде, ты гораздо легче изливаешь душу, чем даже своим родным и близким. Мне кажется, что вот в интриге путешествия с абсолютно незнакомыми людьми кроется какое-то такое же таинство.

Самый правильный способ узнать страну – это?

Скажу правду: самый верный способ узнать страну – это затеять роман с какой-нибудь прекрасной женщиной, которая живет в этой стране. И желательно еще пожить с ней несколько месяцев. А если серьезно, то очень важно, чтобы тебя в поездке сопровождал местный. Интрига того, что тебе открывает страну именно местный житель, в том, что никакая другая экскурсия или курортно-отельное пребывание не подарит тебе таких неожиданностей, таких мест, таких напитков, я не побоюсь этого слова, какие может тебе открыть местный абориген.

Давай вспомним самый трогательный момент из твоих поездок с Клубом.

Самой трогательной ситуацией за все путешествия для меня по-прежнему остается вечер дома у группы Дети Пикассо в Будапеште. Это как раз такая вещь, которую ты ни за какие деньги не купишь. Гая и Карен – участники группы – пригласили нас к себе домой, в какую-то крошечную квартиру далеко от центра Будапешта. Гая накормила превосходной армянской кухней. Мало того, что они исполнили для нас песни из своего репертуара, так еще и под конец вечера заставили каждого присутствующего быть каким-либо из музыкальных инструментов и хором петь. Гая сама побежала по кругу, каждому дала то ли хлопушку, то ли кастаньету, то ли маракас. И начала под это пасть армянские песни. Это было очень нежно. Ни один из присутствующих тогда на квартирнике не сотрет это воспоминание из своей памяти никогда. Я уверен.

Мир огромный. Теперь он и ваш тоже

Все путешествия, описанные в этой книге – реальны. И вы можете стать их частью. Посетить закрытые острова и познакомиться с потомками старинного аристократического рода в Венеции в компании Андрея Бильжо. Вместе с Олегом Нестеровым отыскать границы Небесного и Земного Стокгольма. Увидеть, как раскрываются 4 тысячи квадратных метров парусов “Крузенштерна” у вас над головой. Поговорить о мерилах счастья в Стамбуле с Алексом Дубасом или попасть на закрытый квартирник Нино Катамадзе в Тбилиси с Михаилом Козыревым. А может, даже отправиться в длительное путешествие к австралийским аборигенам вместе с Михаилом Кожуховым.

Неважно, откуда вы летите. Важно, где мы с вами встретимся.

Поехали!

Клуб путешествий Михаила Кожухова

www.mktravelclub.ru

info@mktravelclub.ru

+7 (495) 215-51-48

Примечания

1

Этот и еще несколько фрагментов из будущей книги Алекса Дубаса «Флаги на карте»

2

Текст написан для официального сайта Швеции на русском языке sweden.ru

Content

Михаил Кожухов
Клуб путешествий Михаила Кожухова

Записки командора

Приполярный Урал: начало

Как я просил прощения у Пиночета

Гастрономическое

Гастрономическое-2

Небо в клеточку

Чужое лицо

Плох тот Занзибар, который…

Вокруг колеса

Загадка природы

Враг государства

Про балет

Операция «бабушка»

Про кукурузу

Ну какой я путешественник?

Конец света

Про кино-1

Про кино-2

Про кино-3

Золотой человек

Колечко, колечко, кольцо…

Про нобелевскую премию

Про смешное

Музыка нааас связааала…

Не плачь по мне, Аргентина!

Почти шпионская история о том, как я искал выпивку в Иране

Возвращение в Дагестан

А я хочу в Бразилию, Бразилию мою…

Америка – это сплошной обман!

Записки путешественников

Александр Хандов. «50 оттенков зеленого»

Юлия Барабошкина. Моменты счастья

Алексей Иванов

Виктор Панжин

Вануату

Блаженные острова

Ведьмы, монахи и ромовая баба

Вперед, в прошлое

О Французской Полинезии (атолл Мангарева. Французская Полинезия)

О Таити (Остров Хуахинэ. Острова Сообщества)

О Фиджи (Атолл Мана. Фиджи)

Об Индонезии (Остров Бали. Индонезия)

О Белизе (Остров Амбергис Кей. Белиз)

О Панаме (Порт Бальбоа. Зона Панамского канала)

О Кубе (Остров Хувентуд. Куба)

О Мексике (Остров Мухерес. Мексика)

Острова мои (Острова мои… обетованные)

Виталий Абрамов. «Джульетта и ужин»

Алекс Дубас. Флаги на карте

Кирилл Самурский. Афганистан

Андрей Бильжо

Соловки

Моя Венеция

Екатерина Рождественская. «Я и Куба, вернее, Куба и я»

Константин Исааков. Лед и пламень

Олег Нестеров. Стокгольм небесный

Даниэлла Окуджава. Горы этого не любят

Игорь Стомахин. Епифанское Торжище

Анатолий Струнин. Китайские истории

Крузенштерн

Михаил Кожухов. Михаил Новиков, капитан-наставник барка «Крузенштерн»

Михаил Кожухов. Юрий Юрьевич Юров, боцман 1 грота

Михаил Кожухов. Игорь Майоров, парусный мастер

Михаил Кожухов Михаил Привалов, старший боцман

Алексей Мясников. Михаил Еремченко, капитан

Даниэлла Окуджава. Как это – быть координатором на «Крузенштерне»

Моменты моря

Даниэлла Окуджава. Если до сих пор не веришь

Михаил Кожухов. «Крузенштерн» меняет людей

Анна Полякова. И жизнь больше не будет прежней

Дмитрий Вергелес. За неделю прожита мини-жизнь…

Алекс Дубас. Все святые смотрят на тебя

Александр Хандов. Как рыба, разлученная с водой

Интервью

Михаил Кожухов. Путешествия, которые меняют все

Алекс Дубас

Андрей Бильжо

Кирилл Самурский. Путешествия, которые продлевают жизнь

Михаил Козырев. Душа компании – это…

Мир огромный. Теперь он и ваш тоже

Примечания