Валентина Скляренко

Ірина Рудичева

Володимир Сядро

Загадки истории

Маршалы и сподвижники Наполеона

© В. М. Скляренко, И. А. Рудычева, В. В. Сядро, 2017

© Е. А. Гугалова, художественное оформление, 2017

© Издательство «Фолио», марка серии, 2007

Созвездие Наполеона

Этого созвездия нет ни на одной астрономической карте. Все его звезды и звездочки значатся на других картах – военных. Одни сияют негасимым светом более двух столетий, другие – покрыты звездной пылью забвения или скрыты в таинственной туманности. Но для всех их когда-то единым центром притяжения стал Наполеон Бонапарт – великий завоеватель новых времен.

Военные специалисты признают, что в истории военного искусства ни до, ни после грандиозной и кровавой наполеоновской эпохи не было такой блестящей плеяды полководцев, которые, сражаясь в рядах Великой армии, принесли немеркнущую славу Франции. Этот исторический феномен – несомненная заслуга самого Наполеона, который как никто другой умел угадывать и привлекать на свою сторону людей с выдающимися способностями. В круг его сподвижников и боевых соратников, прежде всего, вошли 26 маршалов, возведенных им в это высочайшее звание в разные годы. Надо отметить, что Наполеон не просто восстановил звание, существовавшее в монархической Франции с XI века, а создал новый республиканский маршалат, рассчитывая на него как на свою опору в армии и государстве. «…чтобы стать маршалом Франции при Наполеоне, – писал российский историк Борис Фролов в книге „Военные противники России“, – недостаточно было быть только храбрым воином и способным генералом (тех и других в наполеоновской армии было предостаточно). Для этого прежде всего необходим был талант выдающегося военачальника. Поэтому звание маршала жаловалось только за особые заслуги. Это чаще всего происходило тогда, когда ликующие звуки победных фанфар, грохочущая дробь армейских барабанов и раскатистые залпы орудийного салюта возвещали о новой славной победе, одержанной императорской армией». Но главное отличие маршалата Наполеона состояло в том, что «производство в маршалы не являлось производством в очередной чин, а означало переход в качественно новую категорию имперских сановников». Им полагались особые почести и титулы. И Наполеон, как известно, «не скупясь награждал отличившихся в битвах своих боевых соратников». Многие из них стали не только маршалами, но еще и титулованными особами – графами, герцогами и князьями.

Первое производство в маршалы состоялось 19 мая 1804 года. Тогда этот чин получили 18 (по другим данным – 14) наиболее достойных полководцев французской армии, в том числе знаменитые Мишель Ней, Иоахим Мюрат, Жан Батист Бернадот и Гильом Брюн. С 1807-го по 1815 год маршальская когорта пополнилась еще 8 одаренными военачальниками. Все они были выходцами из различных социальных слоев. Вот лишь несколько примеров их происхождения, рисующих пеструю картину французского военного истеблишмента времен Империи: Мишель Ней – сын бочара, сбежавший в гусары, Иоахим Мюрат – сын трактирщика и несостоявшийся священнослужитель, Гильом Брюн – начинающий юрист, не ставший писателем, Жан Батист Бернадот – сын юриста, бывший старший сержант, Огюст Мармон – представитель обедневшего дворянского рода, артиллерист и однокашник Бонапарта, Эммануэль Груши – волонтер-революционер дворянских кровей. По своему социальному положению большинство из этих людей вряд ли когда-либо могли рассчитывать на столь высокое звание. Но, как пишет Я. Н. Нерсесов, «эти даровитые люди „от сохи“ чувствовали, что революция, покончившая раз и навсегда со всякого рода привилегиями, протекциями, прислужничеством, открывает широкую дорогу таланту, что ни одна искра дарования не будет затоптана, как это случалось при королевском режиме». Поэтому «неудивительно, что все они любили революцию и эту любовь пронесли через всю свою жизнь».

Разнились между собой маршалы не только родословной. Как справедливо отмечал историк, «все они были совершенно не похожи друг на друга по темпераменту, интеллекту и в различной мере наделены полководческими талантами. Почти все, кто был назначен на высшие должности в армии Наполеона, не имели специального военного образования. Их знания и навыки пополняла сама жизнь».

Несмотря на то что все маршалы своим возвышением были обязаны прежде всего императору, отношение к нему некоторых из них было довольно напряженным. В связи с этим автор книги «Военные плеяды Наполеона и Александра» Михаил Лускатов пишет: «Конечно, соратники Наполеона были разного калибра и разной степени профессионального таланта. Суровые события того времени расставляли все по своим местам. С некоторыми выдающимися военными деятелями Франции Наполеону не удалось наладить сотрудничество, как, например, с Моро. Бернадот лишь формально принадлежал наполеоновской плеяде – его поведение в делах часто бывало двусмысленным, а кончил он тем, что повернул свой военный дар против собственной страны и друзей по оружию». К сожалению, такой же упрек можно адресовать и некоторым другим знаменитостям из «созвездия Наполеона»: предавшим императора Нею, Мюрату, Мармону или не оправдавшему его надежд Груши.

Отдельные военачальники были с ним рядом в дни побед и предпочли отойти в сторону в горькую годину поражений. А ведь, по мнению российских историков М. Белоусовой и В. Рохмистрова, даже после отречения и знаменитых «Ста дней» у Наполеона еще был шанс вернуть Империю, если бы только рядом с ним оставались верные соратники его «созвездия»: «В том безнадежном положении, в котором он оказался в 1814 году, он действовал с азартностью игрока, поставившего на кон сразу все свое достояние. В таких условиях все конгрессы, переговоры и мирные передышки означали для него лишь еще одну возможность собраться с силами. И он действительно мог бы выиграть, если бы не одно обстоятельство. Если бы игра ва-банк устраивала и его сподвижников. Ради него никто из них не хотел терять полученного благодаря ему».

С этим можно согласиться лишь отчасти. Ибо в историях маршальских измен и предательств, просчетов и ошибок все гораздо сложнее и загадочнее. Не все можно объяснить нежеланием расстаться с покоем и благополучием. Да и сами историки понимают это, когда пишут о конкретных людях: «И, возможно, многие согласятся, что история слишком несправедливо осудила Мармона. Однако история его поступка, окончательно выбившего почву из-под ног у всех остальных героев драмы, была воспринята современниками событий совсем иначе, нежели история поступков Нея и Мюрата, также „предавших“ своего великого повелителя. В середине XIX века французы обливались слезами, наблюдая на сцене парижского цирка „Олимпик“, как доблестный Мюрат среди ужасного дыма и грохота вновь берет Бородинский редут и как в конце этой грандиозной героической пьесы короля Мюрата ведут на расстрел. Его отступничество все стараются представить всего лишь ошибкой, совершенной под влиянием коварной сестры императора Каролины».

В судьбах самых известных сподвижников Наполеона в тугой клубок сплелись отчаянные атаки и миллионы смертей, властные амбиции и политические провокации, безрассудные авантюры и роковые просчеты. Их истории – драматичные и загадочные – теперь перед вами.

Одиннадцать пуль для маршала Нея

Ушедший в бессмертие

Что за человек! Что за солдат! Что за сорвиголова!

Наполеон о Нее

Ранним промозглым утром 7 декабря 1815 года под мелким моросящим дождем из ворот парижской тюрьмы «Консьержери» выехала карета, в которой в окружении двух жандармских лейтенантов находились приговоренный к смерти узник и кюре. Доехав до решетки Люксембургского сада, карета остановилась на авеню де ля Обсервер. Жандармы вывели из нее высокого рыжеволосого человека в синем сюртуке. По команде плац-адъютанта он встал лицом к взводу солдат, державших ружья на прицеле, и до того как прозвучала команда «Огонь!», успел лишь выкрикнуть: «Французы, я протестую против своего приговора, моя честь…». Эта последняя фраза узника была оборвана залпом из двенадцати ружей, прозвучавшим под барабанный бой и крики войск: «Да здравствует король!».

Так, судя по мемуарам военного коменданта Парижа, графа Луи-Виктора-Леона де Рошешуара, трагически оборвалась жизнь выдающегося французского полководца – маршала Мишеля Нея, входящего в число наиболее знаковых личностей эпохи Наполеона. Хотя не стоит спешить с констатацией этого факта. Ведь даже сегодня, спустя два столетия после его казни, умы многих историков и просто любителей исторических загадок будоражат многочисленные версии чудесного спасения маршала, и они упорно продолжают искать тому доказательства. Немало исследователей всерьез говорят о так называемой «второй жизни» Нея, якобы прожитой им после расстрела, в изгнании. Сразу оговоримся: речь идет не о мистической, а вполне реальной жизни, продолжавшейся с момента описанного нами события еще более 30 лет.

Но «чудесное спасение» маршала – не единственная загадка в его бурной военной биографии. Осталось в ней и немало других неясностей и разночтений, дающих пищу для разного рода толкований относительно мотивов его поступков, особенностей характера и обстоятельств личной жизни. Для того чтобы разобраться в них, необходимо хотя бы в общих чертах проследить за стремительной карьерой этого, несомненно, талантливейшего военачальника, которого Наполеон, довольно скупой на похвалы, удостоил вслед за маршалом Ланном звания «храбрейшего из храбрых».

«Я обещал ей, что приеду домой генералом»

Это обещание 19-летний сын простого бочара из лотарингского местечка Саррлуи (Саарлуи, Сарици) Мишель Ней дал своей матери Маргарет Гревелингер (Маргерит Граванинье). Генеральский чин был самой заветной мечтой юноши. И ради ее достижения он в декабре 1788 г. бежал из родительского дома в приграничный Мец, чтобы записаться добровольцем в гусарский полк.

Если бы не этот решительный шаг, судьба мальчишки из бедной семьи ремесленника могла сложиться совсем по-другому. Ведь, несмотря на скромные доходы от бочарного производства и возделывания небольших участков земли, его отец Пьер Ней ухитрился дать сыну пристойное образование. Мальчик весьма успешно закончил католический коллеж, проявив при этом неплохие способности и усердие. Единственным предметом, который потребовал от него особых усилий, стал… французский язык. И ничего странного в этом не было: ведь жители Саррлуи, хотя и принадлежавшего тогда Франции, в основном были немецкоговорящие. Вот и для будущего маршала родным языком был немецкий, да и самого его в действительности звали не Мишель, а Михель Ней. К вопросу о роли языка в его судьбе мы еще не раз здесь вернемся. А пока лишь заметим, что отец Нея считал, что полученное образование сын использует на юридическом поприще или откроет по его примеру собственное бочарное производство. Но юноша предпочел избрать свой собственный путь.

Выбор им военной карьеры был вполне закономерен. Ведь благодаря присущей ему склонности к лидерству, энергичному характеру и отваге, он был способен увлечь за собой других людей, что немаловажно для военачальника. Под стать были и физические данные юноши. Будучи очень сильным, рослым и выносливым, к тому же еще и превосходным наездником, он с детства бредил кавалерией. А потому хорошо понимал, что тихая и однообразная служба писцом у нотариуса, которой он отдал почти четыре года, не для него. Вскоре это был вынужден признать и Пьер Ней. Тем более что до того, как освоить ремесло бондаря и обзавестись семьей, он тоже несколько лет, причем с охотой, прослужил во французской армии. Но хотя солдатом он был отменным и храбро сражался в битвах Семилетней войны, дослужился лишь до звания сержанта. И потому этому простому ремесленнику трудно было представить, что его сын может рассчитывать на что-то большее. А уж про то, что всего через восемь лет он вернется домой в генеральских эполетах, старик и помыслить не смел. Но порадоваться этому успел. А вот мать Мишеля, к сожалению, так и не узнала о том, что сын не только исполнил, но и превзошел данное ей обещание (она умерла за 5 лет до присвоения ему звания бригадного генерала).

Надо сказать, что такой стремительной и блистательной военной карьере, как у Нея, можно было только позавидовать: начав ее рядовым, сей бравый гусар за считанные годы прошел все ступени воинской службы и в 27 лет стал одним из самых молодых генералов французской армии, а в 35 – при провозглашении империи получил из рук Наполеона маршальский жезл.

Казалось бы, о таком важном событии в жизни Нея сегодня должно быть известно все, до мельчайших подробностей. На самом же деле, как это ни удивительно, вполне достоверными можно считать только два факта: молодой генерал вошел в первую группу военачальников, которым было пожаловано звание маршала, и произошло это событие 19 мая 1804 года. А вот относительно сведений, касающихся процедуры и оснований для присвоения ему столь высокого чина, в работах историков до сих пор существуют некоторые разночтения и толкования. Так, одни считают (в частности А. А. Егоров), что «в списке французских генералов, представленных к званию маршалов империи, фамилия Нея значилась одиннадцатой по счету», а сам список включал 18 человек. Это наиболее распространенная версия. Но есть и другие. К примеру, Б. Фролов утверждает, что «в первом списке генералов (14 человек), удостоенных высшего воинского звания – маршала Империи, имя Нея стояло 12-м (после Мортье)». Что касается количества кандидатов и очередности включения их в список, то это конечно же не главное. Гораздо важнее понять, почему из довольно большого числа талантливых генералов император выбрал именно Нея. Тем более что до 1801 г. он даже не встречался с ним и не видел его в бою лично. Ответ на этот вопрос историки тоже дают по-разному.

Так, уже упомянутый Б. Фролов считает, что выбор кандидатуры Нея в основном был обусловлен личным отношением к нему Наполеона. В связи с этим он пишет: «Необходимо отметить, что это высшее в наполеоновской Франции воинское звание Ней получил от императора, если можно так выразиться, как бы авансом. Дело в том, что в число полководцев революционной, а затем республиканской армий он никогда не входил, армейскими объединениями не командовал (временное исполнение обязанностей не в счет, поскольку оно было слишком кратковременным), оперативно-стратегических задач самостоятельно не решал и, несмотря на ряд выдающихся боевых подвигов, получивших, кстати, довольно широкую известность, являлся всего лишь обычным дивизионным генералом, каковых тогда во французской армии было много. При этом целый ряд генералов, обойденных императором при первом производстве в маршалы, имели по сравнению с Неем не менее весомые заслуги перед Францией и значительное превосходство перед ним в старшинстве. Правда, таких, как Ней, генералов, еще ничем не проявивших себя в качестве крупных военачальников, но получивших в 1804 году по личному усмотрению Наполеона маршальский жезл, было немало (Бессьер, Даву, Ланн, Мортье и др.). Слава знаменитого военачальника для Нея была еще впереди, так же как и для Даву или Ланна».

С формальной точки зрения с этим трудно не согласиться. Действительно, крупными армейскими подразделениями до получения маршальского звания (как, впрочем, и позже) Ней фактически не командовал. Только однажды, в самом конце своей военной карьеры, ему пришлось выступить в роли военачальника. И, по словам историка Я. Н. Нерсесова, это стало «катастрофой для французского оружия во времена „Ста дней“». «Бонапарт явно ошибся, доверив Нею самостоятельное командование большой массой войск в кампании 1815 г. „Храбрейший из храбрых“ был незаменим в отчаянных авангардных и арьергардных боях, но хладнокровные стратегические расчеты этому „тугодуму“ были неподвластны», – пишет он. Так что будь Ней командиром большого армейского подразделения до 1804 г., еще неизвестно, получил ли бы он чин маршала. И в этом случае несоблюдение Наполеоном формальностей сыграло только на руку не слишком удачливому «стратегу».

Это отступление от традиционных требований к обладателям маршальского звания было обусловлено особенностями революционного периода в истории Франции, предшествовавшего установлению Первой империи. Теми самыми, которые были удивительно точно подмечены известным специалистом по проблемам революционного движения в XIX веке и истории Отечественной войны 1812 г. Н. А. Троицким. Рассматривая в целом восстановление Наполеоном маршальского звания в стране, он писал: «26 маршалов Первой империи (1804–1814 гг.) во Франции – это исторический феномен. Появление такого количества военачальников впервые стало возможным благодаря не столько Наполеону, сколько Великой французской революции. Никогда ранее мир не видел столь яркого созвездия военачальников, поднявшихся из народных низов исключительно по своим дарованиям и независимо от родства, протекции или монаршего каприза». И далее: «Наполеон восстановил звание маршала Франции, как только Франция после 12-летнего режима Первой Республики была провозглашена 18 мая 1804 г. империей. Этот акт Наполеона был одним из многих его шагов по возвращению – правда, уже в условиях новой буржуазной Франции – старых званий и титулов, которые призваны были придать наполеоновскому двору монархический колорит. Вместе с маршальским званием был восстановлен и старый порядок его присвоения – по воле и за подписью монарха».

Но еще важнее было то, что в условиях революции изменился не только подход к награждению воинскими званиями и титулами, а и сами принципы комплектования и содержания армии. И здесь снова не обойтись без высказываний мудрого Троицкого. «То была массовая армия нового типа, – писал он. – Она комплектовалась на основе всеобщей воинской повинности, декретированной в 1793 г. и через пять лет несколько суженной в виде так называемой конскрипции. Эта армия не знала ни кастовых барьеров между солдатами и офицерами, ни бессмысленной муштры, ни палочной дисциплины, зато была сильна сознанием равенства гражданских прав и возможностей. „Последний крестьянский сын совершенно так же, как и дворянин из древнейшего рода, мог достичь в ней высших чинов“, включая маршальское звание. Наполеон любил говорить, что каждый его солдат „носит в своем ранце маршальский жезл“»[1].

Так если маршалом мог стать любой наполеоновский солдат, то почему присвоение этого звания молодому, но очень храброму генералу, уже отличившемуся не в одном сражении, надо воспринимать как аванс за будущие заслуги? Не потому ли, что сегодня, по прошествии многих лет, мы просто знаем о более значимых победах и достижениях Нея, последовавших после 1804 года? А почему не допустить мысль о том, что Наполеон, который, по оценкам всех современников, прекрасно разбирался в людях, сумел по достоинству оценить не только потенциальные возможности молодого офицера, но и то, что уже было проявлено им на фронтах революции.

Вот и большинство исследователей считают, что званием маршала Ней был обязан исключительно своей доблести, мужеству и богатому боевому опыту, полученному им во время участия в революционных войнах Франции. Это утверждение подтверждается многочисленными фактами. Так, с начала службы в действующей армии (1792 г.) и до конца 1800 г. он отличился в 8 крупных сражениях, нередко играя решающую роль в победе над противником. Так было во время осады Маастрихта (1794 г.), в битвах при Опальдене (1795 г.) и Форхайме (1796 г.), в штурме Вюрцбурга (1796 г.) и взятии Кирхберга (1797 г.). К примеру, командуя кавалерией дивизии генерала Колана, во время сражения за Вюрцберг Ней с сотней гусаров бесстрашно вступил в бой со значительно превосходящим по численности отрядом противника и умудрился не только наголову разбить его, но и захватить две тысячи австрийцев в плен. В другой раз всего лишь с 30 драгунами он рассеял 200 знаменитых «черных гусар смерти» – наследников славы прусского короля Фридриха Великого.

Надо сказать, что всех подобного рода фактов в воинской биографии Нея не перечесть. И все-таки нельзя не упомянуть здесь еще об одном, происшедшем в 1807 году. Вот как описывает его историк Олег Плужников: «В Пруссии он так лихо воевал, что едва успевал пересчитывать пленных. Наконец, у Магдебурга в плен к нему попали 33 тысячи пруссаков при 800 (!) орудиях. Поскольку в III корпусе Нея было всего около 10 тысяч солдат, он приказал:

– Разоружайте их поскорее, пока они не увидели, сколько нас на самом деле». Впоследствии, объясняя такие дерзкие выходки Нея, Наполеон говорил, что тот не любит долго думать на поле боя и «всегда таков, атакует противника, как только увидит его!».

А вот в кампании 1799 года молодой генерал отличился не только в атаке, но и в… разведке. Да так, что о нем заговорила вся Франция. В ходе осады Маннгейма Ней совершил поистине легендарный подвиг. А помог ему в этом… родной немецкий язык. Это замечательное событие весьма колоритно и во всех подробностях описано в историческом обозрении «Адъютант»: «Переодевшись в крестьянина, он (Ней. – Авт.) переправился через реку. Знание немецкого языка позволило Нею беспрепятственно пройти по всем австрийским позициям. Правда, единственной проблемой, которая вызывала настороженность Мишеля, был ров вокруг цитадели, который можно было перейти через подъемный мост. Продолжая свою разведку, Ней обратил внимание на беременную женщину и австрийского солдата, находящегося рядом с ней. Он приблизился к ним и предложил проводить женщину до дома. Однако австриец заявил, что она не нуждается в его помощи. На это Ней ответил, что женщина вряд ли сможет остаться в таком состоянии здесь, тем более что разводной мост будет поднят. На это австрийский солдат ответил, что эта женщина – знакомая командира гарнизона, а посему разводной мост в случае необходимости будет опущен даже ночью.

Ней поклонился и ушел: он узнал много ценного. Он без проблем переправился на французский берег и, когда стемнело, взял 150 солдат и вновь бесшумно переправился через Рейн. К счастью для Нея, разводной мост был опущен, чтобы пропустить „знакомую“ женщину и австрийского солдата, которые подходили к мосту. Со штыками наперевес французские солдаты внезапным ударом опрокинули выставленную австрийцами стражу и ворвались в город. Внезапность нападения, темнота ночи, скрывшая от австрийцев малочисленность нападавших, командирский, громовой голос Нея, потребовавшего у коменданта немедленной сдачи крепости, – все это превратило в итоге дерзкий набег в успешную военную операцию».

Молодой генерал снова заставил говорить о себе и в следующем, 1800 году, после знаменитого сражения у баварского селения Гогенлинден (Хоэнлинден), в котором он молниеносной атакой взял в плен 10 000 человек. «Настоящим триумфом для Нея, – по словам Б. Фролова, – стал момент, когда прямо на поле битвы главнокомандующий армией Моро провозгласил его вместе с генералом А. Ришпансом главным героем только что завершившегося блистательной победой сражения».

Все эти победы – лишь начало славного пути будущего маршала. Но важно отметить, что они были достигнуты еще до того, как он попал под руководство Наполеона. Это дает право Я. Нерсесову утверждать: «Свою военную карьеру Ней сделал сам, без Наполеона. Он не принадлежал к „когорте“ Бонапарта». Мнения о том, что именно в годы революционных войн Ней, как и несколько других генералов, получивших впоследствии маршальское звание, что называется, «сделал себя сам», высказывают и другие исследователи. Так, говоря о молодых офицерах наполеоновской армии, автор книги «Военные плеяды Наполеона и Александра» М. Лускатов справедливо отмечает, что «все они, по крайней мере, на первом этапе своей карьеры, выдвинулись благодаря революции, а затем были введены Наполеоном в круг его соратников». Известно, что многие известные офицеры (Клебер, Даву, Моро, Бернадот и др.) и солдаты рейнской армии с некоторой неприязнью (порой обоснованной) либо предубеждением относились к своим коллегам из итальянской армии Бонапарта, и к нему в том числе, как бы давая понять: «Мы велики и без вашего „корсиканского выскочки“! Все мы делали себе имя сами!».

Думаем, что каждый из упомянутых здесь историков по-своему прав. Вот только делать акцент на том, что присвоение Нею высочайшего воинского звания являлось своеобразным авансом или было обусловлено его положением при дворе императора, не стоит. Не прояви себя молодой генерал столь отважно и решительно на полях сражений, он вряд ли бы вызвал интерес у Наполеона. А значит, не было бы ни включения его в первый список кандидатур на получение маршальского звания, ни введения в число приближенных к императору, ни присвоения последующих высоких титулов. Кстати, относительно одного из них, полученного Неем после Бородинского сражения, в исторической литературе также имеется немало неточностей и разночтений. Попробуем с ними разобраться.

Князь Московский или Москворецкий?

Во время неудачного похода 1812 года в Россию Мишель Ней оказался единственным из наполеоновских маршалов, которому был пожалован титул князя. С тех пор в исторических опусах его величали не иначе как «французский князь Москвы». Между тем, как оказалось, никакого отношения к российской столице этот титул не имел, да и получен он был маршалом уже после войны с Россией, в марте 1813 года. Но обо всем по порядку.

К началу Русской кампании на счету новоиспеченного маршала Нея было уже немало дерзких операций и доблестных побед. За одну из них, одержанную в сражении с австрийцами при Эльхингене (1805 г.), он получил в 1808 году свой первый аристократический титул – герцога Эльхингенского. 1806 год в его биографии был отмечен взятием Эрфурта и удачной организацией осады Магдебурга, в результате которой эта неприступная крепость вынуждена была сдаться. Еще более результативным стал для Нея следующий год. Тогда его корпус, насчитывавший 14 тыс. человек, вступил в единоборство с русской 70-тысячной армией при Гуттштадте и ухитрился закончить его ничьей. В феврале 1807 года, участвуя в самой кровавой битве русско-прусско-французской войны у Прейсиш-Эйлау, солдаты Нея заставили русских отступить, а в июне того же года в сражении под Фридландом врезались в гущу русских войск на левом фланге и сбросили противника в реку Алле.

После этих побед стало очевидным, что среди французских военачальников никто не может сравниться с Неем в проведении атак. Личная отвага, неустрашимость, честность на поле боя по отношению к противнику, проявленные им в ходе этих военных кампаний, снискали ему исключительную популярность в армии. Солдаты буквально боготворили своего командира, а у противников он слыл «доблестным маршалом, который завоевал восхищение своих врагов». Поэтому неудивительно, что, готовясь к Русской кампании, Наполеон возлагал на Нея особые надежды. Именно ему он поручил подготовить для вторжения в Россию третий корпус «Великой армии». И маршал, как известно, оправдал его доверие, блестяще справившись со всеми задачами, которые ему пришлось решать в этом походе.

В войне 1812 года Ней показал себя сразу в двух ипостасях: неутомимым организатором атаки и несравненным мастером арьергардного боя. Первая из них проявилась во всей красе еще при штурме Смоленска (16–18 августа 1812 г.). Несмотря на огромное численное превосходство, французской армии поначалу не удавалось сломить упорное сопротивление русских. Но затем, благодаря умело организованному наступлению, корпус Нея первым ворвался в объятый пламенем город. Сам маршал, по обыкновению идущий впереди своих солдат, был ранен пулей в шею, однако не покинул строй. Решительные совместные наступательные действия корпусов Нея и Даву завершились взятием Смоленска.

Однако эта, по сути, первая крупная победа французов в Русской кампании не принесла большой радости маршалу. Напротив, она образовала некую трещину в его отношениях с императором. Надо сказать, что до похода в Россию Ней, не обладавший даром стратега, выступал в роли беспрекословного исполнителя приказов Наполеона, никогда и ни в чем ему не переча. И хотя он изначально считал кампанию 1812 года ошибкой, мнения своего ему не высказал, а честно и добросовестно продолжил исполнять свой воинский долг. Однако опыт предыдущих сражений с русскими подсказывал ему, что они – особый противник, разгромить которого окончательно вряд ли возможно. Вот почему после взятия Смоленска он предложил императору на этом остановиться и не углубляться дальше в русские земли. Тот вроде бы сначала прислушался к совету маршала и даже задумал укрепить позиции армии в Смоленске, а самому обосноваться в Витебске и потом уже решать, продолжать ли наступление и если да, то в каком именно направлении. Но затем император отказался от этого плана. А зря!

Второе несогласие Нея с действиями Наполеона обнаружилось во время знаменитой Бородинской битвы [26 августа (по старому стилю) или 7 сентября (по новому стилю) 1812 г.]. На этот раз маршал был довольно резок в их оценке и позволил себе даже выдвинуть императору требования. Надо сказать, что на поле боя Ней не боялся ничего, даже гнева Наполеона.

Как известно, генеральное сражение, которое состоялось в тот день в 108 верстах от Москвы, было чрезвычайно упорным и ожесточенным. Ни одна сторона не хотела ни в чем уступить противнику. Бой шел за каждый редут, за каждую высоту, за каждую пядь земли. Достаточно упомянуть лишь о знаменитых Семеновских флешах или Утицком кургане, которые не раз переходили из рук в руки. Вместе с другими подразделениями французской армии корпус маршала Нея более семи часов подряд атаковал Семеновские флеши и батарею Раевского. Очевидцы вспоминали, что «во время Бородинской битвы рыжие волосы маршала стали черными от пороха, поскольку он всегда находился вместе со своими наступающими войсками, и если под ним убивали лошадь, он требовал другую для довершения атаки».

В результате фронт русских был прорван, но не окончательно. Чтобы закрепить успех, нужны были подкрепления. Опьяненный предчувствием близкой победы, Ней обратился к императору с настоятельной просьбой – ввести в бой резервы. К ней присоединился и Мюрат. Но Наполеон не внял ни просьбам, ни требованиям маршалов, заявив, «что еще ничто не определилось и что, прежде чем пустить в дело резервы, он хочет хорошенько уяснить себе свой шахматный ход». Реакция Нея на это заявление была весьма бурной. Бывший ее свидетелем граф Ф. де Сегюр в своей книге «Поход в Москву в 1812 году» писал: «Когда эти слова передали Нею, то он, под влиянием своего пылкого и безудержного нрава выйдя из себя, гневно воскликнул: „Что же, мы пришли сюда для того, чтобы посмотреть на поле сражения? Что делает император позади армии? Чего он там дождется, кроме поражения? Уж если он больше не полководец и не воюет сам, а желает повсюду разыгрывать императора, пусть он убирается в Тюильрийский дворец и предоставит нам самим командование!“».

Наполеону конечно же передали дерзкие слова маршала. Однако он не только не подал вида, что знает о них, но и на следующий день после Бородинского сражения назвал Нея героем, сыгравшим в нем главную роль, и пожаловал ему за это титул князя. Но какого? Многие исследователи долгое время называли маршала князем Московским. Однако автор книг «Созвездие Наполеона. Маршалы Первой Империи» и «Генералы Наполеона» известный петербургский историк Владимир Николаевич Шиканов убедительно доказал, что Нею был пожалован титул князя Москворецкого. Его аргументы сводятся к следующему: «Во французском языке город Москва и река Москва обозначаются двумя разными словами. И Мишелю Нею был пожалован титул именно князя Москворецкого, князя Москва-реки. Произошло это потому, что во французской историографии Бородинское сражение называется битвой при Москва-реке. Хотя мы знаем, что Москва-река протекает достаточно далеко от поля сражения». «Но Наполеон был прекрасный психолог, – пишет далее историк. – Он знал, что для жителей Западной Европы слово „Бородино“ мало что будет означать. Другое дело, „битва при Москва-реке“. Сразу возникает ассоциация с древней русской столицей. Смысл этого сражения для Наполеона был в том, что оно открывало ему ворота древнерусской столицы. И действительно, вскоре после той баталии Великая армия вступила в Москву».

Выдвигает В. Шиканов и еще одну версию, связанную с этим награждением. По мнению историка, то, что титул князя Москворецкого Ней получил сразу же после Бородинского сражения, является не более чем легендой. Ибо документы свидетельствуют о другом. «Официально патент на титул князя Москворецкого подписан мартом 1813 года. Я думаю, – пишет историк, – что здесь очень силен психологический момент. После тяжелейшей кампании, после гибели Великой армии, после того как для Франции и объединенных сил Европы война закончилась поражением, Наполеону важно было подчеркнуть героизм своих маршалов, офицеров, солдат». И далее: «Ему нужно было поднять их боевой дух, вдохнуть веру в возможность продолжения борьбы, чтобы они сражались, позабыв о неудачах 1812 года. И одним из таких шагов, имевших глубокое психологическое значение, было пожалование Мишеля Нея титулом князя Москворецкого».

С этим утверждением можно согласиться лишь отчасти. То, что эта награда задокументирована 25 марта 1813 года, вовсе не означает, что Наполеон не объявил о пожаловании титула Нею в сентябре 1812 года. Кроме того, подписывая этот патент через три месяца после окончания русского похода, император, по всей видимости, не только хотел «вдохнуть веру в возможность продолжения борьбы», но и по достоинству наградить маршала за его второй подвиг, совершенный в ноябре 1812 года во время отступления из России. Именно тогда он показал себя несравненным мастером арьергардного боя и вслед за Ланном заслужил в устах Наполеона звание «храбрейшего из храбрых». Так же как и в сражениях у Смоленска и Бородино, он вновь оказался героем, но уже не наступления, а, по образному выражению С. Уланенкова, «героем обратного движения Великой армии».

Обстоятельства вывода Неем из России остатков третьего корпуса Великой армии выглядят поистине фантастичными. Да и сам он, защищая арьергард армии, перестает быть только исполнителем чужих приказов, а берет всю инициативу на себя. Маршал, всегда отличавшийся горячностью и нетерпеливостью, среди панического отчаяния и беспорядка, воцарившегося в Великой армии во время отступления, превращается в хладнокровного и решительного военачальника, способного выйти с честью из любого затруднительного положения. Причину такой перемены граф Сегюр объясняет просто: «Ней понимал, что кому-нибудь нужно было быть козлом отпущения, и добровольно принял на себя опасность, взявшись бессменно защищать арриергард армии».

О самоотверженности и железном характере, проявленных маршалом при отступлении из России, свидетельствует рассказ одного из очевидцев тех событий: «Русские приближались, прикрываясь лесом и нашими оставленными повозками, откуда расстреливали солдат Нея, ударившихся было бежать, – когда маршал, взяв ружье, бросился к ним и повел в битву, завязал перестрелку, не щадя себя – точно он сам не был отцом, мужем, точно он не был богат и знатен, не был уважаем… Оставаясь солдатом, он не переставал быть генералом: пользовался местностью, опирался на пригорки, прикрывался домами. Этим он дал армии 24 часа отдыха. Следующий и другие дни – тот же героизм: от Вязьмы до Смоленска он дрался без перерыва целых десять дней».

Неподалеку от Смоленска, близ села Красного, Ней потерял в бою 12 тысяч человек и всю артиллерию. Но вместе с оставшимися тремя тысячами солдат ему удалось скрыться, применив присущую хитрость и смекалку: он задержал офицера, посланного к нему с предложением сдаться, и пока тот ожидал ответа, ушел сначала по дороге к Смоленску, а потом повернул на Оршу. Он смог выйти из окружения, но понимал, что уйти от дальнейшего преследования с истощенным, плохо вооруженным арьергардом уже не сможет. Трезво оценив всю тяжесть своего положения, маршал решился прибегнуть к отчаянному средству спасения – перейти Днепр у селения Сырокоренье по еще тонкому ноябрьскому льду.

Все перипетии этого поистине героического перехода подробно описаны в «Записках» 1798–1826 гг. российского генерала А. П. Ермолова. В частности, там пишется: «Недостаточно сильны были морозы, и лед гнулся под ногами… Ней пустился, сопровождаемый до полуторы тысяч человек; за ним вели верховую, его единственную лошадь». Спастись удалось не всем: часть тех, кто не погиб в ледяной днепровской воде, пала потом в стычках с преследовавшими колонну казаками. Но все же Нею удалось добраться до Орши с отрядом из 900 человек. Маршал стал последним военачальником из рядов Великой армии, покинувшим негостеприимную русскую землю. В то время, когда князь Невшательский – маршал Луи Александр Бертье, бывший в 1799–1814 гг. начальником штаба Наполеона (им разработаны основы штабной службы, использованные во многих европейских армиях), никто из сослуживцев, а также Наполеон, уже не надеялись увидеть его живым, он неожиданно появился 15 декабря 1812 года в ресторане немецкого городка Гумбиннен (с 1946 г. – г. Гусев Калининградской области). По словам генерала Дюма, это было незабываемое событие. Он вспоминает, что во время обеда французских старших офицеров в зал вошел высокий бродяга с длинной бородой, грязный, в рваной одежде. Его лицо казалось обожженным, а покрасневшие глаза лихорадочно блестели. Офицеры хотели выпроводить его из зала, но он опередил их, громогласно заявив: «Вот и я. Что же это, генерал Дюма, вы меня не узнаете?» – «Нет, кто вы такой?» – «Я – арриергард Великой армии – маршал Ней…»

Говорят, что Наполеон, узнав о чудесном спасении Нея, так расчувствовался, что произнес высокопарную фразу, ставшую крылатой: «У меня 200 миллионов[2] в Тюильрийских погребах – я их охотно отдал бы, чтобы спасти такого человека!» Правда, в исследовании американского биографа Нея Данна-Паттисона она звучит несколько иначе: «У меня в Тюильри, в моих подвалах, триста миллионов франков; я их охотно отдал бы для того, чтобы спасти маршала Нея». Впрочем, суть от этого не меняется. Интересно другое: насколько искренними были эти слова императора. Ведь на деле Ней с остатками своего корпуса был, по сути, брошен Наполеоном на произвол судьбы. В частности, по словам генерала Ермолова, будучи еще на территории России, неподалеку от села Красное, где отчаянно бились солдаты маршала, император ничего не предпринял, чтобы ему помочь.

Возвращаясь к обстоятельствам присвоения Нею титула князя Москворецкого, видимо, стоит все же еще раз подчеркнуть, что эта награда была пожалована ему за героизм, проявленный в Бородинском сражении. А его подвиг по спасению арьергарда армии при отступлении так и не был вознагражден. Но маршал никогда не гнался за знатными титулами, богатством и светскими почестями. Он был неравнодушен к одной только воинской славе, подчеркивая при этом, что его «единственное честолюбие состоит в том, чтобы исполнить свой долг». Именно этим Мишель Ней руководствовался и в последующие, самые драматические в его жизни три года, оказавшиеся для него последними.

Душа «бунта маршалов»

Расхождения и несогласие между маршалом и Наполеоном, проявившиеся во время Русской кампании, были вовсе не случайны. Они имели место и раньше. Ней никогда не боготворил Наполеона и уж тем более не выступал в роли его раболепного и послушного слуги. Хотя он и приветствовал переворот 18 брюмера, но бонапартистом не был. Более того, его отношение к Наполеону оставалось довольно холодным. Как, впрочем, и к другим высокопоставленным особам. Ибо главное жизненное кредо маршала, как было уже указано здесь, состояло в том, чтобы «исполнить свой долг». В своем письме другу Лекурбу в ноябре 1799 года он пишет знаменательную фразу, которая объясняет его независимое отношение ко всем вышестоящим особам: «Я никогда не унижусь до того, чтобы служить отдельным людям».

Будучи человеком простым и прямолинейным, Ней высказывал свое мнение, невзирая на лица. И делал это иногда весьма едко и даже оскорбительно. Так, во время Испанской кампании, попав весной 1806 года в подчинение маршала Сульта, которого он терпеть не мог, Ней дал полную волю злорадству по поводу постигшей того неудачи в Португалии. Вот как описывает эту ситуацию А. Егоров: «Слишком прямолинейный, чтобы как-то скрывать свои чувства, Ней отнюдь не скупится на едкие отзывы о положении дел в армии Сульта и полководческих талантах герцога Далмацкого. В свою очередь, его солдаты, очень некстати проявив присущее французам чувство юмора, тоже не могут удержаться от того, чтобы не понасмешничать над вышвырнутым из Португалии воинством Сульта. Враждебность между двумя маршалами достигает высшей точки, что чрезвычайно пагубно сказывается на положении французских войск в Испании».

Такой же «бунтарский дух и величайшее пренебрежение к каким бы то ни было распоряжениям свыше», по словам Егорова, были проявлены Неем летом 1810 года при переводе его в португальскую армию под начало еще одного «любимого» им маршала – Массены. Как пишет историк, «при любом намеке на свое подчиненное положение он приходит в страшное негодование и недвусмысленно дает понять своим „обидчикам“, что не собирается никому подчиняться». Один из характерных примеров такого поведения маршала Егоров приводит в своей книге: «Так, когда Массена „осмеливается“ направить в штаб к Нею под Сьюдад-Родриго инженерного подполковника Валазе, от герцога Эльхингенского „достается“ не только попавшему под горячую руку „ставленнику“, но и самому главнокомандующему». Ней пишет Массене дерзкое письмо, в котором напоминает, что он такой же «герцог и маршал империи», как и командующий португальской армией, и готов выполнять только те его приказы, которые касаются военных действий: «Когда вы прикажите Мишелю Нею вести свои войска против неприятеля, вы увидите, как он будет повиноваться. Но когда вам угодно опрокидывать штаб армии, составленный князем Невшательским[3], разумеется, я не послушаюсь ваших приказаний так же, как не боюсь ваших угроз…». Это послание конечно же не могло не вызвать у Массены гнева.

Поскольку честолюбие Нея было сосредоточено исключительно на достижении воинских успехов, он не любил ни с кем делиться славой. Об этом хорошо знали даже его солдаты, которые по этому поводу шутили: «С ним плохо спать: он все одеяло стягивает на себя!» Неудивительно, что маршал очень болезненно реагировал на опережающие действия своих товарищей на поле боя, даже в том случае, если их помощь была ему необходима. Не делал он исключения даже для императора. Характерен в этом отношении пример, приведенный А. Егоровым: «Когда, преследуя отступающий экспедиционный корпус англичан генерала Мура, Наполеон в сопровождении всего лишь эскадрона кирасиров первым ворвался в Вальдерас, Ней зло заметил: „Сир, я благодарю Ваше величество за то, что вы взяли на себя роль моего авангарда“». Такие выходки маршала, в свою очередь, не могли не возмущать императора. В связи с этим Данн-Паттисон пишет: «Во время нередких у него приступов откровенности Наполеон раздраженно заявляет: „Никто не может себе представить, что значит иметь дело с… людьми вроде Нея и Сульта“».

Причину подобных инцидентов император видел не только в порывистом и вспыльчивом характере маршала, но и в отсутствии у него чувства преданности к нему, человеку, который столь высоко его поднял и возвеличил. Еще в 1803 году Наполеон поистине пророчески скажет о Нее: «У него есть наклонность к неблагодарности и крамоле. Если бы я должен был умереть от руки маршала, я готов бы держать пари, что это было бы от его руки». Как показало недалекое будущее, все могло произойти именно так.

Как известно, отречение Наполеона от престола в апреле 1814 года произошло в результате заговора сенаторов-роялистов. Как пишет французский историк Жан Тюлар в книге «Наполеон, или Миф о „спасителе“», «3 апреля сенат, наконец, решился: он провозгласил отречение от власти Наполеона, виновного „в нарушении присяги и покушении на права народов, поскольку рекрутировал в армию и взимал налоги в обход положений конституции“». На этом основании «буржуазия отправила „спасителя“ в отставку». Но Наполеон, который в это время находился в Фонтенбло и имел близ него 30-тысячную армию, считал, что ничего еще не потеряно. Он сможет удвоить ее и пойти в наступление на Париж. Но тут взбунтовались его маршалы, выступив против продолжения военных действий. На гневное восклицание Наполеона «Армия мне повинуется!» Мишель Ней резко ответил: «Сир, она повинуется своим генералам». И именно этот «бунт маршалов», по мнению Ж. Тюлара, все решил: «Крылья подрезали ему его маршалы: Ней, Бертье и Лефевр, – отказавшись продолжать борьбу. Они, и прежде всего Ней, убедили императора 4 апреля отречься от престола в пользу римского короля. „Брюмер наизнанку“, как не без злобы говорили тогда. Коленкур, Ней и Макдональд отправились в Париж на переговоры с русским царем». Таким образом, как пишет А. Егоров, «главный „козырь“ Наполеона – армия – выпадает из его рук».

По единодушному мнению современников, именно Ней был душой этого «бунта маршалов». Да и он сам не отрицал этого. В книге «Сто дней Наполеона» английского историка Эдита Саундерса говорится: «…когда Наполеон был вынужден подписать акт об отречении, Ней хвалился перед роялистами своей ролью в наставлении его на этот путь. В результате общественное мнение сочло его человеком недостаточно благодарным и преданным правителю, который щедрой рукой отмерял ему богатства и почести». Таким образом, подозрение Наполеона в «наклонности Нея к неблагодарности», оправдалось. Но стоит ли ставить это маршалу в вину? Ведь хорошо известно, что богатству и почестям он мало придавал значения. Единственно важной для него, как и для Наполеона, была любовь к Франции и желание ей добра и процветания. Но вот как достичь этого, каждый понимал по-разному…

Участие Мишеля Нея в так называемом «бунте маршалов», приведшем к отречению Наполеона от престола, большинство исследователей объясняет его простотой, политической наивностью и неосведомленностью. К примеру, английский историк и писатель Р. Ф. Делдерфилд в своей книге «Маршалы Наполеона» прямо пишет о том, что маршал «никогда ничего не смыслил в политике…». А потому заговорщикам-роялистам, стремящимся к свержению «корсиканского чудовища» и «тирана», было легко поймать его в свои сети.

Таково же и мнение другого известного историка Бориса Фролова. В его трактовке «бунт маршалов» был спровоцирован заговорщиками, которые в качестве его лидера просто использовали самого смелого, не искушенного в политике и не в меру горячего Нея. «Понимая, что дело Наполеона обречено и крушение его империи неизбежно, – пишет Фролов, – несколько маршалов, возглавлявших главные силы наполеоновской армии, среди которых был и Ней, после сдачи Парижа (31 марта 1814 года) решили потребовать от императора отречения от престола. Под благовидным предлогом спасения Франции от ужасов вражеского нашествия заговорщики преследовали и свои корыстные интересы. Путем предательства своего повелителя они стремились сохранить положение и обеспечить свое будущее при новом режиме, который будет установлен победителями после падения Наполеона. На роль человека, способного открыто предъявить императору ультиматум с целью заставить его отречься от престола, заговорщики избрали известного своей смелостью и решительностью, но совершенно не искушенного в политике маршала Нея. Его должны были поддержать другие маршалы. Эту неблаговидную задачу Ней выполнил. Его просто использовали как орудие для достижения своих политических целей люди, которые уже давно плели заговоры против Наполеона (Талейран, Фуше и другие)».

Да, конечно, Ней никогда не занимался политикой и действительно мало что смыслил в тех политических играх, которые велись при дворе императора. Но и представлять его этаким дремучим рубакой, не разбирающимся в общественной жизни Франции, нет основания. Известный российский историк, специалист по военной истории Франции О. В. Соколов считает, что Ней еще в первые годы службы в армии проявил себя в солдатской среде «грамотным молодым человеком», нередко читал сослуживцам газеты и пересказывал их политическое содержание. И гусары, которые до этого интересовались только девицами, бутылками и саблями, охотно слушали информацию из революционной прессы в его интерпретации и с его комментариями. Так что уже с молодых лет Ней заработал у сослуживцев авторитет не только отличного кавалериста и фехтовальщика, но и неформального лидера.

Несмотря на простое происхождение, благодаря учебе в коллеже и дальнейшим усердным занятиям самообразованием, он был достаточно образованным человеком. И хотя прямого участия в политической жизни страны не принимал, имел и свои принципы, и свою гражданскую позицию. Еще со времен Испанской кампании у маршала зреет недовольство внешней политикой Наполеона. «Военного до мозга костей, Нея тяготит та роль, которую в основном принуждены играть французы в Испании, – роль карателя, приводящего к покорности испанских мужиков, сжигающего их дома, разрушающего их храмы и монастыри, расстреливающего схваченных с оружием в руках герильясов», – пишет А. Егоров. Такое же неприятие вызывает у Нея и война с Россией. Ему не по душе роль захватчика. Ибо свой воинский долг он видит, прежде всего, в защите своей Родины: «Я всегда думаю лишь о моей стране… и пожертвую ради нее всем, если обстоятельства того потребуют». А вот весьма интересные строки из составленного Неем еще в 1803 году руководства по строевой подготовке для солдат: «Нашим солдатам обязаны объяснять причину каждой войны. Только в случае вражеского нападения мы вправе ожидать проявления чудес доблести. Несправедливая война в высшей степени противна французскому характеру».

Маршал хорошо понимает, что завоевательная политика императора с ее бесконечными рекрутскими наборами, массовой гибелью трудоспособного населения, непомерными расходами на нужды армии истощает Францию. И именно поэтому, а не под влиянием заговора против «корсиканского чудовища», он считает, что Наполеон должен остановиться и уйти от власти. Одним из подтверждений этой осознанной Неем необходимости отречения императора могут служить строки из «Записок» герцогини Луизы д’Абрантес, хорошо знавшей маршала. Вот что она писала о его отношении к власти: «У маршала Нея к… чувству собственного достоинства примешивалось величайшее отвращение… ко всему, что было выше его; всякая власть казалась тяжела ему, и даже власть императора начинала становиться для него беспокойной…»

Еще одно свидетельство несогласия маршала с завоевательной политикой Наполеона содержится в его рапорте, написанном уже после возвращения экс-императора с острова Эльбы. Но о нем лучше поговорить в следующем разделе.

И снова «Да здравствует Император!»

После отречения Наполеона Ней, как и все другие маршалы (за исключением Даву), присягнул на верность королю Людовику XVIII. Но, в отличие от других наполеоновских военачальников, которым пришлось приспосабливаться к новым условиям и выпрашивать милости у возвратившейся на престол династии Бурбонов, он вскоре получил высокую должность командующего военным округом в Безансоне, а также был удостоен высшей государственной награды – ордена св. Людовика и звания пэра Франции. Все это еще больше повысило и без того высокий социальный статус маршала.

Некоторые исследователи считают, что причиной такого возвышения бывшего верного слуги «корсиканского бродяги» стало активное проявление им верноподданнических чувств по отношению к новому монарху и не устают упрекать его за это. К примеру, французский писатель Анри Вельшингер пишет о странном поведении маршала: «Он завоевал достаточно славы. Стал герцогом Эльхингенским, князем Московским, „храбрейшим из храбрых“; он не нуждался в том, чтобы послушно следовать за новым режимом для получения начальства над королевской легкой кавалерией и драгунами, креста ордена св. Людовика и титула пэра Франции. Нет, он не нуждался в этих почестях. Меж тем, он действовал так, как если бы в этом нуждался».

Еще больше их удивляет резко негативное отношение Нея к своему прежнему покровителю – Наполеону. Британец Р. Делдерфилд пытается объяснить его усталостью маршала от бесконечных войн. «Поведение Нея в это время крайне озадачивало друзей герцога Эльхингенского. Он был настолько резок в своих высказываниях о Наполеоне и причинах его падения, что его можно было бы принять даже за защитника дела Бурбонов, если бы он не критиковал их столь же открыто. Он никогда не понимал побуждений политиков, и его загадочное поведение было просто следствием двадцатидвухлетней войны, завершенной двумя кампаниями, после которых человек, менее крепкий физически, был бы отправлен в госпиталь с нервным истощением. Американцы времен Второй мировой войны сочли бы его жертвой „военной усталости“, а англичане времен Первой – просто жертвой контузии. Он разъезжал по окрестностям Парижа и провинциям, ворча и жалуясь, иногда сравнивая императора с его наследником, причем сравнение оказывалось не в пользу последнего».

Между тем вся эта сумятица чувств и метания прославленного маршала неудивительны. С одной стороны, за более чем двадцатилетнее служение республике он успел разочароваться в правлении Наполеона. Но и королевская власть не внушала надежды на воцарение в стране справедливости, равенства и братства. «Месяцы шли, – пишет с сожалением Делдерфилд, – а признаков умиротворения в стране, управляемой старым подагриком Людовиком, не наблюдалось. Наоборот, она поднимала голос протеста против каждого эдикта, исходящего из Тюильри. И громче всего этот голос прозвучал, когда военный министр Сульт попытался провести в жизнь декрет об изгнании из Парижа некоторых наполеоновских офицеров». Даже недавний враг Франции, английский полководец Веллингтон, немало способствовавший возвращению династии Бурбонов, с прискорбием отмечал: «Король, несмотря на свои превосходные качества, к сожалению, отверг любовь народа, окружив себя министрами, которые стремились только к тому, чтобы возродить старую ненависть и враждебность».

Эти вельможи особенно ненавидели «безродных выскочек, из сержантов превратившихся в маршалов Франции». Поэтому, как пишет С. Захаров, хотя «Ней был прекрасно принят королем, можно даже сказать, обласкан им, однако двор, роялисты, особенно ультрароялисты, душу которых жгла месть против черни, выгнавшей их с насиженных мест в изгнание, вел себя по отношению к маршалам, и в частности к Нею, совсем по-другому». При малейшей возможности придворные старались унизить или оскорбить его самого, близких ему товарищей по оружию и даже любимую жену Аглаю. Несмотря на то, что та происходила из буржуазной семьи и до недавнего времени была в любимицах у императрицы Жозефины, знатные дамы доводили ее до слез, с ехидством вопрошая на королевских приемах в ее присутствии: «А что, собственно, нужно при дворе племяннице мадемуазель Кампан, этой дочке пекаря?» «Когда об этом сообщили Нею, – пишет Р. Делдерфилд, – у него, считавшего, что он больше, чем кто-либо, сделал для того, чтобы убедить императора отречься, и расчистил таким образом путь Бурбонам, начался один из его знаменитых приступов ярости, и он бурей вынесся из Парижа с лицом под цвет его волос. Еще выше кровяное давление у него поднялось, когда он услышал, что австрийский император заговорил о желательности снести бронзовую колонну, отлитую из захваченных австрийских пушек[4]. „Вот как? – гремел он. – Он хочет, чтобы мы набрали у него пушек на вторую“».

Не желая больше терпеть подобные издевательства, маршал в январе 1815 года уехал в свое имение Кудро. Тогда он даже представить не мог, что будет радоваться в уютном загородном доме тишине и покою в кругу семьи в последний раз и что совсем скоро на его долю выпадут самые драматические за всю его бурную жизнь испытания. Начало им будет положено 6 марта 1815 года, когда его срочно вызовут в Париж. Прибыв туда, он узнает две новости, одна хуже другой. Первая – о высадке Наполеона на побережье Франции и движении его вместе с войсками к Парижу. Вторая – о том, что остановить «узурпатора» поручено именно ему, маршалу Нею. Во время короткой аудиенции у короля он получил от него личные указания и рекомендации, которые сводились к следующему: принять самые эффективные меры для оказания сопротивления мятежникам, а также использовать все свои способности и легендарную популярность среди солдат для предотвращения кровопролития и недопущения в стране гражданской войны. В ответ на это Ней, как пишет А. Егоров, «в припадке верноподданнических чувств, а скорее негодования по поводу очередной авантюры Бонапарта, клянется королю, что выполнит его приказ и привезет Наполеона в Париж „в железной клетке“».

Эти необдуманные слова маршала потом многие вельможи расценили как проявление его двуличия или заранее задуманного предательского плана. Так, вскоре после этой аудиенции министр Королевского двора герцог Пьер Жан Казимир де Блака доносил Талейрану следующее: «Маршал Ней, прощаясь с королем и целуя руку Его Величеству, сказал с тоном преданности и порыва, который, казалось, проистекает от солдатской прямоты, что если он поразит врага короля и Франции, то привезет его в железной клетке. События скоро показали, на какое подлое притворство вдохновлял в то время его план наиболее черного предательства».

Однако анализ документальных источников, проведенный современными историками, свидетельствует об обратном. В частности, автор книги «Трагедия полководца. Маршал Ней в 1815 году» Сергей Захаров пишет: «Был ли искренен Ней? Нет никакого сомнения. Маршал, давая обещание королю, был искренен и в то время даже не думал о какой-либо измене.

В разговоре с графом Сегюром 7 марта маршал с решимостью говорил, что собирается всеми силами противиться вторжению Наполеона; он был искренен 11 марта, когда говорил генералу Бурмону: „Если мы встретимся с ним, он будет уничтожен“, и де Бурсэ: „Необходимо затравить Бонапарта, как хищника или бешеную собаку“; был искренен 12 марта, когда говорил маркизу де Сорану: „Войска будут сражаться. Если это будет необходимо, я первым выстрелю из ружья или карабина и проткну сомневающегося солдата своей шпагой, а эфес будет служить ему пластырем“.

К несчастью для самого Нея, боевое настроение владело им недолго».

Дело в том, что по прибытии в Безансон он не получил никакой информации о местопребывании Наполеона, направлении его дальнейшего движения и положения в армии. Об этом маршал пишет в письме младшему брату Людовика XVIII графу д’Артуа: «Мы здесь без всяких новостей о затеях Бонапарта. Я думаю, что это – последний акт его трагической жизни. Я буду признателен, если Ваше Королевское Высочество пожелает меня просветить и, главным образом, как вы соизволите меня использовать». Однако никто его своевременно так и не проинформировал. И только узнав через несколько дней о том, что солдаты Гренобля и Лиона уже перешли на сторону «узурпатора», Ней «начал сомневаться в своих собственных солдатах». «Вместе с этими сомнениями, – пишет Р. Делдерфилд, – пришла депрессия и душевный дискомфорт, приведший к приступам иррациональной раздражительности и беспричинным вспышкам гнева, направленного то против Наполеона, то против слабости Бурбонов». Но и тогда, по утверждению С. Захарова, «Ней был полон решимости дать бой Бонапарту». Об этом он писал в одном из писем: «Я в состоянии идти на Лион, как только буду точно знать о действиях, предпринятых Бонапартом». Об этом же свидетельствует и его послание генералу Мерме, в котором он «проявлял решимость защищать дело короля, даже несмотря на то, что обстановка вокруг складывалась не лучшим образом». Оно было написано 13 марта. А уже 14 марта действия Нея изменились коренным образом. Да так, что вскоре предрекаемый им Наполеону «последний акт его трагической жизни» превратился в последний трагический акт жизни его собственной.

Как пишет Вельшингер, накануне удивительному превращению Нея из защитника короля в прежнего сподвижника Наполеона способствовали такие события: «Маршал полагался на сотрудничество Монсеньора и его войск. Он внезапно исчез. Маршал ожидал подкреплений и артиллерию. Он их не получил. Маршал надеялся получать информацию о движении Бонапарта и о решениях, принятых в Париже. Он не получал никаких сведений. То, что он узнал в последний момент, так это то, что войска, направленные сражаться с завоевателем, переходят к нему или отступают. Плохие известия следуют друг за другом».

Все решилось в ночь на 14 марта, благодаря очередному тонкому психологическому ходу бывшего императора. Вот как описывает его Сергей Захаров: «Зная импульсивный характер Нея, он надеялся повлиять на его лояльность королю и привлечь, таким образом, на противоположную сторону. Величайшим недостатком Нея была неосведомленность в вопросах мировой политики. Он был прекрасным профессиональным военным, но не являлся ни проницательным, ни даже разумным общественным деятелем. Нужно было лишь произвести соответствующий драматический эффект, чтобы он потерял голову. Вместе со своим близким помощником Бертраном Наполеон составил следующий план. Несколько фанатически настроенных старых солдат были засланы агентами в подчиненные Нею войска, чтобы агитировать их перейти на сторону императора. Вслед за этим к Нею были отправлены эмиссары, которые прибыли к маршалу в ночь на 14 марта. Это были офицеры гвардии, хорошо известные Нею. Впоследствии он великодушно отказался раскрыть их имена. Посланцы Наполеона привезли письма от генерала Бертрана, Наполеона и прокламацию, которую маршал должен был прочесть перед войсками.

В ночь с 13-го на 14 марта между часом и тремя часами ночи к Нею прибыли несколько эмиссаров Наполеона, которые доставили ему письмо Бертрана. Он предлагает маршалу присоединиться к императору, чтобы не разжигать пожар гражданской войны; информирует, что Европа лояльно отнеслась к возвращению Наполеона, что дело Бурбонов проиграно и король собирается покинуть Францию; если маршал все еще проявляет нерешительность в принятии решения, он может оказаться ответственным за напрасно пролитую кровь французов. Эмиссары, наконец, говорили Нею о том, что Наполеон согласовал свой побег с австрийским генералом Колером, с которым император виделся на Эльбе; что Мюрат выдвигается в Северную Италию, чтобы поддержать задуманное предприятие императора; что русские войска возвратились к себе домой и Пруссия, оставленная Англией, не осмелится воевать с Францией…»

А еще посланники Наполеона уверили маршала в том, что «король бежал из Парижа», так что защищать ему больше некого, а «трехцветный флаг развевается ныне над каждым городом во Франции». «Ней был в растерянности, он не знал, чему и кому верить», – пишет С. Захаров. Тем не менее он не дал никакого ответа посланникам и всю ночь провел в размышлениях. Ход его мыслей, по словам Р. Делдерфилда, сводился к следующему: «Постепенно ему становилось ясно, что между Наполеоном и возможностью бескровного завоевания Франции стоит он один. Его страшила ужасная ответственность за выход из кризиса. Роялисты ожидали, что он остановит продвижение Наполеона, Бонапарт ожидал, что он очистит ему дорогу на Париж, простые люди желали, чтобы он спас Францию от гражданской войны и повторного вторжения иностранных армий. Он был один, рядом с ним не было ни одного друга, к которому он мог бы обратиться за утешением и советом, и железные нервы Нея начали сдавать. Это был гораздо более сильный вызов судьбы, чем тот, которому он так блестяще противостоял в России. Ней был человеком действия, и его мозг был негибок, как мозг ребенка».

С этой оценкой британского историка в целом можно было бы вполне согласиться. За исключением, пожалуй, последней фразы, за которой опять проглядывает его намек на то, что маршал якобы «никогда ничего не смыслил в политике». Между тем в размышлениях Нея в ночь на 14 марта не было тупой прямолинейности. «Было одно решение, – пишет С. Захаров, – однако и другие варианты выхода из создавшегося положения продолжали мучить маршала: он мог собрать войска, затем, оставаясь верным присяге королю, сложить командование над войсками и последовать за Людовиком XVIII или остаться в стороне от всех этих событий. Но Мишель Ней выбрал другой путь». И объяснил затем свое решение своим генералам вполне логично и убедительно: «Королю мы безразличны! Только император с уважением относится к солдатам Франции! Я дал Людовику шанс, и я сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы Наполеон отрекся от престола, поскольку я не хотел видеть Францию, ввергнутую в пучину гражданской войны, и я не хочу этого и теперь! Вся страна переходит на сторону императора, и бороться с ним – полное безумие!»

Вслед за этим маршал объявил, что тоже переходит на сторону Наполеона, и протянул генералам прокламацию. Это была сделанная его рукой и подписанная его именем копия с текста, составленного самим императором. Оригинал он уничтожил, таким образом опять-таки сознательно взяв ответственность за ее содержание на себя. Прочитав этот документ, генералам ничего не оставалось, как «пассивно наблюдать, как он торопится совершить самую большую ошибку в своей жизни». Да, эта ошибка маршала действительно была большой, но, к сожалению, не последней.

На утро Ней выступил перед своими полками. Вот как описал этот кульминационный момент Е. В. Тарле в своей монографии о Наполеоне: «Выйдя перед фронтом, он выхватил шпагу из ножен и прокричал громким голосом: „Солдаты! Дело Бурбонов навсегда проиграно. Законная династия, которую выбрала себе Франция, восходит на престол. Императору, нашему государю, надлежит впредь царствовать над этой прекрасной страной“. Крики „Да здравствует император! Да здравствует маршал Ней!“ заглушили его слова. Несколько роялистских офицеров сейчас же скрылись. Ней им не препятствовал. Один из них тут же сломал свою шпагу и горько упрекнул Нея. „А что же, по-вашему, было делать? Разве я могу остановить движение моря своими двумя руками?“ – ответил Ней».

Возмущенный поступком маршала Людовик XVIII назвал его презренным и лишенным чести человеком. Но и у Наполеона, которому он снова поверил и протянул руку помощи, Ней не обрел доверия. Причиной тому, по мнению А. Егорова, послужили два обстоятельства: «Слишком свежи были у императора воспоминания о том апрельском дне 1814 г., когда Ней почти открыто потребовал у него отречения от престола. К тому же разве можно верить человеку, способному нарушить присягу, даже если это присяга Людовику XVIII?..» Кроме того, Наполеону было известно о возмутительном обещании маршала – привезти его королю в «железной клетке». Позже Ней, по словам Вельшингера, в разговоре с императором «не отрицал этого и объяснил свой поступок тем, что был сильно разгневан на бегство Наполеона с Эльбы, а потому заслужил, чтобы быть привезенным в Париж в железной клетке. „Я сказал ему обо всем этом, – говорил маршал после своего ареста префекту полиции, – и он (Наполеон) смеялся над этим“». В действительности смех этот был наигранным, ибо Бонапарт прекрасно понимал, что обещание Нея было искренним и в тот момент, когда оно давалось, он честно был намерен его исполнить. И, как и следовало ожидать, вскоре это обстоятельство не сошло маршалу с рук. Вот что пишет в связи с этим историк А. Гриднев: «Эти необдуманные слова явились причиной ссоры императора и маршала. И эта ссора имела фатальные следствия в битве под Ватерлоо».

Все биографы Наполеона единодушно называли его хорошим психологом, прекрасно разбиравшимся в людях и умеющим ими манипулировать. Подтверждением тому могут служить эти слова Делдерфилда: «Насчет его бывших маршалов у него вообще не было иллюзий. Превосходный знаток людей, он узнал почти все, что можно знать о человеческом поведении в дни своего отречения и ссылки, и понимал окружающих его людей настолько хорошо, что в его сердце не оставалось места ни гневу, ни презрению. Наполеон знал, что маршалы будут верны ему только до тех пор, пока его поддерживает армия, и принимал это как неизбежный, непреложный факт».

Что касается отношения к Нею, то Наполеон конечно же не мог совсем простить маршала. Тем более что, даже перейдя на его сторону, тот по-прежнему позволял себе возмутительные высказывания в его адрес и даже посмел выдвинуть перед ним свои условия. Вот о чем он написал в рапорте императору: «Я присоединяюсь к Вам не из уважения и привязанности к вашей персоне. Вы были тираном моей родины. Вы принесли траур во все семьи и отчаяние во многие. Вы нарушили покой целого мира. Поскольку судьба возвращает Вас обратно, поклянитесь мне, что отныне Вы посвятите себя тому, чтобы исправить то зло, которое причинили Франции, что Вы сделаете людей счастливыми… Я требую от Вас набирать армии не более как для защиты наших границ и более не выступать с ними для ненужных завоеваний… При этих условиях я не буду препятствовать вашим планам. Я отдаю себя только для того, чтобы спасти мою страну от раскола, который ей угрожает».

Подобное заявление маршал сделал и во время ужина в Лон-ле-Сонье, адресуя его как офицерам, так и самому императору: «Не ему (т. е. Наполеону) я отдаю себя, а Франции, и если мы присоединяемся к нему как к представителю нашей славы, это не является реставрацией императорского режима, с которым готовы согласиться».

Человека, осмелившегося сказать все это, вряд ли можно назвать изменником. Скорее – патриотом, горячо любящим свою родину и болеющим за нее. И это не он, а его предали все те, кому он простодушно и искренне доверял. «Говорили, что Наполеон подписался под всеми требованиями маршала, – пишет С. Захаров, – и даже обещал сделать большее для благополучия Франции». Но уже в июне 1815 года Ней получил от него распоряжение отправиться в армию для подготовки к новым сражениям в Бельгии с англо-голландскими войсками Веллингтона и пруссаками Блюхера. Таким образом, возобновление эпохи войн, против которых выступал Ней, казалось неизбежным. Но он уже никак не мог повлиять на ситуацию. Его положение оставалось двусмысленным и незавидным. Это отмечал и сам Наполеон: «Общественное мнение было возбуждено против маршала Нея. Его поведение никем не одобрялось».

Но он оставался солдатом. И не мог, не имел права покинуть поле битвы. Только в бою он может возродиться и доказать свою преданность Франции. Но «второе дыхание» к нему не приходит ни в сражениях при Катр-Бра, ни при Ватерлоо. «Ней сражался, как сумасшедший, всегда во главе ударных батальонов, – пишет Р. Делдерфилд. – Под ним было убито две лошади, он затребовал третью. Каким-то чудом он оставался невредимым; его не брали ни пуля, ни штык, ни клинок. Однако те, кто видел, как он организовывал крохотные арьергардные отряды на дороге к Смоленску, Орше и Ковно, отмечали странные изменения в его поведении. За все время долгого, сопровождаемого боями отступления из России он оставался спокойным, холодным и выдержанным. Если он молчал, то за него говорил повелительный жест, вселяющий бодрость в слабых и отгоняющий тень смерти от глаз умирающих. При Ватерлоо же ни ободряющих слов, ни жестов Нея никто не наблюдал. Он бранился, проклинал и кромсал врагов, но никаких жестов ободрения не делал. Он бушевал, неистовствовал, выкрикивал призывы, но ободрял своих людей только личным примером, а не словами. За два дня до битвы при Ватерлоо, у Катр-Бра, кто-то слышал, как он прорычал: „Если б только меня убила английская пуля!“ Теперь, на склонах Мон-Сен-Жан, многим казалось, что он специально ищет смерти. Что это было: следствие угрызений совести или желание смерти у человека, отдавшего войне всю свою жизнь?»

Об этом можно только догадываться. Трагедия маршала подходила к концу, который, как оказалось вскоре, он сам себе и уготовил…

Последняя ошибка Рыжегривого льва

После вторичного отречения Наполеона от престола, последовавшего 22 июня 1815 года, и возвращения к власти Людовика XVIII для Мишеля Нея наступили смутные дни. Он хорошо понимал, что король и окружающие его трон роялисты не простят ему предательства. Так и произошло. Несмотря на то, что принятая 3 июля 1815 года Конвенция о капитуляции наполеоновских войск содержала статью XII, гарантировавшую амнистию всем сражавшимся в армии императора, Бурбоны сделали из нее задним числом необходимые изъятия. Это позволило им развязать настоящий террор в отношении лиц, особо помогавших «узурпатору». Они жаждали кровавой мести. И, как справедливо отмечает С. Захаров, «самым подходящим бальзамом, которым Бурбоны старались умастить свою уязвленную гордость, была для них кровь маршала Нея, человека, обещавшего им привезти „корсиканскую канарейку“ в железной клетке».

Понимая, что его жизнь под угрозой, маршал поначалу предпринял меры предосторожности, которые позволили бы ему покинуть Францию. Еще 20 июня он позаботился о выправке двух паспортов для выезда в Швейцарию. Как пишет С. Егоров, один был выписан «на собственное имя, другой на имя торговца Мишеля Нейбурга, купца, путешествующего со своим секретарем Тальма и слугами Хавьером, Серретом, Боне и Матоном». Одновременно рассматривается и вариант отъезда Нея в США, «о чем свидетельствуют два письма его друга, господина де Понтальба, найденные в его портфеле во время ареста». Так или иначе, но маршал, следуя советам Сен-Сира и Даву, старается сделать все, чтобы как можно быстрее покинуть Францию. Но уже к концу июня все эти лихорадочные приготовления к отъезду сходят на нет. Почему? Здесь есть сразу несколько объяснений. Первое мы находим в словах самого Нея: «Я мог бы уехать в Соединенные Штаты, но я остался, чтобы спасти честь моих детей. Выезжая из Парижа, я объявил, что готов предстать перед королем…» Это означало, что маршал предпочитал открытый разговор-объяснение с монархом по поводу своего поступка и надеялся на понимание и прощение с его стороны, в то время как бегство из страны, как пишет А. Егоров, «означало бы признание им своей вины, бесчестье, которое должно было бы пасть не только на его голову, но и на головы его детей…».

Вторая причина промедления с отъездом состояла в том, что помимо чести маршала волновала его будущая служба. Да-да, он думал и надеялся, что Временное правительство вернет его в армию. А еще он рассчитывал на результаты переговоров, которые велись с союзниками о капитуляции Парижа. Однако время шло, а позитивных перемен не наблюдалось. И только 6 июля, увидев вошедших в столицу англичан и пруссаков, Ней наконец-то решается на отъезд в Швейцарию. Но уже через три дня он оказался в Сент-Альбане – курортном городке в департаменте Луара. Позже, на заседании военного трибунала, маршал объяснил свой приезд туда так: «Я покинул Париж 6 июля, когда союзники вошли в столицу. В мои намерения входило выехать в Швейцарию. Комиссар полиции Лиона, навестивший меня, предупредил, что все дороги, ведущие в Швейцарию, охраняются австрийцами, а посему следует опасаться того, что я буду арестован ими. Он посоветовал мне или запросить у них паспорт, или отправиться на минеральные воды в Сент-Альбан, недалеко от Роана, и там ожидать известий из Парижа».

О дальнейших передвижениях Нея подробно сообщается в книге С. Захарова: «23 июля он покидает Роан, сообщая об этом военному комиссару Боди в сопроводительном листе на имя некоего офицера Мишеля Рейса, майора 3-го гусарского полка, что отправляется из Роана в Тулузу. Спустя два дня супруга маршала дает ему знать о вышедших ордонансах короля и тех угрозах, которые направлены, в частности, против него. По ее просьбе, 29 июля, он скрывается у одной родственницы, мадам де Бессони, в укромном замке, находящемся на краю Канталя. Взяв в разные промежутки времени имена Мишеля Нейбурга, Фализе и Рейса, маршал выбрал на этот раз имя д’Эскафре. В дни перед арестом – с 29 июля по 2 августа – он совершенно спокоен и, возможно, считает свое убежище достаточно скрытым от любого взора».

Но, скорее всего, это спокойствие проистекало не из ощущения надежности укрытия (он более двадцати лет привык смотреть в глаза смерти на поле боя), а из чувства собственного достоинства и твердого убеждения маршала в своей невиновности. Не покинуло оно его и 3 августа, во время ареста. «Жандармы имели инструкции доставить его в Париж в кандалах, но Ней дал слово не пытаться бежать, и этот вопрос отпал сам собой. Один из жандармов, дружественно настроенный по отношению к маршалу, намекнул, что закроет глаза, если тот все-таки предпримет такую попытку, но Ней отверг его предложение. „Если бы я был свободен, то за это я бы вас расстрелял! – спокойно заявил он. – Я же дал слово!“» – пишет С. Захаров.

Можно предположить, что жандарм, предлагавший ему побег, действовал по поручению своего начальства, которое в свою очередь исполняло негласный приказ самого короля. На это может указывать факт, описанный маршалом Мормоном, герцогом Рагузским в его мемуарах. Он находился возле короля в то время, когда тому сообщили об аресте Нея. По словам герцога, в ответ на это известие «Людовик XVIII простонал вместе со мной и произнес, обращаясь ко мне: „Было сделано все, чтобы благоприятствовать его бегству. Неблагоразумие и безрассудство в его поведении погубили его“».

Именно эти качества, по мнению всех биографов Нея, и привели его к роковой ошибке при определении судебной инстанции для рассмотрения его дела, ставшей последней ошибкой в его жизни. Уже при первом же его допросе в тюрьме «Консьержери» префектом полиции Деказом маршал категорически заявил: «Меня должен судить не военный трибунал, а палата пэров». И продолжал настаивать на этом и в дальнейшем. Вот что писал об этом решении, стоившем Нею жизни, Борис Фролов: «В силу своей политической наивности „храбрейший из храбрых“ не считал себя в чем-то виновным перед Францией и ее народом. Но он не учел злобной мстительности роялистов, не остановившихся ни перед чем, чтобы покарать „предателя“».

Но, несмотря на требование Нея и трудности с определением состава судей, 21 августа военный трибунал все же был создан. Правда, не без труда. В его состав вошли маршалы Массена и Ожеро (впоследствии они сказались больными), маршал Мортье, генералы Мезон (позже заменен генералом Газаном), Виллат, Клаперед и королевский прокурор Жуанвиль. А председательствовать в нем должен был маршал Монсей. Тот самый, который вместе с Неем участвовал в Испанской кампании 1808–1809 гг. Но старина Монсей с самого начала отказался возглавить трибунал. Причины отказа он изложил в письме королю. Текст его был настолько «взрывоопасен» для едва утвердившейся власти Бурбонов, что, по словам С. Захарова, его было «запрещено обнародовать» во Франции и письмо было «опубликовано позже только в американских газетах». В нем старый солдат, отдавший армии более 45 лет, взывал к чувству национальной гордости и справедливости французского монарха, действовавшего по указке европейских союзников: «Сир, если те, кто управляет вашими советами, желали только блага для Вашего Величества, они сказали бы ему, что никогда эшафот не создает друзей. Они верят, что смерть будет страшна для тех, кто пренебрегал ею столь часто? Союзники ли это, кто требует, чтобы Франция пожертвовала своими наиболее прославленными гражданами?» Монсей категорически отказывался «послать на смерть того, кому столько французов обязаны жизнью, столько семей – своим сыновьям и их родителям!..». Эти строки стоили несостоявшемуся председателю военного трибунала отстранения от всех дел и трехмесячного тюремного заключения. Но именно этим посланием, а не военными кампаниями Монсей, по мнению Делдерфилда, останется в памяти потомства, поскольку «для понимания его человеческой сущности это письмо даст больше, чем целая биография». Также открыто в защиту Нея, но уже на суде палаты пэров выступит впоследствии и «железный» Даву, за что тоже поплатится королевской опалой.

А что же другие члены трибунала? Они пошли по пути наименьшего сопротивления и голосами пятерых судей против двух признали себя некомпетентными в рассмотрении дела Нея, тем самым устранившись от решения его судьбы. Между тем, по мнению автора книги «Наполеон и его маршалы» американского историка Хэдли, «если бы все маршалы выразили протест против этого акта, как это сделал Монсей, возможно, Ней не был бы расстрелян». А вот С. Захаров, отвечая на вопрос о том, «правильно ли поступили члены суда, расписавшись в своей некомпетенции и пойдя на поводу у Нея?», не столь однозначен: «Трудно сказать. Одни говорят о том, что суд действительно не имел никаких прав заниматься делом „храбрейшего из храбрых“. Другие указывают на то, что военный совет обязан был настоять на своем праве судить Нея, несмотря на все его отводы и доводы. Ожеро, умирая, кричал в горячке, обвиняя как себя, так и остальных членов трибунала в малодушии: „Мы – предатели. Мы должны были настоять на своем праве судить его, несмотря на него. По крайней мере, он выжил бы!..“»

Последнее утверждение, на наш взгляд, спорно. Особенно в свете последующих событий. В частности, С. Захаров, говоря об итогах судебного процесса в палате пэров, отмечает: «Среди тех, кто голосовал за смертную казнь, были: пять маршалов Франции – Мармон, герцог Рагузский, Периньон, Серюрье, Келлерман, герцог Вальми, Виктор, герцог Беллюнский; четырнадцать генералов – Дюпон, Компан, Бернонвиль, Мезон, Дессоле, Монье, де Леспинас, де Бомон, де Канкло, Демон, Суле, Лористон, Лаваль-Монморенси и Латур-Мобур». И в связи с этим фактом историк вполне обоснованно приводит слова Вельшингера: «Все это доказывает, что маршал Ней имел все основания не слишком доверяться великодушию военного трибунала». И далее французский писатель разъяснял, почему не стоило этого делать: «Я полагаю, что… маршал Ней был бы признан виновным, потому что измена была слишком очевидна. Однако после вынесения смертного приговора он (Ней), разумеется, написал бы прошение к королю о помиловании, которому в этот момент было бы очень трудно отказать в смягчении наказания в виде вечного изгнания».

Но это заявление – из области предположений. А на деле все обстояло так, словно судьба «храбрейшего из храбрых» уже давно была решена не лучшим образом и ни о каком помиловании и речи быть не могло. Непримиримые роялисты с нетерпеньим ждали, когда пробьет их час и они смогут отомстить таким безродным выскочкам и верным слугам «корсиканского бродяги», как Ней. И как только военный совет вынес вердикт о своей некомпетенции, палата пэров в соответствии с королевским указом приступила к рассмотрению дела по обвинению его «в государственной измене и в покушении на спокойствие государства». Но не только месть руководила аристократической верхушкой Франции. По мнению С. Захарова, главным двигателем процесса против Нея было то, что «королевское правительство полагало, отдавая на заклание одну большую жертву, что оно тем самым ослабит притязания союзников и спасет целостность французской территории». А еще, как справедливо отмечал Вельшингер, «ненависть к маршалу Нею удваивалась с ненавистью к Наполеону. Не имея возможности отомстить узурпатору, они (члены палаты пэров. – Авт.) взяли себе в жертву его первого лейтенанта».

Суд палаты пэров, начавшийся 4 декабря 1815 года, длился всего два дня. Стоит ли долго обсуждать дело, исход которого был заранее предрешен?! К тому же роялисты опасались возможного освобождения обвиняемого его друзьями и сторонниками. Надо сказать, что слухи о таких попытках были небезосновательны. По всей видимости, немало сослуживцев маршала намеревались организовать его побег. В частности, по словам С. Захарова, «лейтенант по имени Сельве должен был проникнуть в тюрьму „Консьержери“, расположиться под камерой, где содержался маршал, пробить потолок и занять место Нея». «Если эта история подлинна, – пишет по этому поводу Вельшингер, – то она доказывает лишь одно: автор этого проекта побега видел прекрасный сон. Впрочем, Ней не собирался бежать. Он отказался принять помощь Эксельманса 16 августа; в ноябре он также отказал графу Понтекулану воспользоваться благоприятным случаем. Он спокойно ждал решения палаты пэров, веря в то, что абсолютно защищен статьей 12-й соглашения о капитуляции Парижа».

На первом судебном заседании палаты с весьма жесткой речью выступил Арман Эмманюэль дю Плесси герцог де Ришелье, исполняющий обязанности председателя Совета министров и министра иностранных дел Франции. Тот самый знаменитый Дюк, так много сделавший для развития и процветания Одессы и Крыма. После окончательного отречения Наполеона и реставрации династии Бурбонов он наконец-то смог вернуться на родину из эмиграции. И хотя король дважды поручал ему возглавить совет министров, большим престижем ни у двора, ни у правительства, ни у оппозиции он не пользовался. Известно, что всемогущий Талейран посмеивался над не унаследовавшим политических талантов потомком знаменитого кардинала де Ришелье, язвительно говорил, намекая на единственную пользу, принесенную им вдали от Франции: «Ни один французский государственный деятель не знает так хорошо крымских дел, как герцог Ришелье».

Но потомок кардинала и сам был не слишком удовлетворен своим новым назначением. Он понимал, что ему отводится определенная роль и потому, выступая на заседании палаты пэров, чувствовал себя не в своей тарелке. Будучи непримиримым противником Бонапарта, в своей обличительной речи герцог искренне бичевал маршала Нея как изменника, вступившего в заговор с «узурпатором» и нанесшего тем самым вред Франции. Вместе с тем в угоду союзникам, которые неприкрыто вмешивались во французское правосудие, он требовал осудить его «от имени Европы». Чем и задал в расследовании дела необходимый властям тон. Роялисты именно этого от него и хотели. Поэтому С. Захаров справедливо отмечал: «Уже с самого начала судебный процесс пошел не по пути поиска правды и правосудия, а по пути скорейшего осуждения и вынесения самого сурового вердикта подсудимому. Это был заранее подготовленный спектакль, в котором Нею и его адвокатам предлагалось сыграть роль неких статистов, обязанных говорить только тогда и только то, что желала королевская власть и королевская судебная система». При этом нельзя не отметить такой парадоксальный факт: маршала судили за измену Людовику XVIII на основании… законов времен Великой французской революции и уголовного кодекса, принятого Наполеоном!

Как ни пытались адвокаты Нея доказать, что все заявления против него были клеветой и он «не замышлял никакого заговора», что «его обещания были такими же искренними, как и бескорыстными», а его действия «не являлись следствием предварительного преступного сговора, так как предательство состоит из продолжительных тайных происков и последующих вероломных и подлых комбинаций», их никто не захотел услышать. Не убедило судей и то, что маршал Ней находился под защитой не только Конвенции, подписанной 3 июля 1815 года всеми государствами-участниками военного противостояния, но и Парижским договором 1814 и 1815 гг. А последний довод, который попытались использовать в пользу обвиняемого его адвокаты, был категорически опротестован им самим. Речь идет о том, что в силу договора от 20 ноября 1815 года город Сарлуи, родина Нея, вместе с частью земель Лотарингии был отторгнут от Франции. Следовательно, маршал теперь принадлежал другой стране, не являющейся вотчиной короля Франции, и находился под защитой международного права. Но, услышав об этом, Ней порывисто вскочил с места и, прервав адвоката, воскликнул: «Я француз и умру французом!»

Еще одной попыткой маршала оправдать свои действия стало его послание к послам четырех великих союзных держав. Но оно было направлено европейским дворам в последний момент, когда уже ничто не могло повлиять на вынесенное судом решение. Не помогли и личные обращения мадам Ней к Людовику XVIII, герцогу Веллингтону и русскому царю Александру I с просьбой о помиловании мужа. 6 декабря 1815 года процесс над Неем, по меткому выражению посла России во Франции Поццо ди Борго (дальнего родственника и кровного врага Наполеона), «завершился фатальным для него образом». Из 161 пэра, участвовавшего в нем, за смертную казнь без обжалования приговора проголосовали 139, а за изгнание маршала за пределы страны – только 17. Пять пэров воздержались от голосования и призвали короля помиловать осужденного.

Теперь все зависело только от французского монарха. В связи с этим С. Захаров пишет: «Поговаривали, что герцог Ришелье после вынесения вердикта умолял Людовика XVIII проявить великодушие к маршалу, однако король отказал ему в этой милости. Правда, этот эпизод не подтвержден никакими достоверными фактами. Несмотря на то, что многие пэры проголосовали за смертный приговор, они все же надеялись, что король помилует Нея и заменит расстрел изгнанием». Но этого не случилось. И уже ранним промозглым утром 7 декабря 1815 года расстрельный приговор был приведен в исполнение.

А на следующий день по злой иронии судьбы герцог Ришелье прибыл в палату депутатов, чтобы внести законопроект относительно всеобщей амнистии. Бурбоны решили, что расстрел маршала Нея – достаточная мера для устрашения тех, кто попытается впредь подрывать устои королевской власти.

«Пуля, которая убьет его, еще не отлита»

Эти слова были сказаны солдатами Нея еще после вердикта военного трибунала. «Если он и умрет, то это случится в кровати!» – верили они. Даже после приговора палаты пэров у них оставалась надежда на то, что король помилует прославленного полководца. Но оказалось, что у вернувшейся к власти династии такая пуля нашлась, и не одна.

В Национальном архиве Франции сохранилось немало документов, являющихся неумолимым свидетельством свершившейся казни. В их числе протокол, в котором говорится: «В этот день, 7 декабря 1815 года, в 9.20 утра, мы, нижеподписавшийся, Луи-Франсуа Коши, секретарь-архивариус палаты пэров, действующий в соответствии с постановлением короля от 12 ноября сего года на должности секретаря суда вышеупомянутой палаты, мы все прибыли на площадь Обсерватории, назначенной для исполнения решения, вынесенного вчера палатой пэров против Мишеля Нея, маршала Франции, бывшего пэра Франции… по указанному решению он был приговорен к смертной казни на основании декрета от 12 мая 1793 года. Казнь произошла при нашем присутствии и согласно предписанному порядку. Коши».

Часть сведений об обстоятельствах казни изложена в докладных записках на имя министра полиции Деказа и других высоких чиновников. Так, один из тайных агентов министра, присутствовавший при исполнении приговора, сообщал, что на месте казни присутствовало двести человек. Среди них было немало известных людей: пэров, послов и конечно же особенно много военных. Некоторые из них после казни устремилась к стене, у которой стоял маршал, чтобы собрать в качестве сувенира небольшие камни со следами его крови.

Медицинское освидетельствование тела казненного показало, что из 12 солдат экзекуционного взвода в него целилось только 11. В результате залпа одна пуля попала в правую руку маршалу, другая – в шею, три – в голову, шесть – в грудь. Пуля того, кто выстрелил мимо, угодила в стену. Подтверждение тому – в словах одного из очевидцев расстрела, офицера 5-го гусарского полка, который через несколько дней после исполнения приговора посетил место казни маршала Нея. «Перекопали всю территорию, – вспоминал он, – чтобы сокрыть следы его крови. На стене видны следы от шести пуль, один из которых на самом верху. По-видимому, тот, кто сделал этот выстрел, – очень сильно дрожал. Маршал находился слишком близко ко взводу, чтобы можно было промахнуться, если, конечно, не быть взволнованным».

После оформления необходимых документов тело казненного было перенесено в «Приют Материнства», где его в течение двух дней смогло увидеть большое количество людей. Только на вторые сутки после казни останки маршала были выданы его вдове Аглае Ней для их тайной перевозки к месту захоронения в семейном склепе. После похорон ей был предъявлен счет на оплату судебных расходов в размере 25 тысяч франков, который убитая горем женщина была вынуждена уплатить.

Судя по этим данным, факт гибели прославленного полководца не может вызывать никаких сомнений. Однако, как это ни парадоксально, они появились практически сразу же после свершения казни. И с каждым днем, месяцем, годом их становилось все больше и больше. Одни получили распространение в виде слухов, другие были изложены и прокомментированы в воспоминаниях современников. Условно их можно было бы разделить на две категории. Первая из них, не отрицающая самого факта казни, включает в себя различные варианты ее проведения. Сцена расстрела, описанная нами в начале этой главы, как уже упоминалось здесь, была изложена в воспоминаниях военного коменданта Парижа, графа Луи-Виктора-Леона де Рошешуара, присутствовавшего при казни. Судя по его воспоминаниям, команда «Пли!» была отдана специально назначенным для исполнения приговора офицером. Но существует и другая версия, согласно которой маршал Ней, воспользовавшись промедлением и растерянностью командира взвода, якобы сам дал команду солдатам стрелять.

Различные слухи ходили и о самой расстрельной команде. По официальной версии, она состояла из французских солдат, из которых 11 человек выстрелили в осужденного, а один – намеренно направил пулю мимо. Но среди военных поговаривали о том, что солдаты всего взвода не хотели стрелять в любимого маршала и только ранили его. Обливавшийся кровью Ней попросил дать ему пистолет, чтобы покончить с мучениями, но никто из них не посмел этого сделать. Наряду с этим получила распространение и такая версия: взвод, накануне казни прибывший в тюрьму «Консьержери», состоял не из французских солдат, а из английских, и стреляли они в маршала не боевыми, а холостыми патронами. К вопросам о том, как и почему это могло произойти, мы вернемся в следующем разделе. А пока обратимся к версиям второй категории. Все они основываются на том, что «расстрел» маршала был искусной инсценировкой.

Одни современники утверждали, что этот спектакль был организован по велению короля, который испугался проявления недовольства в стране (особенно в среде военных) и в последний момент заменил казнь изгнанием. Другие говорили о том, что маршалу был организован побег влиятельными друзьями и сослуживцами. Находилось немало свидетелей, которые якобы видели его в разных странах Европы и США. А некоторые рассказывали, что Нея будто бы сначала вывезли в Америку, где он жил как простой фермер, а потом, в 1821 году, он приехал к Наполеону на остров Елены. Уже через год маршал якобы объявился в Париже, где стал жить вместе с женой под чужой фамилией. Но самой распространенной по сей день остается версия, согласно которой он сразу же после «казни» уехал в США, где более 30 лет проработал школьным учителем. Были ли серьезные основания для всех этих предположений или они являются частью легенды, которая, как правило, окружает жизнеописание любой выдающейся личности? Попробуем разобраться. И начнем, пожалуй, с аргументов в пользу «английского следа» в судьбе Мишеля Нея.

Загадочный визит мадам де Сент-Эльм

На первый взгляд, разговоры о замене накануне казни расстрельного взвода французских солдат английскими и наличии у них холостых патронов могут показаться абсолютно неправдоподобными. Кто-кто, а уж англичане – одни из главных соперников наполеоновского маршала на полях сражений – никак не могли входить в число его друзей. Особенно это касалось командующего английской армией герцога Веллингтона, который во многом поспособствовал показательной расправе над маршалом Неем. Как указывал в своей книге «История Реставрации» Альфред Нетмен, «Англия настаивала, чтобы главные виновники измены со стороны военных во время „Ста дней“ были преданы суду». И герцог во время своего пребывания в Париже приложил максимум усилий для исполнения этого требования. Хотя уверял на аудиенции мадам Ней, что с английской стороны «никакого вмешательства во внутренние дела Франции, и тем более во французское правосудие, не будет».

В действительности же Веллингтон оказывал давление на участников судебного разбирательства. Как указывал Вельшингер, «весь ход процесса показывает, что ему нравилось быть безжалостным к маршалу, в то время как одно лишь его слово привело бы, даже после вынесения приговора, несомненно, к смягчению – такому, как изгнание». И далее писатель справедливо отмечает: «Вмешательство Веллингтона, тогда всемогущего, могло бы быть решающим. Он должен был… скрестив меч (на полях сражений) с маршалом Неем, оказать ему услугу, которую с полным основанием просила его несчастная жена… Воинская честь требовала его благородного вмешательства – более влиятельного… чем то мнимое дело чести, которое чересчур часто выставляют в светской жизни два человека, готовые перерезать горло друг другу ради глупости и пустяка. Но нет, Веллингтон интерпретировал 12-ю статью Конвенции от 3 июля неверно и мелочно; он недооценивал свои обещания Фуше, свои уверения в благородстве, милосердии и забвении; в одно мгновение он умалил славу, столь исключительную для него, избивая наиболее значительного воина нашего времени и его доблестного полководца… Веллингтон слепо повиновался приказам английского кабинета, который, заявляя о том, что не желает никоим образом вмешиваться в дела второй Реставрации, напротив, вместе с другими державами вмешивался и требовал предать смерти маршала».

Веллингтон остался непреклонен не только к просьбе о помиловании маршала, с которой к нему обратилась мадам Ней. Говорят, что его родственница леди Хатчинсон на коленях умоляла «железного герцога» проявить милость к прославленному французу, но и на ее мольбы он лишь ответил, что не волен в своих чувствах. Однако впоследствии, уже после казни маршала, в своих мемуарах Веллингтон вдруг стал рассказывать о том, как он ходатайствовал перед Людовиком XVIII, чтобы спасти жизнь маршалу Нею, но король отказался, ничего ему не ответив. Было ли это выдумкой для оправдания его в глазах общественности или хитрой уловкой (легко проявлять сострадание, когда приговор уже вынесен)? А может быть, английский военачальник вел двойную игру? Но какую и для чего?

Чтобы разобраться в этом, историки попытались найти в старых архивах документальное подтверждение «английской версии». И, к собственному изумлению, обнаружили там немало удивительных свидетельств. Первое из них – приказ о прибытии в тюрьму накануне казни маршала взвода английских солдат, подписанный… герцогом Веллингтоном (!). Значит, английский командующий действительно послал для участия в исполнении приговора своих соотечественников. Но с какой целью? Или не доверял французам, или для исполнения каких-то тайных поручений ему нужны были свои люди?

В поисках разгадки ученые сопоставили этот факт с другим документальным свидетельством. Оказывается, за месяц до вынесения смертного приговора маршалу Нею герцога Веллингтона посетила не безызвестная в высшем свете мадам Ида Сент-Эльм, урожденная Йоханна Мария Версфельт. Эта французская (голландка по происхождению) авантюристка, актриса и куртизанка, прозванная «Казановой в женском обличии», была большой мастерицей по ублажению высшего командного состава французской армии. Она состояла в любовной связи с генералами Моро, Мареско, маршалом Груши и многими другими высшими армейскими чинами, следуя за ними по Европе во всех наполеоновских кампаниях. Поскольку частая смена возлюбленных метрессы нередко обуславливалась их гибелью на полях сражений, ее еще называли «Вдовой Великой Армии». Особенно длительным был ее роман с маршалом Неем. Впоследствии графиней Сент-Эльм были написаны и в 1827 году опубликованы наделавшие много шума в обществе воспоминания о временах Директории, Консульства и Империи. Из них-то и стали известны некоторые любопытные факты, указывавшие на обстоятельства чудесного спасения Нея.

И первым из них стал уже упомянутый здесь загадочный визит графини Сент-Эльм к «железному герцогу». Загадочность его состояла не только в цели этого посещения, но и в весьма экстравагантном наряде прекрасной дамы. На ней было черное платье, украшенное вышивкой в виде орла. Та же черная птица была изображена и на белом веере, который она держала в руках. Специалисты по истории тайных обществ усмотрели в этом убранстве символику общества розенкрейцеров «Черный орел», членами которого состояли и Веллингтон, и Ней[5]. Как известно, все, кто входил в него, давали клятву помогать друг другу в случае крайней необходимости. Это навело исследователей на мысль о том, что боевая подруга маршала явилась в ставку Веллингтона, чтобы напомнить ему – такая необходимость настала и он должен спасти своего «брата»[6]. Историки предположили, что во время этого визита Ида Сент-Эльм обсудила с Веллингтоном план спасения возлюбленного и свое участие в нем. И тогда они задались вопросом: каким же образом маршал мог бы спастись?

Коль скоро в помиловании Нею было отказано, оставалась только инсценировка расстрела. Еще раз скрупулезно изучив отчет о его казни, ученые обратили внимание на то, что после залпа маршал упал, прижав руку к груди. При этом вся его белоснежная рубашка была залита кровью. С первого взгляда им показалось, что ничего особенного в описании не было, и все-таки что-то настораживало. Ну конечно же белоснежная рубашка! Откуда она могла взяться у арестанта после трех недель пребывания в грязной тюремной камере? Может быть, ее принесла перед казнью мадам Ней? Но она не знала, когда состоится казнь, и после последней встречи с мужем вновь отправилась хлопотать о его помиловании. Не посещала осужденного и прачка.

Остается лишь предположить, что и в этом случае не обошлось без энергичной и напористой мадам Сент-Эльм. Тем более что в своих мемуарах она прямо пишет о том, что Ней согласился на тайное похищение, и она передала ему не только рубашку, но и флакон с алой бычьей кровью. Именно его он прижал к груди и просто раздавил, когда солдаты (посланные Веллингтоном) выстрелили холостыми патронами.

Все это, на первый взгляд, выглядело довольно складно. И поначалу даже некоторые серьезные историки, в числе которых был сам Жорж Ленотр, поддались искушению и поверили в эту сказку со счастливым концом. А уж про литераторов и охотников за сенсациями и говорить не приходится. Они напрочь забыли о скандальной репутации мадам Сент-Эльм, которая, между прочим, слыла не только авантюристкой, но и мифоманкой. Что ей стоило сочинить мелодраматическую историю о чудесном спасении любовника и отвести себе в ней роль главной героини?!

Вызывает сомнение и столь участливое отношение к бывшему противнику Веллингтона, ради которого он якобы пошел на немалый риск. При желании «железный герцог» мог бы решить этот вопрос проще, но не захотел. Известный польский писатель Вальдемар Лысяк в своей книге «Ампирный пасьянс» пишет об этом: «Что же касается Веллингтона, то в 1815 году он и вправду был единственным человеком, который мог спасти Нея. Впрочем, Ней, рассчитывая на великодушие и рыцарственность противника с поля боя, обратился к нему с письмом о помощи, но Веллингтон не пошевелил и пальцем в его защиту». И далее он ссылается на письмо герцога к некоей мисс Бурдетт-Коттс от 1.09.1849 г., в котором тот признается: «Я не вмешивался, поскольку не считал, будто бы имею на это право».

Но наибольшее число возражений у историков возникло относительно организации и проведения мнимого расстрела. Не будем забывать о том, что согласно официальным отчетам при проведении казни присутствовало множество людей. Они не только наблюдали за ней, но и подходили затем к телу казненного, которое в течение 15 минут находилось на земле. В этих условиях инсценировка расстрела и подмена тела вряд ли были бы возможны. Но даже если бы удалось все это сделать, то со временем обязательно обнаружились бы хоть какие-то следы проведенной «спасательной операции». Однако до сих пор никто не смог их найти. Единственными «доказательствами» спасения маршала долгое время оставались слухи о том, что в разные годы его якобы видели как в самой Франции, так и в других европейских странах. Но наибольшее число «очевидцев» было среди тех, кто «узнал» его в числе пассажиров парохода, отплывающего в США. Вот что пишет о таких свидетельствах Вальдемар Лысяк: «В 1874 году репортер газеты „Дейтон Журнал“ отыскал некоего Петри, ветерана, участника битвы при Ватерлоо, который в 1815 году плыл из Бордо в Чарльстон и в одном из товарищей по путешествию узнал маршала Нея. В 1920 году некий французский масон, разбирая архивы ложи Великий Восток, обнаружил корреспонденцию, датированную 1816 годом, в которой говорилось о том, как один из „братьев“ втайне прибыл в США». Эта «американская легенда» оказалась самой живучей. Она не только «дожила» до середины XIX века, но и произвела в 1846 году настоящую сенсацию.

Предсмертное признание мистера Питера Стюарта Нея

Это известие пришло в Париж из-за океана и взбудоражило не только Францию, но и весь мир. На первый взгляд в нем не было ничего необычного: 15 ноября 1846 года в США, в городке Браунсвилл штата Северная Каролина[7] скончался престарелый школьный учитель по имени Питер Стюарт Ней. Это событие не привлекло бы всеобщего внимания, если бы не одно загадочное обстоятельство. Перед смертью он сделал шокирующее признание местному доктору Локку: «Будучи в здравом уме, я, школьный учитель Питер Стюарт Ней, признаюсь вам, что на самом деле я – Мишель Ней, маршал Франции!»

В это было невозможно поверить. Тем более что доктор Локк, как образованный человек, прекрасно знал историю Европы и много слышал о знаменитом наполеоновском маршале. Может 77-летний старик бредит или просто лжет? Но, как бы предвидя сомнения Локка, тот добавил: «Верьте мне, доктор, перед смертью не лгут!» И далее он рассказал ему о том, как был в последний момент перед казнью помилован. Но чтобы не поднимать смуту в обществе и не вызвать недовольства союзных держав, была разыграна инсценировка его расстрела: солдаты стреляли холостыми. Вскоре он был посажен на корабль и отправлен за океан.

Признание умирающего так потрясло Локка, что сразу же после похорон учителя он серьезно взялся за расследование. И вскоре обнаружил удивительные совпадения. Покойный Питер Стюарт Ней родился в том же году, что и Мишель Ней. Поразительным было и его внешнее сходство с прославленным маршалом: голубые глаза, рыжеватые с сединой волосы, высокий рост – 1 метр 80 сантиметров. Но больше всего мистер Локк был потрясен, когда при осмотре тела учителя обнаружил множество резано-колотых и пулевых ранений. Такие «отметины» мог получить только военный человек, побывавший в гуще больших сражений.

Однако этих примет было, конечно, недостаточно, чтобы отождествить Питера Стюарта Нея с Мишелем Неем – очень уж была велика дистанция между знаменитым полководцем и простым школьным учителем. Поскольку сам доктор был мало знаком с последним, то решил порасспросить о нем у тех, кто хорошо его знал. Из их рассказов он узнал, что человек, называвший себя Питером Стюартом Неем, прибыл в США в конце 1816 года. В течение трех лет он скитался по разным городам, пока наконец-то не осел в Броунсвилле, устроившись на работу в местную школу. Результаты расспросов горожан, по словам авторов одной из публикаций о Нее – Анатолия Буровцева и Константина Ришеса, еще больше убедили доктора в том, что его пациент сказал правду. Вот что они пишут: «Локк решил пообщаться с учениками мистера Нея. Оказалось, что те ценили его и как педагога, и как старшего друга, который с увлечением занимался с мальчишками борьбой и военным делом, а также учил их играть на флейте. Локк ахнул – ведь маршал Ней тоже увлекался игрой на этом инструменте. Ученики вспомнили, что Ней много и красочно рассказывал о жизни в разных странах Европы. Когда начальство интересовалось, откуда такие познания, ссылался на газеты. Иногда, впрочем, случались странные вещи. Один из учеников вспомнил, как, прочтя о смерти юного сына Наполеона, герцога Рейхштадтского[8], мистер Ней сказался больным и три дня не появлялся в школе. А другой ученик вспомнил, как однажды к учителю с криком „Мой маршал!“ подбежал с объятиями некий поляк по фамилии Лехмановский, когда-то служивший в армии Наполеона».

Действительно, многое из того, чем занимался старый школьный учитель, интересовало и маршала. Об этом свидетельствовали как его современники, так и многие современные историки. В частности, Б. Фролов писал: «Суровый воин, проведший почти всю свою сознательную жизнь в боях и походах, Ней, как это ни покажется странным, был страстным любителем музыки, литературы и искусства. Он сам хорошо играл на флейте, собрал обширную библиотеку и большую коллекцию произведений искусства. Его любимыми авторами были Корнель, Мольер, Вольтер и Бомарше. Очень ценил военную литературу». А С. Захаров отмечал, что некоторым своим увлечениям маршал не изменял даже в тюремном заключении: «Чаще всего маршал проводил время за игрой на флейте – его любимом инструменте. Однако слишком усердные охранники побоялись, что игрой на музыкальном инструменте Ней может передавать какую-нибудь информацию за пределы камеры».

Однако такое совпадение интересов еще не повод, чтобы утверждать, что под именем Питера Стюарта Нея более 30 лет скрывался Мишель Ней. Тем более что многим из них можно найти простое объяснение. К примеру, обширные познания «американского Нея» о жизни Франции в периоды правления Наполеона и Людовика XVIII, о подробностях военных сражений Вальдемар Лысяк объяснял его начитанностью: «Питер Стюарт Ней очень хорошо был знаком с обычаями, битвами и товарищами Наполеона, чему не следует удивляться, ибо он буквально обкладывался книжками по этой теме. Он запоем прочитывал все известия из Европы… много времени он посвящал изучению классиков и языков».

А вот доктор Локк отнесся к этой начитанности «американского Нея» по-другому. Он решил использовать оставшиеся после учителя книги, на страницах которых было немало пометок, для того, чтобы установить его идентичность с Неем французским. Все просто, думал доктор: почерк, которым они были сделаны, достаточно сравнить с образцами почерка маршала, и истина будет установлена. С этой целью Локк попросил своих друзей прислать ему из Парижа подлинные бумаги, написанные рукою Мишеля Нея. Однако, чтобы получить их, американцу потребовались… годы. Когда же, наконец, нужные образцы пришли и с помощью ведущего нью-йоркского эксперта-криминалиста Дэвида Карвалхо удалось сравнить почерки французского маршала и американского учителя, их идентичность не вызвала никакого сомнения.

Казалось бы, после этого какие могли быть сомнения и вопросы? Но их, как ни странно, появлялось все больше и больше. Так биографов маршала Нея удивили многие нестыковки языкового характера. Как известно, будучи по происхождению полунемцем-полуфранцузом, он очень хорошо знал немецкий язык, а вот с французским имел проблемы: говорил с акцентом, писал с ошибками. Военная служба оставляла немного времени для самообразования, поэтому маршалу потребовались годы, чтобы наконец-то достаточно хорошо овладеть своим вторым родным языком. Что же касается английского, то с ним он был мало знаком и потому его тексты на этом языке изобиловали ошибками. А вот Питер Стюарт Ней, напротив, свободно говорил, писал и даже сочинял стихи по-английски. Зато допускал немало ошибок в написанном по-французски. Если мы имеем дело с одним и тем же человеком, то как объяснить эти расхождения?

Можно, конечно, допустить, что, прожив более трех десятилетий в США, маршал сумел досконально овладеть английским. Но сочинять на нем стихи, вряд ли. Тем более что и поэтическим даром он никогда не отличался. С погрешностями на французском проще – вдали от родины, вращаясь в англоязычной среде, Ней вполне мог подзабыть свой второй родной язык.

Но одних лингвистических доказательств для установления идентичности умершего в Северной Каролине с маршалом Неем конечно же недостаточно. Необходимы были исследования их останков и изучение документов, удостоверяющих их кончину. И вот тут-то ученых ждало немало сюрпризов. Первым стало отсутствие во французских архивах медицинского свидетельства о смерти маршала. Зато спустя три десятилетия в них случайно были обнаружены сведения об антропологических параметрах его черепа. Исследователи сразу же обратились к французским властям с просьбой об эксгумации тела Мишеля Нея, но получили категорический отказ. А вот американское правительство легко дало согласие на то, чтобы подвергнуть этой процедуре тело мистера Питера Стюарта Нея. Но когда 3 мая 1887 года его гроб был извлечен из земли, разразилась страшная гроза. Под потоками воды изъятый из него череп покойного выскользнул из рук могильщика и… раскололся на мелкие кусочки. Определить его параметры было уже невозможно.

После этого история с останками стала приобретать чуть ли не мистический характер. Еще один сюрприз ученые получили в 1903 году, когда им наконец-то разрешили вскрыть официальную могилу маршала Нея на кладбище Пер-Лашез в Париже. Их изумлению не было предела – гроб… оказался пустым.

Миф о «третьем сыне», или Конец легенды

Легенда – приемная дочь Истории.

Испанский писатель Э. Х. Понсела

На этом загадки, связанные с Неем, не закончились. Сторонники версии об «американской жизни» маршала были озадачены многими вопросами, касающимися его реабилитации на Родине и отношений с близкими. Ведь за десятилетия, якобы прожитые им в США, во Франции многое изменилось. Взошедший в 1830 году на престол король Луи-Филипп начал возвращать в страну бывших бонапартистов, восстанавливая их в чинах и званиях. Именно тогда из Швеции в Париж вернулись двое старших сыновей Мишеля Нея. В связи с этим многие историки, в том числе и упомянутые здесь А. Буровцев и К. Ришас, вполне резонно спрашивали: «…почему „маршал из Браунсвилла“ не вернулся во Францию после революции 1830 года; почему он не переписывался со своими сыновьями; почему он не контактировал с бонапартистами, жившими в Америке, во главе которых стоял граф Сюрвиллье – Жозеф Бонапарт; почему он не переписывался со своим третьим сыном, проживавшим здесь же, в Америке?» Так же как и они, Вальдемар Лысяк удивлялся тому, что: «… „американский Ней“ не искал контактов с крупной бонапартистской колонией в Соединенных Штатах (про Лехмановского можно и не вспоминать); он никак не пытался вызвать в Америку Аглаю; не вернулся он в Европу после революции 1830 года, когда всем высшим чинам империи были возвращены их награды и владения и когда его приветствовали бы как героя; совершенно не заинтересовала его и состоявшаяся тогда же во Франции свадьба дочери премьера французского правительства, Жака Лафитта, с его собственным сыном».

Ни на один из этих вопросов историки так и не получили ответа. Это нанесло серьезный удар по «американской версии». Но особенно неправдоподобной представлялась им история с так называемым «третьим сыном» маршала. Он объявился под именем доктора Неймана в городке, где проживал Питер Стюарт Ней, уже после его смерти. Сразу же возникает вопрос: почему он не сделал этого раньше, при жизни «отца»? Ответ напрашивается сам собой: о том, что тот якобы проживал в США, он, скорее всего, узнал из газет, растиражировавших сенсационное сообщение о кончине «маршала Нея». Судя по всему, Нейман вообще мало что знал о «своей маршальской семье». В качестве доказательств своего родства со знаменитым полководцем он называл лишь дату своего рождения – 2 февраля 1808 года и имя матери – Аглая Огюйе, в честь которой назвал Аглаей свою дочь. Однако никаких документальных подтверждений этих фактов у него не было. Как он оказался в Америке и почему не поддерживал никаких контактов с «членами своей семьи», неизвестно. Но то, что он даже не подозревал о своем «сыновнем» праве наследовать какой-либо из аристократических титулов, принадлежавших маршалу (герцога Эльхингенского или князя Москворецкого), ясно свидетельствовало – никакого родства с Неем у него не было.

Скорее всего, доктор Нейман был одним из тех ловких самозванцев, которые делали себе имя на чужой славе. И надо ему отдать должное: он долгое время пользовался в США огромной популярностью. Созданная им легенда о «третьем» сыне настолько прочно вошла в историю, что в нее поверили даже некоторые известные наполеоноведы. Этому немало способствовала путаница в сведениях о подлинных сыновьях маршала Нея, которая встречается в исторических трудах по сей день. Разночтения коснулись даже такого солидного энциклопедического издания, как «Ля Русс». В нем приводятся данные только о трех сыновьях, в то время как в большинстве источников указываются четверо. Так, известный российский историк Б. А. Фролов, упоминая о семье маршала, пишет: «У Нея осталось четверо малолетних сыновей. Все они оказались достойными памяти своего знаменитого отца. Трое из них, а также один из внуков маршала впоследствии стали генералами. Его жена, оставшись вдовой в 33 года, намного пережила своего супруга». Такие же сведения приводит в своем романе «Мученик англичан» французский писатель Эдмон Лепеллетье. А историк С. Захаров сообщает более конкретные данные о каждом из сыновей Нея:

Жозеф Наполеон (1803–1857);

Мишель Луи Феликс (1804–1857);

Эжен Мишель (1806–1845);

Наполеон Анри Эдгар (1812–1882).

Судя по ним, третий сын маршала – консул граф Эжен Мишель Ней – родился в 1806-м, а не в 1808 году, как это утверждал самозванец Нейман, и скончался «на обратном пути из Бразилии во Францию» за год до смерти Питера Стюарта Нея. Известно также, что в 1833 году дети маршала опубликовали в Париже его воспоминания.

Если самозванство мистера Неймана сегодня ни у кого из исследователей жизни Нея сомнений не вызывает, то версия о чудесном спасении самого маршала до сих пор имеет своих немногочисленных сторонников. И хотя за последние десятилетия ими не было найдено ни одного нового аргумента, расстаться с этой доброй сказкой они не спешат. Последнюю точку в их споре с историческими фактами мог бы поставить анализ ДНК останков Питера Стюарта Нея и подлинных родственников маршала. Но вряд ли найдутся сегодня энтузиасты во Франции или за океаном, которые захотели бы заняться этим хлопотным делом. Да и зачем? Для установления истины, скажете вы. Но власти обеих стран, похоже, устраивает сегодняшнее положение вещей, при котором у каждой из них есть «свой Ней». Вот что пишет об этом Вальдемар Лысяк: «Нея похоронили на кладбище Пер-Лашез. Еще в нашем столетии там находилась могила, которую считали могилой маршала, окруженная ржавеющей оградкой, без какой-либо надписи. Зато в США на небольшом кладбище Сёд Крик Черч (Third Creek Church) в Южной Каролине на одной из могильных плит имеется следующая надпись: „Памяти родившегося во Франции Питера Стюарта Нея, солдата на службе Французской Революции и Наполеона Бонапарте. С жизнью распрощался 15 ноября 1846 года в возрасте 77 лет“».

Большинство же историков и литераторов считают, что жизнь маршала Нея все же оборвалась ранним промозглым утром 7 декабря 1815 года на авеню де ля Обсервер, когда, по словам Р. Делдерфилда, «он пал жертвой „безжалостной судебной расправы со стороны людей, едва ли достойных чистить ему сапоги“». А рассказы о его спасении представляются им не чем иным, как красивой легендой. «История о том, что „храбрейший из храбрых“ пережил казнь, – пишет В. Лысяк, – это всего лишь легенда. Как нянька усыпляет младенца колыбельной, так и зачарованное в легендах воображение, та самая лучистая чародейка, которую индусы называют Майей, подавляет страхи человечества иллюзией красивых сказок о победе над злом и даже над смертью». Но наиболее точно сказал об этом Р. Делдерфилд: «Мишель Ней – это квинтэссенция всего того, что составляет легенду о Наполеоне. Когда он умирал одним декабрьским утром спиной к стене, с ним умирал дух Империи, и люди, которые, звеня саблями, пролетели пол-Европы вслед за одним, склонным к полноте неутомимым корсиканским авантюристом, переходили из жизни в сагу, подобную тем, которые менестрели распевали в застланных камышом залах тысячу лет назад».

Так что можно сказать, что в биографии Мишеля Нея почти не осталось загадок, если только не считать… историю с его пустым гробом на кладбище Пер-Лашез.

Ушедший в бессмертие

О том, где покоятся останки подлинного Мишеля Нея, по сей день не знает никто. А вот где находится бронзовая статуя маршала, покажет любой парижанин. Этот памятник работы скульптора Франсуа Рюда был открыт 7 декабря 1853 года в присутствии вдовы маршала, двух его сыновей, высокопоставленных военных и делегации города Саарлуи на том самом месте, где 38 лет тому назад расстреляли «храбрейшего из храбрых». Он, бесспорно, является лучшим произведением последних лет скульптора, а по словам Родена, даже самым красивым памятником Парижа. В фигуре Нея с саблей в руке, возвышающейся на высоком беломраморном постаменте, ощущается не просто стремительное движение, а та порывистость и отвага, которые были так присущи знаменитому маршалу при жизни. Глядя на него, так и кажется, что прославленный полководец по-прежнему находится в гуще сражения, увлекая за собой в атаку солдат. Только теперь впереди у бронзового Нея – не вражеские редуты, а Вечность.

Еще один монумент маршалу находится на улице де Риволи. Там на задней стене Лувра в каменных нишах установлены 32 статуи, 28 из которых изображают прославленных генералов времен Великой французской революции и наполеоновских войн. Статуя Нея – 4-я слева в верхнем ряду. Также в память о маршале его именем назван один из парижских бульваров.

Прошло более трех десятилетий, и казненный по обвинению в измене полководец был реабилитирован. А последний из династии Бурбонов король Луи Филипп даже восстановил имя Нея в списке кавалеров ордена Почетного легиона. Проехавшееся по маршалу колесо Истории как ни в чем не бывало покатилось дальше. Но осталось ощущение боли от утраты и непонимание того, как страна, честь и славу которой Ней защищал не одно десятилетие, могла так сурово наказать своего героя? Ведь как это ни парадоксально, но смертный приговор ему был вынесен все же не «от имени Европы», а от имени Франции, и те 11 пуль, которые его сразили, были выпущены не противниками, а товарищами по оружию. Отмечая этот факт, Б. Фролов пишет: «Ней закончил свой жизненный путь в расцвете сил, когда ему не исполнилось еще и 47 лет. Уцелев в огне бесчисленных сражений, он пал, сраженный французскими пулями, погиб от руки тех самых французских солдат, которых бесстрашно водил к победам более 20 лет, с которыми праздновал не только радость побед, но и разделял горечь неудач; солдат, которые когда-то восхищались своим маршалом и беспредельно верили ему». Тем не менее, даже среди расстрельного взвода нашелся тот, кто осмелился нарушить приказ и выстрелил мимо осужденного.

А вот отношение Наполеона к гибели Нея не может не поражать. «Когда император услышал о его казни, – пишет британец Р. П. Данн-Паттисон, – он сказал, что тот лишь получил по заслугам. „Никто не должен нарушать данное слово. Я презираю предателей. Ней обесчестил себя“». И это говорит человек, который, по сути, заманил доверчивого и не в меру пылкого маршала в ловушку! Человек, который ради собственных амбиций сам не единожды обманывал и подставлял под удар других (достаточно вспомнить хотя бы историю с герцогом Энгиенским и Арманом де Коленкуром), вершил по своему усмотрению судьбы своих близких и самых верных и преданных сподвижников! К сожалению, Ней слишком поздно поймет это и искренне скажет: «Я много раз желал пустить себе пулю в лоб. Я не сделал этого, так как хотел оправдаться. Я знаю, что честные люди будут осуждать меня. Я сам себя осуждаю. Я совершил ошибку и упрекаю себя, но я не предатель. Меня увлекли за собой и обманули…»

Впоследствии в сборнике высказываний Наполеона «Максимы и мысли узника Святой Елены» появятся другие, более возвышенные строки о маршале: «Ней был человеком храбрым. Его смерть столь же необыкновенна, как и его жизнь. Держу пари, что те, кто осудил его, не осмеливались смотреть ему в лицо». Сказано красиво, но смог ли бы сам Наполеон открыто посмотреть в глаза своему маршалу?

Расправа над одним из самых популярных в армии полководцев не оставила равнодушными многие слои французского общества. Но, конечно, большие всего она затронула чувства военных. «Казнь Нея произвела очень глубокое впечатление на офицеров и солдат французской армии. Правда, скорбь по погибшему проявлять не осмеливались из-за страха привлечь как на себя, так и на других строгие репрессии, однако память о храбром маршале, в отличие от имен судей, приговоривших его к расстрелу, осталась в сердцах не только солдат, современников, но и в сердцах потомков», – пишет С. Захаров. С годами все большее число французов стало испытывать симпатию к личности маршала. Описывая эту метаморфозу, историк обращает внимание на следующее: «Общественная атмосфера во Франции постепенно менялась, и одним из признаков ослабления прежней ненависти стала реабилитация Нея в умах и сердцах многих французов. Не прошло и пяти лет со дня его похорон, как в книжных лавках начали появляться воспоминания об ужасном русском походе, и Ней, если так можно выразиться, „тайком пробрался в сознание французской общественности“. Он стал героем, и вокруг его личности сформировалась легенда, одна из тех, которые возникают вокруг личности всех прошедших через кровопролитные битвы героев и покрытых флером тайны рыцарей».

Проявив непомерную суровость по отношению к Нею, роялисты считали, что должным образом наказали предателя. Но, в конечном счете, оказались наказанными сами. Ведь запятнав себя кровью прославленного полководца, династия Бурбонов безнадежно скомпрометировала себя в глазах французов. Устои их режима были серьезно подорваны, что не преминуло сказаться на дальнейшей судьбе монархии во Франции: через 33 года страна стала республикой.

Когда-то в юности Ней мечтал стать человеком, выигравшим для родной Франции не одну битву, снискавшим славу военачальника, «идущего в бой на десять шагов впереди самого быстрого из его солдат». Он достиг того, о чем мечтал, и в расцвете сил ушел в свой последний солдатский переход – в Бессмертие.

Последняя авантюра беглого маршала

Родословная с сюрпризами

Мои предки? Их отсчет начинается с меня.

Маршал Лефевр

Иоахим (Жоашен) Мюрат (1767–1815) – великий герцог Бергский и король Неаполитанский – является, возможно, самым известным из маршалов Наполеона. Он прожил короткую, но чрезвычайно яркую жизнь, наполненную и ратными подвигами, и амурными похождениями, и политическими авантюрами, и конечно же загадками. Они сопровождали Иоахима с самого рождения.

Мальчик появился на свет 25 марта 1767 года на юге Франции, в небольшом селении Лабастид-Фортюньер (Ла Бастид-Фортюньер, ныне – Лабастид-Мюра) под Тулузой. И хотя по официальной версии он стал самым младшим ребенком в многодетной семье трактирщика Пьера Мюра и его жены Жанны Лубьер, некоторые биографы высказывали совершенно различные предположения о его происхождении. Самым распространенным утверждением было то, что он будто бы родился в семье простого конюха. Отсюда, мол, у мальчика с детства большое пристрастие к лошадям. На самом же деле мальчик рос в маленьком гасконском городке, где детей уже с трехлетнего возраста сажают на лошадь.

Позже появятся и другие версии родословной Иоахима. Одна из них свидетельствовала о том, что Пьер Мюра вовсе не принадлежал к низам общества. Сторонники ее, изучив сохранившиеся документы, смогли довольно точно установить его социальное и материальное положение. Если в брачном контракте Пьер был назван «работником», то впоследствии он именует себя «торговцем», что надо понимать как «хозяин постоялого двора». Современный французский историк Жан Тюлар в своей книге «Мюрат, или Пробуждение нации» пишет следующее: «Пьер Мюра имел все основания назвать себя торговцем в той мере, в какой был распорядителем общественных имуществ и церковных бенефиций. Так, в 1763 году он берет на шестилетний откуп доходы от взимания приорской десятины в приходе Ла Бастид-Фортюньер; затем в 1770 году, в сообществе с Жаном Батистом Буске – доходы от взимания десятины для приорства д’Англар, что в Керси; наконец, в 1786 году он берет на откуп общинную печь в Ла Бастид». А еще по некоторым данным было известно, что Пьер Мюра якобы состоял на должности управляющего имениями аристократического семейства Талейранов. Таким образом, делает вывод Ж. Тюлар, отец Мюрата «являлся состоятельным человеком и по своему положению был выше, чем простой трактирщик в сельской местности». Тем не менее, богат ли был Пьер Мюра или не очень, представители высшего света никогда не забывали о том, что Иоахим – сын трактирщика. Достаточно вспомнить о том, как объяснял Наполеон свое нежелание выдавать свою любимую сестру за него замуж: «Мюрат, – говорил он, – всего лишь сын трактирщика. В том высоком положении, куда меня вознесла судьба, я просто не могу позволить, чтобы моя семья породнилась с такой посредственностью».

Впоследствии, когда Иоахим стал знаменитым военачальником, разного рода льстецы пытались всячески приукрасить его родословную. Одна из таких «благородных» версий, возникших в период его наибольшего возвышения в обществе, была вызвана чисто конъюнктурными соображениями. В изложении современного российского историка Сергея Захарова она выглядит так: «…во времена Империи нашлись доброжелатели, которые пытались выдать зятя императора, маршала и неаполитанского короля за представителя древнего дворянского рода. Потомственный дворянин Мюра-Систриер написал Иоахиму, что тот, скорее всего, происходит от виконтов де Мюра. По крайней мере, семейство Мюра-Систриер претендовало на такое родство, хотя и не могло доказать это какими-либо документами. У Мюрата, однако, хватило проницательности не настаивать на этой версии, поскольку никаких убедительных доказательств в ее пользу не было».

Но самая нереальная и, если можно так сказать, экзотическая версия происхождения будущего наполеоновского маршала была изложена в 1899 году в книге Магды Нейман «Армяне», написанной ею в соавторстве со своим мужем Григорием Никогосяном (Никогосовым). До этого вопрос о национальной принадлежности Мюрата ни у кого не вызывал сомнений – чистокровный француз, а если точнее – гасконец. В книге же Нейман утверждается, что он – карабахский армянин. Согласно этой версии мальчик, которого назвали Овакимом, родился в Карабахе, в семье купца Мурадяна, который вскоре после рождения сына решил уехать в Западную Европу. Там он хотел установить коммерческие отношения между европейскими торговцами и своими соотечественниками. Купец вместе с сыном, по пути побывав в России, прибыл в Германию, а точнее в город Лейпциг в то время, когда во Франции бушевало пламя революции. В это же время, по словам авторов книги, началась война между Турцией и Персией (неясно, о какой войне идет речь). Вследствие этих событий торговые пути на Восток оказались закрытыми. Это обстоятельство заставило Мурадяна отказаться от прежнего замысла и отправиться дальше, сначала в Вену, а потом, по просьбе сына, – во Францию. Там они обосновались в селении Бастид, где Мурадян стал трактирщиком, а Оваким был отдан на службу к иезуитам. Дальнейшая биография Мюрата «вливается» авторами в официальное русло.

Но никаких документальных фактов и источников в подтверждение этой версии М. Нейман не приводила. Тогда откуда взялись такие сведения? Оказалось, что Магда изложила устные рассказы Никогосова, который, в свою очередь, услышал их от генерала И. Д. Лазарева в 1873 году. А тот, якобы еще юношей слушал, как об этом в Карабахе рассказывал мамелюк (телохранитель) Наполеона – Рустам. Вот на основе такой цепочки из устных рассказов, слухов и домыслов родилась эта версия. Проверяя изложенную Нейман информацию, историки обнаружили в ней немало ошибок и неверно трактуемых событий. К примеру, в книге пишется, что после первого отречения Наполеона в 1814 году мамелюк Рустам покинул Францию и перебрался на Кавказ, где участвовал в русско-персидской войне 1826–1828 годов. В то время, как из достоверных источников известно, что с 1814-го по 1845 год он проживал во Франции. Естественно, что он не мог в это время пребывать в Карабахе и рассказывать там легенды о маршале Мюрате. Или возьмем такой известный факт, как отказ католика Мюрата перед казнью от причастия. В действительности этот поступок был своеобразным протестом маршала против несправедливого приговора суда. Нейман же преподносит его так: осужденный грубо оттолкнул от себя католического священника со словами «Иди прочь, а я не твоей веры!» Это искажение реального факта необходимо ей, чтобы еще раз подчеркнуть, что маршал был карабахским армянином.

«Армянская версия» стала для исследователей жизни и деятельности Мюрата настоящим сюрпризом. На первый взгляд, она появилась внезапно, «выросла ниоткуда». Между тем некоторые наполеоноведы находят, что толчком для ее возникновения могло послужить сообщение, опубликованное в 1887 году в армянском журнале «Аракс». Там шла речь о главаре египетских мамелюков конца XVIII столетия – «карабахском Мурад-бее» (1750–1801). В юности он был пленен на Кавказе турками, а затем его продали египетским мамелюкам. Вскоре он не только сумел освободиться от рабства, но и получить титул бея. Ему подчинялся Верхний Египет. В 1798–1799 годах Мурад-бей организовал борьбу мамелюков против вторгшейся в Египет французской армии, но проиграл ее. Поэтому в последующие два года он пытался наладить сотрудничество с преемниками Бонапарта – генералами Клебером и Мену, но не успел, так как в апреле 1801 года скончался от чумы. Мурад-бей был опытным полководцем. Наполеон видел в нем самого смелого, активного и опаснейшего из всех своих врагов в Египте. Недаром саблю Мурада, захваченную как трофей, он долго держал при себе. И только после своего первого отречения, перед отплытием на остров Эльба 13 апреля 1814 года, подарил ее маршалу Макдональду.

Все эти факты никоим образом не соотносятся с датами и событиями биографии подлинного Мюрата. Это касается, прежде всего, его участия в Египетском походе, где ему пришлось воевать с Мурад-беем. Кстати, это ему, а не Макдональду была подарена Наполеоном сабля Мурада. И умер маршал Мюрат не в 1801 году от страшной болезни, а был расстрелян в 1815-м. А если к этому добавить еще то, что мамелюк Мурад был неграмотный и не умел даже написать свое имя, а пользовался именной печатью, то вряд ли такой человек мог править и издавать законы в Неаполитанском королевстве, как это делал Мюрат. Но вернемся к национальному вопросу, где тоже наблюдается масса нестыковок и неясностей.

Национальная принадлежность Мурада еще туманнее, нежели у Овакима. По общепринятому мнению, его считали черкесом (европейские современники всех мамелюков воспринимали как черкесов). Некоторые грузинские историки называли его грузином. Если же Мурад был действительно родом из Карабаха, то основной причиной, по которой его могли отождествлять с французским маршалом, могло послужить простое сходство его имени с фамилией последнего (Мурад – Мюрат). Кстати, один из биографов Мюрата отмечал любопытную деталь: во время пребывания армии Бонапарта в Египте Мурад-бей очень гордился сходством своего имени с фамилией «неустрашимого французского тогда еще генерала Мюрата».

Сохранилось описание внешнего облика мамелюка Мурада: «Мурад-бей был светловолос, среднего роста и плотного телосложения, носил густую бороду и имел грубый нос». А вот портрет, нарисованный герцогиней д’Абрантес: «У Мюрата черты лица были не хороши и даже, когда видели его без завитых волос, без перьев и золотого шитья, он был дурен. В лице его отличалось много черт Негра, хотя нос у него был не приплюснутый; но толстые губы и орлиный, только без всякого благородства, нос придавали ему многое физиономии, по крайней мере, Метиса». Таким образом, только из этих описаний внешности можно сделать однозначный вывод, что это были совершенно разные люди.

Несмотря на свою явную несостоятельность, «армянская версия» оказалась очень живучей. Третий ее вариант был описан в романе французского писателя Артура Бернета «Семейные тайны Наполеона», напечатанном на армянском языке в Каире в типографии «Воске тар». Почему третий? Да потому что писатель изображает в нем знаменитого маршала под именем Мурада Овакимяна – нечто сборное из имен первых двух вариантов. В этом романе Наполеон, перечисляя всех, кто, по его мнению, мог бы стать его преемником, говорит: «А может быть, муж сестры – Мурад Овакимян? Но ведь он армянин с Востока, храбрец, герой, непобедимый воин, самый дерзкий и отважный, он самый удобный человек, чтобы быть моим наследником: но что же делать, он армянин, восточный человек – этот народ не желает императора восточного происхождения. Если б он был европейцем, то, наверное, его назначил бы я своим наследником». Работавший в 1925–1930 годах в той же типографии доктор искусствознания Гарник Степанян поинтересовался у издателя, откуда в романе появились такие сведения. И получил ошеломляющий ответ: оказалось, что тот сам придумал этот отрывок, чтобы… привлечь внимание армянского читателя.

Казалось бы, все ясно. Версия появилась в результате недобросовестного исследования вопроса, приведшего к досадной путанице, затем обросла вымышленными подробностями. Поэтому не стоит ее принимать всерьез. Но люди любят создавать легенды и потом верить в них. Со временем в Карабахе появилось «точное место рождения» французского маршала – село Кркжан Аскеранского района, а его жители во время Арцахской войны (1988–1994 гг.) даже хотели воздвигнуть памятник своему знаменитому «земляку». И даже нынешний глава Союза Армянских дворян, Великий князь Г. Пирумян оказался в плену псевдоисторической фальсификации.

Первым, кто попытался развеять эту легенду, был ереванский историк, специалист по истории Франции Варужан Погосян. В статье «Загадки маршала Мюрата», напечатанной в журнале «Новая и новейшая история» (1987, № 3), он детально опроверг «армянскую версию», признал ее не только лишенной научной основы, но и преднамеренным искажением всех фактов биографии маршала. Эту же тему он развил в более поздней своей работе – «Армяне – сподвижники Наполеона: история и мифы» (2009 г.).

Тем не менее, мифотворчество на эту тему продолжается. 6 марта 2007 года в газете «Голос Армении» была напечатана статья Эмиля Нерсисяна «Сталин и армяне». В ней без каких-либо доказательств и аргументов приводится вот такой, прямо скажем, сенсационный факт: «Знал, конечно, вождь и о том, что сам Наполеон Бонапарт провозгласил карабахца Овакима Мурадяна – Иоахима Мюрата маршалом Франции, королем Неаполитанским и согласился на брак родной сестры с Мюратом».

Не исключено, что родословная знаменитого маршала может пополниться новыми сюрпризами и мифами – уж очень колоритной фигурой он был! И это при том, что о его жизни и деятельности сохранилась масса документов, а его родословная тщательно исследована аж до XVI века. Согласно ей, все его предки жили в Гаскони. По-французски его фамилия читается Мюра (дословно означает «стена») и происходит от названия селения Мюра (фамилия от топонима – очень распространенное явление во Франции). И поныне в стране существует 300 населенных пунктов с таким названием. Потомки бывшего неаполитанского короля именуют себя исключительно Мюратами, по-итальянски, чтобы подчеркнуть, что они сицилийские принцы.

Историкам известны три предыдущих поколения Мюратов: Пьер I Мюрат (1634—?), Гийом Мюрат (1692–1754) и Пьер II Мюрат (1721–1799) – отец маршала. В архиве города Лабастид-Фортюньер хранится свидетельство о рождении будущего полководца. Дошли до нашего времени и многие другие документы, письма и бумаги, относящиеся к жизни Мюрата с 1767-го по 1794 год, неопровержимо свидетельствующие о его пребывании во Франции накануне и в первые годы революции. А в Париже хранится архив семьи Мюратов за период с 1764-го по 1839 год.

Сам Иоахим Мюрат по поводу своего скромного происхождения никогда не комплексовал и отмахивался от всех версий и домыслов, считая их не заслуживающим внимания вздором. По мнению Сергея Захарова, он мог, «как и маршал Лефевр, сказать: „Мои предки? Их отсчет начинается с меня“». Он делал свою карьеру сам, с чистого листа, избрав с молодых лет трудную и опасную профессию солдата.

«…я не ошибался, став солдатом…»

Моя семья увидит, что я вряд ли имел большую склонность к роли священника, и я надеюсь им доказать это вскоре более убедительно, что я не ошибался, став солдатом. Я буду следовать своей дорогой, если Господь и пули позволят это.

И. Мюрат – рядовой конно-егерского полка

С самого детства Иоахим проявлял строптивый, вспыльчивый и драчливый характер. По словам Жана Тюлара, он «буквально терроризировал всех подростков в Ла Бастид-Фортюньер». Парень был прекрасно развит физически, крепок, ловок и силен, что позволяло ему выходить победителем из всех уличных потасовок и драк, непременным участником которых он был. А свободное от «террористической деятельности» время юный Иоахим отдавал лошадям, которых не просто любил, а обожал. Но кроме опыта ведения уличных боев и вольтижировки (не лишних для будущего военного), он получил к 20 годам и неплохое образование. Родители мечтали о карьере священника для него и потому отдали на обучение в католический коллеж Каора, а затем в Тулузскую семинарию. В родном городке за Иоахимом даже закрепилось прозвище «аббат». Однако вряд ли из него вышел бы хороший священнослужитель, поскольку, как справедливо отмечал российский историк В. Сухомлинов, его «поведение и всевозможные шалости, которые он затевал в молодости, свидетельствовали ясно, что задатков на скромную деятельность „служителя Господня“ у него нет».

Действительно, молодой, резвый, пылкий и к тому же красивый гасконец, пользовавшийся уже успехом у девушек, вовсе не питал склонности к уготованному ему духовному поприщу. А потому учебу в семинарии он бросил. Впоследствии Мюрат, рассказывая о приключениях своей молодости, истинной причиной этого поступка называл некую любовную историю и сопутствовавшую ей дуэль. По другой версии, он ушел из семинарии потому, что ему очень понравилась зеленая военная форма кавалеристов. Так или иначе, но аббатом он не стал. Вместо этого, возможно, благодаря решительному и авантюрному складу характера и особой любви к лошадям, он оказался в рядах рядовых 12-го Арденнского конно-егерского полка.

Прослужив некоторое время в королевской армии и оказавшись замешанным в предреволюционном бунте против офицеров-аристократов, Мюрат был уволен из армии по формулировке «за нарушение субординации». Что за ней скрывалось на самом деле, неизвестно. Ходили слухи, что Иоахим якобы оказался заурядным казнокрадом. Но это маловероятно. А вот то, что за участие в течение одного месяца сразу в шести дуэлях он получил кучу взысканий как нарушитель дисциплины, действительно имело место. И могло стать поводом для увольнения.

Но есть и еще одна версия. Согласно ей, его отец, который был не в восторге от военной карьеры сына, пустил в ход все свои связи, чтобы добиться его возвращения домой. Под связями, скорее всего, имеется в виду аристократическое семейство Талейранов, у которого отец Иоахима якобы состоял на должности управляющего имениями. Именно благодаря его покровительству будущий маршал получил возможность учиться. Возможно, что не обошлось без участия Талейранов и в случае с увольнением из армии.

Как бы там ни было, а дома Иоахима ждал отнюдь не ласковый прием. Отец отказался давать ему средства на жизнь, и отставному кавалеристу пришлось поступить в «бакалейное заведение» в Сен-Сере. Но карьера продавца длилась недолго. Душа Мюрата рвалась в армию. И в 1791 году он восстановился в ней. В письме своему брату Пьеру в ноябре 1792 года он написал: «С приходом революции моя судьба переменилась к лучшему. В моем возрасте, с моей храбростью и военными талантами я могу пойти дальше. Господь не допустит, чтобы я обманулся в своих ожиданиях». Несмотря на присущую молодости излишнюю самоуверенность, Мюрат во многом оказался прав. После революции лица, принадлежавшие к бывшему бесправному третьему сословию, получили широкие возможности для проявления своих способностей и нередко добивались высоких званий и должностей. Сам он в то время получил только свое первое звание – квартирмейстера.

8 февраля 1792 года вместе со своим приятелем Бесьером (еще одним будущим наполеоновским маршалом) Мюрат был делегирован в национальную революционную гвардию для замены мушкетеров из королевской стражи. Иоахим впервые оказался в Париже, в вихре революционных преобразований. Он так вовлекся в орбиту политической активности, что стал всерьез подумывать над тем, чтобы поменять фамилию Мюрат на более громкую – Марат (в честь зарезанного Шарлоттой Корде «друга народа»). В результате это увлечение революционными идеями чуть не довело задиристого и авантюрного юношу до гибели. Сначала его попытались арестовать по делу о попытке бегства Людовика XVI за границу. Но Иоахиму удалось вовремя скрыться на фронте, в рядах революционной армии. Затем после переворота 9 термидора для всех якобинцев настали «черные дни». А Мюрат со всей истинно кавалерийской удалью поддерживал именно их. Его разговорчивость или, попросту говоря, болтливость сыграла с ним злую шутку. Полиция заинтересовалась, зачем он хотел взять себе имя Марат. И бедный рядовой конно-егерского полка лишь чудом избежал гильотины. Единственным наказанием стало отстранение его от занимаемой в полку должности.

Тем временем его сослуживцы не перестают удивляться тому, как он лихо мчится впереди всех на поле боя и с азартом рубит врагов саблей. Они уверены, что если так и дальше пойдет, то через год Мюрата или не будет в живых, или он станет командиром. Так и случилось. Ровно через год он уже был произведен в капитаны.

«Гусар не знал в сраженьях страха…»

Впереди Великой армии Наполеона всегда шла кавалерия, впереди кавалерии шли гусары, а впереди гусар шел Мюрат.

М. Лускатов

Эпоха наполеоновских войн покрыла славой не только русских, польских, австрийских, но и французских гусар. В конце XVII века в армиях европейских государств появился новый вид легкой кавалерии: гусары. Началось их триумфальное шествие по полям сражений. Блестящие Зейдулиц и Радецкий, Кульнев и Давыдов и конечно же Мюрат не знали слова «невозможно».

В начале октября 1795 года Мюрату предоставляется возможность доказать это на деле. Наполеон занят подавлением восстания роялистов. Ему срочно потребовался отважный и решительный человек. Член Конвента Дельмас рекомендует ему молодого командира эскадрона конных егерей Мюрата. Влетевший в зал капитан с потрясающими темными локонами до плеч, развевающимися над блестящим доломаном, и с роскошной саблей, малиновым звоном бьющей по тренькающим шпорам, был именно тем человеком, в котором сейчас нуждался Наполеон. Ему был отдан короткий приказ: как можно быстрее пробиться в арсенал и привезти пушки в Тюильри. Вот что пишет британец Рональд Делдерфилд об этих событиях: «Это был первый занесенный в анналы истории подвиг Мюрата. Он был совершен с такой быстротой и с таким порывом, которые впоследствии не раз поражали армии от Мадрида до подмосковных равнин. Когда над Парижем забрезжил рассвет, эскадрон молодого гасконца галопом влетел в артиллерийский парк чуть не за несколько минут до прибытия туда сил, высланных командиром мятежников за теми же самыми пушками… пушки оказались в руках Мюрата. Через несколько минут они уже катились в сторону Тюильри, где их и расставит в стратегически важных точках артиллерист Бонапарт.

Контрреволюционный мятеж был подавлен за два часа. Директория была спасена. В этот день Наполеон стал командующим войсками тыла». Вот так кавалерийский капитан Мюрат на своем коне буквально влетел в историю Франции. Этот случай послужил толчком к головокружительной карьере молодого гусара. На долгие годы его судьба переплелась с судьбой Наполеона.

Быстрота и решительность действий Мюрата в ту ветреную, дождливую октябрьскую ночь во многом предопределили исход дальнейших событий. Так началась его блестящая карьера. Наполеон оценил храбрость и энергию молодого офицера. И вот Мюрат сначала становится его адъютантом, а 2 февраля 1796 года – командиром бригады. Но все эти повышения не вводят Мюрата в когорту ближайших друзей Наполеона. По словам Жана Тюлара: «На протяжении всей жизни они не испытывают друг к другу симпатии. Непреодолимое презрение Наполеона, офицера, получившего военное образование, к Мюрату, выбившемуся из солдатских рядов, сознание превосходства артиллериста над кавалеристом, стратега над рубакой. Разные темпераменты при цельности характеров и обоюдной самолюбивой ранимости не способствуют улучшению их взаимоотношений. Каждый раз Мюрат будет вынужден уступать вплоть до того дня, когда решит, наконец, действовать сам и погубит себя. Но это будет много позже, а пока ничто не предвещает измены с его стороны и гибели в результате необдуманных и поспешных действий».

Во время Итальянской кампании Наполеона (1796–1797 гг.) Иоахим Мюрат был всегда рядом со своим генералом. Во главе французской кавалерии он смело атаковал австрийские войска. Затем настойчиво преследовал их, беря при этом много пленных и богатые трофеи. Вскоре уже одно только имя пока еще полковника Мюрата стало устрашать противника. Безумная храбрость и самоотверженность, готовность жертвовать собой ради спасения товарищей принесли ему заслуженную славу и сделали кумиром подчиненных. Он предан Наполеону и заслужил его полное доверие. Ему первому из представителей итальянской армии Наполеон поручил выполнить почетную миссию – доставить в Париж свыше 20 трофейных австрийских и сардинских знамен и доложить Директории о первых победах французской армии в Италии. Это поручение Мюрат с честью выполнил. В армию он вернулся уже в чине бригадного генерала.

И снова в бой! Во главе своей кавалерии Мюрат отличился в бою при Роверто (4 сентября 1796 г). Осенью этого же года в одном из боев при Сан-Джорджио Мюрат был ранен. В кампании 1797 года он храбро сражался при Риволи (13–15 января 1797 г.), Тальяменто (16 марта 1797 г.) и Градиске (19 марта 1797 г.).

В самом начале наполеоновской Египетской экспедиции 1798–1801 годов Мюрат получил очередное воинское звание – чин дивизионного генерала (за Абукир). Сражение произошло 25 июля 1799 года. Возглавляемая Мюратом кавалерия сыграла решающую роль в победном исходе этой битвы. Его стремительный удар привел к прорыву фронта противника. Сам Мюрат, несмотря на то что дважды был уже ранен, вихрем ворвался на командный пункт командира турецкого десантного корпуса Мустафы-паши и вступил с ним в схватку. Паша почти в упор разрядил свой пистолет в налетевшего на него французского генерала, но тут же получил разящий сабельный удар по руке, державшей пистолет. В результате этой молниеносной схватки турецкий паша лишился нескольких пальцев. Мюрату повезло меньше, он получил пулевое ранение в лицо – пуля прошла под нижней челюстью. Мустафа-паша был взят в плен лично Мюратом. Наполеон повысил отважного кавалериста в воинском звании и подарил его бригаде две трофейные английские пушки, приказав выбить на них имя отважного командира.

Ранение Мюрата оказалось не очень серьезным. В своем письме к отцу он писал: «Вы также узнаете, как я был ранен в кровавом сражении у Абукира… Меня уверили, что я отнюдь не буду обезображен. Сообщите же нашим прелестницам – если таковые еще существуют, что Мюрат, несколько утратив красоту, все так же отважен в любви». Гусар даже в этой непростой ситуации позволял себе шутить. В то же время именно в Египетском походе у Мюрата появляется, казалось бы, не свойственная ранее черта – тяга к роскоши. По словам французского историка Люка-Дюбертона, он окружил себя всевозможной восточной «роскошью, как в Каире: толстые ковры, благовонный табак, вино из Смирны: он вновь входит во вкус восточных сладостей и неги, ложится спать раздетым, а когда его предупреждают, что сие весьма неосторожно, он с небрежной откровенностью отвечает: „Тогда я вскочу на лошадь в ночной рубахе. По крайней мере, мои люди смогут лучше разглядеть меня в темноте“».

Именно в Египетском походе Мюрат получил право самостоятельно командовать своими кавалеристами. Именно в боях с арабами он покрыл себя славой. Храбрость его почти безрассудна. Командующий египетскими войсками Мурад-бей гордился и подчеркивал, что его имя созвучно фамилии французского генерала. В битве у Пирамид в качестве военного трофея Мюрату досталась сабля Мурад-бея. Иоахим этим тоже очень гордился. При кровавом штурме крепости Сен-Жан-Дакр Мюрат был ранен, а вторая пуля досталась султану. Турецкий паша сохранил ее у себя как трофей в память знаменитой осады.

Вскоре Наполеон Бонапарт решил покинуть Египет, там он оставлял свою восточную армию. Среди тех, кто оказался на корабле «Каррэре» вместе с будущим императором, был и генерал Мюрат. Он вернулся во Францию.

Известно, что к власти Наполеон пришел при помощи государственного переворота. И вновь, как и в 1795 году, в самые критические минуты на помощь ему пришел Мюрат. Вот как описывал его решительные действия в Парижском зале заседаний Совета пятисот[9] Сергей Захаров: «Во время государственного переворота 18 брюмера 1799 года Мюрат не только поддержал Наполеона, но и был одной из главных фигур в этом деле. Когда все попытки Бонапарта добиться передачи власти в его руки в Законодательном собрании провалились, на сцене появляется Мюрат, который во главе своих солдат, под бой барабанов, входит в зал заседания и, взойдя на трибуну, громогласно заявляет: „Граждане, вы распущены!“ После того как депутаты проигнорировали это заявление, будущий неаполитанский король, отбросив все дипломатические и парламентские тонкости в сторону, выразился более прямолинейно. Отдавая приказ солдатам, он произнес: „Ну-ка, вышвырните эту шушеру отсюда!“ (Правда, Мюрат выразился еще более грубо.) Штыки быстро сводят на нет робкое сопротивление народных избранников». Парламентарии в страхе бросились врассыпную, причем многие повыпрыгивали из окон (благо, что зал заседаний находился на первом этаже). Впоследствии депутаты признавались, что голос Мюрата звучал в их ушах всю жизнь. Так было покончено с режимом слабой и продажной Директории.

Таким образом к власти в стране пришел генерал Наполеон, ставший теперь Первым консулом Французской республики, а фактически военным диктатором. А Мюрат в благодарность за столь активную помощь был назначен им главнокомандующим и инспектором Консульской гвардии. Но главная награда ждала его впереди: Наполеон скрепя сердце согласился отдать ему в жены свою любимую сестру Каролину. Отныне слава, как гусарский ментик, постоянно у Мюрата за плечом. Он принимает участие во всех наполеоновских военных кампаниях: командует кавалерией Резервной армии в Итальянском походе, участвует в переходе через Альпы и в судьбоносной битве при Маренго, одерживает ряд побед над австрийцами, возглавляя авангард армии, занимает Милан и Пьяченцу. Чины и звания сыпятся на зятя Наполеона, как из рога изобилия. В январе 1804 года он назначается на пост генерал-губернатора Парижа с окладом в 400 тысяч франков в год. А 19 мая, сразу же после провозглашения Наполеона императором французов, Мюрат в числе 18 французских генералов становится маршалом Франции, сенатором и кавалером Большого креста ордена Почетного легиона. В начале 1805 года Наполеон жалует ему звание Великого адмирала и принца Империи.

К тому времени Мюрат фактически являлся главнокомандующим многочисленной наполеоновской кавалерии – одного из главных подразделений Великой армии. В начале XIX века она претерпела значительные изменения, организационно и тактически разделившись на тяжелую и легкую. Первую составляли кирасиры и карабинеры, вторую – драгуны, конные егеря (конные стрелки) и гусары. Были созданы не только кавалерийские дивизии, но и целые корпуса. Такой большой и мощной кавалерией в Европе, кроме Франции, обладала только Российская империя. Правда, большую часть русской кавалерии составляла легкая конница, преимущественно казачья. Кавалерия Мюрата участвовала во всех крупных сражениях военных кампаний 1805-го, 1806-го и 1807 годов. Она действовала в авангарде главных сил наполеоновской армии против войск Австрии, Пруссии и России.

Но помимо участия в военных походах, в биографии знаменитого кавалериста есть немало и других эпизодов и историй, многие обстоятельства его причастности к которым до сих пор остаются не вполне ясными или загадочными. К ним, прежде всего, можно отнести роль Мюрата в раскрытии заговора Кадудаля и в деле об убийстве герцога Энгиенского.

По инструкции Наполеона

Буквально через месяц после назначения на пост генерал-губернатора Парижа Мюрату пришлось участвовать в раскрытии заговора против первого консула. Главою его был известный приверженец монархии Бурбонов, харизматичный и мужественный Жорж Кадудаль. В феврале 1804 года он приехал в Париж с целью совершить покушение на Наполеона. Для осуществления задуманного ему понадобились связи и влиятельные люди в армейской среде. И такими людьми стали генералы Жан Шарль Пишегрю и Жан Виктор Моро. Бонапарт, осведомленный о существовании заговора против него, поручил расследование этого дела государственному советнику Пьеру Франсуа Реалю. И вскоре неутомимый и преданный ему чиновник сообщил, что Кадудаль уже находится в Париже, и указал его сообщников. Все они были схвачены, и покушение на Наполеона предотвращено. А затем заговорщики были преданы суду. Многие исследователи назвали его не иначе как судилище и пытались «выявить истину из клубка интриг и обильной лжи», которые его сопровождали. К их числу относится и автор книги «Главный соперник Наполеона. Великий генерал Моро» А. В. Зотов, который, усматривая провокационный характер этого дела, писал: «Любой разумный человек понимал, что заговор Кадудаля, Моро, Пишегрю и некоторых других никогда не был бы осуществлен, не будь он подготовлен или спровоцирован самой полицией». Был ли таким человеком столичный генерал-губернатор? Судя по его кипучей деятельности, вряд ли.

Мюрат, всецело преданный Бонапарту, со всей решительностью расследует дело о заговоре и принимает меры к поимке остававшихся еще на свободе сообщников главного «разбойника» Кадудаля. В своей прокламации он пишет: «Солдаты, пятьдесят разбойников, оставшихся от грязной гражданской войны, которых английское правительство держало в резерве во время мира, задумав новое преступление, ночью высадились маленькими группами на прибрежных скалах Бевилле: они проникли в столицу. Их замысел состоял в том, чтобы, убив Первого консула, поставить Францию перед ужасами гражданской войны и контрреволюции… Наша слава погибла бы вместе со свободой!»

Опасаясь высадки очередной партии «разбойников», Мюрат предпринял контрмеры. По всему побережью им были организованы секреты и засады. Между тем разоблачение заговора Кадудаля вызвало такой порыв преклонения французов перед Наполеоном, что он решил воспользоваться этой минутой, чтобы осуществить, наконец, свои честолюбивые мечты. И 6 мая 1804 года он торжественно принял титул императора французов. Мюрат принимает участие в его коронации, а вскоре после нее пишет Наполеону довольно любопытное письмо. В нем он просит императора… помиловать Кадудаля. Маршал готов поручиться за него своей головой и был бы не против, чтобы тот стал его адъютантом. Почему он так переменился к главному заговорщику, неизвестно. Но уж точно не из милосердия: жесток порой он был не только в бою.

Еще больше вопросов вызывает участие Мюрата в истории с захватом, осуждением и расстрелом несчастного герцога Энгиенского, которого Наполеон считал участником того же заговора. В этом деле Мюрат действовал точно в соответствии с инструкциями, полученными от императора. Оригинал записки Наполеона, определившей судьбу герцога Энгиенского, обнаружен не был. Но, судя по копии ее, опубликованной Агаром, доверенным человеком Мюрата, в ней было написано следующее: «Дайте понять членам комиссии, что нужно закончить ночью, и прикажите, чтобы приговор, если он, в чем я не могу сомневаться, потребует смерти, был исполнен немедленно и осужденный погребен в одном из дворов форта». И хотя некоторые исследователи подвергали этот текст сомнению, самым неоспоримым доказательством его достоверности может служить тот факт, что дальнейшие события развивались в полном соответствии с ним.

Эту инструкцию 20 марта 1804 года привез Мюрату адъютант Наполеона, преданный ему до самозабвенья генерал Анн Жан Мари Рене Савари. Впоследствии он уверял, что ничего не знал о ее содержании. А еще упомянул о том, что в приемной генерал-губернатора встретился с выходящим от него Талейраном. О чем тот говорил с Мюратом, неизвестно, но Савари утверждал: «Было необходимо, чтобы какой-то значительный человек выступил посредником между первым консулом и губернатором Парижа, чтобы вынудить последнего действовать быстро и убедить его в том, что, хотя первый консул и не хотел дать точный приказ, цель которого – исчезновение герцога Энгиенского, он был бы доволен, если бы это случилось».

А далее в соответствии с инструкцией Наполеона Мюрат отдал приказ Савари взять на себя командование его гарнизоном. Маршал определил состав военной комиссии, куда вошли командиры отдельных частей парижского гарнизона, преданные Бонапарту, и назначил ее председателем генерала Пьера Огюстена Юлена, участника взятия Бастилии. В час ночи начался суд над герцогом Энгиенским. Подсудимый попросил о свидании с первым консулом, но эту просьбу сочли «несвоевременной» и быстренько вынесли ему смертный приговор, который этой же ночью был приведен в исполнение. При этом следует отметить, что члены военной комиссии не были даже достаточно компетентны, чтобы сослаться на соответствующие статьи закона, а приговор был подписан секретарем суда. Таким образом, этот документ не имел законной силы. Но Наполеона это, по-видимому, не волновало. Свои действия он оправдывал «государственной необходимостью». В своем завещании он писал: «Я приказал арестовать и судить герцога Энгиенского потому, что это отвечало безопасности, интересам и чести французского народа».

А тех, кто в точности соблюдал его инструкцию, так же как и он руководствуясь «государственной необходимостью», Наполеон щедро вознаградил: Мюрат получил 100 тысяч франков, Савари – 12 тысяч, члены военной комиссии – по 10 тысяч каждому. Впоследствии генерал Савари, рассказывая о «деле герцога Энгиенского», откровенно признавался, что «не кто иной, как Мюрат, его (герцога) судил, а я – велел расстрелять».

В этой истории знаменитый маршал выглядит не лучшим образом. Но, видимо, здесь все решали интриги Талейрана и властолюбие Наполеона, который был для Мюрата тогда всем: кумиром, благодетелем и, наконец, родственником.

В родственниках у императора, или Мой шурин – Наполеон!

Муж ваш – очень храбрый человек на поле сражения. Но он не имеет нравственного мужества.

Из письма Наполеона сестре Каролине, январь 1813 г.

«Что за роман – моя жизнь», – любил повторять Наполеон. Действительно, роман, да еще какой! В 30 лет бывший артиллерийский лейтенант Наполеон Бонапарт с Корсики, даже не говоривший как следует по-французски, уже был первым консулом Французской республики, в 35 – императором Франции, а в 45, потерпев поражение в войне с Европой, – пленником, осужденным на пожизненный срок пребывания на британском острове Святой Елены в Атлантике.

У многих из его доблестных маршалов была сходная с ним судьба, правда, финалы у нее оказались разными. Некоторые из них, в том числе и Мюрат, были связаны с ним кровными узами, и их взаимоотношения действительно напоминали увлекательнейший роман, в котором в остросюжетный клубок переплелись эпизоды скандалов, ревности, измены, иногда трагические, а иногда вполне счастливые развязки. Порой в судьбе маршалов Наполеона, как и его самого, исключительную и даже трагическую роль играли представительницы прекрасной половины человечества. За примерами ходить далеко не надо. Возьмем хотя бы историю любви будущего императора.

Начало ей было положено осенью 1795 года, когда виконт и генерал Богарне лишился своей шпаги: Директория революционного французского правительства проводила конфискацию оружия. Прошло буквально несколько дней, как генерал лишился на эшафоте и головы, оставив после себя 32-летнюю соблазнительную вдову, 14-летнего сына и дочь. Вначале Наполеон познакомился с сыном казненного, Эженом Богарне. Он был поражен тем фактом, что юноша явился к нему с просьбой вернуть шпагу отца. Наполеон поступил благородно и вернул оружие. Затем его посетила Роз Богарне. Бонапарт был буквально сражен прелестями и шармом молодой вдовы и охотно принял приглашение навестить ее. Так начался головокружительный и полный бурных страстей роман.

Роз имела уже достаточный опыт в сердечных делах: на ее счету было множество любовных флиртов и приключений. Наполеон же был неопытен и просто потерял от нее голову. При этом, правда, он настоял на привилегии называть ее именем Жозефина (так ее не называл ни один мужчина). После четырех месяцев знакомства влюбленные объявили о своем желании пожениться. 9 марта 1796 года состоялась скромная гражданская церемония бракосочетания, на которой присутствовало лишь несколько друзей Наполеона.

Затем наступила долгая разлука. Наполеон был отправлен одним из правителей Франции Полем Баррасом командовать французской армией в Италию. Кстати, ходили слухи, что до Наполеона Роз Богарне была его любовницей. Пока муж в сражениях добывал себе воинскую славу, Жозефина изредка ему писала, а затем и вовсе перестала. Бонапарт страдал, нервничал и ревновал свою супругу. И наконец, не выдержав, потребовал ее приезда в Италию. Письмо, в котором он написал об этом, было поручено передать ехавшему в Париж Иоахиму Мюрату. Что он и исполнил. По словам Сьюарда, Жозефина «…быстро нашла общий язык с видным кавалеристом, как утверждали злые языки, слишком быстро. Их вместе видели за завтраком, обедом и ужином на Елисейских Полях, и все это в течение одного дня». Но на все просьбы мужа, переданные Мюратом, Жозефина отвечала уклончиво, не давая никаких обещаний. Как писала Гертруда Кирхейзен: «Жозефина в то время любила жизнь и ее удовольствия больше, чем своего мужа. Она так хорошо веселилась в этом прекрасном веселом Париже, – в этом Париже, который как нельзя лучше подходил к ее ветреному характеру». Не желая выезжать в Италию, молодая женщина попросила Мюрата сказать Бонапарту, что она беременна и состояние здоровья не позволяет ей совершать столь длительные путешествия. Поверил ли Мюрат в выдумку Жозефины, неизвестно. Но скорее всего да, поскольку ни Бонапарт, ни тем более Мюрат не знали, что Жозефина уже не может иметь детей. Не добившись успеха в своей миссии, Иоахим Мюрат умчался в Италию.

Между тем причина нежелания мадам Бонапарт покидать Париж была совсем иной. В то время она страстно увлеклась 23-летним лейтенантом (из армии Наполеона) Ипполитом Шарлем. В светских кругах Парижа такое поведение считалось нормой, хотя некоторые друзья намекали ей на некорректное отношение к супругу, находящемуся на войне. Но Наполеон был для нее всего лишь слепо влюбленной игрушкой. И все же летом 1796 года Жозефина прибыла в Италию. Никаких признаков беременности не наблюдалось. Влюбленный супруг на радостях бросил свою армию и скакал к ней три дня верхом.

Прошел год. Жозефина участвовала в официальных приемах и торжествах, не забывая при этом и Ипполита. Никто не решался открыть Наполеону глаза на явную неверность супруги. А сам он и не догадывался, что зимой 1797 года они возвращались в Париж в разных каретах потому, что Жозефина на семь недель задержалась в пути с милым ее сердцу попутчиком – Ипполитом. И только во время Египетского похода Бонапарту решился рассказать об этом его старый и верный друг – генерал Жюно. Но тот отказывался верить его словам. Тем не менее, вернувшись домой, Наполеон приказал не впускать к нему супругу. Разразился грандиозный скандал со слезами и стонами. Жозефина пыталась доказать, что ее оболгали. На помощь матери пришла дочь, и через три часа семейной осады Бонапарт сдался – пришедший к нему на следующее утро брат Люсьен застал супругов в одной постели.

Через несколько дней Наполеон распустил национальную ассамблею, расправился с Директорией (в том числе, со старым «другом» Жозефины Полем Баррасом) и провозгласил себя консулом. И вскоре ложем супругов стала кровать королевы Марии-Антуанетты. Пришло время, когда Наполеон и Жозефина стали искать верных союзников и друзей, которые могли бы служить для них крепкой, надежной и сильной опорой.

Наполеону стало известно, что против него оппозицией готовится заговор, целью которого было заменить его на посту первого консула республиканцем – генералом Моро. Чтобы не допустить этого, против конкурента стали плестись интриги, активное участие в которых приняла Жозефина. Она заявила супругу: «Лучшие генералы Франции – Мюрат, Леклерк и… даже Бернадот уже породнились с нами. Мы с душевной радостью примем в нашу семью и знаменитого генерала Моро!» Тут же в свежем номере газеты «Монитер» появились такие строки: «Слухи Парижа: наш славный генерал Моро сделал брачное предложение прекрасной Гортензии Богарне…» Речь шла о дочери Жозефины, а сообщение было… обыкновенной «уткой». Наполеон решил сыграть на этом и вызвал генерала на откровенный, но полушутливый разговор. Он сказал ему: «Учти, дружище! Мы, корсиканцы, свято бережем семейные узы. Я могу наорать на Леклерка, могу треснуть Мюрата коленом под зад, но они всегда знают, что со мной не пропадут». Наполеон явно желал сделать из Моро родственника, чтобы раз и навсегда подчинить себе. Однако генерал яростно воспротивился такому предложению. С тех пор будущий император Франции обращался к несостоявшемуся родственнику только на «вы»…

А вскоре последовало покушение на Бонапарта и все его семейство. В том числе подверглась опасности и его сестра Каролина – супруга Мюрата. В один миг и Наполеон, и Мюрат могли оказаться вдовцами, а возможно, и хуже… За этим покушением маячило имя генерала Моро. Особую злобу к нему испытывал Мюрат. Он предложил Бонапарту отобрать у генерала рейнскую армию и доверить ее «нашему родственнику» Бернадоту, но тот коротко ответил: «Бернадот такая же сволочь, как и этот Моро…»

Родственником Наполеона генерал Жан Батист Бернадот стал с августа 1798 года, когда женился на 20-летней Дезире Клари, свояченице Жозефа Бонапарта. Эта девушка была первой возлюбленной Наполеона, но стать его супругой так и не смогла: ее родители были против брака, да и влюбчивый воздыхатель быстро сменил ее на соблазнительную креолку Жозефину. Наполеон терпеть не мог Бернадота, тот в свою очередь отвечал ему взаимной неприязнью.

Не складывались отношения Бонапарта и с семьей его младшего брата Люсьена. Поначалу тот женился на дочери трактирщика (какой мезальянс!), но вскоре овдовел. Второй его женой стала Александрина Блешам. Наполеон наотрез отказался признавать этот брак, и молодожены вынуждены были покинуть Францию. Они проживали в Риме под покровительством Папы Римского.

Породнился с Наполеоном и маршал Луи Николя Даву. Успешной карьере этого знаменитого полководца (герцога Ауэрштедтского, князя Экмюльского), пэра Франции способствовали не только военные победы, но и изменения в личной жизни. Первая жена, пока Даву воевал, изменяла ему, поэтому он разошелся с ней. Второй женой маршала стала 18-летняя Эмма Леклерк – подруга Гортензии Богарне, падчерицы Бонапарта. В свою очередь Эмма приходилась сестрой генералу Шарлю Леклерку, женатому на Полине, сестре Наполеона. Прикрепив к себе и Даву, и Леклерка кровными семейными узами, Бонапарт приобрел в их лице людей небывалой преданности. Правда, сестрица Полина, в которой он души не чаял, была генеральской супругой всего пять лет: в 1802 году Леклерк скончался в Вест-Индии от лихорадки. Вернувшись в Париж, молодая вдова, отличавшаяся необычайной любвеобильностью, закружилась в вихре любовных авантюр и праздной жизни. Чтобы унять непутевую сестрицу, Наполеон подыскал ей нового жениха – богатого и знатного князя Камилло Боргезе. Но, став его женой, Полина и не подумала отказаться от многочисленных романов на стороне. Князь разводиться с ней не стал, а просто отпустил, предоставив ей в 1806 году дворец в Турине и приличное содержание. Именно там у Полины начался самый бурный роман с великим музыкантом-виртуозом Никколо Паганини (правда, перед этим он «крутил любовь» с ее сестрой Элизой). Скрипач служил у нее в роли придворного музыканта. Страсть «дамасской розы», как называл он Полину, горела недолго. Она бросила музыканта так же быстро, как привыкла бросать других любовников. Но несмотря на легкомысленность, Полина оказалась для брата самой преданной из всей семьи Бонапартов. Она поехала с поверженным императором Наполеоном в ссылку на Эльбу, помогала ему материально и готова была отправиться вслед за ним на остров Святой Елены.

Полной противоположностью Полине была старшая сестра Бонапарта – Элиза. Она оказалась самой умной и деятельной и тоже была не прочь поучаствовать в семейных интригах этого «корсиканского клана». Но Наполеон, даровав ее мужу, итальянскому офицеру, звание сенатора, просто взял и удалил эту парочку из Парижа.

И вот в такое интересное, непростое и даже опасное семейство предстояло влиться красавцу-кавалеристу Иоахиму Мюрату. Безусловно, его вклад в события 18 брюмера 1799 года, когда он вместе с Лефевром и Леклерком повел своих гренадеров в атаку на депутатов, был очень весом. На штыках этой армии генерал Наполеон Бонапарт пришел к власти, став первым консулом Французской республики (а фактически – военным диктатором). Эта стремительная «штыковая атака» сделала Мюрата командующим вновь созданной Консульской армии (этот пост он занимал до апреля 1800 года). Но получил он и другую существенную награду – руку бойкой, жизнерадостной, взбалмошной и циничной Каролины (Марии Аннунциаты). Впервые он обратил на себя ее внимание в 1797 году. Но Наполеон не слишком одобрительно отнесся тогда к выбору сестры. Неожиданную поддержку Мюрат получил от Жозефины, которая, как мы уже знаем, с первой же встречи стала особо благоволить к неотразимому красавцу-гасконцу. Она даже устраивала его свидания с Каролиной в своем особняке на улице Виктуар. Таким образом супруга первого консула надеялась приобрести себе союзников во враждебно относящемся к ней семействе Бонапартов. Однако, как покажет будущее, напротив, приобрела в лице Каролины своего первого главного и злейшего врага.

Между тем Наполеон колебался относительно выбора сестры. Ведь среди претендентов на ее руку значились такие колоритные фигуры, как Ланн и красавец Дюрок. Поговаривали также, что заполучить любвеобильную Каролину якобы были не прочь и Моро с Ожеро! Наполеон, конечно, высоко ценил храбрость и неустрашимость Мюрата. Но в числе своих родственников он хотел видеть людей, способных на большее, нежели умение отчаянно размахивать саблей. Хорошо зная способности Мюрата, он был очень низкого мнения о его интеллектуальном уровне. «Мюрат – всего лишь сын трактирщика. В том высоком положении, куда меня вознесла судьба, я просто не могу позволить, чтобы моя семья породнилась с такой посредственностью», – таким был главный аргумент, приводимый Наполеоном против брака сестры со своим генералом.

Но власти всемогущего диктатора в таком деликатном деле оказалось недостаточно. Каролина, увлеченная красавцем-кавалеристом, показала характер, а сам гасконец проявил присущие ему напор и настойчивость. И опять-таки не обошлось без интриг Жозефины. Она смогла оказать на мужа такое влияние, что, вопреки своему желанию, он все же согласился на этот брак, хотя по-прежнему продолжал жаловаться близким: «У него (Мюрата. – Авт.) так мало в голове». Зато сам Иоахим, находясь вне себя от радости, писал своему брату накануне свадьбы: «Завтра я стану счастливейшим из смертных: завтра мне будет принадлежать самая желанная из женщин». Влюбленному генералу шел тогда 33-й год, а Каролине – 18-й.

Этот брак ввел Мюрата в клан Бонапартов. Вскоре он был назначен ни много ни мало губернатором Парижа и почти одновременно стал членом законодательного корпуса. В мае 1804 года генерал получил звание маршала Франции. Став императором, Наполеон Бонапарт осыпал своего боевого соратника и теперь уже свояка всевозможными почестями и наградами. Так, в марте 1806 года Мюрат получил титул владетельного великого герцога Клеве и Берга. Владения эти были образованы за счет территорий, отошедших Франции от Пруссии и Баварии. Размечтавшийся Иоахим уже стал было примерять корону испанских Бурбонов или короля Польши. Но Наполеон рассудил по-своему. Летом 1808 года он назначил Мюрата королем Неаполитанским, и тот вступил на престол под именем Иоахима-Наполеона. А его любимая супруга, соответственно, стала королевой Неаполитанской.

Но, как известно, власть портит человека. Еще до свадьбы многие отмечали, что Каролина чрезмерно амбициозна и честолюбива. Но влюбленный до безумия в свою «драгоценную малышку» Мюрат этого не замечал. Он безропотно слушался жену во всем и все больше подпадал под ее влияние. А тем временем Каролина, развязавшая тайную войну против Жозефины, всеми силами стала подталкивать венценосного брата к разрыву с ней. По словам одного из современников, хорошо знавшего мадам Мюрат, «все силы души, страсть и проницательность эта женщина употребляла на интриги». Это мнение разделяли и многие другие, называя Каролину сухой интриганкой, напрочь лишенной совести, жадной до почестей и денег, пребывающей в восторге от собственной персоны.

Сразу после свадьбы молодожены, используя свое высокое положение, тратят деньги направо и налево. Мюрат съезжает со своей квартиры на улице Граждан и поселяется в Тюильри. Вслед за этим он начинает приобретать особняки и поместья: первым станет поместье Вилье, год спустя – имение Мот-Сен-Эре, купленное аж за 470 тысяч франков. Но и этого чете Мюратов показалось мало. Они обзаводятся роскошным особняком «отель Теллюссон», построенным до революции одним банкиром и являющимся одним из великолепнейших домов Парижа. Чтобы сделать все эти роскошные приобретения, Мюрату и Каролине, без сомнения, приходилось залезать не только в собственный кошелек…

Каролина по-прежнему ненавидела Жозефину и старалась любыми средствами добиться развода своего брата с этой «старухой». В этих стараниях она дошла до того, что стала сама поставлять Наполеону молоденьких и доступных девушек. Свое «сводничество» она объясняла очень просто – брат должен удостовериться в своей способности стать отцом. Хитрая интриганка хорошо понимала, что Наполеона действительно волновала проблема наследника, которого Жозефина дать ему не могла. Одна из таких девушек, Элеонора Дэнюэль де ла Плен, родила мальчика и назвала его Леоном. Но Бонапарту было известно, что одновременно с ним навещал эту девушку и его свояк Мюрат. О том, кто же из них был отцом Леона, история умалчивает. Но благодаря такого рода козням, Жозефину в конце концов удалось устранить. Каролина торжествовала. Да и могло ли быть иначе? Ведь к достижению своих целей мадам Мюрат всегда шла напролом, проявляя небывалое упрямство и настырность. Никто и ничто не могло ее остановить, даже венценосный братец, который как-то заявил: «Чтобы что-то объяснить моей собственной сестре, мне приходилось тратить больше слов, чем в государственном совете».

А еще Каролину буквально съедала зависть. Она завидовала всем, даже своим родным сестрам. Узнав о том, что те получили титулы принцесс, она устроила Бонапарту настоящий скандал. Это произошло прямо во время торжественного ужина в честь объявления Франции империей, а Наполеона – императором. Возмущенный выходкой сестры, он произнес: «Можно подумать, что я похитил у вас наследство нашего отца короля». Конечно же новоиспеченный император постарался свести все к шутке, но поведение сестры наводило его на нехорошие мысли. Как далеко может она зайти в своих амбициях?

Между тем Наполеон не забывал осыпать милостями не только Каролину, но и ее мужа. Во время торжественной церемонии провозглашения его императором Иоахим нес корону императрицы Жозефины. В феврале 1805 года Мюрат получил высшую награду Франции – Большой крест ордена Почетного легиона, звание Великого адмирала и титул принца империи. Правда, последний титул для него и для всего своего семейства буквально выбила Каролина, вновь устроив по этому поводу скандал брату. Оказалось, что первоначально семейство Мюратов не было включено Наполеоном в список принцев императорского дома. Еще через год последовала очередная «разборка» с участием Каролины. Узнав, что ее сестра Элиза стала принцессой Луки и Пьомбио, она возненавидела даже ее. А вот женитьба принца Евгения Богарне на дочери баварского короля вызвала зависть и у Мюрата. В этот раз отношения накалились до такой степени, что Наполеону пришлось отдать прямой приказ, чтобы «униженная и оскорбленная» чета Мюратов соизволила явиться на церемонию бракосочетания своего родственника.

Следуя династической традиции, Наполеон раздавал своим близким почести и короны по всей Европе. Старшему брату Жозефу была пожалована корона Испании, брату Людовику – Голландии, а брат Жером стал королем Вестфалии. Не были забыты и сестрички: Элиза завладела Великим Герцогством Тосканой, Каролина – герцогством Клеве и Бергом. В 1808 году Мюрат был назначен королем Обеих Сицилий и вместе с супругой занял королевский трон Неаполя. Таким образом, тщеславие четы Мюратов было утолено.

Больше всех радовалась короне Каролина. Ведь ей пришлось более года, влача «убогое» существование герцогини, ждать своей очереди на какое-нибудь королевство, исходя завистью по отношению к уже коронованным братьям и сестрам. Теперь она твердо решила показать себя такой королевой, которую неаполитанцы никогда не забудут. Она считала именно себя подлинной хозяйкой вверенного ее мужу королевства, отводя ему лишь чисто представительские функции. Мюрат действительно часто и подолгу отсутствовал, находясь на войне или выполняя поручения императора. Так что фактически правила государством Каролина и, надо сказать, делала это неплохо, относясь ко всем ровно и справедливо, приобретя своим ласковым обращением с подданными их всеобщую любовь. Особенно она заботилась о народном просвещении и покровительствовала наукам и искусствам. Каролина считала, что у ее супруга отсутствуют какие-либо способности к государственной деятельности, в то время как сама она обладает для управления гораздо большей энергией, чем он. Это признавал и Наполеон, говоря с гордостью, что «в одном мизинце королевы энергии больше, чем во всей личности ее мужа короля». Правда, в дальнейшем Бонапарт будет весьма сожалеть о том, что она столь энергична и деятельна. Ибо именно Каролина будет самой активной сторонницей перехода Мюрата на сторону врагов Франции. И к несчастью, у подкаблучника Иоахима не хватит духа, чтобы «осадить» свою строптивую и слишком амбициозную супругу.

Тем не менее в Неаполе Мюрат показал себя неплохим политиком и королем. Почувствовав со временем определенную самостоятельность, он стал тяготиться полной зависимостью от Наполеона. То, что император смотрел на него как на своего вассала, было Мюрату очень неприятно, но ничего поделать с этим он не мог. На этой почве между ними постепенно стали нарастать серьезные недоразумения и стычки. Королю Неаполитанскому прямо и без обиняков было сказано, что его королевство всего-навсего составная часть великой империи Наполеона, и не более того. Все попытки его править самостоятельно или обрести хоть какой-то суверенитет быстро пресекались. Однажды разгневанный Наполеон пригрозил относительно Мюрата: «Определенно дайте ему понять, что коль скоро он не изменит свои действия, я отниму у него королевство и поставлю там вице-короля, как в Италии». И король Неаполитанский, перед глазами которого стоял недавний пример того, как император лишил своего брата Людовика за самостоятельную политику голландского престола (1810 г.), вынужден был смириться. После того как его королевство было ликвидировано, Голландия присоединена к Франции, а сам Людовик стал экс-королем, Мюрат и Каролина поняли, что с Наполеоном шутки плохи. Все их мечты о самостоятельном правлении тут же улетучились, а вместо них остались злоба и обида, тлеющие в душах до поры до времени…

По меркам той эпохи брак Мюрата и Каролины мог считаться вполне счастливым. В нем родилось четверо детей – два мальчика и две девочки. Однако с точки зрения нравственности, соблюдения супружеского долга и верности как Иоахим, так и Каролина были не безгрешны. Как только труба звала лихого кавалериста Мюрата в поход, он не упускал шансов «облагодетельствовать» заморских красавиц. Каролина же в его отсутствие тоже не уставала наставлять ему рога. Она сможет неплохо устроиться и после смерти мужа. В течение всей их совместной жизни в семействе Мюратов не утихали скандалы и сцены ревности, которые закатывали друг другу любвеобильные супруги. Ну что ж, какое время – такие и нравы.

Маршал Мюрат вообще был человек примечательный. Он обладал удивительными душевными качествами, порой напоминая непослушного ребенка. Быстрый на вспышку гнева, он в то же время готов был отдать последнее, никогда не помнил обиды и слыл добряком. Его веселая гасконская храбрость не останавливалась ни перед чем, впрочем, так же как и гасконская страсть к рисовке и хвастовству. Он отлично знал, что красив, и успехи у женщин говорили ему об этом достаточно ясно. Но чтобы выглядеть еще красивее, маршал придумывал себе кричащие театральные костюмы, над которыми потешалась вся армия. Истинно гасконским тщеславием объяснялось его непомерное честолюбие. Королевский титул доставлял ему огромное удовольствие. Правда, в армии об этом часто забывали, а иногда и просто игнорировали. Особенно часто это делал маршал Даву. Но всякий, кто говорил Мюрату «Ваше величество», становился его другом. В его облике было что-то такое, что производило впечатление на каждого. Своим величественным видом он напоминал актера, играющего роль короля. Маршал умел красиво говорить, но порой в его речи проскальзывали и резкие солдатские выражения. Особенное удовольствие он испытывал, когда в присутствии женщин весело рассказывал о своих кавалерийских подвигах. А еще любил вспоминать, как первым входил в покоренные города. Дамы слушали его раскрыв рот. Порой храбрый гасконец так увлекался описанием кровавых подробностей, что некоторые из них по-настоящему падали в обморок. А он тут же принимался приводить их в чувство. Так нередко заводился быстротечный «огневой контакт», столь любимый жеманно-кокетливыми красотками той поры. Над Мюратом можно было и посмеяться, но не восхищаться им в бою было просто невозможно.

Хотя тонкая и умелая интриганка Каролина порой властно руководила Иоахимом, это отнюдь не помешало ему уже в очередном походе в Италию, оказавшись в Милане, «всласть пошалить со своими старыми подружками». Так будет во всех военных походах Великой армии, в которых он принимал участие. Как говорится, гусар всегда остается гусаром. Известный российский писатель В. Пикуль в романе «Каждому свое» пишет: «Жены остались дома, а за громадной армией Наполеона – шумными толпами – двинулись тысячи и тысячи женщин совсем иной нравственности. Генералы возили в обозах целые гаремы. Мюрат выискивал место для штаба только там, где замечал хорошеньких женщин… Наполеон боролся с этим явлением, но оказался бессилен и наконец взял с маршалов слово. „Хорошо! – обещали они ему. – Отныне в походах будем иметь не больше двух метресс…“» Да и сам император не был святым. Начиная с 1805 года и почти до самого краха его империи, гренадеры с ружьями носили паланкин. Он был плотно обшит непроницаемым коленкором. Эти носилки с так называемой «собачьей графиней» гренадеры втаскивали в покои Наполеона во всех столицах Европы.

Имел император и немало любовниц среди аристократок. Но была в его жизни еще одна женщина, бурный любовный роман с которой увенчался рождением сына. Это небезызвестная польская красавица-графиня Мария Валевская. По иронии судьбы или стечению обстоятельств в сближении императора с ней оказался замешанным именно маршал Мюрат. История эта не до конца изучена и порой просто загадочна. Но обо всем по порядку…

В начале XIX века в России была фактически узаконена разведка как род политической деятельности. При военном министерстве страны появился первый разведывательный орган – Экспедиция секретных дел, впоследствии – Особенная канцелярия. Время было тревожное и суровое – Россия вела практически непрерывные войны с наполеоновской Францией. В стране заметно активизировались агенты французской разведки. Уже в 1810 году военный министр, генерал от инфантерии Барклай де Толли доложил императору Александру I о необходимости сбора сведений, касающихся французской армии. Тот одобрил предложенный им с этой целью план. Таким образом, генерала Барклая де Толли, человека опытного, холодного, рассудительного, строгого и замкнутого, можно считать «отцом» российской военной разведки. Он лично давал задания, поддерживал связь и общался с нашими агентами. Благодаря ему, император Александр I всегда получал первым нужные важнейшие сведения из стана неприятеля.

В те времена было принято, чтобы военные-иностранцы проходили службу при многих европейских императорских дворах и армиях. Заведено это было и в России еще при императоре Петре I. Одним из таких обрусевших иностранцев был генерал от кавалерии, граф Иван Осипович де Витт[10], который участвовал в 1805 году в битве при Аустерлице. Правда, отличиться в ней он не успел, так как был тяжело ранен в ногу ядром, а его солдаты в беспорядке бежали. Якобы эти обстоятельства, как и другие неприятности по службе, вынудили молодого красавца-офицера в 27 лет подать в отставку. В 1809 году обиженный на власть граф де Витт уехал в Париж, где поступил на волонтерскую службу к Наполеону. Он очень быстро освоился во французской столице, наладил знакомство с представителями местной аристократии и высокопоставленными чиновниками. Но особое значение для его дальнейшей карьеры имела встреча с сестрой Наполеона – Полиной Боргезе, которая, как мы знаем, не пропускала красивых мужчин.[11] Романа у них не вышло, но де Витт отыскал другой способ выйти лично на Наполеона. Он не только проявил себя с лучшей стороны на волонтерской службе, но и отличился в нескольких сражениях с австрийцами, выказав храбрость и героизм. Первым обратил внимание на графа-храбреца из России Иоахим Мюрат. Видимо, он и доложил о нем Наполеону. Вскоре де Витт был представлен императору и получил у него полное расположение. Тот настолько проникся к русскому графу симпатией, что сразу же назначил его офицером для особых поручений при своем штабе. Впоследствии этот недальновидный поступок дорого обойдется Наполеону.

Войдя в круг высокопоставленных чиновников и военных, де Витт завел дружбу с неким Мишелем, находящимся на службе в военном министерстве Франции. В дальнейшем станет известно, что, «завербовав» или, попросту говоря, подкупив его, он получал ценную секретную информацию о деятельности министерства. Еще большие возможности для получения необходимых разведданных появились у графа де Витта после женитьбы. Дело в том, что его женой стала княгиня Юзефа Любомирская[12] (по первому браку Валевская), свояченица Марии Валевской, в которую был влюблен Наполеон. Среди историков бытует мнение, что русский граф во многом способствовал возникновению и развитию этой любовной связи. Основанием для него служит тот факт, что именно через него в течение длительного времени проходила интимная переписка императора с пани Валевской.

Успешное выполнение де Виттом такого рода секретных поручений еще больше укрепило к нему доверие императора. И в 1811 году тот назначил его в качестве тайного агента в герцогство Варшавское. В связи с этим он получил доступ к секретным сведениям французского командования. В 1811–1812 годах де Витт совершил несколько поездок по Польше для выполнения заданий русской разведки, использовал личные и родственные связи для создания там агентурной сети. Естественно, что самая ценная информация политического и военного характера, добытая им, сразу же поступала в Россию, в Особенную канцелярию. В результате этой тайной работы де Витта многие замыслы Наполеона очень скоро стали известны Барклаю де Толли и Александру I. Перед самым вторжением французской армии в Россию он сумел добыть даже план войны. Вот такого личного адъютанта невольно, а может быть и с умыслом, сосватал императору маршал Мюрат. Последнее предположение не лишено оснований в свете событий, последовавших в 1813–1814 годах, когда любимый боевой соратник и зять Наполеона покинет его и перейдет в стан врагов Франции.

Возможно, мысль о том, чтобы выйти из подчинения императору и стать самостоятельным правителем, зародилась у неаполитанского короля давно, находя поддержку со стороны его супруги. Ведь, как известно, отношение Мюрата к Франции и Наполеону начало меняться с 1810 года. А поводом для этого послужила его неудавшаяся попытка с неаполитанскими войсками захватить остров Сицилию. Тогда их атаки были отбиты англичанами. В неудаче Мюрат обвинил французских генералов и попросил Наполеона об отзыве французского вспомогательного корпуса. Тот ему решительно отказал. Тогда Мюрат приказал французским чиновникам принять подданство Неаполя. Но Наполеон дал ему понять, что Неаполитанское королевство составляет часть Великой империи, и граждане Франции по праву являются и его гражданами. Это сделало положение Мюрата довольно тяжелым. Ему и без того приходилось вести трудную борьбу с систематическими заговорами роялистов, с разбойничьими шайками, с финансовыми затруднениями. Не найдя взаимопонимания с Наполеоном, он стал окружать себя шпионами и начал понемногу отменять введенные им самим либеральные реформы.

Но заниматься Мюрату решением государственных проблем в своем королевстве долго не пришлось. Труба позвала опять, на сей раз в далекую Россию.

Незадачливый «король казаков»

Бонапарт, верный системе своей, двинется, конечно, к Москве, чтобы устрашить Россию. Но ничто на свете не заставит меня положить оружие, покамест неприятель будет в пределах наших оставаться. Скорее я отращу себе бороду и уеду в Сибирь, нежели заключу мир.

Император Александр I

Когда Наполеон призывает неаполитанского короля принять участие в предстоящей войне с Россией, Мюрат в очередной раз впадает в депрессию. Воевать ему совсем не хочется. Ему нравится быть королем и управлять своими подданными. С другой стороны, маршал понимает, что ему так необходимо вновь завоевать расположение Наполеона. Ведь оно очень пошатнулось в последнее время. В апреле 1812 года он объявляет французскому послу о своем решении: «Я еду в Париж и надеюсь там встретиться с императором… Я полностью отдаю себя в его руки; я собираюсь объявить ему, что ежели он будет воевать, я не покину его; я желаю любой ценой возвратить себе его расположение».

Мюрат, как и подобает монарху, выехал в армию. При этом он как всегда был в «своем репертуаре». За ним следовал гигантский багаж, в котором нашлось место даже духам, полный штат камергеров, конюхов, пажей и лучших парижских поваров. В поход неаполитанский король взял 60 превосходных скакунов с попоной из тигровой шкуры, золотой уздечкой и золотыми стременами. Не забыл маршал и о своей новой форме. Придумал он ее сам – сапоги желтого цвета, алые панталоны с золотыми галунами, небесно-голубой мундир, украшенный золотым позументом, а его доломан малинового бархата был подбит соболем; украшенная золотым позументом треуголка достигала огромных размеров, даже с точки зрения моды тех дней. Она была увенчана белыми страусовыми перьями, которые крепились большой бриллиантовой брошью. Под стать наряду было и вооружение – позолоченная сабля и золотой ремень, обрамленные бриллиантами, пистолеты, отделанные золотом, рубинами, изумрудами и сапфирами и торчавшие из усыпанной самоцветами кобуры.

Во время похода в Россию Мюрат командовал резервной кавалерией венской армии императора Наполеона. В ее состав входили все четыре конных корпуса, насчитывавшие 28 тысяч всадников. Командовали корпусами Нансути, Монбрен, Груши и Латур-Мобура.

Русская кампания как-то сразу не заладилась для маршала Мюрата. Уже в самом ее начале случилась пренеприятнейшая история. Наполеон приказал командиру 2-го кавалерийского корпуса генералу Монбрену взять Вильно (Вильнюс), где находились крупные склады русской армии. Генерал немедленно приступил к выполнению поставленной задачи. Но тут в дело вмешался его непосредственный начальник маршал Мюрат. Как оказалось, у него были свои планы в отношении использования 2-го кавалерийского корпуса. Не осмелившись как всегда возражать Наполеону и глубоко уязвленный тем, что император отдает приказы подчиненным ему генералам через его голову, он встал в позу. Мюрат воспротивился своевременному выполнению приказа Наполеона и по существу сорвал его. Когда французы взяли Вильно, склады уже горели, а Наполеон был в бешенстве. Прямо перед фронтом его войск он устроил Монбрену страшный разнос: «Я отправляю вас в тыл! Вы ни на что не годны!» Эта сцена происходила в присутствии Мюрата. Монбрен бросал на него выразительные взгляды, справедливо полагая, что его прямой начальник должен вмешаться. Все попытки генерала оправдаться сразу же пресекались. «Молчать!» – гремел Наполеон. Мюрат даже не попытался защитить своего подчиненного от несправедливых обвинений. Он всем своим видом демонстрировал, что не имеет к этому никакого отношения. А разнос продолжался, набирая обороты. И тут храбрый кавалерист, герой многих сражений, не стерпев такого к себе отношения, буквально взорвался. Выхватив из ножен саблю, он отбросил ее далеко в сторону и, задыхаясь от ярости, бросил в лицо императору и всей сопровождавшей его свите: «Да катитесь вы все к…!» А потом, вздыбив коня, прямо с места сорвался в карьер и быстро исчез из виду. Адрес, по которому один из самых знаменитых генералов наполеоновской армии послал императора и всех его приближенных, был весьма конкретен и высказан в неслыханно грубой форме. Наполеон был необычайно поражен таким поведением командира корпуса. Но будучи человеком умным и проницательным, заинтересовался прежде всего не самим фактом подобной выходки, а ее причиной. Вот тут-то и выяснилась вся подоплека этого происшествия. Едва сдерживая гнев, Наполеон в весьма нелицеприятных выражениях высказал Мюрату свое мнение по поводу инцидента. Причем сделал это публично. Мюрат был не только оскорблен, но и при всех унижен. Когда вечером Монбрен прибыл в императорскую штаб-квартиру, чтобы отправиться под арест, то, к своему немалому удивлению, увидел, что император и не думает его наказывать. Проявленная им беспрецедентная дерзость не имела последствий. Так в самом начале Русского похода маршал Мюрат запятнал свою офицерскую честь, беспардонно подставив под гнев императора своего подчиненного. Некрасивый поступок гасконца замяли, но осадок у его очевидцев остался. Уважения к первой сабле Франции это не прибавило. Может, слава и неаполитанская корона что-то надломили в характере «храбрейшего из храбрых» гусара Наполеона?

В ночь на 24 июня 1812 года Великая армия Наполеона начала переправу через Неман. Впереди лежала Россия и Москва… Силы французов на главном направлении превосходили силы русской армии почти в три раза. Севернее Полесья у Наполеона было 412 тысяч человек, у русских – 166 тысяч.

В день переправы французской армии через Неман произошло еще одно загадочное предзнаменование. Казалось, сама природа воспротивилась вторжению неприятеля в Россию. Она как бы предупреждала, что прольется много крови и кроме горя и разрушений эта война ничего не принесет. В своем романе «Багратион» писатель С. Голубев писал: «Все насторожились. Глухие раскаты доносились совершенно отчетливо. Но это была не канонада, а гром, и удары его с каждой минутой становились все оглушительнее. С востока ползли две тучи – одна серая, другая черная. Из первой вырывались зигзаги бледных молний. Вторая обдавала небо красным огнем. Гроза в полном блеске вставала над лагерем, гоня перед собой бурю и внезапно сгустившийся мрак. Молнии все чаще распарывали этот мрак на куски. Все яростнее грохотал гром. Вдруг белый свет ослепительной яркости упал на Неман и его холмистые берега. Гром грянул с такой бешеной силой, будто все небо рухнуло на землю, чтобы раздавить ее. И тогда разрядились тучи: черная брызнула дождем, серая – градом». Таким стихийным бедствием встретила французов русская земля. В лагере неприятеля началась паника. Кони, как бешеные, шарахались в разные стороны и рвали коновязи. Вскоре град превратится в ливень из крупных ледяных камней. Он, словно толченое стекло, больно резал лица и руки людей. Ураган неслыханной силы разметал палатки и шалаши. Все вокруг заливало стремительными потоками пенистой воды. На месте стоянки французской армии образовалось болото. Со всех сторон раздавались проклятья, стоны и крики. Тысячи лошадей подыхали в воде и грязи. Обозы застревали в болотной топи. Солдаты французской армии были суеверны. Если уж так их встретила далекая, враждебная и непонятная страна, то что же их ждет дальше? Арман де Коленкур впоследствии вспоминал: «Мы были подобны кораблю без компаса, застрявшему среди безбрежного океана, и не знали, что происходит вокруг нас».

1-я Западная армия русских под командованием военного министра М. Б. Барклая де Толли и 2-я Западная армия под командованием генерала П. И. Багратиона отступали. 3 августа 1812 года они наконец-то соединились в районе Смоленска. Русские войска успешно провели бои у Вилькомира, Островно, Романова, Мира, Салтановки. Преимущественно это были арьергардные бои. Они носили упорный характер, задерживали продвижение противника, изматывали и обескровливали его. Разбить порознь две русские армии Наполеону не удалось.

Но в самый разгар боя под Романовым Барклай вывел свои войска из укрепленного лагеря при Дриссе. Там они могли оказаться в ловушке. Первую русскую армию, которая вынуждена была отступать, по пятам преследовала кавалерия неаполитанского короля Мюрата. Не давая отдыха своим кавалеристам и лошадям, маршал, как одержимый, несся вперед. Он мечтал столкнуться с русскими в бою. Генерал Себастиани вспоминал: «Наши лошади падают от истощения, а люди не едят ничего, кроме конины; их измучила непогода». Горькое признание в самом начале Русской кампании. Но маршал старался не замечать ни усталости своих кавалеристов, ни сильного падежа лошадей, ни нехватки продовольствия и фуража. Он жаждал схватки, ему было необходимо блеснуть своей отвагой. Это была его стихия, и вскоре такой случай представился.

Первое крупное боевое столкновение в этой войне, в котором Мюрату довелось принять участие, произошло у деревни Островно (13–14 июля 1812 г.). В нем два его корпуса (армейский и кавалерийский) сошлись в схватке с русским корпусом генерала А. И. Остермана-Толстого. Но несмотря на все усилия, кавалерии Мюрата так и не удалось сломить упорное сопротивление русского арьергарда и уничтожить его. Тот отступил сам только после выполнения поставленной перед ним задачи. В ходе этого на редкость упорного двухдневного боя Мюрат, как обычно, неоднократно рисковал своей жизнью. Он лично возглавлял атаки своих кавалеристов. По свидетельству участника этого сражения Тириона де Меца, маршал, войдя в раж, кричал своим гусарам: «Бейте этих каналий!» – и его хлыст гулял по спинам казаков. Потери обеих сторон составили около 3,7 тысячи человек, но французы были задержаны на двое суток. Именно в этом бою Мюрат был поражен непоколебимой стойкостью русских воинов. Да и с казаками у него сложились особые отношения, часто симпатии маршала и лихих донцов были взаимными. Таким образом, уже в первых столкновениях с русской армией наполеоновскую кавалерию стали преследовать неудачи. Мюрату было о чем задуматься.

Первую половину Русской кампании маршал действовал в авангарде, атакуя при первой возможности отступающую русскую армию. Он лично водил в атаку конный полк под Витебском, неудачно попытался задержать отход дивизии Неверовского в сражении за Смоленск, безуспешно старался сбить русские заслоны под Валутино. До крайности самолюбивый, король Неаполитанский настолько рассорился с маршалом Даву под Вязьмой, что собрался было выяснять отношения при помощи сабли, но приближенным удалось отговорить его.

После того как Наполеон принял решение двигаться на Смоленск, маршал Мюрат шел впереди армии во главе кавалерийских корпусов Нансути, Монбрена и Груши. Первые два месяца боевых действий показали, что стратегические расчеты Наполеона на быструю победу над Россией рухнули. Если при вторжении в корпусах Даву, Нея, Богарне, Понятовского, Жюно, императорской гвардии, резервной кавалерии Мюрата, то есть тех войсках, которые действовали на московском направлении, насчитывалось около 280 тысяч человек, то у Смоленска их было уже только 200 тысяч. Еще хуже обстояло дело с кавалерией. Постоянные бои и переходы, недостаток фуража привели к тому, что в строю осталось никак не больше половины лошадей. Маршал Мюрат все это хорошо понимал и испытывал особую боль за свою кавалерию.

Мюрат вовсе не сочувствовал в душе этой войне, не очень-то ему и хотелось участвовать в Русской кампании. Но в присутствии Наполеона он часто не находил нужных слов для возражений и слепо ему повиновался. И вот настал критический момент. Именно под Смоленском маршал на коленях умолял императора не идти дальше. По свидетельству князя Сегюра, между Наполеоном и Мюратом произошел довольно серьезный разговор, который буквально вывел последнего из равновесия. Маршал, по словам Сегюра, убеждал Наполеона не идти дальше и остановиться. Наполеон же был непреклонен. Он ничего не хотел слышать и видел перед собой только Москву. Мюрат вышел от императора в глубоком огорчении; движения его были резки, и видно было, что он с трудом сдерживает сильное волнение. Несколько раз он раздраженно повторял: «Москва, Москва». Под впечатлением разговора с Наполеоном Мюрат погнал своего коня под огонь русских батарей. Там он спешился и остался стоять неподвижно. Окружающие даже заподозрили, что он, отчаявшись в этой войне и предвидя ее печальный конец, ищет смерти.

Но через некоторое время маршал продолжил командование резервной кавалерией. Он воюет в авангарде французской армии и с прежним рвением, порой переходящим в неистовство, преследует русских. Смоленском французы попытались овладеть штурмом, но это у них не вышло. Интересно, что по предложению Понятовского французские военачальники решили преподнести императору подарок ко дню рождения – такой, «каких еще не получал!». С. Голубев пишет: «И все согласились сделать так: завтра, четвертого августа, в то время когда маршалы будут в палатке императора пить за его здоровье, после трех залпов по Смоленску войска бросятся на приступ, ворвутся в город, и король Неаполитанский Мюрат поднесет Смоленск императору как букет бесценных цветов». Судя по потерям во французской армии при штурме, это русские сделали неприятный «презент» императору Наполеону. Они мужественно отражали ожесточенные атаки врага. Город обороняли не только войска, но и его жители. Лишь угроза выхода неприятеля в тыл вынудила русскую армию оставить Смоленск. После этого французская кавалерия участвовала в преследовании русских частей, отступающих по Московской дороге. Мюрат делал это с каким-то особым ожесточением, что у многих сослуживцев вызывало неодобрение. Маршал Даву именует короля Неаполитанского не иначе как «безумный». По словам Коленкура, «воинствующий пыл короля часто заставлял его даже помимо собственной воли подогревать главную страсть императора, т. е. страсть к войне. Он, однако, видел трудности Русской кампании и в разговорах с некоторыми лицами заранее скорбел об их последствиях… Но наилучшие намерения короля рассеивались, как только он видел неприятеля или слышал пушечные выстрелы. Мюрат не мог тогда совладать больше со своим пылом. Он мечтал обо всех тех успехах, которых способно добиться его мужество». При отступлении русской армии до самого Царева-Займища Мюрату так и не удалось отсечь русский арьергард от главных сил и нанести ему поражение. После сражения за Смоленск во французской Великой армии уже оставалось всего 135 тысяч человек. Не знали захватчики, куда сунулись…

Бородинскому сражению предшествовал бой при деревне Шевардино. Здесь держали оборону русские войска в составе 8 тысяч пехоты, 4 тысяч конницы при орудиях. Именно тут у недостроенного редута и разгорелись 5 сентября около полудня жаркие и упорные схватки. Французы двинули на Шевардинский редут корпуса Даву, Нея и Мюрата. Они попытались овладеть им с ходу. Всего в атаку пошло около 30 тысяч пехоты, 10 тысяч конницы. Разгорелся ожесточенный бой, который несколько раз переходил в рукопашный. Французы имели троекратное численное превосходство, но овладели редутом лишь после четырехчасового упорного боя. Затем Шевардинский редут еще трижды переходил из рук в руки.

В течение 6 сентября обе армии готовились к генеральному сражению. «Вообще, 26 августа (7 сентября) памятный в русской истории день! В 1395 году Тамерлан стоял на берегах реки Сосны, у Ельца, и Русь дрожала. Но именно 26 августа этот грозный покоритель Персии, Индии, Сирии и Малой Азии внезапно повернул свои полчища и, „никем гонимый“, бежал. С тех пор никогда уже не возвращался он на русскую землю. Того же числа августа 1612 года вышли поляки из разоренной Москвы…» – так об этом дне напишет С. Голубев в своем романе «Багратион».

Вот и Бородинское сражение началось ранним утром 7 сентября (26 августа), и что знаменательно, ровно через 200 лет после изгнания поляков из Москвы. Французская артиллерия открыла огонь по всему фронту, обстреливая русские позиции. В центре русской позиции, на Курганной высоте, было возведено укрепление, известное как батарея Раевского. Далее на юг, в деревне Семеновское, также построили земляное укрепление. На пространстве между Семеновским оврагом, Устицким лесом и оврагом речки Каменка были возведены несколько люнетов (открытое с тыла полевое или долговременное укрепление). Это были прославившиеся в битве Багратионовы флеши.

Свой главный удар Наполеон нанес на левом фланге, на Багратионовы флеши, которые обороняли войска 2-й сводно-гренадерской дивизии генерал-майора Воронцова. На флеши наступали корпуса французских маршалов Даву и Нея, генерала Жюно, а также кавалерии маршала Мюрата. Общая численность французских войск, атаковавших Багратионовы флеши, достигла 115 тысяч человек.

На Бородинском поле Мюрат со своей кавалерией оказался в самом пекле сражения. Его полки участвовали почти во всех атаках на центр русской позиции – Багратионовы флеши. Восемь раз (!) эти укрепления переходили из рук в руки. Они были завалены людскими и лошадиными трупами. Мюрат не скрывал своего восхищения мужеством французской пехоты, штурмующей русские укрепления. «Какие герои!» – восторженно воскликнул маршал. Стоявший рядом с ним офицер штаба 1-го пехотного корпуса с достоинством пояснил: «Сир, это солдаты дивизии Фриана». – «О, тогда я не удивляюсь!» – живо откликнулся Мюрат. Дивизионный генерал Луи Фриан был старым боевым соратником Мюрата, сражавшимся вместе с ним еще в Италии и Египте. Его солдаты не знали чувства страха. Но вдруг после града русской картечи один из полков 2-й пехотной дивизии Фриана заколебался. Его командир, видя, что убийственный огонь русской артиллерии сметает целые ряды атакующих, отдал своим солдатам приказ отходить. Неаполитанский король, заметив, что полк отступает, немедленно вмешался. «Что вы делаете?» – не скрывая досады, спросил он у представшего перед ним командира полка. «Да ведь вы видите, что здесь невозможно держаться!» – ответил тот. «Но ведь я-то здесь остаюсь!» – воскликнул маршал. «Вы правы», – понуро согласился с ним полковник. Смело взглянув королю прямо в глаза, он четко повернулся и зычным голосом подал команду: «Солдаты, вперед! Идем умирать!»

В ходе этого сражения Мюрат сам неоднократно водил свою конницу в атаку. С. Голубев так описывает одну из них: «Неаполитанский король, Иоахим Мюрат, высокий, стройный, с открытым смуглым лицом, на котором весело сияли звезды голубых глаз и жемчужные зубы, сам вел кирасиров. Его длинные шелковистые волосы вились по ветру, затканный золотом зеленый бархатный плащ развевался, высокий султан из белых перьев на шляпе с откинутыми полями был далеко виден с разных сторон. Мюрат бешено колол своего рыжего арабского скакуна золочеными шпорами, привинченными к высоким желтым венгерским сапогам. Хриплый голос и гасконский выговор короля раздавались то здесь, то там: „Славно, дети! Вы атакуете!“ Под самым бруствером флеши он закричал: „Самые храбрые! За мной!“ – и направил коня на бруствер. Несколько мгновений он держался на этой высоте, окруженный толпой коловших и рубивших друг друга французов и русских и овеваемый градом пуль. Затем чьи-то заботливые руки схватили его коня под уздцы и столкнули вниз. Еще секунда – и Неаполь остался бы без короля…»

Во время одной из атак маршал Мюрат едва избежал гибели или плена, когда русская кавалерия контратаковала противника. Конь под ним был убит. Мюрату дважды пришлось спасать свою жизнь, укрываясь от русских конников в каре 33-го легкого пехотного полка.

Сражение достигло своего апогея. Наполеон нервничал. Он решает бросить повторно в бой Нея, Жюно и Мюрата. Это дало возможность занять флеши. Но дальше в глубь русских позиций неприятель продвинуться не смог. Мюрат потребовал удерживать занятые позиции, а сам лично укрылся в каре пехотного полка. Он был растерян. Маршал Ней так прокомментировал неудачное, на его взгляд, выдвинутое расположение каре: «Какой ненормальный отправил вас сюда?» Когда же он понял, что этим человеком был знаменитый кавалерийский командир, он закричал на Мюрата: «Почему вы не командуете своей кавалерией или не ведете пехоту в атаку, если уж вы полны решимости погибнуть?» Ней и Даву считали, что для того чтобы усиленно продолжать наступление, им срочно необходимо подкрепление. Мюрат буквально умолял Наполеона пустить в дело императорскую гвардию, обещая принести ему победу на острие своей шпаги. Однако император вновь отказался бросить в бой свой последний резерв.

Не менее ожесточенное и кровопролитное сражение разыгралось в центре – на Курганной батарее, известной также как батарея Раевского. В нем приняла участие итальянская гвардия и кавалерия маршала Мюрата. В бою за батарею Раевского погиб командующий одного из кавалерийских корпусов французской армии генерал Огюст де Коленкур. В своем рапорте Наполеону о Бородинской битве Мюрат назвал его одним из героев дня. Во Франции Бородинское сражение назвали битвой при Москве-реке. День Бородина, столь славный для русского оружия, обернулся настоящей трагедией для мюратовской кавалерии. На этом поле французы оставили половину ее состава. Курганная высота, или батарея Раевского, получила название «Кладбище французской кавалерии». Около 6 часов вечера сражение постепенно закончилось. Наступила гнетущая тишина.

Мюрат не покидал поле сражения всю ночь. «Никогда еще ни одно поле сражения не имело такого ужасного вида!» – писал в своих мемуарах Сегюр. По свидетельству одного из офицеров гвардии, король Неаполитанский наблюдал за ампутацией ног двух русских артиллеристов, которую производил личный хирург маршала. По окончании операции Мюрат поднес каждому раненому по стакану крепчайшего коньяка. Вид Бородинского поля, покрытого горами трупов, произвел на Мюрата неизгладимое впечатление. Опустошенный побоищем, он очень медленно побрел по оврагу, вдоль которого со своей кавалерией произвел не одну яростную атаку. Почти все современники – участники сражения, видевшие маршала в эти минуты, вспоминали о его отрешенном, подавленном взгляде.

Хотя Наполеон впоследствии и заявлял о том, что Бородинское сражение выиграла его армия, сам он отчетливо понимал, что победителем он не стал. В связи с этим интересен следующий факт. При отступлении остатков французской армии в руки казаков попала карета с вещами и документами начальника штаба Наполеона маршала Бертье. Среди разных бумаг был найден приказ, отданный императором поздним вечером 7 сентября 1812 года. Вот его текст: «Французы! Вы позволили покрыть себя бесчестьем и позором. Только одною кровью русскою вы можете смыть это пятно! Через два дня я вновь дам сражение, еще более кровопролитное, нежели вчера. Пусть погибнут в нем трусы, я хочу командовать только храбрыми».

Обещанного сражения, как мы знаем, не последовало. Но маршал Мюрат, конечно же входивший в когорту храбрых, оказался снова в седле. Его кавалерия продолжает преследовать отступающую русскую армию. Своеобразные, а подчас довольно необычные отношения сложились между французским маршалом и русскими воинами, особенно с казаками. По воспоминаниям участников Отечественной войны 1812 года, Мюрат пользовался у них большим уважением за свою храбрость, рыцарское благородство и отвагу. Неаполитанский король не раз лично участвовал в сабельных рубках с казаками. Это была его стихия, он с безумной настойчивостью охотился за казачьими отрядами, каждый раз восхищаясь стойкостью русских.

В Смоленском сражении кавалерия Мюрата активных боевых действий не вела, но маршал не мог оставаться в тылу, когда шел бой. По своему обыкновению, он бросался на самые опасные участки, вдохновляя штурмующие город-крепость войска. Адъютанты едва поспевали за ним. Вот характерный пример, свидетельствующий о поведении маршала в боевой обстановке. Окруженный блестящей свитой, Мюрат наблюдал за полем боя. При этом как всегда приблизился к линии боевого соприкосновения сторон на такое расстояние, которое находилось в зоне активного огневого обстрела русских. К нему прибыл офицер с донесениями, и как раз в этот момент пуля пробила эполет находившегося рядом с Мюратом адъютанта. Оторвавшись от подзорной трубы, маршал обернулся к обратившемуся к нему офицеру и попросил его поспешить с докладом: «Поторопитесь, мсье, вас здесь могут убить! – Затем, повернувшись к свите, с нескрываемой озабоченностью произнес: – Вот увидите, господа, не стоит здесь оставаться; вы служите мишенью».

«Храбрейшим из королей и королем храбрецов» называл его сам Бонапарт. Мюрат мог проскакать между вертящимися крыльями ветряной мельницы, не слезать с седла и не спать по несколько суток, броситься в самую гущу врагов. В сражении под Бородино маршал дрался, как лев. И именно ему в значительной мере Наполеон был обязан успехами этого дня. Его удальство и лихие кавалерийские атаки, его причудливый наряд – поверх затканной золотом туники меховой доломан, на большой шапке вздымающийся кверху огромный белый султан, прикрепленный большим алмазом, – можно было увидеть на самых опасных участках схватки. Вид этого храброго щеголя настолько полюбился русским казакам, что они договорились даже не стрелять в него. Они попытались взять его в плен, с азартом восклицая: «Ура, Мюрат!» Но судьба пощадила отважного француза: ни пуля, ни штык, ни сабля его не достали.

На следующий день после Бородинского сражения Мюрат вновь возглавил авангард своей конницы и двинулся вслед за русской армией, которая ночью оставила поле боя и продолжала свой отход к Москве. Недалеко от села Крымское у него произошел ожесточенный бой с арьергардом русской армии под началом Милорадовича. Мюрат гнал своих солдат в атаку, хотя она была, в сущности, бесполезной для французов. По словам генерала Антона Дедема де Гельдера, голландца, служившего в рядах французской армии, маршал ввязался в эту схватку только ради того, чтобы захватить «очень приятный шато, который весьма подходил для неаполитанского короля» и в котором он хотел заночевать. У богатых свои причуды. Вместе с тем Мюрат мог в часы затишья пригласить для дружеской беседы неприятельского генерала, выехать на переговоры с противниками куда угодно, не боясь подвоха, отпустить из плена отважного воина. Готовя однажды атаку своей конницы на ближайший город, Мюрат сказал артиллеристам: «Мне кажется, что пушки, установленные на стенах, нас могут встретить очень сильным огнем». – «Не беспокойтесь, – ответил ему командир батареи, – если они откроют огонь, мы через 10 минут заставим их замолчать». Маршал не на шутку рассердился: «А нельзя ли за 10 минут до того?!»

13 сентября 1812 года в сложной обстановке на Военном совете в Филях Главнокомандующий русской армией М. И. Кутузов принял решение: «С потерею Москвы не потеряна Россия… Приказываю отступить». Войска шли через Москву и оставляли ее неприятелю. Известный российский писатель Г. П. Данилевский в своем историческом романе «Сожженная Москва» пишет: «Лихой и храбрый начальник этого арьергарда, „крылатый“, как его звали, Милорадович, с целью облегчить отступление русским отрядам и дать выйти из города последним жителям и обозам, объявил столь же лихому и отважному вождю французского авангарда, итальянскому королю Мюрату, что, если французы на время не приостановятся, их встретит бой на штыках и ножах в каждой улице и в каждом доме Москвы. Мюрат заключил с Милорадовичем перемирие». Маршал Мюрат свое обещание сдержал. Но он ошибочно полагал, что захват Москвы – это конец всей Русской кампании.

Оставленную русской армией Москву первой заняла кавалерия Мюрата. Маршал специально подготовился к этому торжественному мероприятию. Не считаясь со временем, он долго красовался перед зеркалом. Военный историк С. Д. Охлябин так описывает его костюм, убранство лошади и впечатление, произведенное им на казаков: «Подпоясан он был золотым поясом, на котором висела легкая сабля с прямым клинком и без эфеса, на манер древних римлян: панталоны широкие, амарантового цвета, швы которых равномерно вышиты золотом, и желтые сафьяновые ботинки покрывали его ноги. Голова осенялась большою шляпою с широким золотым шитьем, украшенною развевающимися страусовыми перьями, среди которых возвышалась великолепная кисть из цаплиных перьев. Лошадь маршала покрыта чепраком до земли, лазоревого цвета мундштук был чрезвычайно богатый, седло и вызолоченные стремена были на манер венгерский или турецкий. Мюрат обратил на себя все взоры: рост его, фигура, прекрасные голубые глаза, большие бакенбарды, черные волосы его, локоны которых опускались по воротнику, споспешествовали его к отличию от прочих. В таком театральном виде маршал появился в московских предместьях. Только вот оценить все это было почти некому. Разве что казачьи разъезды, последними покидавшие Москву, смогли вдоволь насмотреться на храброго оригинала. Окружившие Мюрата казаки смотрели на него с почтением и все не переставали удивляться его необыкновенной неустрашимости. А когда один из них назвал маршала гетманом (или сравнил с ним), тот был вне себя от восторга». В своих мемуарах Сегюр пишет: «Мюрат с удовольствием показывался перед вражескими аванпостами. Он наслаждался тем, что привлекал к себе все взоры. Его наружность, его храбрость, его ранг обращали на себя внимание. Русские начальники ничуть не выказывали к нему отвращения; напротив, они осыпали его знаками внимания, поддерживавшими его иллюзию… На мгновение Мюрат готов был даже подумать, что они не будут сражаться против него!» Казаки доходили до того, что, делая вид, что восхищаются им (вполне возможно, казаки на самом деле восхищались этим великолепным кавалером), называли его своим королем. Они конечно же шутили. Мюрат был в восторге и зашел так далеко, что написал об этом в письме к Наполеону. Это вызвало у императора не только удивление, но и повергло его в недоумение. Наполеон говорил: «Мюрат, король казаков? Что за глупость! Людям, которые всего достигли, могут приходить в голову всевозможные идеи!» А вот как объясняет «дружелюбие казаков» французский генерал и военный писатель Жан Батист Марбо: «Кутузов воспользовался этими встречами, чтобы поддерживать во французах логичные надежды на мир». Поэтому Мюрат был просто ошарашен, когда эти «дружелюбно настроенные» русские нанесли удар по его войскам у Винькова. Когда Наполеон узнал об этом, он понял, что ждать мира от русского царя не имеет смысла.

Тем временем война вступила в новую фазу – русские готовились к контрнаступлению. Кутузов осуществил свой знаменитый фланговый марш-маневр с Рязанской дороги на Калужскую. Несмотря на то, что Наполеон разослал по всем дорогам отряды, с тем, чтобы установить направление движения главных сил русской армии, ему так и не удалось этого сделать. В военной истории нет, пожалуй, подобного примера, когда бы почти 100-тысячное войско могло «исчезнуть» на глазах у противника. В конце концов, французы обнаружили истинное направление отступления русских войск – Калужскую дорогу. А перед Мюратом маячили все те же казаки русского арьергарда – всего лишь с четырьмя орудиями. По-своему им было жаль расставаться с этим неугомонным французом: бесшабашность и безрассудство, легко угадываемые во всей его повадке, залихватская «русскость» чужака привлекали их к Мюрату. «Откуда же он взялся – такой?» – гадали они. В него старались не целиться, но неприятеля отгоняли исправно и держали на почтительном расстоянии.

Против авангарда русской армии находился лишь 26-тысячный корпус наполеоновской армии под командованием Мюрата. Кутузов решает перейти в контрнаступление и нанести первый удар по противнику. Войска Мюрата находились всего лишь в 6 километрах от русской армии. Сражение на реке Чернишня вошло в военную историю как бой под Тарутино 6 (18) октября 1812 года. В нем французский авангард под командованием Мюрата был разгромлен внезапной атакой русских дивизий. На рассвете 18 октября казачьи полки Орлова-Денисова нанесли внезапный удар по неприятелю с левого фланга. Это вызвало переполох в стане врага. Затем русские атаковали французов тремя колоннами. Колонна под командованием генерала Орлова-Денисова (10 казачьих и 4 кавалерийских полка с конной артиллерией) вышла в тыл корпусу Мюрата. Маршал был вынужден отводить свои войска. От полного уничтожения их спасла его энергия и храбрость, благодаря который он сумел организовать сопротивление и унять панику. Беспечность дорого обошлась французам. Сам Мюрат, едва успевший вскочить на коня при внезапном налете казаков на его штаб, был ранен в бедро. Чтобы не попасть в кольцо окружения, неприятель был вынужден бежать с берегов Чернишни к Москве. Французы потеряли убитыми и ранеными 2,5 тысячи человек, тысячу пленными, 38 орудий и почти весь обоз. Потери русских составили около 300 убитыми и 900 ранеными.

Русские генералы предлагали Кутузову продолжить преследование отступающих французов. Главнокомандующий ответил отказом: «Если не умели мы поутру взять Мюрата живым и прийти вовремя на места, то преследование будет бесполезно. Нам нельзя отдаляться от позиции». В русском лагере царило оживление, победа подняла моральный дух войск. Русская армия была уже готова гнать противника со своей земли. Внезапная атака русских под Тарутино оказалась полной неожиданностью не только для маршала Мюрата, но и для Наполеона. Генерал Жомини вынужден был признать: «Хотя Мюрат в оправдание своей неосторожности и говорил, что полагался на молчаливое перемирие, однако никакого подобного условия не существовало, и допустил он захватить себя врасплох только по своей непростительной оплошности».

Для Наполеона известие о поражении Мюрата явилось в некотором виде вызовом, брошенным ему Кутузовым. Сегюр, вспоминая об этом, пишет, что Наполеон был очень недоволен и воскликнул: «Идемте к Калуге, и горе тем, кто попадется нам по пути!». К этому времени отношения между маршалом и императором испортились. Из-за поражения под Тарутино Наполеон так кричал на Мюрата, что довел его до истерики. Французская армия провела в Москве 34 ужасных дня. Наполеон уже понял, что счет времени идет против него, необходимо спасать и себя и армию. 19 октября остатки Великой армии стали покидать древнюю русскую столицу. Наполеон колебался – давать ли русским еще одно сражение. Но утром 25 октября с ним произошел эпизод, который потряс императора до глубины души. При проезде через расположение гвардейских частей он и его свита были внезапно атакованы группой казаков атамана Платова. Только конвой и гвардейская кавалерия спасли положение. 25 генералов и офицеров сгрудились вокруг Бонапарта. Император и его свита были спасены, а русские «сыны степей» не очень поспешно ретировались. Казаки даже успели пощипать французский обоз и увести несколько лошадей. Именно после этого случая Наполеон приказал изготовить для него яд, который стал возить с собой в перстне.

Во главе жалких остатков своей некогда могучей кавалерии Мюрат активного участия в сражениях под Малоярославцем, Вязьмой, Красным и на реке Березине не принимал. Воевал постольку-поскольку. Во время отступления этот храбрейший из маршалов Франции не только ничем себя не проявил, но его и вовсе не было ни видно, ни слышно. До Березины он производил впечатление человека совершенно сникшего. Но у реки, когда армия оказалась в катастрофическом положении, король неаполитанский упал духом окончательно. Он еще помнил жестокое поражение в трехдневном сражении под Красным. В снегах России погибали остатки любимого детища маршала Мюрата – легендарной французской кавалерии. В ходе отступления маршал с болью в сердце наблюдал, как бездарно гибнет от голода и бескормицы, холода и постоянных атак казаков его кавалерия. А сколько лошадей голодные французы просто съели? Безусловно, все это очень надломило Мюрата, который до этой кампании победоносно пронесся через всю Европу. После похода на Москву от лучшей в мире французской кавалерии осталось лишь около 2 тысяч изможденных и обмороженных всадников на жалких клячах. Но, по словам Сегюра, вместо того чтобы предложить вариант спасения остатков армии, «Мюрат считал, что теперь время думать только о том, как спасти Наполеона… он объявил своему шурину, что считает переправу невозможной; он настаивал, чтобы тот спасался сам, пока еще есть время». Наполеон отверг это малодушное предложение.

Маршал Мюрат был одним из тех приближенных к императору лиц, кто внушил ему мысль покинуть остатки погибшей в России армии и уехать во Францию для формирования новой. О своем решении покинуть армию Наполеон объявил в белорусской деревушке Сморгонь 5 декабря 1812 года. Собрав маршалов, император заявил: «Я оставляю командование армией неаполитанскому королю. Надеюсь, что вы будете повиноваться ему, как мне, и что среди вас будет царить полнейшее согласие!» Как глубоко он ошибался.

Мюрату была поставлена задача укрепиться в Вильно и остановить продвижение русских войск, пока сам Наполеон соберет свежие силы. Какое же «наследство» досталось Мюрату? Это были около 20 тысяч солдат с отмороженными руками и ногами, обмотанных лохмотьями либо кусками овчин. Кое-какое оружие было лишь у 2 тысяч офицеров и 7 тысяч солдат. Наполеон надеялся, что Мюрат сумеет увлечь остатки армии своей решимостью и энергией.

При выборе этой кандидатуры у императора сработал монархический принцип, так как после него маршал был самым высокопоставленным человеком в армии. А. Манфред в своей монографии о Наполеоне пишет: «В выборе главнокомандующего сказалось… монархическое перерождение Бонапарта. В 1799 году он оставил египетскую армию самому способному из своих генералов – Клеберу. В 1812 году он поручил ее не Даву, наиболее крупному полководцу, даже не Евгению Богарне, а старшему по монархической иерархии – Мюрату». Это решение Наполеона, как показал ход событий, оказалось глубоко ошибочным. Многих удивило это назначение, оно даже вызвало недоумение в войсках, еще сохранявших способность сражаться. Правда, были и другие мнения. Солдаты и офицеры роптали и по поводу самого императора: «Он снова позорно бежит, предавая нас гибели, как бежал из Египта! Недостает, чтобы казаки схватили и посадили его, как редкого зверя, в железную клетку». По поводу странного назначения Мюрата французский офицер Жан Рош Куанье в своих «Записках» написал: «Всех ошарашило, что теперь ими будет командовать неаполитанский король, конечно, непревзойденный рубака, готовый грудью встретить опасность в жаркой схватке, но при этом слывший палачом в собственной кавалерии… Он был лучшим и прекраснейшим кавалеристом Европы, но совершенно не заботился об участи вверенных ему людей… Конечно, недостойно хулить своих командиров, но император мог бы сделать лучший выбор».

Надежда на то, что король Неаполитанский что-нибудь сможет предпринять, исчезла в первый же день его начальства. В царившем кругом страшном беспорядке Мюрат просто затерялся. К тому же всем было хорошо известно, что он никогда не заботился о снабжении вверенных ему частей. Маршал умело перекладывал эту важнейшую на войне задачу на подчиненных ему генералов. Возможно, он был прав – не королевское это дело! Остатки французской армии потеряли всякое управление, каждый спасался как мог. Огромные неуправляемые толпы солдат некогда бывшей Великой армии, потерявшие человеческий облик, гонимые страхом, голодом и холодом, в панике бежали на запад. Они не оказывали никакого сопротивления даже небольшим отрядам казаков и массово сдавались в плен при малейшей возможности. В заснеженных полях и лесах Белоруссии и Литвы гибли последние тысячи французских солдат. Пробиваясь сквозь мороз и вьюгу, эти несчастные не видели, куда идти, и невольно ходили кругами. Обратная дорога из России превратилась для французов в огромное кладбище. По словам генерала Марбо, Мюрат «в этих обстоятельствах оказался не способен выполнить поставленную задачу».

Еще до своего бегства из армии Наполеон беседовал со своими храбрыми полководцами. Это были Мюрат, принц Евгений, Даву, Бессьер и Бертье. Именно они делали славу императору. Настроение у всех было скверное, царило напряженное молчание. Первым не выдержал маршал Мюрат: «Мне надоело это! Кругом леса, леса, леса… можно сойти с ума от этих бесконечных лесов. Но я, сир, презираю все – и русских рабов, не знающих благородства, и эти леса, в которых они прячутся… Бессьер, дайте мне остатки вашей кавалерии. Я брошусь на русские батальоны, я открою любую дорогу… хоть до Варшавы!» Бессьер мрачно ответил, что ничего он Мюрату не даст. Это был крик отчаяния, это был полный крах. Наблюдавший за этой сценой Наполеон мрачно сказал: «Довольно бравады! Мы и так слишком много сделали для славы Франции… Кажется, что именно теперь настало время задуматься о спасении чести!» Наполеон свой выбор сделал – он покинул армию. Какое-то странное понятие о чести оказалось у императора. Мюрат это понял по-своему. Дурной пример заразителен. Тем более что ему уже приходилось оставлять армию вместе с Бонапартом. Это было в Египте.

Маршал Мюрат мог демонстрировать чудеса бесстрашия в наступлении, но никогда за всю жизнь не показал хотя бы малой толики терпения и умения принимать единственно верное решение. А его вера в счастливое будущее Наполеона уже погибла в снегах России. С возложенной на него задачей он не справился. Мюрат показал свою полную несостоятельность как главнокомандующий армией. За те полтора месяца, пока маршал возглавлял остатки Великой армии, управление им было полностью потеряно. Все было пущено на самотек, а сам Мюрат махнул на все рукой. Он полностью самоустранился от всех дел и не предпринимал никаких попыток, чтобы навести в войсках хотя бы подобие какого-то порядка.

Добравшись до Гумбинена (Пруссия), Мюрат созвал всех военачальников на военный совет. Когда собрались все маршалы, то вместо обсуждения дальнейших действий армии между Мюратом и Даву началась ссора. Последний люто ненавидел эксцентричного гасконца и прилюдно называл его клоуном. Маршал Даву открыто, в самых простых солдатских выражениях возмутился полным нежеланием Мюрата спасать остатки французской армии, превратившиеся в обезумевшую толпу беглецов. Он пообещал рассказать Наполеону о его циничном поведении и осыпал упреками за то, что тот напрочь забыл о солдатском долге – в любых условиях поддерживать честь и славу французского оружия. В ответ Мюрат высказал Даву все, что у него давно накипело: «Я болен и что тут мне, королю, делать! Провожать эту сволочь (имелось в виду обмороженные одичавшие остатки Великой армии) достаточно какого-нибудь генерала! Служить далее этому безумцу (Наполеону. – Авт.) невозможно! Прими я предложения англичан – я был бы таким же великим государем, как император России и Австрии». Мюрат понимал, что после поражения Великой армии в России его собственное положение станет более неустойчивым, и таким образом хотел отмежеваться от политики Наполеона. Всем стало ясно, что это измена. Мюрат, конечно, правильно понял, что карта его венценосного шурина бита, но ему было невдомек, что сам-то он сидит на неаполитанском троне не по милости Божьей, а лишь из-за расположения некогда всесильного «корсиканского выскочки». «Железный» маршал Даву резко оборвал «короля храбрецов»: «Король Прусский и император Австрийский – короли милостью Божию, их создало время и привычки народов! А вы король только по милости Наполеона и созданы пролитой французской кровью! Вы можете оставаться королем только благодаря Наполеону и оставаясь верным Франции! Вас ослепляет черная неблагодарность».

После таких слов король Неаполитанский сник и растерялся. Он ничего не мог членораздельно ответить маршалу Даву. Поняв, что тот в своем мнении не одинок (суровые маршалы-солдаты вроде Лефера и Макдональда, Бессьера и Мортье разделяли взгляды Даву), Мюрат вскипел, обругал их так, как это умеют только гасконцы, и вскочил в седло.

Задержать наступление русской армии на Висле, как того требовал Наполеон, Мюрату не удалось. В Познани он самовольно, не испросив на то разрешения у императора, оставил французскую армию. Маршал передал командование Евгению Богарне и уехал в Неаполь. Это произошло 17 января 1813 года. Миссию, возложенную на него императором, Мюрат с позором провалил. Он оказался совершенно не подготовленным и не способным командовать остатками разбитой армии. Вообще, после отъезда Наполеона все помыслы Мюрата были направлены на то, чтобы поскорее оказаться в Неаполе. Маршал решил сделать все, чтобы неаполитанская корона осталась на его голове, если вдруг ситуация сложится против Наполеона. Цена этому решению Мюрата – измена.

В письме к императору король Неаполитанский попытался оправдаться. Он написал, что весьма неохотно оставляет командование Великой армией и слагает с себя руководство, но делает это «исключительно по причине здоровья, которое за последние пять-шесть дней ухудшилось настолько, что я не в состоянии добросовестно заниматься административными вопросами». В постскриптуме маршал добавил: «У меня лихорадка и симптомы серьезного приступа желтухи». Уже через две недели неустанной скачки король Иоахим вернулся к себе в Неаполь. Наконец-то он дома, в теплой и благодатной Италии. «Недурно для больного!» – с улыбкой прокомментировал эту новость Е. Богарне.

Официально было объявлено о смене командования армией в связи с болезнью маршала Мюрата. Император Наполеон, как, впрочем, и вся французская армия, от рядового до генерала, поначалу не простил своему родственнику дезертирства. У него даже возникла мысль арестовать его и предать военному суду «для примера другим» как злостного нарушителя воинской дисциплины, но что-то помешало Наполеону реализовать ее. Император, по свидетельству Коленкура, резко отозвался о своем маршале: «То, что спасла бы сотня отважных людей, погибло под носом у десятка тысяч храбрецов по вине Мюрата. Капитан вольтижеров лучше командовал бы армией, чем он… Нет более отважных людей на поле сражения, чем Мюрат и Ней, и нет менее решительных людей, чем они, когда надо принять какое-нибудь решение у себя в кабинете… Я едва не удержался от искушения велеть арестовать его для примера!» Это было, вероятно, самым тяжелым оскорблением, которое один солдат может нанести другому. Как бы там ни было, вскоре Наполеон простил своего любимца. Или сделал вид, что простил? Каждый теперь играл свою игру…

Рухнули в одночасье планы Бонапарта об установлении мирового господства. Своей вины он не видел и в оправдание говорил: «Странным, пожалуй, покажется обстоятельство, но, тем не менее, оно совершенно верно, что все мои ошибки сделаны под влиянием утомления, вызванного надоедливыми требованиями окружавших меня лиц. Таким образом, вследствие уступки советам маршала я погубил армию во время отступления из России». Император явно лукавил. Ведь его умоляли не идти дальше Смоленска, а Мюрат даже стоял на коленях. А он не послушал! Валентин Пикуль в своем романе «Каждому свое» отмечает интересную деталь: «…император, подобно всем корсиканцам, всегда был страшно суеверен, боялся разбитых зеркал, цифры 13 и буквы М. Так, например, русского полководца звали Михаил. Наконец, с роковой буквы М начинается Москва. Он даже боялся людей с фамилиями на эту букву. Наполеон нелестно отзывался о генералах Мортье и Мармоне, которые подписали позорную капитуляцию Парижа перед русскими. Не внушали доверия такие деятели, как Мале и Моро. А о своем „любимом“ шурине маршале Мюрате Наполеон оставил такой отзыв: „Петух, которого я разукрасил орлиными перьями. Боясь за свой престол, он предал меня – и сразу погиб“». Сказано это было в сердцах, Наполеон ценил мужество и храбрость своего родственника и маршала. Тогда он еще не догадывался о том, что свое главное предательство тому только предстоит совершить…

«Не может Мюрат выступить против меня!»

Ему не следовало рассчитывать ни на что с моей стороны, кроме суровости, и я проявил редкую силу духа, не выказав к нему ненависти.

Наполеон о Мюрате

Первые практические шаги на пути измены были сделаны Мюратом сразу же после военного совета в Гумбинене (18–19 июня 1812 г.), на котором Наполеон уточнял разработанные планы нападения на Россию. Оттуда маршал тайно отправил двух неаполитанцев из своего штаба – герцога Карафа де Нойа и князя Кариати – с поручением к австрийскому министру иностранных дел Клеменсу Меттерниху. Они должны были прозондировать почву на предмет возможности заключения с австрийцами конфиденциального соглашения, которое гарантировало бы Мюрату сохранение его неаполитанской короны в случае краха Французской империи.

После бесславной Русской кампании Мюрат, которому Наполеон передал главное командование армией, самовольно сдал его 16 января 1812 года Евгению Богарне и отправился спасать свое королевство, из которого получил тревожные вести. Наполеон расценил этот поступок зятя как дезертирство, но вскоре простил ему проявленную слабость. Однако с этого времени несколько двусмысленное поведение Мюрата начинает его беспокоить.

А тем временем сам Иоахим думал лишь о том, как ему сохранить свою корону. Верность императору, как это ни прискорбно, в перечень средств, необходимых ему для достижения этой цели, не входила. Теперь маршала Мюрата, по сути, не существует, ибо солдат превращается в неумелого политикана, становящегося на путь предательства и измены. В том же направлении действует и Каролина. Тщеславие, честолюбие и желание быть всегда на вершине власти подталкивают супругов к совершению неразумных, а порой и гибельных для них поступков. Да, нельзя отрицать, что поведение Наполеона по отношению к своему зятю не всегда было справедливым и корректным, но что плохого он сделал сестре?

Между тем военная ситуация в Европе начинает меняться в пользу французского императора. В ходе Саксонской кампании 1813 года он два раза подряд разбивает союзников – под Лютценом и Баутценом, и они срочно запрашивают перемирия. В этих условиях Мюрат, который решает, что карта Наполеона еще не бита, не осмеливается довести свои отношения с ним до полного разрыва. Напротив, он пишет ему письмо, в котором предлагает свои услуги: «Прошу Вас, сир, снова проникнуться уверенностью, скрепленной двумя десятками лет проверенной преданности. Помните, сир, что я считаю для себя честью командовать неаполитанскими войсками, сражающимися во имя Вас, а также то, что я способен закончить мою благородную карьеру (она вся прошла под Вашим покровительством), лишившись трона и жизни, но только не пожертвовав честью». Но все это – только красивые слова. Он пишет их, не прерывая переговорного процесса с австрийцами! А Наполеон, поверивший в их искренность, вызывает маршала в свою армию и вновь поручает ему командование резервной кавалерией. В июне 1813 года, к началу наиболее активной фазы очередной военной кампании Мюрат отправляется в Дрезден, чтобы снова встать под боевые знамена своего шурина-благодетеля.

И тут судьба-злодейка сыграла с маршалом забавную шутку. По дороге Мюрат встретил курьера с секретными депешами от его личного представителя в Вене князя Кариати. Однако поскольку они были зашифрованы, прочитать их Мюрат не смог. Он велел курьеру следовать дальше в Неаполь для расшифровки, а сам помчался к Наполеону в Дрезден. Если бы маршал смог прочесть депеши сразу, то нет никакого сомнения, что тотчас же изменил бы свое решение о присоединении к императору. Ведь в секретных донесениях речь шла о согласии Австрии гарантировать Мюрату сохранение за ним неаполитанского престола. Правда, австрийцы выдвигали одно немаловажное условие – маршал покидает Наполеона и выступает против него. Мюрат к этому был готов. Помимо этого в депешах сообщалось, что Австрия присоединяется к коалиции и объявляет войну Франции. Маршал узна5ет об этом только в ставке Наполеона и не на шутку встревожится. Ведь после присоединения Австрии к антинаполеоновской коалиции перевес сил окажется не на стороне французов. Тем не менее, Мюрат решает принять участие в сражении под Дрезденом. Оно окажется его последним триумфом, после которого маршалу больше уже никогда не придется испытать опьяняющего аромата победы.

После поражения французов 24 октября 1813 года в Лейпцигской битве Мюрат вновь покидает армию Наполеона под предлогом того, что он приведет на помощь Евгению Богарне неаполитанские войска и наберет новобранцев для ее пополнения. Но в действительности, крайне раздраженный оскорблениями, которыми осыпал его венценосный родственник после поражения, маршал решает не просто окончательно уйти от него, а перейти на сторону противника. Возле селения Оллендорф в Тюрингии происходит тайная встреча Мюрата с австрийским эмиссаром, на которой он дает согласие перейти на сторону союзников. Такой же разговор состоялся у него с австрийским представителем, графом фон Мира в Риме, во время которого он заявил: «Мой выбор окончателен. Я желаю присоединиться к членам коалиции, защищать их дело, способствовать изгнанию французских войск из Италии. Надеюсь, что мне дадут воспользоваться преимуществами, которые от этого проистекут. Я обещаю прямо и открыто отказаться от связей с Францией. Я готов заключить союз с Австрией и действовать в полном согласии с ее намерениями, при условии, что она во всех случаях поддержит меня и поможет мне добиться необходимых преимуществ».

Желая получить еще большие гарантии сохранения неаполитанской короны, Мюрат продолжает везде и со всеми торговаться. Он ставит свою преданность союзникам в зависимости от того, какая из сторон даст ему больше выгод. Весь вопрос в том, кого он больше предаст – Наполеона или союзников. Ведь торг идет и с теми, и с другими. Пытаясь спасти зашатавшийся престол, Мюрат 8 января 1814 года подписал тайную англо-австро-неаполитанскую конвенцию, согласно которой обязуется выдвинуть 35-тысячный корпус своих войск против королевства Италия. Это было предательством не только по отношению к Наполеону, но и к другому своему родственнику и боевому соратнику – Евгению Богарне, который возглавлял армию королевства Италии. Выполняя условия подписанной конвенции, Мюрат обращается с прокламацией к народам Апеннинского полуострова. В ней он так объясняет свою позицию: «Солдаты! Пока я считал, что Император Наполеон сражается ради славы и процветания Франции, я бился рядом с ним. Но сегодня иллюзии рассыпались в прах. Император желает только войны. Я предам интересы и моей бывшей родины, если не порву связи с ним и не примкну к союзным державам, чьи благородные помыслы устремлены к укреплению тронов и независимых наций…» Как видим, в этом воззвании защита «интересов бывшей родины» сводится Мюратом к «благородным помыслам», устремленным «к укреплению тронов». Он так «заигрался в короля», что не заметил, как дошел до предательства. Даже известный французский исследователь Жан Тюлар, который снисходительно относился к Мюрату, вынужден был воскликнуть: «Можно лишь с некой гадливостью смотреть на подобную перемену ориентации, и приходиться признать, что тут мы уже видим далеко не героя Лейпцига».

В своем последнем разговоре с Наполеоном Мюрат попытался оправдать свой отъезд из армии тем, что его присутствие сейчас необходимо именно в Неаполе. Но император не питал иллюзий относительно истинных намерений короля Неаполитанского, ему ведь тоже кое-что докладывали о выкрутасах родственника. Однако никаких упреков Мюрату он не высказал. Просто крепко обнял его, возможно чувствуя, что больше никогда его не увидит. Так оно и случилось.

В Неаполе Мюрат оказался в окружении лиц, ненавидевших Наполеона и настаивавших на выступлении против него. И он это сделал. В соответствии с подписанным договором 30-тысячная армия Мюрата в начале 1814 года нанесла удар в тыл войскам Е. Богарне в Северной Италии. 19 января маршал занимает Рим, Флоренцию и Тоскану. Но при этом воевал он крайне нерешительно, медленно, избегая активных боевых действий. Мюрат уже не обнаруживал прежней энергии и мало чем помог австрийцам на поле боя. Это позволило Е. Богарне даже нанести им несколько поражений.

Когда Наполеон получил донесение об измене зятя, он поначалу отказывался в это поверить. «Нет, нет, – кричал он, – не может этого быть! Мюрат, кому я отдал свою сестру; Мюрат, кому я отдал трон! Евгений (Богарне) ошибается! Не может Мюрат выступить против меня!» Но уже через несколько дней наступило горькое прозрение. Новые сведения, поступившие из Италии, сомнений не вызывали. Но кроме измены зятя, Наполеона в эти дни постигло еще более тяжкое разочарование. Оказалось, что его любимая сестра Каролина со своим мужем-предателем заодно. Император был буквально сражен такой черной неблагодарностью своих близких. Для него, человека с патриархальным корсиканским менталитетом, семья считалась святым понятием. Лишь ради этого он не только многое терпел от своих алчных и сварливых родственников, но и многое им прощал!

Получив новые сведения о переговорах Мюрата с австрийцами, Наполеон теперь винит в этом не столько маршала, сколько свою сестру, которая подтолкнула его к измене: «Причина этого предательства – в его жене, – говорит он. – Да, это Каролина! Она полностью подчинила его себе! Он так ее любит!» В письме к Фуше Наполеон вновь дает волю своим чувствам по отношению к семейству Мюратов: «Поведение неаполитанского короля позорно, а королевы – совершенно бесстыдно. Я надеюсь дожить до того, чтобы отомстить за себя и за Францию за это оскорбление и такую страшную неблагодарность».

А что же Мюрат? У него периодически возникают приступы раскаяния. Так, находясь на поле боя у Реджио (Реджо), которое было завалено трупами французских солдат, павших от неаполитанских пуль, Мюрат в эмоциональном порыве пишет Наполеону: «Сир, скажите лишь слово, и я пожертвую семьей, подданными; и я погибну, но на Вашей службе. Навернувшиеся на глаза слезы мешают мне продолжать…» Однако такие приступы раскаяния быстро проходят, и он продолжает преследовать свою единственную цель – любой ценой удержаться во главе Неаполитанского королевства. Да и Каролина призывает его быть твердым и не сворачивать с избранного пути. В это время Наполеон, стараясь достучаться до ее совести, пишет ей письмо, в котором указывает на неспособность Мюрата оценить политическую обстановку и отсутствие у него моральных принципов: «Ваш супруг очень храбр на поле сражения, но слабее женщины или монаха, когда не видит неприятеля. У него нет совсем моральной храбрости!» Но все усилия императора бесполезны – мосты уже сожжены! И все же Наполеон еще пытается спасти своего любимца. В феврале 1814 года он пишет ему письмо, в котором среди горьких фраз звучит последний совет: «Воспользуйся, раз уж так случилось, преимуществом измены, которую я объясню исключительно страхом, для того, чтобы оказать мне услуги ценной информацией. Я рассчитываю на тебя… Ты принес мне столько вреда, сколько только мог, начиная с твоего возвращения из Вильно; но мы больше не будем касаться этого. Титул короля сорвал тебе голову. Если ты желаешь сохранить его, поставь себя правильно и держи свое слово». Но Мюрат не прислушался и к этому пожеланию венценосного шурина.

В то время как маршал метался в поисках выхода из создавшейся ситуации, Каролина оставалась верна себе. Она плела интриги и меняла любовников. На сей раз королева Неаполитанская завела любовный роман не с кем-нибудь, а с самим князем Клеменсом Венцелем Лотаром фон Меттернихом. Красавец-дипломат, покоривший немало сердец знатных дам, охотно вступил с ней в связь. Каждый из них искал в этом романе свои выгоды. Австрийца не столько привлекли прелести темпераментной правительницы, сколько возможность «половить рыбку в мутной воде». Каролина тоже была не промах: знала, на кого можно делать ставку – ведь такой любовник мог сделать многое. Меттерних не только не скрывал своих отношений с мадам Мюрат, но даже откровенно выставлял их напоказ: на его пальце красовался вульгарный перстень, сплетенный из ее волос. Наполеон знал об этом романе, и это выводило его из себя. Казалось, что лишь один Мюрат не ведал об измене супруги. По крайней мере, он всячески пытался делать вид, что ситуация под контролем. На самом же деле у него уже ничего не оставалось, кроме его собственной шпаги. Но скоро и она ему больше не понадобится.

Став на путь предательства и измены, семейство Мюратов само себя загоняло в угол. Сторонники Наполеона, которые совсем недавно были их друзьями, теперь их просто презирали и ненавидели. А от Каролины отвернулась даже ее мать. Дочь пыталась оправдаться перед ней, заявив, что не виновна в происшедшем и никак не влияла на решения своего мужа. Но мадам Летиция, хорошо знавшая, на что способна Каролина, возразила ей: «Только через твой труп смог бы твой муж порвать с твоим братом, твоим благодетелем и твоим господином».

Отречение Наполеона еще больше запутало планы маршала. В мае 1814 года он отводит свои войска в Неаполитанское королевство. А что же делать дальше? Мюрат в растерянности. Надо сказать, что ему всегда было свойственно метаться в поисках наиболее выгодных условий, особенно когда вокруг все было зыбко и неясно. Хотя после падения Наполеоновской империи Мюрат и Каролина остались единственными из клана Бонапартов, кому удалось удержаться на своих местах и сохранить корону, они не чувствовали себя в безопасности. Незримое клеймо предательства словно отгородило их от окружающих: им не верили даже австрийцы, которых с такой легкостью венценосные супруги записали себе в друзья. К тому же Папа Пий VII настаивает на возвращении их королевства неаполитанским Бурбонам, а воссевший на прародительский трон во Франции Людовик XVIII тоже намерен оспаривать право Мюрата на неаполитанскую корону, отнятую у легитимной династии. В этих условиях положение Иоахима и Каролины становится более чем неопределенным. Загнанный в угол, Мюрат доходит до того, что готов теперь предать своих нынешних союзников и заключить оборонительный союз с Парижем против… Австрии. В мае 1814 года он даже пишет раболепно-заискивающее письмо французскому королю: «Прошу Ваше Величество принять мои поздравления. Провидение призвало Вас на трон Людовика Святого и Генриха IV. Рожденный французом, я храню в сердце чувства почтения и любви к благородной крови Генриха IV и Святого Людовика». И тут же расточает добрые уверения итальянским патриотам, ратующим за независимость Италии.

Читая все это, нельзя не задаться вопросом: неужели Мюрат действительно верил в то, что ему, человеку, не имеющему богатой родословной, пламенному революционеру и соратнику Наполеона, феодальные монархи позволят спокойно восседать на троне, отобранном у «законных» правителей? Если он на самом деле рассчитывал на это, то его наивность, доверчивость, политическая безграмотность и совершенная недальновидность не могут не удивлять. Как и следовало ожидать, притязания наполеоновского маршала на Неаполь не получили поддержки среди участников Венского конгресса 1814–1815 годов, куда его представители даже не были допущены. В пространном заявлении, сделанном там министром иностранных дел Франции, князем Шарлем Талейраном, настоятельно предлагалось вернуть неаполитанский престол «легитимному монарху». Этот прожженный интриган и лицемер, названный Наполеоном «дерьмом в шелковых чулках», когда-то выступавший против императора с Мюратом заодно, теперь не жалел для него пренебрежительных выражений: «О каком это неаполитанском короле идет речь? Мы совершенно не знаем человека, о котором здесь говорят. Необходимо изгнать Мюрата, ибо пора вытравить неуважение к законному престолонаследию из всех уголков Европы, если мы не хотим, чтобы Революция продолжала тлеть». В том же духе высказался и представитель испанского двора, граф де Лабрадор. Их поддержал русский посланник Каподистрия: «Он (Мюрат) – глава масонов и сторонник итальянской независимости; стоит лишь внимательно прочитать то, что выходит из его лавочки, и вы всегда найдете слова „единство“, „независимость“, „национальные силы“, с помощью которых он пытается привлечь симпатии итальянцев для увеличения числа своих сторонников на полуострове».

Уяснив, что обстановка на конгрессе складывается не в его пользу, Мюрат поспешил в Неаполь. Там он срочно приступил к укреплению своей армии, готовясь к самому худшему. Но тут события во Франции вновь приняли неожиданный оборот.

Возвращение Наполеона с острова Эльба и его первые успехи на французской земле наконец-то подтолкнули короля Неаполитанского к решительным действиям. Он быстро забывает о своих нынешних союзниках и объявляет себя сторонником императора, которому пишет восторженное письмо: «С невыразимой радостью узнал я об отплытии Вашего Величества к берегам Империи. Мне хотелось бы получить некоторые сведения о возможных передвижениях наших войск в Италии и во Франции… Именно теперь я смогу Вам доказать, как я всегда был Вам предан и оправдаться в глазах Европы и Ваших собственных, заслужив справедливое мнение обо мне».

Но Наполеон теперь не так легковерен, да и не до Мюрата ему сейчас: он уверяет европейские державы в том, что хочет мира, а не войны. Поэтому император вовсе не спешит принять в свои объятия «блудного сына», вернее, зятя-предателя. Зато Мюрат проявляет недюжинную прыть: император только приближается к Парижу, а он уже объявляет войну Австрии. И тем самым в очередной раз невольно оказывает Наполеону медвежью услугу, подрывая у европейцев доверие к его мирным инициативам. В результате те объявляют Франции войну.

Между тем Мюрат, чтобы привлечь на свою сторону итальянцев, в прокламации от 30 марта провозглашает себя освободителем итальянского народа от австрийского ига и обещает им конституцию. Это необдуманное решение вызвало резкий протест со стороны неаполитанского министра иностранных дел, герцога Марцио Мастритта Галло и конечно же супруги Каролины. Она была им так разгневана, что прилюдно обвинила в безумии. И надо сказать, что в этом случае была недалека от истины. «Разве не достаточно для крестьянина из Керси занимать самый прекрасный из тронов Италии? Так нет, ему бы хотелось владеть всем полуостровом!» – возмущалась Каролина. Однако на маршала уже ничто не могло повлиять. Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Мюрат неуклонно шел к своей гибели.

Военные действия продлились недолго. 2–3 мая 1815 года в битве у реки Толентино его войска были наголову разбиты, а армия превратилась в беспорядочную толпу беглецов. В это же время на юге Италии разгорелось восстание в пользу прежнего короля Неаполя Фердинанда. Подавленный и побежденный Мюрат возвратился 18 мая в Неаполь в сопровождении эскорта, состоявшего всего лишь из четырех польских уланов. Здесь он узнал, что неаполитанцы свергли его и, следовательно, король Иоахим-Наполеон больше не существует. Каролина встретила его жестокими упреками. В ответ на них совершенно опустошенный Мюрат только произнес: «Не удивляйтесь, что видите меня живым, я сделал все, что мог, чтобы умереть».

Низложенный король якобы провел последнюю ночь в своем дворце. А на следующий день, с наступлением темноты, захватив деньги и зашитые за подкладку драгоценности, он под видом простого матроса отплывает на корабле из Неаполя во Францию. Высадившись в Канне, Мюрат снова предлагает свои услуги и шпагу Наполеону. Но тот не простил ему измены и даже не пожелал его видеть. Некоторое время беглый король и маршал жил в Каннах затворником на правах частного лица. Он все еще продолжал надеяться на благосклонность шурина и даже обижался на его холодное отношение к себе. Так, в одном из писем Мюрат сетует: «Я все потерял ради Франции, Императора, а теперь он называет преступлением то, что я сделал, причем по его приказу. Он отказывает мне в разрешении сражаться и отомстить за себя… Я не свободен даже в выборе места собственной ссылки». Конечно, все эти жалобы – лукавство и самообман, рассчитанные на публику. Мюрат или старается забыть, или делает вид, что не понимает, почему его клеймят предателем. Наконец, император передает ему указание ждать дальнейших распоряжений в Тулоне. Но это была чистая формальность. Он вовсе не собирался принимать беглого маршала на службу. Так что в последних битвах Наполеона, в том числе и при Ватерлоо, тот участия не принимал. В феврале 1816 года, будучи уже на острове Святой Елены, бывший император вспоминал: «Судьбой было предрешено, чтобы Мюрат пал. Я мог взять его на Ватерлоо, но французское войско было столь патриотично, столь честно, что сомнительно, чтобы оно перебороло то отвращение и тот ужас, которые испытывало к предателям. Не думаю, что я имел столько власти, чтобы поддержать его, и все же он мог принести нам победу. Нам очень не хватало его в некоторые моменты того дня. Прорвать три или четыре английских каре, – Мюрат был создан для этого; не было более решительного, бесстрашного и блестящего кавалерийского начальника». Последние фразы этого высказывания звучат как эпитафия. И они действительно могут ею считаться, ибо сказаны Наполеоном через три месяца после гибели Мюрата. Но за этот короткий отрезок времени беглый маршал успел совершить еще одну авантюру, последнюю в его жизни…

Последняя авантюра беглого маршала

После катастрофы при Ватерлоо и второго отречения Наполеона положение Мюрата сделалось не просто зыбким и неопределенным, но и очень опасным. С возвращением к власти Бурбонов во Франции начал свирепствовать «белый террор». Были составлены списки наиболее опасных для королевской династии лиц, большинство из которых составили военные. На наполеоновских маршалов объявили настоящую охоту. Кампанию по их «отлову» возглавил министр полиции короля Людовика XVIII Жозеф Фуше – знаменитый мастер грязных дел. Соратников Бонапарта предлагалось предать суду военного трибунала, что фактически обрекало их на верную смерть. С каждым днем этот «белый террор» набирал силу: расправы над сторонниками «узурпатора» следовали одна за другой. И конца им не было видно.

Мюрат метался по югу Франции, не зная, на что решиться. Ежедневно он подвергался опасности попасть в руки роялистов или бесчинствующих в тех краях многочисленных бандитских шаек. От данного ему совета сдаться австрийцам Иоахим отказался. Но вскоре он вынужден был искать покровительства и у Австрии, и у Англии. Англичане предпочли уклониться от ответа. А австрийцы хоть и согласились предоставить ему гарантии безопасности, но поставили одно, самое больное для него условие – полный отказ от притязаний на неаполитанский престол. Теперь он вынужден был принять его. Взамен этого Австрия пообещала выдать Мюрату паспорт с условием подчинения австрийским законам, предоставить титул графа и местожительство в Богемии.

Но тут вдруг беглый маршал неожиданно узнает о том, что тулонская полиция уже назначила за его голову награду и его усиленно разыскивают желающие подзаработать на его поимке. Поэтому 23 августа 1815 года Мюрат срочно покидает Францию. На утлом суденышке он добирается до Корсики[13], где и находит не только укрытие от преследований роялистов, но и восторженный прием у населения. Дело в том, что власть Бурбонов на острове еще не утвердилась и местные жители принимают его как короля. Здесь он собирает небольшой отряд, состоящий из 250 своих вооруженных сторонников, – конечно, не армия, но все же… А через месяц на Корсику прибыл австрийский представитель с паспортом и гарантиями спокойного и безопасного проживания бывшего короля в австрийских владениях. Однако Мюрат к тому времени уже изменил свои намерения. Он напрочь забыл о своих договоренностях с австрийскими властями. Ему очень понравился восторженный прием и теплое отношение к нему корсиканцев. И под впечатлением от всего этого он решается на последнюю в своей жизни авантюру – повторить то, что сделал Наполеон в марте 1815 года. Вот что пишет по этому поводу британец Рональд Делдервилд: «На Мюрата огромное впечатление произвела театральность, которой сопровождалась высадка бежавшего с Эльбы Наполеона, и тот великолепный жест, это его безбоязненное приближение к войскам, посланным арестовать его, эта его демонстрация ордена Почетного легиона на открытой груди. Именно этот жест был особенно привлекателен для Мюрата… Теперь же он решил, что настал момент применить тот же самый прием и взлететь на неаполитанский трон на гребне народного восхищения. Однако выбирать правильный момент для нападения он мог, только возглавляя кавалерийскую атаку. К сожалению, он не только неправильно выбрал этот момент, но и неверно оценил два фактора: характер неаполитанцев и свою собственную популярность в их среде».

Но Мюрат не думает ни о каких факторах. Его вновь обуревают мысли о возвращении короны любой ценой. Им как всегда движет жажда славы и власти, помноженная на непроверенные сведения, переданные ему из Неаполя. О том, что его там якобы любят и уже давно ждут. Об этом писалось в письмах, полученных им из королевства от своих сторонников. Они настойчиво звали его, уверяя, что стоит только ему высадиться в Италии, как неаполитанский трон тут же падет к его ногам. Легкомысленный гасконец «купился» на эту «утку». Он настолько уверовал в подлинность этих писем, что остановить его уже было совершенно невозможно. На самом же деле неаполитанцы давно забыли о нем. А вся эта хитроумная комбинация с мифическими сторонниками Мюрата в Италии была не чем иным, как ловушкой, придуманной и воплощенной в жизнь агентами неаполитанской полиции. Как показали новейшие исторические исследования, ее автором был шеф полиции, министр Медичи. Основная цель операции состояла в том, чтобы выманить маршала Мюрата с Корсики, схватить его и передать в руки Бурбонов.

Наивный храбрец и рубака сам прыгнул в уготованную для него мышеловку. В сентябре 1815 года он получил известие о том, что неаполитанцы готовы встать под его знамена. Проверить эту информацию, как и предыдущую, он тоже не удосужился. В спешке заложив часть своих драгоценностей, Мюрат нанимает на вырученные деньги 200 солдат-корсиканцев и 6 небольших кораблей. И с этой скудной флотилией он 28 сентября отплывает из Аяччо в сторону Италии.

Абсурдность всей этой затеи была очевидна с самого начала. Ну разве это не безумие – отправляться с двумя сотнями ненадежных наемников на завоевание Неаполитанского королевства, в котором находилась 200-тысячная австрийская армия?! Наивный расчет Мюрата на народное восстание был не более чем игрой пылкого гасконского воображения. Но маршал вообще не любил думать, а тем более считаться с реальным положением вещей. На самом деле он не имел никакого представления об истинной ситуации на юге Апеннинского полуострова и действовал наобум. Одним словом, предпринятая Мюратом акция являлась чистейшей авантюрой и непростительной для опытного военного ошибкой. Тем более что провал ее был предрешен еще и предательством.

Флотилией Мюрата командовал бывший пират Барбара, подкупленный Медичи. Ураганные ветры сильно задержали продвижение кораблей. Затем разразилась сильная буря и шторм. Воспользовавшись этой ситуацией, капитаны нескольких судов, находившиеся в сговоре с Барбарой, увели их в разные порты. Таким образом у Мюрата осталось всего два корабля.

Дальнейшие события историки излагают по-разному, хотя с одним и тем же итогом. По одной версии, судно с Мюратом на борту было приведено Барбарой в Калабрию, к городу Пиццо. По другой – соратники вроде бы уговорили маршала отказаться от авантюры с Неаполем, идти в Триест и там сдаться австрийцам. Тот, как всегда, с легкостью поддался на уговоры. Но такой поворот событий не входил в планы шефа неаполитанской полиции и его подручных. Поэтому капитан корабля убедил Мюрата совершить высадку по дороге, якобы для пополнения провизии. И 8 октября он сошел на берег вместе с 28 солдатами близ города Пиццо. Во главе этого небольшого отряда бывший король направился к городским воротам. Вскоре они появились на главной площади Пиццо, где по случаю воскресенья шла бойкая рыночная торговля. Надо сказать, что процессия, которую увидели местные жители, выглядела довольно причудливо (и здесь сказалась склонность гасконца к театральным эффектам). Впереди шел Мюрат, облаченный в расшитый золотом синий мундир с эполетами, треуголку с черными шелковыми шнурами и кокардой, отделанной двадцатью двумя крупными бриллиантами. С ног до головы он был увешан оружием. Не менее красочное зрелище представляли и сопровождавшие его солдаты, одетые в полную униформу. Некоторые исследователи пишут, что как только наемники выкрикнули: «Да здравствует король Иоахим!», громадная толпа черни набросилась на них с палками. Несмотря на отчаянное сопротивление, Мюрат был сбит с ног, страшно избит и в полуживом состоянии доставлен в тюрьму.

Но большинство историков склонны считать, что все происходило несколько иначе. Жители Поццо встретили процессию Мюрата без враждебности, хотя и без восторга, весьма сдержанно. Не найдя здесь поддержки, по настоятельной просьбе своих спутников он направился в районный центр Монте-Леоне. Но там его команду обстреляли полицейские (возможно, это была засада). Стало понятно, что предприятие рухнуло и необходимо срочно спасаться. Однако вскоре Мюрата и его свиту стала преследовать толпа во главе с неким Джорджо Пеллегрино. В результате перестрелки большая часть наемников сбежала. А маршал с горсткой самых преданных соратников отступил к месту высадки. Но своего корабля там они не обнаружили. Так Мюрат попал в западню, из которой ему уже было не выбраться. Он был так избит настигшими его преследователями, что его роскошный мундир превратился в лохмотья. Если бы не подоспевший с небольшим отрядом солдат капитан Трентакапилли, разъяренная толпа могла бы разорвать его в клочья. Капитан приказал арестовать бывшего короля, и его как обычного уголовника провели через весь город под конвоем в тюрьму. Высыпавший на улицы народ с любопытством глядел на экс-монарха и, как обычно, безмолвствовал.

Но как бы то ни было, судьба беглого маршала была предрешена. Его заточили в замок, некогда возведенный Фердинандом Арагонским для защиты побережья. Полиция в ожидании дальнейших инструкций от правительства Неаполя обращалась с бывшим королем уважительно. Правда, камера, в которую его поместили, представляла собой свиной хлев. Пол ее был покрыт клейким навозом, по стенам ползали отвратительные гады, а свет и воздух проникали через маленькую отдушину, да и та была наполовину завалена мусором. Здесь уже было не до театральных эффектов…

Стремясь придать, по сути, запланированному убийству соратника Бонапарта законную форму, правительство неаполитанских Бурбонов решило провести над ним военный суд. Но Мюрат заявил, что никакой суд не вправе выносить приговор ему, монарху. Не правда ли странное заявление в устах бывшего якобинца и последователя революционных идей? Удивительная метаморфоза: человек, который когда-то желал изменить фамилию Мюрат на Марат, стал взывать к соблюдению священного права королей! Он так уверовал в то, что действительно является помазанником Божьим, что заявил своим судьям: «Частным людям не дано судить короля, ибо над ним только Господь и народ. Если же меня считают лишь маршалом империи, то только совет маршалов может судить меня, равно как генерала – совет генералов».

Во время допросов он уклонялся от прямых ответов и отвергал обвинение в том, что высадился на берег якобы для того, чтобы поднять восстание. По его утверждению, высадка была случайной: его корабль был занесен сюда бурей. Но в качестве улики ему была предъявлена найденная в вещах прокламация с призывом к восстанию, которую кто-то «забыл» уничтожить перед высадкой. Для суда над Мюратом была учреждена военная комиссия из семи человек. Ее председателем был назначен штабной адъютант Фазуло, некогда служивший у маршала. Отказавшись предстать перед этой комиссией, Мюрат сказал: «Перед палачами не защищаются!» Он считал унизительным для себя оправдываться перед такими мелкими военными чиновниками и то же самое запретил делать своему адвокату, объяснив это так: «Это не мои судьи, а мои подданные. Они не имеют права судить своего монарха, и я вам запрещаю что-либо говорить в мою защиту». Во время суда Мюрат держал себя с большим достоинством, а вынесенный ему 13 октября смертный приговор он назвал бесчестным. Но выслушал его спокойно, с гордым и презрительным видом.

Такой приговор был вынесен бывшему королю как нарушителю народного спокойствия и опасному преступнику. Он должен был быть приведен в исполнение немедленно. Осужденному было предоставлено лишь полчаса, чтобы побеседовать со священником и исповедаться. Интересно отметить, что все эти нормы были прописаны в Уголовном кодексе, введенном в свое время самим же королем Иоахимом.

Еще до суда, понимая, чем он может закончиться, Мюрат написал несколько писем: супруге, королю Фердинанду, послам Англии и Австрии. В двух последних он обращался к государствам антинаполеоновской коалиции с просьбой взять его под свою защиту. Но помочь ему уже никто не мог, а тот, кто мог, – не захотел. В трогательном прощальном письме Каролине он выразил сожаление лишь о том, что умирает вдали от детей. Когда перед ним появился священник, чтобы исповедать перед смертью, Мюрат принял его почтительно, но от исповеди отказался: «Нет, нет! Я не хочу исповедоваться, потому что не совершал греха».

Перед расстрелом маршал предпочел одеться очень просто: белую рубашку и такие же брюки дополнили голубой жилет с плащом и привычные черные гусарские сапожки. Время карнавальных костюмов миновало. Во дворе, куда его вывели, было так тесно, что ружья солдат едва не упирались ему в грудь. Мюрат достойно встретил казнь: не позволил завязать себе глаза, отверг предложение повернуться спиной к стрелявшим и сам командовал своим расстрелом. Перед тем как отдать взводу команду «Пли!», он обратился к нему с просьбой: «Солдаты, исполните свой долг, стреляйте в сердце, но пощадите лицо!» Красавец-маршал, всю жизнь заботившийся о своей внешности и считавший ее одним из своих достоинств, не хотел выглядеть обезображенным и после смерти. Но просьбу выполнили не все: шесть пуль пробили грудь Мюрата, а одна – то ли намеренно, то ли случайно – пронзила его правую щеку, изуродовав красивое лицо.

Успел ли маршал перед смертью понять, кто и зачем его предал, или ушел в мир иной в неведении, так и осталось неизвестным. Как неизвестно и то, где покоятся его останки. По одной версии, их погребли в церкви, строительству которой он способствовал. По другой – захоронили в общей могиле на местном кладбище. Со временем она затерялась. А по словам современного французского исследователя Жана Тюлара, останки Иоахима Мюрата «были расчленены и смешаны с останками тысяч других человек в подземельях церкви Святого Георгия Мученика в Пиццо. Сделали это с целью, чтобы их невозможно было опознать». А верноподданным жителям городка за поимку «бунтовщика» новый король даровал свое монаршее благоволение и освободил от соляной пошлины.

Так закончилась одна из самых головокружительных военных карьер в истории человечества: за 20 лет Иоахим Мюрат прошел путь от солдата до маршала Франции. Он был истинным сыном своего времени – сложного и противоречивого. И как в этом времени, в нем самом причудливо переплетались доброта и доверчивость с завистью и тщеславием, искренность и наивность со склонностью к авантюрам, преданность своему кумиру Наполеону со способностью легко предать его. Сквозь золото мундира порой проглядывала неблагодарная душа, а в его красивой голове роились низменные мысли.

Но прошедшие два столетия расставили все по своим местам, воздав маршалу по заслугам. Франция увековечила память о нем, переименовав его родной город Лабастид-Фортюньер в Лабастид-Мюра и назвав именем маршала один из бульваров Парижа. Величественный памятник Мюрату установлен на могиле одной из его дочерей – Летиции, скончавшейся в 1859 году. А лучшей эпитафией к нему можно считать слова Наполеона о маршале: «Я никогда не видел человека храбрее, решительнее и блистательнее его во время кавалерийских атак!» Но надо признать, что не только храбростью и отвагой, проявленными в сраженьях, но и геройской смертью Иоахим Мюрат, по сути, искупил все свои поступки, метанья и бесславный конец последней авантюры…

Ж. Б. Бернадот: соратник или соперник?

Гасконец против корсиканца

Карьерист или бесстрашный герой?

Судьба мира находилась в руках француза. Имей он рассудок и силу духа, равные тому высокому положению, которое он занимал, будь он добрым шведом, кем он, по его уверениям, являлся, он мог бы восстановить славу и могущество принявшей его страны, отвоевав Финляндию и войдя в Санкт-Петербург еще до моего прибытия в Москву. Но им владели личные соображения, глупое тщеславие и всевозможные низкие страсти.

Наполеон о Бернадоте

Во все времена на небосводе истории зажигались и гасли яркие звезды. Но они не исчезали бесследно. И если внимательно приглядеться, то вся история человечества испещрена прочерками некогда ярко горевших звезд. Одной из них по праву можно назвать Жана Батиста Бернадота, сумевшего благодаря своим незаурядным способностям сделать блистательную карьеру. Его путь – это путь от простого французского солдата до шведского короля. О его личности до сих пор ходят противоречивые слухи, складываются легенды. Исследователи и биографы так и не могут прийти к единому мнению: чем объясняется его столь стремительный и невероятный взлет?

«Автор обстоятельной и, возможно, одной из самых удачных биографий Бернадота, сэр Данбар Планкет Бартон, выразительно озаглавил свою книгу о нем „Изумительная карьера Бернадота“. Нет причин не соглашаться с Бартоном. Даже на фоне грандиозного жизненного поприща Наполеона Бонапарта карьера Бернадота и впрямь изумительна», – пишет российский историк А. Егоров.

Основатель знаменитой шведской королевской династии Жан Батист Жюль Бернадот никогда не предполагал, что он, француз по национальности, не будучи дворянином по происхождению, станет королем Швеции. Хотя городок По – столица Беарна (исторической гасконской провинции), откуда он был родом, был родиной и других выдающихся личностей. Именно тут появился на свет легендарный гасконец – известный всему миру благодаря произведениям А. Дюма – граф д’Артаньян. Земляком Бернадота был и Генрих IV Наваррский, основатель пятой по счету королевской династии во Франции.

По происхождению Жана Батиста нельзя назвать стопроцентным аристократом. Хотя его мать, урожденная де Сен-Жермен, вышла из дворянского рода, но, по утверждению его биографа А. Палмера, она была не дворянкой, а дочерью фермера, весьма состоятельного и влиятельного в своем округе. Отец же, Анри Бернадот, состоял юристом в коллегии королевских адвокатов. Как бы то ни было, чета Бернадотов являла собой образец вполне обеспеченных и уважаемых людей в округе.

Можно сказать, что Жану Батисту повезло. Он родился в правильное время и в правильном месте. В 1790 году, когда во французской армии были сняты все запреты на занятие командных должностей людьми, не принадлежавшими к аристократическому сословию, Бернадот-младший хоть и принадлежал к уважаемой фамилии, вряд ли смог бы достигнуть таких высот. «К тому времени, когда Жанна Бернадот произвела на свет пятого и последнего ребенка, в жизни Европы произошли важные перемены: закончилась Семилетняя война. В результате нее, пустив по ветру государственную казну и потерпев ряд „образцовых“ поражений на суше и на море, „возлюбленный король“ Людовик XV лишился почти всех сколько-нибудь значимых для Франции колоний. Престиж монархии Бурбонов и в стране, и за ее пределами упал до невиданно низкой отметки», – отмечает А. Егоров.

Если бы не внезапная смерть Бернадота-старшего, жизнь Жана Батиста сложилась бы иначе. Как и предполагалось, он пошел бы по стопам отца. Но, видно, у Фортуны были несколько другие планы насчет несостоявшегося адвоката. Бернадот бросил учебу и в августе 1780 года пополнил ряды добровольцев в Королевский морской полк. Полк предназначался для службы на островах, за океаном, в морских портах. Сегодня это самый престижный и элитный вид пехоты, а тогда в нем служили, по большей части, любители дальних странствий и приключений.

Примечательно, но первые шаги в своей карьере Бернадот начинал на родине Наполеона – Корсике. Впоследствии судьба не раз будет сводить этих незаурядных людей. За полтора года службы там ничего выдающегося с Жаном Батистом не произошло. Разве что молодой морской пехотинец приобрел славу лучшего фехтовальщика и покорителя женских сердец, да еще увез с острова своеобразную «награду» – малярию, которая будет ему напоминать о себе до конца жизни. Позже, с 1784 года он будет нести гарнизонную службу в Гренобле, в чине сержанта. Начальство выделяло гасконца. Так, по словам Данбара Планкета Бартона, он был замечен во время смотра полка генерал-инспектором, который сказал полковнику: «Если ваш адъютант так умен, как кажется, полк вправе им гордиться». На что полковник ему ответил: «Могу вас уверить, что внешность – это наименьшее из его достоинств». Забегая вперед, стоит отметить, что пройдет не более 15 лет, и это суждение о Бернадоте сменится совершенно противоположным: в высшем свете Парижа о нем будут говорить, что он «обращает на себя внимание скорее своей внешностью, нежели своим умом».

А пока Бернадот выполняет разные задания командира полка, маркиза д’Амбера: обучает новичков, учит фехтованию, возвращает дезертиров. Позже у гасконца будет еще возможность доказать свою преданность маркизу д’Амберу. По всей вероятности, именно в то время в его жизни происходит одно немаловажное событие, о котором упоминает А. Егоров: «…есть некоторые основания полагать, что в бытность Жана Батиста в Гренобле он вступает в масонскую ложу. По крайней мере его единственное сохранившееся письмо к брату в По (март 1786 г.) подписано масонскими значками».

Между тем во Франции назревают революционные настроения. Все чаще на улицах городов и сел вспыхивают народные восстания. В одном из них Жану Батисту пришлось отличиться. Находясь в Гренобле, он участвует в разгоне такой манифестации. Горожане, доведенные до отчаяния, крайне враждебно относились к солдатам. Во время стычки разгневанная женщина подбежала к Жану Батисту и отвесила ему оплеуху. Дальнейшие действия Бернадота показали, что он был готов действовать незамедлительно и… без сантиментов. Молодой офицер приказал открыть огонь по безоружным людям. Мостовая обагрилась кровью. Горожане стали забрасывать солдат камнями. Сам Жан Батист был ранен и едва унес ноги. С крыш и балконов на карателей посыпалась черепица. День 7 июня 1788 года вошел в историю Франции как «день черепиц», а имя Бернадота впервые попало на ее страницы, причем как верного слуги короля.

Но что примечательно, витавшие в стране идеи «свободы, равенства и братства» в то же время захватывают и самого Жана Батиста, и в революционном порыве он делает себе татуировку «Смерть тиранам». Стоит отметить еще одно важное событие в его жизни. В мае 1789 года Морской полк передислоцировался в Марсель. Здесь Жан Батист снял для себя скромную комнату в доме зажиточного торговца шелком Франсуа Клари. Дочери Франсуа – тогда 18-летняя Жюли и 12-летняя Дезире – впоследствии сыграют большую роль не только в жизни самого Бернадота, но и других выдающихся деятелей французской и мировой истории. Но это будет позже.

Францию лихорадило. Революционные настроения стали проникать и в солдатские казармы. Солдаты все чаще отказывались подчиняться приказам офицеров. Образовывались новые политические партии, требующие вывести из города регулярные войска и перепоручить охрану отрядам национальной гвардии (буржуазным воинским формированиям). Описывая обстановку в городе и действия Бернадота в соответствии с ней, А. Егоров отмечал: «В такой ситуации почти неизбежным становится конфликт между линейными войсками, точнее офицерским корпусом старой армии и руководством национальной гвардии. То, что возврат к „старому порядку“ невозможен, поняли далеко не все и далеко не сразу. Когда маркиз д’Амбер, поссорившись с национальными гвардейцами, пригрозил им поркой, он сам чуть было не угодил на фонарь (виселицу). Маркиза выручил Бернадот с группкой солдат, пробившийся к полковнику и буквально выхвативший его из рук разгневанных национальных гвардейцев. Чтобы спасти жизнь д’Амберу, Бернадоту и его товарищам даже пришлось обнажить шпаги. До кровопролития дело, однако, не дошло, и противники разошлись мирно. Проявив весь свой гасконский темперамент в деле спасения начальника, Бернадот столь же отважно поступал и впоследствии. По его инициативе и с его подписью в Национальное собрание была направлена бумага в защиту д’Амбера. Заступничество помогло. Инцидент был исчерпан».

Однако большинство историков очень осторожно делают свои выводы относительно Бернадота. Они считают, что «большинство равных ему по званию ненавидело его, считая честолюбцем, приспособленцем сомнительных дарований, человеком, который ожидает исхода событий невдалеке так, чтобы в случае выгоды мгновенно оказаться „при делах“, а если обстановка неблагоприятная – выйти сухим из воды». Вот какую характеристику, в частности, давал ему Я. Нересов: «Законченный карьерист, очень умный и столь же волевой Жан Батист быстро смекнул, что именно революция даст ему возможность добиться того, о чем он мечтал с юности. Хитрый беарнец приложил все свои незаурядные дарования, чтобы вознестись как можно выше на гребнях мутных революционных волн. Своей невероятной работоспособностью, чрезвычайным красноречием, природным умением увлекать за собой толпу Бернадот очень напоминал Дюмурье – такого же авантюриста, как и он».

Другого мнения придерживается А. Егоров: «Честолюбивый Жан Батист верит, что у него будет шанс отличиться: „Я рассчитываю вскоре стать капитаном, – пишет он брату в По и, как бы смутившись, замечает: – Но все эти размышления для меня не столь притягательны, как мысли о Свободе… Что бы ни случилось, я не покину свой пост и всегда буду руководствоваться честью и долгом… следуя за своей совестью…“ И далее он продолжает: „Можно ли доверять этой самохарактеристике Жана Батиста? Наверное, да“. Зловещий Фуше в своих мемуарах почти дословно повторяет то, что сказал о себе Бернадот: „Честолюбие, – писал гений полицейского сыска, – несомненно, было его преобладающей страстью, но то было благотворное и благородное честолюбие… свобода была той ценностью, которой он был искренне предан“».

И вот мечты гасконца становятся реальностью. В начале 1792 года он уже лейтенант, правда, революционной армии. Буквально в течение недели Жан Батист получает повышение по службе: капитан, майор, полковник… Но нельзя сказать, что он не испытывал при этом никаких затруднений. Вот что пишет А. Егоров: «Бернадот остро переживал упадок армейской дисциплины и всеми средствами пытался добиться ее неукоснительного соблюдения. „Армия без дисциплины, – говорил он, – может одержать победу, но не сможет извлечь из нее пользу“. За подобные „старорежимные“ представления о солдатском долге Бернадот едва не поплатился свободой. Лишь отвага, проявленная Жаном Батистом во время последовавшего вскоре сражения, избавила его от ареста. В бою полк Бернадота дрогнул под напором врага и начал отступать. Все попытки Бернадота остановить солдат были тщетны; увидев, что его слова не возымели действия, он сорвал свои эполеты, швырнул их на землю и воскликнул: „Если вы опозорите себя, бежав с поля боя, я отказываюсь быть вашим полковником!“. Солдаты остановились. Ситуация была спасена. Полицейский комиссар, намеревавшийся арестовать Жана Батиста и видевший происшедшее своими глазами, отменил приказ об аресте ревнителя воинской дисциплины».

Как видно из этого факта, Бернадот был смелым и решительным человеком. Но не только это сыграло свою роль в его дальнейшей блистательной карьере. Знакомство и дружба со многими выдающимися деятелями Франции – от Сен-Жюста, правой руки Робеспьера, до подлинного «льва французской армии» генерала, Франсуа Северина Марсо – лишь закрепили его успех. Также два с половиной года (с 1792-го по 1794 г.) он воевал под флагами знаменитых революционных дивизионных генералов Журдана и Клебера. За заслуги в знаменитой битве при Фрелюсе 29 июня 1794 года последний прямо после боя повысил Бернадота до бригадного генерала. Через три месяца (2 октября 1794 г.) Журдан присвоил беарнцу высший чин во французской революционной армии – дивизионного генерала. Историки подсчитали, что за 15 месяцев Жан Батист пять раз получал повышение по службе. Он всегда оказывался в самых опасных точках боя, снискав славу и уважение. Уже тогда солдаты и друзья называли его… «богом войны»! Причину столь высокого признания молодого генерала один из его биографов, Ле Гетте, видел в его личных качествах: «Не обладая выдающимися талантами стратега и тактика, Бернадот, однако, в полной мере обладает иными свойствами: способностью внушать солдатам уверенность в успехе и неким личным магнетизмом, побуждающим их следовать за ним, пренебрегая опасностью». Но по мнению А. Егорова, «уже тогда, в середине 90-х, обращает на себя внимание одна из черт, присущих Бернадоту-военачальнику: он никогда не бросает своих солдат в бой очертя голову. В иных случаях, – продолжает историк, – он склонен промедлить, проявив даже нечто вроде нерешительности. Порой он не отваживается ввязываться в чересчур рискованное предприятие. Это, конечно, вовсе не свидетельствует об отсутствии у него личного мужества. Напротив, в пылу сражения он – всегда на виду, всегда в самой гуще боя. 21 августа 1796 г., во время отступления Самбро-Мааской армии, в стычке под Дейнингом Бернадот получает рану пикой в голову. „Не будь у меня шляпы, – пишет он брату, – я бы погиб“. Таким образом, если Жан Батист и „не решается“ на какой-нибудь слишком „лихой“ маневр, то причиной тому вовсе не забота о собственной безопасности, а мысли о судьбе вверенных ему солдат. Может быть, именно эта черта характера Бернадота гораздо больше, чем иные качества, снискала ему любовь и уважение тех, кому пришлось сражаться под его началом».

Но нельзя не отметить, что во многих случаях, и это покажет будущее, такие вроде бы положительные качества Жана Батиста приобретут несколько иное значение. Вот что, к примеру, пишет Я. Нересов: «Между прочим, со временем неуемное честолюбие, амбициозность и тщеславие возобладают у Бернадота над разумом, взаимовыручкой. Понятия чести и долга будут ставиться им в зависимость от чинов, титулов и денежных пожалований. Его упрямый и независимый характер приведет к тому, что он будет чисто формально выполнять, а иногда и уклоняться от приказов, не несущих какой-либо выгоды лично для него. Любопытно, но это почувствуют не только во французской армии, но и в армиях союзников, когда Бернадот будет воевать на их стороне против Наполеона». Но это случится позже.

А пока молодой офицер продолжает уверенно подниматься по служебной лестнице. И совсем скоро ему удается подняться на одну из самых высоких ее ступеней: в 1804 году в числе первых своих генералов Наполеон возводит его в ранг маршала Франции. Присвоение Бернадоту звания маршала было со стороны Наполеона не столько признанием его заслуг, сколько необходимостью считаться с родственными узами, которые их связывали. В действительности же отношения между Наполеоном и Бернадотом были далеки от взаимности. Они скорее напоминали не соратников, а соперников. Это противостояние между ними длилось вплоть до кончины Наполеона.

Гасконец против корсиканца

Отношения Бернадота и Наполеона складывались весьма непросто. Впервые они встретились 3 марта 1797 года в местечке Ла Фаворита, близ Мантуи. «Бонапарт, – вспоминал Бернадот, – принял меня очень хорошо. Я увидел молодого человека лет 25–26, который старательно делал вид, что ему пятьдесят, и мне показалось, что это не предвещает ничего хорошего Республике». Впрочем, Наполеону гасконец тоже не понравился. Разве могло быть иначе? Две величины, две выдающие личности. С нескрываемым презрением он говорил о «вычурности речи» Бернадота, столь свойственной пылким южанам. Заметив, что у Жана Батиста голова француза, Бонапарт тут же добавил, что зато сердце у него, как у римлянина. При всем известном пренебрежительном отношении Наполеона к итальянцам в подобных словах командующего было мало лестного. «Генерал-плебей» пришелся явно не ко двору в его итальянской армии. Правда, тот же Наполеон совершенно по-иному охарактеризовал войска, пришедшие с Рейна, в которых служил Бернадот: «Прекрасные войска, в превосходном состоянии и отлично дисциплинированные».

Между солдатами, прибывшими вместе с молодым гасконским генералом из рейнской армии, и солдатами итальянской армии также возникли непростые отношения. Рейнцы считали Наполеона «выскочкой», прославившимся разгоном народных демонстраций в Париже. А еще они полагали, что именно рейнская армия взвалила на себя основную войну с европейской коалицией. Солдаты итальянской армии, напротив, боготворили своего командующего Бертье. Нередко все эти споры заканчивались потасовками. «По понятным причинам солдаты и офицеры Бернадота испытывали некоторую зависть к славе итальянской армии, и вскоре между теми и другими начались самые свирепые ссоры. Бернадот даже вызвал Бертье на дуэль…» – пишет английский историк Р. Делдерфилд. К тому же накануне битвы при Тальяменто Бернадот еще больше подлил масла в огонь, обратившись к своим солдатам с призывом: «Солдаты! Всегда помните о том, что вы пришли из Самбро-Маасской армии и что на вас взирает итальянская армия». Но следует отметить, что во время боевых действий, когда вставало общее дело – борьба с австрийцами, все стычки заканчивались. Как только начинались бои, Жан Батист всегда в передовых рядах во время атаки умело руководил своими солдатами. Впоследствии адъютант Бонапарта Лавалет вспоминал: «Солдаты Бернадота с криком „Да здравствует Республика!“ переправились через Тальяменто, опрокинули противника и овладели позициями на противоположном берегу реки. Было захвачено 6 пушек и 500 пленных австрийцев. Эти решительные действия Бернадота и его солдат во многом способствовали достигнутой победе».

Удивительно, но «генерал-гасконец» получал от Наполеона похвалы и выговоры одновременно. Так, Бонапарт не мог не признать его храбрости и поздравил солдат с победой. И в то же время раздраженно попенял Жану Батисту за то, что «где бы ни проходила ваша дивизия, слышны лишь жалобы на отсутствие дисциплины». Тем не менее гасконец не терял надежду заслужить похвалу Бонапарта. Но тщетно. 19 марта 1797 года он атаковал крепость Градиска и после упорного боя, потеряв 500 человек, захватил ее. Несколько иначе описывает эти события Итальянской кампании в своем очерке Бонапарт: «Дивизия Бернадота появилась перед Градиской для переправы через Изонцо. Она нашла городские ворота запертыми, была встречена пушечными выстрелами и попыталась вступить в переговоры с комендантом, но он от этого отказался. Тогда командующий (Наполеон в своем очерке пишет о себе в третьем лице) двинулся с Серье на левый берег Изонцо… Для сооружения моста пришлось бы потерять драгоценное время. Полковник Андреосси, начальник понтонных парков, первым бросился в Изонцо, чтобы измерить его глубину. Колонны последовали его примеру, солдаты переправлялись по пояс в воде под ружейным огнем двух хорватских батальонов, обращенных потом в бегство… Во время этого перехода на правом берегу велась оживленная ружейная перестрелка: там дрался Бернадот. Этот генерал имел неосторожность штурмовать крепость, был оттеснен и потерял 400–500 человек. Эта чрезмерная храбрость оправдывалась желанием самбромаасских войск проявить себя в бою и, благородно соревнуясь, прибыть к Градиску прежде старых частей итальянской армии».

Вполне закономерно, что после этого гасконец уже не рвался в бой. «Уроки», полученные от Бонапарта, не прошли мимо. Жан Батист был уверен, что все его действия, будь то даже успешная атака неприятельской крепости, вряд ли заслужат похвалу от Наполеона. А раз так, стоит ли стараться? И все же, несмотря на прохладные отношения с выскочкой «гасконцем», Наполеон не мог не признать его заслуги. Так, генерал Дезе писал, что Бернадот «был полон огня, доблести, превосходного энтузиазма…», хотя, и «не пользовался популярностью, ибо поговаривали, что он сумасшедший».

Отдавая должное молодому импозантному генералу, Наполеон именно ему поручил доставить в Париж захваченные у австрийцев знамена. Однако это поручение главнокомандующего историк Я. Нересов объясняет по-своему. Он считает, что Наполеон «старается не дать Бернадоту развернуться, а то и отправить с глаз долой, например, в Париж – отвезти пять… захваченных у австрийцев знамен… якобы „притормаживая“ Бернадота, почувствовав в нем скрытые до поры до времени неограниченные амбиции». Такое же мнение высказывает и историк Борис Фролов: «…уже в это время между своенравным гасконцем и главнокомандующим Бонапартом возникают серьезные разногласия, вскоре переросшие во взаимную неприязнь, сохранившуюся на все последующие годы, особенно со стороны Бернадота. После заключения перемирия с австрийцами (апрель 1797 года) Бонапарт под благовидным предлогом (доставка в Париж трофейных знамен, что считалось почетным поручением) удалил Бернадота из армии». Основанием для таких утверждений послужили воспоминания участников событий того времени. В частности, секретарь Наполеона Луи Антуан Фовель де Бурьенн в своих «Записках о Наполеоне, директории, консульстве, империи и восшествии Бурбонов» писал: «Первый консул не посмел, однако ж, открыто мстить ему, но всегда изыскивал все случаи удалять Бернадота, приводить его в затруднительное положение и делать ему поручения, не давая никаких определительных наставлений, в надежде, что Бернадот впадет в ошибки, за которые первый консул мог бы подвергнуть его ответственности».

Слова Бурьенна заставляют задуматься на двумя вопросами, чрезвычайно важными для понимания взаимоотношений Наполеона с Бернадотом: за что, собственно, будущий император должен был мстить Жану Батисту и почему «не посмел» это сделать? По мнению британца Данна-Паттисона, ответ на первый вопрос прост. Он заключается в том, что после провозглашения Консульства Бернадот вел «бесконечную тайную войну против Наполеона». Что же касается второго вопроса, то здесь исследователями упоминается несколько вариантов. Среди них, прежде всего, следует назвать некий «политический подтекст». А. Егоров подразумевает под ним следующее: «…Бернадот был известен как генерал-патриот (читай якобинец), и слишком явное желание первого консула отдалить его от себя стало бы проявлением антиякобинских чувств главы государства». Кроме того, историки считают, что разрыв с Бернардотом был невозможен из-за родственных отношений. В частности, он мог бы привести к ссоре Наполеона со своим старшим братом Жозефом, женатым на сестре супруги Жана Батиста. Но скорее всего Бонапарт предпочитал держать строптивого гасконца «на коротком поводке», подпитывая время от времени денежными средствами и титулами и отслеживая все его действия.

Вот почему в послании к Директории Наполеон, переступив через личные отношения, очень хорошо отзывается о Бернадоте, называя его «одним из выдающихся защитников республики» и превосходным командующим, добившимся славы на берегах Рейна.

В 34 года Жан Батист попадает в Париж, где остается на семь недель. На это время высокий, красивый и обаятельный генерал погрузился в бурную светскую жизнь: побывал на торжественном приеме Директории, установил дружеские отношения с директором Баррасом и другими официальными лицами. Но несмотря на стремительный водоворот светской жизни, Жан Батист не забывал посылать Бонапарту регулярные отчеты о том, что происходит в Париже. Однако их написание, безусловно, не являлось основной целью гасконца. Главным для него было найти себе какое-нибудь уютное место и удобную должность. Если должность, то не меньше должности военного министра. Если армейский пост, то не меньше поста командующего Рейнско-Мозельской армией.

Но этим амбициозным планам Бернадота не суждено было свершиться. Вот что пишет историк А. Егоров: «Вместо поста военного министра или назначения командующим Рейнско-Мозельской армией ему предлагают взять на себя командование армией Центра, со штаб-квартирой в Марселе – третьестепенная и отнюдь не завидная должность. Бернадот с гневом отвергает предложение, облекая свой отказ во вполне благопристойную форму. Для того, чтобы командовать армией Центра, „рассуждает“ он, необходимо глубокое понимание человеческой натуры, твердый и в то же время склонный к компромиссам характер, коим, как простой солдат, он не обладает. Не исключено, что одной из причин, в силу которой честолюбивые замыслы Бернадота рассыпаются в прах, было тайное противодействие им со стороны Бонапарта».

И возможность осталась только возможностью, а молодой генерал был вынужден вернуться 13 октября 1797 года в Италию, куда в это время прибыл и Наполеон для встречи со своим эмиссаром. Тогда и произошел инцидент, навсегда воздвигнувший ледяную стену в отношениях Наполеона и Бернадота. А дело было так, по прибытии Жана Батиста попросили подождать некоторое время в приемной, отчего вспыльчивый гасконец пришел в негодование и разразился тирадой по поводу недопустимости подобного поведения по отношению к генералу. Слышавший все это Бонапарт вышел из своего кабинета и с притворно-ласковой улыбкой принес ему свои извинения за задержку. А потом, в процессе беседы, каверзными вопросами умело загнал неосведомленного Бернадота в угол, чем уязвил его самолюбие, показав, что тот просто выскочка и неуч. «Бонапарт с ученым видом знатока стал обсуждать особенности построения македонской фаланги и римского легиона. Не слишком сведущий в военной теории, Бернадот тут же сник. А выпускник двух военных учебных заведений, кадровый военный Наполеон Бонапарт, как бы не замечая созданной им самим неловкости, с упоением продолжал „копать в глубь“ каверзной для собеседника темы. Никто не знает, сколько времени маленький корсиканец „преподавал“ высшую военную науку хвастливому беарнцу», – пишет Я. Нересов. И далее отмечает такую примечательную деталь: «После того как Наполеон так „мягко и ласково“ поставил Бернадота на место, тот все понял и, забросив все, не только плотно засел за книги по военной истории, но после каждой прочитанной главы обязательно обсуждал ее со своими адъютантами. Бернадот был способным учеником».

Однако этот урок показательного тыканья носом в собственное невежество, преподанный Наполеоном, не только не понизил градус амбициозности Жана Батиста, а, напротив, еще больше утвердил его в высоком мнении о своих талантах. «Мысль о том, – пишет историк А. Егоров, – что он достоин лучшей участи, что ему по плечу „первые роли“, бередит душу темпераментного и упрямого гасконца. Он не прочь возглавить итальянскую армию, в крайнем случае – командовать дивизией в составе английской армии (официальное название армии, формировавшейся во Франции в конце 1797 – начале 1798 г. и якобы предназначенной действовать на Британских островах. Но на самом деле целью английской армии был Египет, а не Индия). Если для него, для его талантов нет достойного применения, ну что же: он уедет в деревню и, подобно Цинциннату, будет возделывать огород…»

Огород ему возделывать не пришлось, пока он оставался служить в итальянской армии. Но недолго. Большинство офицеров с недовольством и пренебрежением воспринимали и его самого, и его выходки. Особенно злило офицеров-республиканцев, когда он предложил обращаться друг к другу не гражданин, а «monsieur», что в переводе с французского означает «господин». На это сразу же отреагировал генерал Брюн, ярый республиканец, который вызвал Бернадота на дуэль. Наполеон, узнав об этом, тотчас же запретил этот поединок. «Только он был в состоянии понимать, что приближается время, когда вежливость будет уважаться более, чем фанатизм», – пишет по этому поводу Р. Делдерфилд.

Но не только это взволновало Бонапарта. Он всерьез был обеспокоен неуемной энергичностью и амбициозностью Жана Батиста. Он не хотел видеть рядом с собой такого человека, который в любое время мог стать его конкурентом на посту командующего итальянской армией. Чтобы отделаться от неуемного гасконца, Наполеон применил все свое умение убеждать, превознося перед членами Директории его дипломатические способности. Это в конце концов ему удалось, и те направили Бернадота в Австрию на должность дипломата. Узнав об этом, генерал вначале был не восторге от такой перспективы. В письме Директории он пишет: «Первое качество солдата – повиновение, не дает мне права проявлять нерешительность, но я боюсь, что на поприще дипломатии меня ожидают куда большие трудности, нежели те, с которыми я сталкивался в своей военной карьере». Но затем передумал и согласился с назначением.

Давая свое согласие, Бернадот, по словам биографа Данна-Паттисона, соблазнился перспективой прославиться теперь на политическом поприще, получив один из ответственных дипломатических постов, ибо «Вена была в то время полюсом, вокруг которого вращалась вся европейская политика…». Другой биограф будущего короля, Фредерик Масон, считает несколько иначе. По его мнению, Бернадота привлекло довольно значительное жалованье – 144 тысячи франков; и к тому же он сразу получал половину ежегодной суммы плюс 12 тысяч на дорожные расходы. Официальное назначение Жана Батиста состоялось 11 января 1798 года.

О том, насколько он сведущ в вопросах дипломатической работы, Бернадот даже не задумывался. Он привык к решению всех вопросов по-военному, кавалерийским наскоком. Свидетельством тому может служить еще один эпизод, который характеризует генерала как человека импульсивного и неискушенного в делах дипломатии (хотя немало историков считало, что скорее в нем проявилась завышенная самооценка, нежели неопытность в дипломатических кругах). По мнению Жана Батиста, если он получил назначение, значит, его должны пропускать на всех пограничных пунктах. Поэтому он, даже не имея дипломатического паспорта, тотчас же направился к австрийской границе. Конечно же австрийский патруль остановил странного дипломата. Бернадот был разгневан таким неуважением к французскому послу и заявил, что если его не пропустят дальше, он поймет это как объявление войны его стране. Эти угрозы возымели эффект. Пограничники, не желая усугублять ситуацию, пропустили дипломата. 8 февраля 1798 года Жан Батист прибыл в Вену. Описывая это событие, Фредерик Масон метко заметил: «Сама Революция вступила в Вену в лице Бернадота». А Я. Нерсесов убедительно показал справедливость этих слов на ряде примеров: «В новом качестве темпераментный поначалу гасконец стал настоящей „достопримечательностью“ Вены, причем довольно скандальной. С его именем связана целая череда опасных, с точки зрения политика (но не военного), казусов и досадных промашек. Так, к примеру, против всех дипломатических правил он взял и приказал повесить на балконе посольского дома флаг республиканской Франции, чем вызвал взрыв возмущения у австрийцев, только что позорно проигравших войну Бонапарту. Дело кончилось тем, что французский флаг сорвали и сожгли, а Франция отозвала своего горе-дипломата».

Вероятно, Наполеон в будущем не раз пожалел об этом назначении. Ведь именно из-за поведения Бернадота в должности посла чуть не сорвалась его экспедиция в Египет. Политическая ситуация так накалилась, что французская сторона раздумывала о возможных ответных действиях. Впоследствии здравый смысл взял вверх, и французские политики спустили этот эпизод на «тормозах», так как сами были причастны к этому конфликту, разрешив выставить на здании французского посольства в Вене революционно-республиканские трехцветные эмблемы. Но не только эта неудача на дипломатическом поприще усугубила натянутые отношения между «вспыльчивым гасконцем» и «надутым корсиканцем». Как говорят французы, ищите женщину. А если быть точнее – прекрасную даму, пленившую их обоих…

Возлюбленная Наполеона и жена Бернадота в одном лице

Так случилось, что одна и та же женщина сначала была возлюбленной Наполеона, а потом стала женой Бернадота. Это обстоятельство конечно же не могло не усугублять их соперничество друг с другом. Хотя никакой «битвы» за обладание объектом любви между ними не было, время от времени в этом странном любовном треугольнике просыпались былые чувства, бередя душу и отравляя семейное спокойствие Бернадотов.

Истоки этой любовной истории следует искать в далеком 1794 году, когда на пороге своего 17-летия Бернардин Эжени Дезире Клари познакомилась с молодым генералом Наполеоном Буонопарте[14]. Вернее, сначала она познакомилась с его старшим братом Жозефом, который в том же году женился на ее сестре Жюли. Несмотря на юный возраст, Дезире уже не только успела получить обычное для девочек в дореволюционной Франции образование в школе при женском монастыре, но и стать убежденной республиканкой. Поэтому она сразу же влюбилась в героя, решительно подавившего накануне мятеж роялистов в Тулоне. Вот что пишет об этом автор книги «10 женщин Наполеона. Завоеватель сердец» Сергей Нечаев: «Для Дезире молодой корсиканец стал идеалом. Она восхищалась его храбростью, которую он проявил под Тулоном и о которой говорили повсюду. Для нее он был и защитником, и покровителем большой семьи, взиравшей на него как на божество. И, естественно, прошло совсем немного времени, и юная Дезире одарила Наполеона той нежной любовью, которая в избытке счастья обычно не находит возможности быть выраженной словами». По его словам, «любовь поразила ее, словно удар молнии».

А что же Наполеон? Надо сказать, что он тоже был очарован бархатными глазами и другими прелестями юной Дезире. К тому же она была дочерью богатого торговца шелком Франсуа Клари и имела солидное приданое. После того как генерал уехал из Марселя по делам службы, молодые люди писали друг другу нежные письма, в которых оба клялись в вечной любви и верности. «Мысль жениться на Дезире, – по словам С. Нечаева, – созрела в голове Наполеона лишь тогда, когда он в 1795 году уже находился в Париже. А предложение формально было сделано 21 апреля, то есть в тот день, когда генерал Бонапарт проездом оказался на несколько дней в Марселе. И именно с этого момента, как принято считать, он не переставал строить самые заманчивые планы на будущее, связанные с этой девушкой». Казалось, ничто не могло помешать счастью влюбленных. «Что касается семейства Клари, – пишет С. Нечаев, – то с их стороны препятствий не было. Отец, как утверждают, заявивший, что „с него достаточно одного Бонапарта“, умер 20 января 1794 года, и теперь судьба Дезире зависела практически только от нее самой. Бонапарты же вообще были счастливы: у Дезире было прекрасное приданое, 150 000 франков, а это было целое состояние для такого бедного офицера, как Наполеон. То есть, по сути, ни денег, ни положения, ни должности у него не было, в Париже он оказался в большой немилости, очень сильно нуждался, а посему всеми силами „уцепился“ за этот брак».

Но фортуна переменчива. В октябре 1795 года положение Наполеона резко меняется к лучшему. Он становится помощником одного из членов Директории – Поля Барраса – и после того, как по его приказу подавляет силой артиллерии мятеж роялистов в Париже, получает звание дивизионного генерала. Теперь он – начальник парижского гарнизона и командующий внутренними войсками столицы. Как герой революции и войны Наполеон становится желанным гостем во всех аристократических салонах, и конечно же женское внимание ему обеспечено. И вскоре Наполеон забыл свою малышку Клари. Может, его чувство к ней было недостаточно сильным или мешала долгая разлука? Но С. Нечаев видит причину расторжения его помолвки с Дезире в другом: «…скорее всего виной тут был тот самый Париж с его бесчисленными красавицами, которых Наполеон стал встречать в том обществе, в которое корсиканца потихоньку начали впускать. Кто была Дезире по сравнению с ними? Обыкновенной провинциалкой…»

Есть еще один интересный момент, на который указывает историк. Оказывается, что, будучи помолвлен с девицей Клари, Наполеон ухитрился сделать предложение другой женщине – «подруге своей матери, уже овдовевшей в то время мадам Пермон». «Потом он пытал счастья у Марии-Луизы де Ля Бушардери» и увлекся некоей Викториной де Шатене. Из всего этого С. Нечаев делает вывод: «Как видим, Наполеона вдруг начали привлекать женщины тридцати, тридцати пяти и даже сорока лет, эдакие светские львицы, опытные в искусстве влюблять в себя». Поэтому нет ничего неожиданного и странного в том, что, встретив однажды на званом вечере в салоне мадам Тальен вдову генерала Богарне, 33-летнюю красавицу-креолку Жозефину де Богарне, 26-летний Бонапарт потерял голову и послал официальный отказ бывшей невесте. В 1796 году он вступил в брак с Жозефиной.

Дезире очень тяжело переживала предательство любимого. В прощальном письме к нему она писала: «Вы сделали меня несчастной, и все же я в своей слабости прощаю Вам… Вы женаты!.. Теперь бедная Дезире не имеет больше права любить Вас, думать о Вас… Мое единственное утешение – это сознание, что Вы убеждены в своем постоянстве и неизменности… Теперь я желаю только смерти. Жизнь для меня стала невыносимым мучением с тех пор, как я не могу больше посвятить ее Вам… Вы женаты! Я все еще не могу свыкнуться с этой мыслью, она убивает меня. Никогда не буду принадлежать никому другому… Я, которая надеялась вскоре стать счастливейшей в мире женщиной, Вашей женой… Ваша женитьба разрушила все мои мечты о счастье… Все же желаю Вам всяческого счастья и благополучия в Вашем браке. Пусть та женщина, которую Вы избрали, сможет дать Вам то счастье, которое мечтала дать Вам я и которого Вы достойны».

Пережив расставание с несостоявшимся женихом, Дезире с сестрой Жюли и ее мужем уехали в Италию, куда тот был назначен послом. Но бывший жених, пытаясь устроить ее будущее, невольно наносит ей очередной удар. «Наполеон, заботясь о судьбе Дезире, – пишет публицист Владимир Скачко, – „предписывает“ ей в мужья 26-летнего красавца и отважного французского генерала Леонарда Дюфо. Наполеон пишет Жозефу в Рим, где также находилась и Дезире: „Тебе передаст это письмо генерал Дюфо. Он будет говорить тебе о своих намерениях жениться на твоей свояченице. Я считаю этот брак очень выгодным для нее, потому что Дюфо – отличнейший офицер“. Дело сладилось и тоже уже шло к свадьбе, но генерал был убит в 1797 году восставшей чернью, которая пыталась расправиться с французским послом. По данным некоторых источников, убит прямо на глазах невесты. Все той же Дезире…» Но Наполеон на этом не успокоился. После трагедии с Дюфо он назначил «в женихи» для Дезире своих адъютантов Мармона и Жюно, но оба они были ею отвергнуты.

Дезире Клари вернулась во Францию. В это же время в Париж приехал и Жан Батист Бернадот. Молодой офицер не обходит стороной ни один модный салон, но в высшем свете, по словам историка А. Егорова, он «обращает на себя внимание скорее своей внешностью, нежели своим умом». Подтверждением могут служить слова мадам де Шанте, которая, повстречав Бернадота на одном из вечеров у Барраса в июне 1798 года, вспоминала: «Он относится к тем людям, которых нельзя было не заметить при встрече и не спросить других о том, кто это такой». На одном из таких приемов, устроенном братом Наполеона Жозефом, Бернадот увидел очаровательную Дезире. Следует сказать, что он уже давно был знаком с ней, так как в 1789 году квартировал у них в доме. С тех пор робкая девочка-подросток превратилась в стройную, грациозную девушку с бархатными глазами. Дезире тоже обратила пристальное внимание на высокого черноволосого офицера с ослепительной улыбкой. А когда он сделал ей предложение, она ответила согласием, несмотря на пятнадцатилетнюю разницу в возрасте. 17 августа 1798 года они поженились. По словам биографа Фредерика Масона, Бернадот был для Дезире «неплохой партией, но характер у этого якобинца самый несносный; педант и зануда, он вел себя как скучнейший школьный наставник, не было в этом беарнце ни живости, ни огня, да и любезностью он не блистал, зато рассчитывал свои поступки с точностью арифмометра, искусно скрывая двойную игру. Педантичная мадам Сталь была для него первой среди женщин, а свою жену во время медового месяца он заставлял писать диктанты». Выбор, сделанный Дезире Клари, не очень нравился и Наполеону, поскольку Бернадот был не только ярым якобинцем, но и слыл его личным врагом. Тем не менее, Бонапарт послал своей бывшей невесте пожелания счастья.

Дезире всячески демонстрировала на людях свою любовь к мужу. Герцогиня д’Абрантес в своих мемуарах писала: «Она его любила, но любовь стала для бедного беарнца сущим бедствием. Он отнюдь не был героем ее чувствительного романа, и поведение жены приводило его в недоумение. Это были непрерывные слезы. Когда он уезжал, она плакала; когда он был в отъезде, она тоже лила слезы; и даже когда он возвращался, она рыдала оттого, что через неделю снова должен уехать». Другого мнения о замужестве Дезире историк А. Егоров: «Это был странный брак, потому что благодаря ему Бернадот входил в семью Бонапартов, хотя глава клана, Наполеон, терпеть его не мог. Впрочем, и сама Дезире решилась на брак скорее всего не из любви к Жану Батисту, а „в пику“ своему прежнему воздыхателю. Во всяком случае, когда много лет спустя ее спросили о том, почему она вышла замуж за Бернадота, Дезире, не задумываясь, ответила: „Потому что он был солдат, способный противостоять Наполеону“».

Да, поначалу мадам Бернадот руководило желание делать все назло предавшему ее возлюбленному, доказать, что он сделал неправильный выбор. Но он по-прежнему оставался ее единственной любовью, а к законному супругу она чувствовала привязанность, и не более того. Такого мнения придерживался известный французский писатель XX века Ги Бретон – автор книги «Наполеон и женщины»: «Несмотря на эту наивную привязанность (к мужу. – Авт.), Дезире не забывала человека, с которым четыре года назад обменялась клятвами вечной любви. Поэтому, став матерью толстого мальчугана, которому было предназначено стать королем Швеции, 6 июля 1799 года Дезире отправила Бонапарту письмо с просьбой стать крестным отцом ребенка… Это был довольно злорадный жест, прежде всего по отношению к Жозефине, которую Дезире ненавидела и называла „старухой“, да и по отношению к Бонапарту, брак которого оказался бесплодным».

Конечно же рождение сына стало для мадам Бернадот не только большой материнской радостью, но и своеобразным реваншем. И Наполеон не мог этого не понять. Но вряд ли в его сердце пробудились отголоски прежнего чувства. «Возникли у корсиканца сожаления о разрыве с бывшей невестой или нет – трудно сказать, – пишет Ги Бретон. – В ответе на письмо он ограничился советом дать ребенку имя Оскар, что Дезире и исполнила». Но сама-то она все больше ощущала, что не может забыть неверного возлюбленного. Тем более что в силу родственных связей ей приходилось достаточно часто встречаться с ним и каждая из этих встреч возвращала ее в прошлое. Так, В. Скачко пишет: «В карете Дезире сидела напротив Бонапарта, колени их соприкасались, и она, как напишут потом биографы, „почувствовала, как в ее сердце неожиданно для нее самой возрождается прежняя любовь“». А вот какую картину рисует Ги Бретон: «За обедом молодая хозяйка дома не отрывала глаз от Бонапарта, вспоминая робкого офицера, который ухаживал за ней в Марселе, и, не узнавая его в этом новом властном человеке, имя которого стало известно всему миру и привело в трепет Директорию».

Теперь Дезире резко меняет тактику своего поведения по отношению к Наполеону: желание отомстить за измену сменяется у нее желанием помочь ему. Характеризуя мотивацию ее дальнейших действий, Ги Бретон убедительно описал, как и почему она превратилась из потенциального врага Наполеона в его союзницу. В частности, он пишет следующее: «…Дезире решила всеми средствами, вплоть до шпионства за собственным мужем, помогать человеку, которого она снова полюбила. Неожиданная и эффективная преданность бывшей невесты вряд ли была романтически бескорыстной. Некоторые историки считают (и это весьма правдоподобно), что Дезире замышляла снова привлечь к себе Бонапарта и вынудить его развестись с Жозефиной. Среди других авторов эту гипотезу защищает Леон Пиньо, который писал: „Надо задать себе вопрос, не руководилась ли мадам Бернадот в своем поведении чувством ревности и мести к Жозефине? Бонапарт вернулся в Париж, получив сведения о неверности жены, с твердым решением добиться развода. Может быть, мадам Бернадот, охваченная нежными воспоминаниями, тоже думала о разводе, чтобы возродить прошлое и соединить свою жизнь с победителем Египта, господином завтрашнего дня? В то время мораль была расшатана, и подобный проект не казался неосуществимым“. Как бы то ни было, вернувшись из Мортефонтэна, Дезире приступила к делу, и без ее тайных усилий, внушенных страстью, Бонапарт, пожалуй, не осуществил бы свой государственный переворот».

В описании французского писателя процесс передачи Дезире необходимых сведений Наполеону выглядел следующим образом: «Каждое утро молодая женщина встречалась со своей сестрой Жюли и подробно пересказывала ей разговоры, которые велись в ее доме между Бернадотом и другими якобинцами – врагами Бонапарта; называла имена генералов, которые ратовали за сохранение Директории. Вечерами она с наивным видом расспрашивала своего мужа, каким образом он собирается воспрепятствовать „этому разбойнику Бонапарту“ захватить власть. На следующее утро откровения Бернадота передавались на улицу Виктуар, и Бонапарт обдумывал, как отразить маневр противника».

Немногие историки писали об этом странном сотрудничестве, хотя о нем упоминают многие современники. Например, Баррас пишет в своих мемуарах: «Таким образом, Бонапарт – через Жозефа, а Жозеф – через жену Бернадота вели свою политику чуть ли не в постели Бернадота…»

Недвусмысленно высказался по этому поводу и сам Наполеон. Накануне переворота 18 брюмера он так успокаивал министра юстиции Жана Жака Режи де Камбасереса по поводу поведения Бернадота, которого называли «человек-препятствие»: «Я нашел способ связать его по рукам и ногам, хоть он об этом и не подозревает. Он делает вид, что по-прежнему желает нашего провала, но в глубине души – о причинах этого я Вам когда-нибудь расскажу – он теперь больше расположен к нам…» Способ, о котором упоминает Наполеон, – это, по всей вероятности, и есть помощь верной Дезире. И может быть, именно в оплату за эти «шпионские» услуги, а не из чувства вины перед оставленной девушкой, как это считает С. Нечаев, Бонапарт, «сделал Бернадота маршалом, купил ему имение за 400 000 франков и наградил их обоих титулами князя и княгини де Понтекорво с рентой в 300 000 франков».

А вот насчет того, что Бернадот ничего не подозревал, Наполеон ошибался. Жан Батист догадывался об уловках мадам Бернадот и скорее всего смирился с неизбежным. Глава Директории Поль Баррас вспоминал: «Заметив несколько раз неприятные последствия своей откровенности с женой, он тщательно ограждал себя, по мере возможности, от ее экспансивности. Однажды, когда он обсуждал политические дела со своим личным секретарем и мадам Бернадот вошла в его кабинет, он замолчал и сделал знак своему секретарю прервать беседу в присутствии „болтушки“, которую он называл иногда смеясь „шпионочкой“». И нужно отдать должное беарнцу, что, возможно зная и догадываясь о чувствах Дезире к Бонапарту, он всего лишь смиренно наблюдал за выходками жены, никак публично их не комментируя и не осуждая. Император ликовал! Но Бернадот также оказался в выигрыше. Позже уже он станет победителем Наполеона. Как пишет С. Нечаев, «Бернадот отплатил за все это Наполеону „по полной программе“: он вступил против императора в заговор, под конец даже открыто воевал против него, удивительным образом став наследником шведского престола».

А бывшая возлюбленная Наполеона помогала ему и всему большому семейству Бонапартов даже после того, как он отрекся от престола. Начиная с капитуляции Парижа в 1814 году и до реставрации Бурбонов ее дом, тогда уже наследной принцессы Дезидерии[15], являлся приютом для всех его родственников, боявшихся повторить его участь. А по словам В. Скачко, «перед отправкой Наполеона в изгнание она была единственной женщиной, которая не бросила его и утешала в горечи поражения и крушения…».

Удивительно, но у Дезире всегда была надежда на то, что бывший возлюбленный когда-нибудь к ней вернется. Она не угасла ни тогда, когда после развода с Жозефиной Наполеон женился на австрийской принцессе Марии-Луизе, ни после смерти Жозефины в 1814 году. Она терпеливо продолжала любить и ждать его. Эта страсть «отпустила» ее только с его кончиной. И тогда в жизнь уже немолодой женщины постучалась новая любовь. В. Скачко пишет: «В 1821 году на далеком острове Святой Елены умер Наполеон Бонапарт, и тогда, может быть, от безнадеги 44-летняя Дезире опять влюбилась. И вот эта ее последняя любовь актуальна и для Украины. Ее „объектом“ стал Арман Эммануэль София-Септимани де Виньеро дю Плесси, граф де Шинон, 5-й герцог де Ришелье, украинцам более знакомый как Эммануил Осипович де Ришелье. Да-да, тот, кто по праву считается одним из отцов-основателей Одессы и чей памятник украшает ее набережную. В то время дюк де Ришелье уже вернулся с русской службы во Францию и был премьер-министром при короле Людовике XVIII Бурбоне. Дюк, говорят, ответил Дезире взаимностью, но умер уже в 1822 году. И только тогда Дезире решила вернуться в Швецию. К мужу и сыну…

Но и там Наполеон не оставлял ее. В 1823 году в Стокгольм она приехала вместе с невестой для сына – Жозефиной Лейхтенбергской, дочерью Эжена де Богарне, пасынка Наполеона и сына императрицы Жозефины».

Когда Бернадот стал наследным принцем Швеции (1810 г.), Дезире с большим трудом согласилась ехать с мужем в Стокгольм. Но прожив там с 1810-го по 1811 год, инкогнито вернулась в Париж, где имела очень популярный салон. В Швецию Дезире переехала только в 1823 году, уже будучи королевой. Однако столь высокое положение не доставляло ей большой радости, и к своим монаршим обязанностям она относилась не слишком прилежно, исполняя самую скромную представительскую роль. Описывая ее жизнь в Стокгольме, В. Скачко отмечает, что «ей были тягостны обычаи и ритуалы, показной этикет и вычурность, снобизм и фальшь королевского двора», она не полюбила своих новых соотечественников и говорила, «что их благородство лишь в том, что они смотрят на нее ледяными взглядами», «она так никогда и не выучила шведского языка и знала из него всего несколько слов». Один из французских дипломатов писал: «Королевство не изменило ее. К сожалению, для авторитета короны. Она всегда была и будет оставаться купчихой, удивленной своим положением и пребыванием на престоле».

Всю свою жизнь Дезире надеялась возвратиться во Францию. Она хотела это сделать в 1844 году после смерти мужа. Однако реальная возможность для этого представилась ей лишь спустя 9 лет, в 1853 году, когда новым французским императором стал племянник Наполеона – Наполеон III. Но она почему-то так и не решилась на отъезд из Швеции.

Дезидерия дожила до глубокой старости. Королева умерла в 83 года, надолго пережив дорогих ее сердцу мужчин. «Часто, не зажигая света, она бродила по коридорам замка, как бы удивленно изучая его размеры и роскошь, – пишет В. Скачко. – Что хотела найти эта женщина в сумерках свалившегося на нее и окружившего ее величия или среди искрящихся отблесков света и теней на улицах пасмурного Стокгольма, уже не узнает никто. Ее внук – король Карл XV – стал настоящим шведом, родившимся на шведской земле. Конечно, он любил свою бабушку, но вряд ли понимал ее. И конечно, не мог понять ее любовь, которая не помешала ей получить корону, но так и не дала женского счастья…»

Поразительно, но уже в XX веке в роду шведских Бернадотов появилась точная копия Дезидерии. Ровно через 200 лет после рождения Дезире Клари, в 1977 году, в семье правящего шведского короля Карла XVI Густава родилась дочь – кронпринцесса Виктория. Именно она, а не мужчина-сын, после внесения поправок в конституцию Швеции, займет шведский трон. Виктория – правнучка Дезире Клари в шести поколениях и очень похожа на нее. И что удивительно, она, в отличие от прабабушки, вышла замуж по любви.

Но это уже совсем другая история. А пока вернемся к переломному событию в жизни четы Бернадотов, которое превратило Дезире Клари в королеву Дезидерию, а Жана Батиста Бернадота – в короля Карла XIV Юхана.

Король по протекции русской разведки

Я отнюдь не повлиял на возвышение Бернадота в Швеции, а ведь я мог тому воспротивиться…

Наполеон о Бернадоте

Вскоре судьба Жана Батиста действительно вычертила очередной причудливый зигзаг, и он неожиданно стал регентом Швеции. Но так ли уж неожиданно? Как показали исследования современных российских историков, столь стремительному возвышению французского маршала во многом поспособствовала… русская разведка, которая к тому же нашла поддержку в лице патриотически настроенных шведских офицеров. В 1806 году войска Бернадота захватили в плен до 1,5 тысячи шведов. Рыцарское отношение к пленникам и их последующее быстрое освобождение Жаном Батистом очаровали шведов и принесли ему большую популярность в Швеции. Это и определило главную роль в решении шведского парламента об избрании Жана Батиста наследником шведского трона. Несмотря на то, что Бонапарт не очень был рад этому выбору, он все же согласился на него. Но прежде приказал маршалу подать в отставку и оставить французскую службу. Хотя существуют и другие версии происходящего.

В 1809 году в Швеции произошел государственный переворот, в результате которого была установлена конституционная монархия, и новый король, бездетный и немощный Карл XIII, в отчаянии просил властителя Франции помочь ему в выборе наследного принца. Бонапарт, не раздумывая, выдвинул на эту роль Бернадота, решая таким образом сразу две проблемы: он одним махом отсылал неугодного человека от себя и одновременно приобретал вассала на шведском престоле.

Но неужели лишь эти две причины послужили поводом для столь неординарного решения Наполеона? По официальной версии, шведскую корону маршалу Бернадоту предложил капитан Карл Мернер, который имел мощную негласную поддержку в лице влиятельных шведских военачальников. Однако основная нить интриги тянулась в Россию, к Александру I, через его флигель-адъютанта, подающего большие надежды 25-летнего полковника Александра Ивановича Чернышева, который являлся личным представителем российского императора во Франции. Официально он занимался курьерской доставкой почты между Александром I и Бонапартом, а по сути, был тайным осведомителем. Чернышев блестяще справлялся с этой ответственной задачей, поставляя с ноября 1810-го по февраль 1812 года русскому командованию конфиденциальные сведения, значение которых трудно переоценить.

В 1810 году Александр I приказал Чернышеву навестить в Стокгольме Бернадота, чтобы выяснить политические предпочтения кронпринца Швеции. Дружеские отношения между Чернышевым и Бернадотом установились еще в бытность последнего маршалом Наполеона, поэтому полковник блестяще справился с поставленной задачей. Это и послужило отправной точкой для последующей тесной дружбы между Россией и Швецией. Бернадот пообещал Чернышеву, что в случае утверждения его как регента Швеция никогда не выступит против России, подчеркивая, что нисколько не разделяет имперской доктрины Наполеона и его грандиозных захватнических планов. Он гарантировал Александру I свою полную лояльность по отношению к России. Искушенный в дипломатии маршал не без оснований полагал, что если шведы обратятся с предложением его кандидатуры к Бонапарту от своего лица напрямую, то наверняка получат отказ.

Чернышев колебался, стоит ли доверять обещаниям Бернадота и способствовать его восхождению на шведский трон или же, наоборот, воспрепятствовать этому? Принимая во внимание то особое положение, которое маршал занимал среди наполеоновского окружения, он склонился к первому варианту. Большую роль в продвижении Бернадота на шведский трон сыграла также любовница Чернышева, сестра Наполеона княгиня Полина Боргезе. План по воцарению в Швеции человека, дружески относящегося к России, был блестяще воплощен в жизнь: Государственный совет Швеции поддержал кандидатуру Бернадота, выдвинув лишь одно условие – принятие лютеранской веры. После выполнения этого условия 5 ноября 1810 года Жан Батист Бернадот был официально усыновлен шведским королем под именем Карла Юхана. О своих политических симпатиях кронпринц заявил уже на первой аудиенции русскому послу Сухтелену 27 ноября 1810 года: «Я верю, что счастье Швеции неотделимо от мира с Россией». Более того, когда разговор коснулся потери Швецией Финляндии, он объявил, что «по своему географическому положению Финляндия должна принадлежать России».

Александр I счел «шведскую операцию по воцарению Бернадота» несомненным успехом русской дипломатии и наградил Чернышева орденом Святой Анны. Таким образом, российский император заполучил в стане врага умного, расчетливого и тщеславного союзника, о чем никак не мог догадываться Наполеон. Самоуверенность французского императора сыграла с ним злую шутку: он был убежден, что родственные узы, свято чтившиеся на Корсике, никогда не позволят Бернадоту предать его. Кроме того, он полагал, что его ставленнику, учитывая происхождение, буйный темперамент и гордый нрав, придется очень нелегко среди надменной шведской аристократии. И это непременно должно заставить новоиспеченного кронпринца искать защиты у французской стороны. Но великий полководец просчитался. После нападения Наполеона на Россию тщеславный Бернадот, мечтавший о французском троне, начал исправно снабжать Александра ценной информацией. Таким образом, выдвижение нелюбимого родственника на роль наследного принца Швеции явилось роковой ошибкой Бонапарта. Будучи уже в изгнании, он с досадой отмечал, что если бы мог предположить, что Швеция не поддержит его в боевых действиях против России, то он вообще не начинал бы эту кампанию. Бонапарт утверждал: «Я отнюдь не повлиял на возвышение Бернадота в Швеции, а ведь я бы мог тому воспротивиться. Россия, помню, поначалу была весьма недовольна, ибо воображала, что это входит в мои планы».

Правомерен вопрос, почему Бернадот не поддержал Наполеона, но и в открытую не стал ему противостоять? Ответ на этот вопрос в какой-то степени содержится в предыдущих разделах этой главы, повествующих о взаимоотношениях этих великих французов. Но на некоторых моментах из их прошлого стоит остановиться поподробнее.

В 1799 году Наполеон отправился в Египет, а Жан Батист остался в Европе. В это время как раз и проявились все таланты Бернадота. Пока лучшие войска французской армии во главе с Бонапартом продолжали находиться у берегов Нила, в это время велась новая война. Против Французской республики сражалась почти половина Европы. Суворов воевал с французскими генералами в Италии, эрцгерцог Карл на Рейне, а в Голландии высадился русско-английский экспедиционный корпус… В это непростое время правящая во Франции Директория назначила Бернадота военным министром. Жан Батист, будучи на этой должности, доказывает, что он истинный патриот и прекрасный администратор. «Принимая военное министерство, – признавался он позже, – я нисколько не обольщал себя относительно размеров данной задачи; но, родившись, так сказать, на войне, воспитанный войною за свободу, я чувствовал, что сам вырастаю среди опасностей и побед. Я имел счастье принять участие в работе, приведшей к некоторым результатам, которые наши враги называли чудесами…» – писал биограф Данн-Паттисон о Бернадоте. Следует отметить, что Жан Батист действительно многое сделал для Франции в то время. Несмотря на многие трудности, Бернадот реорганизовал и снабдил необходимым обмундированием, оружием, боеприпасами и продовольствием французскую армию. Не без помощи Жана Батиста внутри страны наводится порядок, мятежи подавлены. Благодаря ему были найдены средства для уплаты солдатам жалованья, которое они не получали больше семи месяцев. «Пусть смотрят на то, что я мог сделать, что я должен был сделать, и пусть судят о том, что я сделал… – писал он впоследствии. – 91 000 конскриптов полетели, чтобы составить батальоны; почти все они немедленно были одеты, снаряжены и вооружены. Я получил разрешение собрать 40 000 лошадей… Общий ход событий известен. Голландия была спасена, левый берег Рейна обеспечен от какой бы то ни было опасности, русские уничтожены в Гельвеции; победа возвратилась к знаменам Дунайской армии, удержана была линия обороны между Альпами и Апеннинами, невзирая на все несчастья, постигшие наше оружие в этой стране, коалиция распалась».

Вскоре Бернадоту представился шанс взойти на самую высокую ступеньку в своей карьере. Франция, истерзанная бесконечными войнами, революциями, испытывала нехватку в сильной руке – «шпаге-сабле» и, что немаловажно, известной и почитаемой народом! Историк Я. Нересов писал: «Сам Наполеон оставил по этому поводу очень емкое изречение: „Для того чтобы управлять, надо быть военным: ведь лошадью управляют в сапогах со шпорами“. Но не всякий генерал может быть пригоден для… гражданского управления». Ситуация у правящей Францией Директории была сложная, так как она ставила себя под удар. Доверив свои тайны «шпаге-сабле», она, с одной стороны, делала его соучастником, а с другой – становилась его… заложником. До конца было непонятно, как поведет себя человек, узнав, что в его руках находится судьба Франции. И не повернет ли он свои пушки и солдат против Директории? В числе кандидатов оказался и Бернадот. Все таланты гасконца говорили в его пользу: и решителен, и ловок, и великолепный оратор, и умеет увлекать за собой толпу. И Жан Батист убедил Директорию, что он именно тот, кто им нужен. Как говорили многие историки впоследствии, «он сам метил в бонапарты». Но все пошло не так. Бернадоту была присуща странная черта характера – выжидать до последнего, и казалось, что все идет как надо, как вдруг бравый гасконец исчез. И дальнейшие события уже развивались не в пользу Бернадота. Прибыл из Египта главный соперник Жана Батиста – Наполеон. Отлично понимая, какой предоставляется ему шанс, он начинает действовать. И уже 9—10 ноября 1799 года (по революционному календарю 18–19 брюмера 8 года революции) после возвращения во Францию корсиканец захватил власть.

Бернадоту пришлось отойти на второй план. Свой шанс он упустил – двум Бонапартам не бывать. Этот и другие случаи явились предпосылкой к бесконечной войне гасконца против корсиканца.

Наполеона не отпускали мысли отослать чересчур амбициозного беарнца куда-нибудь подальше. Но каждый раз Бернадот каким-то образом выкручивался.

Антипатия между Наполеоном и Бернадотом лишь усиливалась. По мнению одного из биографов Жана Батиста, тот после провозглашения Консульства вел «бесконечную тайную войну против Наполеона». «Иные эпизоды этой „войны“ хорошо известны, – пишет А. Егоров. – Так, например, у адъютанта Бернадота был найден объемистый сверток с антиправительственными прокламациями, а один из участников заговора на жизнь первого консула, скульптор Черраки, получил от Жана Батиста 12 тысяч франков. Однако Бернадоту не составляет большого труда оправдаться. Если его адъютант и проявлял враждебность к Бонапарту и консульскому правительству, то он действовал так по собственной инициативе, и Бернадот тут ни при чем. Что же до денег, выданных Черраки, так ведь то была плата скульптору за изготовленный им бюст генерала…»

Поверил ли Наполеон в эти объяснения, сказать сложно… Но что примечательно, Бернадот получил звание маршала, а еще к тому же первым приобрел княжеский титул. Историк Я. Нересов отмечает, что «новоиспеченному князю Понте-корво и маршалу Франции Наполеон приказал выдать столько денег, сколько тот пожелает, чтобы не кричал на всех перекрестках, что вынужден попрошайничать во времена империи Наполеона. Золотой дождь, пролившийся на нашего беарнского „попрошайку“, вызвал немало кривых ухмылок других маршалов Франции, чьи заслуги перед отечеством и лично Наполеоном, несомненно, были выше, чем хвастливого гасконского петуха».

В 1805 году начинается война с европейскими монархами, и маршалу Бернадоту поручается командование 1-м корпусом Великой армии, в составе которой – больше солдат-баварцев, чем французов. Один из его биографов считает, «что в этом лишний раз проявилось недоверие к нему Наполеона. Император „всегда заботился, чтобы Бернадот никогда не имел под своим началом французских солдат“. И в последующих кампаниях Жан Батист командовал не французскими, а „интернациональными“ (союзническими) воинскими контингентами: в 1807 году – поляками, в 1808-м – голландцами и испанцами, в 1809-м – поляками и саксонцами». И, тем не менее, это не мешает Бернадоту одерживать победы на военном поприще. Так, 20 октября 1805 года австрийский генерал Мак капитулирует со своей армией под Ульмом, и способствовал этому маршал Бернадот. Но бывали у него и неудачи. Так, когда Бонапарт поручил Жану Батисту с его первым корпусом совершить форсированный маневр – зайти во фланг, окружить армию и принудить русских солдат сложить оружие – из этой затеи ничего не вышло. Но тут главным союзником русских выступила погода. Бернадот не справился из-за размытых осенними дождями дорог и сильных снегопадов, превративших Дунай в настоящее море. В результате к установленной позиции он явился с трехдневной задержкой. Вот как описывает дальнейшие события историк А. Егоров: «„Я утешаюсь мыслью о том, – докладывает Бернадот Наполеону, – что Вашему величеству хорошо известны трудности форсирования войсками реки там, где нет никакого моста“. Объяснения бесполезны. Властелин разгневан. „Бернадот заставил меня потерять день, – с раздражением пишет он своему брату Жозефу, – а от одного дня зависят судьбы мира. Каждый день все более и более убеждает меня в том, – продолжает он, – что люди, которых я воспитал, – самые лучшие. Как и прежде, я доволен Мюратом, Ланном, Даву, Сультом, Неем и Мармоном“». Бернадота среди них нет. Можно представить, какие чувства испытывал Жан Батист.

Эти и другие разногласия никоим образом не способствовали их сближению. И несмотря на это, Бернадот все же пытался заслужить расположение Наполеона. «Лез из кожи вон, участвуя наряду с кавалерией Мюрата в преследовании остатков прусской армии… Он заставил пруссаков капитулировать под датским портом Любеком. Безжалостным преследованием пруссаков Бернадот не дал им погрузиться на корабли и отплыть в Англию. Этим маневром он частично искупил свои грехи перед братьями по оружию, по Великой армии. Но Бернадот не успокаивается победой под Любеком и в следующем бою под Галле разбивает в пух и прах последний прусский резерв под началом принца Фридриха Вюртемберского…» – писал Я. Нересов. Да, безусловно, Бонапарт «заметил» эти победы Жана Батиста, но его поражения были ему «еще заметнее». Наполеон чувствовал ненадежность Бернадота и при первом удобном случае убрал от себя подальше, при этом унизив его как военачальника. Казалось, что его яркая биография на этом бы и закончилась, если бы не шведская корона.

28 мая 1810 года в Швеции умер принц Христиан Август Шлезвиг-Гольштейнский – двоюродный брат короля Карла III и наследник шведского престола. В октябре 1810 года Жан Батист прибыл в Швецию. 19 октября в присутствии архиепископа Упсальского Бернадот отрекся от католицизма и принял лютеранство. Затем состоялась судьбоносная встреча наследника шведского трона и того, кто царствовал. Шведский король был очарован своим преемником. «Мой дорогой генерал, – сказал он своему адъютанту, когда встреча подошла к концу, – я безрассудно рисковал, но полагаю, что выиграл», – отмечает историк А. Егоров. Наполеон перед тем как отпустить Бернадота на новую родину, пытается получить гарант лояльного отношения к Франции и к нему. Он просит будущего короля Швеции подписать специальную грамоту, где тот обязуется не выступать против Франции. Жан Батист в гневе отверг это предложение. И Бернадот, ставший наследным принцем Швеции Карлом Юханом, не только не пошел войной против России в 1812 году, но и в тяжелый час для Бонапарта – в 1813 году – приложил все усилия, чтобы, объединившись с Англией, Пруссией, Россией и Австрией, отомстить своему обидчику. Некоторые историки считали, что Бернадот вступил в антифранцузский союз, желая заполучить Норвегию. Другие историки считали, что он намеревался впоследствии с помощью Александра I занять французский престол.

Испытывал ли Бернадот угрызения совести, воюя с соотечественниками? Скорее всего, да. Но он сразу же себя оправдывал: «Моя позиция весьма щекотлива, – говорил он своему адъютанту Клуэ после разгрома Нея под Денневицем (6 сентября 1813 года), – для меня омерзительно сражаться с французами, Наполеон один ответственен за это отвратительное положение». Несколько другого мнения придерживается историк Борис Фролов: «Действия Бернадота в кампании 1813 года носили недостаточно решительный характер, он явно уклонялся от решительных столкновений с французами. Сражения при Гросс-Беерне (23 августа 1813 года) и Денневице (6 сентября 1813 года), в которых войска Северной армии последовательно разгромили маршалов Н. Удино и М. Нея, были выиграны не благодаря усилиям Бернадота, а скорее вопреки. Главную роль в этом сыграли прусские войска, а также бегство с поля сражения саксонцев, не пожелавших сражаться против своего бывшего начальника, пользовавшегося среди них большой популярностью».

Несмотря на то, что в будущем Бернадоту предстояло надеть шведскую корону, он после разгрома Наполеона не оставлял чаяний стать императором Франции. «Бесхозная» корона Франции непреодолимо влекла к себе его королевское высочество, кронпринца Шведского. Проявив недюжинную для всех расторопность, Карл Юхан является во французскую столицу… Французское общество, по крайней мере парижане, воспринимают притязания Бернадота с нескрываемой враждебностью. «Под окнами дома (где остановился кронпринц Шведский), – свидетельствует современник, – были слышны крики: „Прочь, изменник! Прочь, вероломный!“» Но европейские монархи отклонили притязания Жана Батиста на французскую корону. Известный мастер политической интриги министр иностранных дел Франции Шарль Морис де Талейран объяснил это решение так: «Бернадот не может быть ничем иным, как только новой фазой революции». А затем с презрением добавил: «К чему же выбирать солдата, когда был свергнут величайший из солдат». Вместо заносчивого беарнца трон занимает династия Бурбонов. И не важно, что на троне Людовик XVIII продержался всего двадцать дней, для Бернадота открылась новая страница его жизни. Битва при Ватерлоо, отказ Бонапарта от престола, возвращение Бурбонов – все это уже мало занимало кронпринца шведского.

Жан Батист Бернадот, ставший королем Карлом Юханом, сделал все от него зависящее, чтобы доверенная ему страна процветала. Благодаря ему в Швеции была введена конституционная монархия, проведен ряд важнейших для государства реформ. Во внешней политике Карл Юхан придерживался миролюбивой линии: поддерживал дружеские отношения с Россией, Великобританией, избегал радикальных реформ, которые могли бы нарушить социальное равновесие в стране. Он пережил многих своих соратников-маршалов. Ни у одного из революционных генералов и наполеоновских маршалов судьба не сложилась так удачно, как у него. Да, у многих были яркие взлеты, но до конца, без всяких потрясений и невзгод, своими «плодами» смог воспользоваться только Жан Батист Бернадот.

«Вспоминал ли бывший генерал французской революции и наполеоновский маршал прошлое? Наверное, да. Когда за три года до его смерти Бернадоту сообщили, что 2 декабря 1840 года в Париже будут погребены останки Наполеона, привезенные с острова Св. Елены, он воскликнул: „Скажите им, что я тот, кто был когда-то маршалом Франции, теперь всего лишь король Швеции“», – пишет историк А. Егоров. И это не просто красивая фраза. Думается, что он не только помнил о своем маршальском прошлом, но и очень высоко ценил его, гораздо выше королевского настоящего, потому, что всю жизнь стремился достичь наполеоновской высоты. Но она для него так и осталась недосягаемой, как и для других маршалов и сподвижников Бонапарта. Их, отважных и талантливых, в истории Франции было немало, а Наполеон – такой один. И Бернадот, всю жизнь соперничавший с ним, вынужден был признать: «Наполеон – величайший полководец всех времен, самый великий человек из всех когда-либо живших на земле людей, человек более великий, чем Ганнибал, чем Цезарь и даже чем Моисей».

Жан Батист Бернадот – человек удивительной судьбы, один из ярчайших представителей своего времени – умер в возрасте 81 года 8 марта 1844 года. А потомки знаменитого наполеоновского маршала, ставшего по протекции русской разведки королем, благополучно правят Швецией по сей день.

Нелегкий выбор герцога Рагузского

«Король Мармон»

Огюст Фредерик Луи Вьесс Мармон, состоявший личным адъютантом Бонапарта, был одним из одареннейших наполеоновских полководцев. Участник египетского похода и почти всех наполеоновских войн, он отличался тем, что был беззаветно предан военному делу и лично Бонапарту. С тех самых пор, как судьба свела 19-летнего артиллерийского капитана с Наполеоном, они были неразлучны долгие годы. Мармон прошел вместе с великим завоевателем весь его путь с самого начала и до конца (кроме последней кампании 1815 года).

Еще на заре своей военной карьеры молодой артиллерист писал своему отцу, что он, как и его командир, двадцать восемь часов не слезал с коня, затем три часа отдыхал и после этого снова пятнадцать часов оставался в седле. И добавлял, что не променял бы этого стремительного темпа «на все удовольствия Парижа». В битве при Арколе Огюст Мармон был в числе тех, кто спас жизнь Наполеону Бонапарту. Император, который умел быть благодарным, щедро осыпал еще совсем молодого офицера всевозможными званиями и почестями. Уже в 23 года Мармон стал генералом, а в 26 лет удостоился высшего воинского звания в республиканской армии – дивизионного генерала. Но на этом его военная карьера не закончилась – в 34 года он стал маршалом Франции, а годом раньше – герцогом империи. Это был поистине фантастический взлет! Такого в армии королевской Франции невозможно было даже и представить. К тому же нужно отметить, что герцогский титул имел тогда далеко не каждый наполеоновский маршал. Безусловно, всего этого Мармон достиг благодаря своим военным способностям и боевым заслугам на полях сражений, но решающую роль в столь молниеносном его возвышении сыграла особая благосклонность к нему Наполеона Бонапарта. Современники отмечают, что Мармон, беспредельно преданный Наполеону, пользовался его особым доверием. Император всегда считал сдержанного в чувствах, рассудительного Мармона человеком чести и высокого офицерского долга.

Тем удивительнее тот факт, что 5 апреля 1814 года Огюст Мармон фактически предал своего благодетеля, которому был обязан всем – богатством, почестями, титулами. Вместе с маршалом Эдуардом Адольфом Мортье, тоже получившим от Наполеона герцогский титул (его, сына торговца, император сделал герцогом Тревизским), Мармон подписал договор о сдаче Парижа союзникам и отвел свои войска в Нормандию. По мнению большинства историков, это вынудило Наполеона подписать акт об отречении. Оставив Париж врагу, Мармон встал на путь предательства, утверждают исследователи. Часто при этом в своих трудах они употребляют такие слова, как «капитуляция» и «измена». Альберт Манфред, в частности, пишет о том, что Огюст Мармон «изменил воинскому долгу и открыл фронт противнику». Между тем в этой трагической для Франции странице истории остается немало вопросов, на которые и по сей день не найдены ответы. Один из них, например, состоит в том, почему в предательстве не обвиняется маршал Мортье, все время находившийся рядом с Мармоном? Или, например, почему изменником не называют брата Наполеона – Жозефа Бонапарта, который в апреле 1814 года формально командовал парижской обороной и лично отдавал приказы Мармону?

Впрочем, далеко не все исследователи заклеймили Мармона позором, безоговорочно объявив предателем. Многие из них до сих пор спорят о том, можно ли было в тех сложных условиях, в которых находилась армия маршала, предложить вариант более достойный, чем тот, который выбрал Мармон? Кроме того, сам факт перехода корпуса, которым командовал маршал, на сторону коалиции до сих пор остается загадкой. Кем был отдан приказ о переходе солдат на сторону врага – самим Мармоном или одним из его подчиненных? И на этот вопрос историки не могут ответить однозначно. При этом выдвинутое против Мармона обвинение настолько серьезно, что, безусловно, требует от тех, кто обвиняет военачальника, не менее серьезных доказательств. В этой главе мы узнаем их мнение, точно так же как услышим позицию и тех, кто считает опального маршала не подлецом, предавшим своего императора, а патриотом Франции, действовавшим исключительно на благо своего народа.

Между тем, какими бы спорными не были обстоятельства, в результате которых маршала Мармона, герцога Рагузского, объявили изменником, позорное клеймо предателя он получил буквально сразу же после сдачи Парижа. С тех пор слово «Рагуза» стало во Франции синонимом слова «предатель», а во французском языке появился глагол rаguser, что в переводе означает «подло предать». До конца своих дней не смог простить изменника и сам Наполеон Бонапарт. Однажды он написал в своих мемуарах: «Меня предал Мармон, которого я был вправе называть своим сыном, своим ребенком, своим созданием…»

Сам же Мармон отрицал свое предательство: по его утверждениям, он действовал на благо Франции, армии и народа; был последним, кто пытался оборонять Париж, а его корпус перешел на сторону коалиции без него и вопреки его приказу. С. Ю. Нечаев, автор книги «Десять загадок наполеоновского сфинкса», комментирует слова маршала так: «Мармону можно верить, а можно и не верить – это вопрос очень эмоциональный и субъективный. Точно так же можно верить или не верить словам других участников событий, выражавших противоположную точку зрения. Но не будет ли гораздо более конструктивным попытаться найти для решения этого вопроса хоть какие-то объективные предпосылки».

По примеру своих предков

Мало кто из историков упоминает имя Огюста Мармона вне трагических событий весны 1814 года, когда столица Франции Париж капитулировала и в нее победно вошли войска союзников во главе с императором Александром I. А между тем жизнь этого человека неразрывно связана со многими важными событиями Наполеоновской эпохи.

Огюст Фредерик Луи Вьесс де Мармон родился 20 июля 1774 года в Шатильон-сюр-Сен. Он происходил из старинного, но обедневшего дворянского рода, известного в Бургундии уже более трех столетий. Многие предки Мармона служили французским королям, начиная с XV века. Военная служба в их роду считалась семейной традицией. Отец будущего маршала тоже был военным, служил в пехоте и вышел в отставку в чине капитана. Разорение французского дворянства в XVIII веке было явлением обычным для той эпохи. Не миновало оно и семейство Мармонов де Вьесс. Поскольку средств на получение достойного для благородного человека образования у родителей Мармона, по-видимому, не хватало, отец сам взялся за обучение своего сына. В результате Мармон получил неплохое домашнее образование. Он очень любил чтение, особенно привлекали его военно-исторические труды, а также точные науки.

Еще в детстве Мармон увлекся верховой ездой и уже в 12 лет хорошо держался в седле. Однако будущее особо радужных перспектив ему не сулило. Как истинный дворянин, он по примеру своих предков мечтал посвятить себя военной службе. Читая книги по военной истории, Огюст Фредерик полюбил войну, еще не побывав на ней, а потому все его мечты были только об армии. Правда, у отца были совсем другие виды на будущее своего чада: невзирая на мольбы сына, он определил его в религиозный коллеж, рассчитывая, что служение Богу сможет «прокормить дворянина лучше, чем служение королю». Несмотря на решение отца, дед Огюста Мармона выхлопотал 15-летнему внуку патент младшего лейтенанта в Шартрском батальоне, несшем исключительно гарнизонную службу. Уже через два месяца Мармон получил чин 2-го лейтенанта и вскоре перешел на службу в 1-й артиллерийский полк, дислоцированный в Меце. К этому времени социальное положение юного офицера существенно изменилось. 19 июня 1790 года Учредительное собрание Франции отменило все феодальные атрибуты, в том числе и институт наследственного дворянства, вследствие чего представители «благородного» сословия стали обычными гражданами. А Мармон де Вьесс стал просто Мармоном.

Отец Огюста Фредерика, сам бывалый вояка, получивший крест Святого Людовика за храбрость, проявленную им при осаде Магона, считал, что если уж быть военным, то хорошо образованным, настоящим офицером. Поэтому он горячо поздравил сына, когда тот после недолгой службы в крепости Мец блестяще выдержал вступительные экзамены в Шалонское артиллерийское училище. Закончив учебу, Мармон стал кадровым офицером артиллерии и в конце 1792 года получил назначение в альпийскую армию. Как пишет английский историк Р. Ф. Делдерфилд: «Мармон был чрезвычайно тонким молодым человеком, с темными добрыми глазами и легкими приятными манерами, что позволяло ему приобрести множество друзей. Правда, чтобы по достоинству определить цену дружбы Мармона, этим друзьям понадобился довольно большой срок. В свое время все они произведут такую оценку, и часто к своей пользе. Это, однако, не очень беспокоило Мармона – ни в то время, ни позднее. Он пережил каждого из них, доказав, видимо, тем самым, что в конце концов стоило играть только в игру на выживание».

Хорошо подготовленный в профессиональном отношении, Мармон быстро завоевал авторитет среди сослуживцев, отличился в боях и был по достоинству оценен командованием. В марте 1793 года он получил чин 1-го лейтенанта. Несмотря на свое дворянское происхождение, ему удалось счастливо избежать проводившихся в то время многочисленных чисток в армии. По всей вероятности, это объяснялось тем, что Мармон не был офицером старой королевской армии. Молодой офицер проявил храбрость в боях, а главное – показал себя отличным специалистом артиллерийского дела, в которых республиканская армия тогда ощущала острейший недостаток.

Судьбоносное знакомство

Нужно сказать, что к моменту падения Бастилии из всех будущих маршалов только один Мармон был знаком с Наполеоном Бонапартом. Мармон нес службу в гарнизоне Дижона, а неподалеку – в гарнизоне Осера (Оксерра) служил Наполеон. Бонапарт часто наведывался в соседний гарнизон, там он вскоре и сблизился с родственной душой в артиллерийском деле – Огюстом Мармоном. Наполеон с первого знакомства произвел на Огюста настолько благоприятное впечатление, что тот «пел дифирамбы своему новому другу при любом удобном случае и даже как-то пригласил его домой, чтобы познакомить с родителями». Правда, Мармону-старшему невзрачный офицер с полным отсутствием светских манер совершенно не понравился. Огюст Мармон, однако, по словам английского историка Р. Ф. Делдерфилда, оказался «весьма проницательным молодым человеком. Несмотря на все советы со стороны, он оставался верным своему мрачному другу. Он смог распознать гения и таким образом стал первым человеком во Франции, прицепившим повозку своей судьбы к колеснице Бонапарта». Бонапарт, будучи сам артиллеристом, в свою очередь тоже оценил способности молодого офицера и взял его к себе адъютантом. Так будущий маршал вошел в «команду» Наполеона, с которым на многие годы безраздельно связал свою судьбу.

Следуя за своим кумиром, Мармон принял участие в осаде Тулона, захваченного англичанами. Здесь он вновь проявил себя как отличный специалист своего дела и в ноябре 1793 года был произведен в капитаны. Руководя огнем нескольких артиллерийских батарей, он заставил английские корабли отойти от крепости на внешний рейд. В результате блокированные в Тулоне мятежники лишились мощной огневой поддержки английской эскадры, что существенно облегчило революционным войскам овладение этой крепостью. Взятие Тулона в декабре 1793 года вошло в историю как звездный час будущего полководца Наполеона Бонапарта. Слово «Тулон» стало метафорой, означающей момент блестящего начала карьеры никому не известного молодого военачальника. В суровых боевых условиях окрепла дружба Мармона и Бонапарта, в которой, однако, по свидетельствам некоторых историков, не все было однозначно. «С этих пор одна сторона начала выказывать любовь и доверие по отношению к другой, а та, другая, встречала эти сантименты с холодной расчетливостью и расплачивалась пустыми словоизлияниями. Натура Мармона была сходна с натурой Массена – за исключением того, что доминантой для него были не деньги, а власть и стремление любой ценой оказаться на стороне победителя», – писал Делдерфилд на страницах книги «Маршалы Наполеона».

После захвата Тулона капитан Бонапарт совершил огромный прыжок в своей карьере – он стал бригадным генералом. К тому же к нему благосклонен младший брат всесильного Максимилиана Робеспьера – Огюст Робеспьер. Правда, после государственного переворота 27 июля 1794 года, приведшего к свержению якобинской диктатуры, эти дружественные отношения чуть не стоили головы Бонапарту – его арестовали и посадили в тюрьму. Арест героя Тулона поверг Мармона в уныние.

По словам С. Нечаева, Мармон и Жюно – также близкий друг и адъютант Наполеона – «находились в Марселе, ожидая решения и своей судьбы тоже. С момента ареста Бонапарта они не получали ни одного су жалованья и вынуждены были жить в убогой гостинице, не имея возможности заплатить за более или менее приличную квартиру. Они готовы были бросить все и бежать, если понадобится, с Наполеоном за границу». Говоря о том магическом воздействии, которое оказывал Бонапарт на своих подчиненных, шведский ученый и писатель Ф. Кирхейзен писал, что уже в то время оно было настолько велико, что его сподвижники «отказывались от отечества, семьи и надежд на повышение, лишь бы следовать за своим генералом».

К счастью для Бонапарта, арест его был недолгим. Вскоре он был выпущен на свободу, восстановлен в своем звании бригадного генерала и даже возглавил военную экспедицию на свой родной остров Корсика, чтобы освободить его от англичан. Мармон последовал за своим генералом, получив от Бонапарта начальство над обозом. Экспедиция, правда, закончилась полным провалом: 13–14 апреля 1795 года французские корабли были атакованы английским флотом. «Это поражение, – пишет Ф. Кирхейзен, – положило конец всей экспедиции на Корсику. Войска получили 12 марта 1795 года приказание тотчас присоединиться к итальянской армии. Надежда Наполеона рушилась! Он остался без определенной должности, так как его пост инспектора побережья был передан тем временем его соотечественнику Казабьянке».

После этой неудачи Мармон отправился с Бонапартом в Париж, куда тот был вызван Комитетом общественного спасения. Вместе со своим находившимся не у дел генералом он разделял все тяготы полуголодного существования в столице. Как отмечает биограф маршала Робер Кристоф, Мармон сопровождал своего генерала неофициально и, с точки зрения закона, «был не кем иным, как дезертиром». Сам Мармон впоследствии вспоминал: «Мы все втроем (Мармон, Бонапарт и Жюно. – Авт.) очутились в Париже. Бонапарт без должности, я без легального отпуска, а Жюно в качестве адъютанта при генерале, которого правительство не желало признавать. Мы проводили время в Пале-Рояле и в театрах, хотя почти не имели денег и никаких шансов на будущее». После увольнения Бонапарта со службы Мармон был откомандирован в рейнскую армию, где отличился при осаде Майнца.

Однако события октября 1795 года в корне изменили их положение. После того как в Париже при помощи генерала Бонапарта было подавлено вооруженное выступление роялистов против Национального конвента, и Бонапарт, и Мармон могли уже не беспокоиться за свою судьбу: их жизнь и карьера стремительно пошли вверх. В 1796 году Наполеон был назначен главнокомандующим итальянской армии, а Мармон снова вернулся к нему на должность адъютанта. К этому времени он уже был в чине батальонного командира (февраль 1796 года). После первых же оглушительных побед Наполеона, повергших в шок австрийский двор, а Францию – в восторг, Мармон не без удовольствия отмечает, что он сделал «превосходную вещь», присоединившись и сблизившись с Бонапартом. Как отмечает британец Р. Ф. Делдерфилд: «Среди многих военных, окружавших Наполеона во время военных действий в Италии, Мармон был единственным, кто мог ссылаться на дружбу с великим человеком еще в юные годы… Несмотря на ту репутацию, которую он заработал в дальнейшем (а ни один маршал не имел более отвратительной), нет никаких оснований думать, что он оказал эту любезность одинокому молодому офицеру в расчете на будущую карьеру. Он был осторожным и хладнокровным человеком, но в годы своей молодости искренне восхищался своим блистательным и мрачноватым другом. Оценивая первые победы Франции, в своих прогнозах на будущее он заходит дальше, чем кто-либо другой, и, что еще более интересно, очень правильно оценивает настроения, царящие во французской армии в то время, когда ее несла на себе волна побед. „Мы были словно большая счастливая семья“, – пишет он, оглядываясь на те триумфальные дни, когда каждый из тех, кто находился вокруг него, был молодым, исполненным рвения и многое обещавшим. Он уже никогда не был таким счастливым, как в те дни, но за это он должен был винить только самого себя. Мармон не относился к тем людям, которые полностью отдают себя одному делу или же ставят на службу одному человеку. Такие люди встречаются нередко, но лишь немногим из них пришлось уплатить цену, которую уплатил Мармон».

Первые победы

Во время Итальянского похода 1796–1797 годов Огюст Мармон не раз доказал свою личную преданность Бонапарту. Он отличился в сражениях при Лоди (10 мая 1796 года), Кастильоне (5 августа 1796 года), Сан-Джорджио (15 сентября 1796 года) и осаде Мантуи и заслужил репутацию храброго, решительного и инициативного офицера. За проявленную отвагу в сражении при Лоди Бонапарт наградил его дорогой саблей. В октябре 1796 года за боевые отличия Огюст Мармон был произведен в бригадные командиры. 14 декабря 1796 года во главе двух батальонов он штурмом взял предмостное укрепление у Сан-Джорджио, захватив в плен 400 человек. Как один из наиболее отличившихся офицеров итальянской армии, Мармон был послан Бонапартом в Париж с 32 трофейными знаменами, которые ему было поручено бросить к ногам членов Директории и правительства Республики. После окончания войны с Австрией и заключения Кампоформийского мира в октябре 1797 года Мармон участвовал в походе на Рим и взятии французскими войсками Вечного города. В этом походе Мармон командовал полубригадой и проявил себя с самой лучшей стороны. В конце Итальянской кампании Мармон уже был генерал-майором. В этом чине он принял участие в подготовке к Египетской экспедиции Бонапарта 1798–1799 годов и в самом походе.

В середине мая 1798 года французская эскадра, имея на борту экспедиционную армию, покинула берега Франции и взяла курс на восток. 9 июня она подошла к острову Мальта. Воспользовавшись тем, что мальтийские власти отказали французам в пополнении запасов питьевой воды, Бонапарт решил захватить этот остров. «Генерал Бонапарт силой возьмет то, что ему должны были бы дать по доброй воле», – заявил он прибывшим на переговоры представителям мальтийских рыцарей. Одним из военачальников, возглавивших десант на остров, был Мармон, особо отличившийся при отражении вылазки гарнизона главной мальтийской крепости Ла-Валлетта, которая была занята французами почти без сопротивления 10 июня 1798 года. Бонапарт в своем очерке о Египетской экспедиции пишет о действиях Мармона: «Между четырьмя и пятью часами осажденные сделали вылазку. Адъютант Мармон отбросил их, взяв несколько пленных. По этому случаю он был произведен в бригадные генералы».

При штурме Александрии 2 июля 1798 года Мармон во главе своей 4-й полубригады первым ворвался в город, за что удостоился особой благодарности главнокомандующего. Затем в июле 1798 года молодой генерал отличился в сражении при Пирамидах, где войску мамлюков было нанесено решающее поражение. После взятия Каира по поручению Бонапарта он провел рекогносцировку дельты Нила. Успешное выполнение этого задания получило высокую оценку главнокомандующего, который назначил Мармона комендантом Александрии. На этом посту генерал проявил незаурядные военные способности, в течение многих месяцев умело и активно защищая крепость во время неоднократных бомбардировок англо-русско-турецким флотом.

Когда Наполеон оставил армию в Египте и возвратился во Францию, в числе узкого круга лиц, которых Бонапарт взял с собой, был и Мармон. Вместе с Бонапартом Египет покинули также генералы Л. Бертье, Ж. Ланн, И. Мюрат и А. Андреосси, а также близкие к нему офицеры Ж. Бессьер, А. Лаваллет, Ж. Дюрок и пасынок Е. Богарне. «Испытавшие испепеляющую африканскую жару, тяжелейшие переходы через пышащие жаром песчаные пустыни, неистовый мусульманский фанатизм и холодный свист мамлюкских ятаганов, молодые сподвижники Бонапарта без сожаления покидали эти дикие и неприветливые края. 23 августа 1799 года фрегаты „Мюирон“ и „Ла Каррер“, подняв паруса, покинули Египет», – писал об этом Б. Фролов в своей книге «Военные противники России».

Прибыв в Париж вместе с Бонапартом, Мармон принял активное участие в государственном перевороте 18 брюмера (9 ноября 1799 года), во время которого вместе с генералом Ж. Макдональдом взял под контроль Версаль и находившийся в нем гарнизон. В награду за содействие в захвате власти ставший первым консулом Французской республики в декабре 1799 года Наполеон Бонапарт назначил Мармона членом Государственного совета.

В апреле 1800 года Огюст Мармон был назначен начальником артиллерии резервной армии, которой предстояло вторгнуться в Италию через Альпы и очистить ее от австрийцев. При переходе резервной армии через Альпы Мармон, умело проявив завидную энергию и большое искусство, проложил путь своей артиллерии через снежные вершины Сен-Бернара и опасное Бардское ущелье, особенно при проходе мимо форта Бард. При этом он прекрасно справился с трудной задачей: в целости и сохранности переправил через Альпы пушки. Об этом впоследствии писал сам Наполеон: «Командующий артиллерией генерал Мармон использовал два приема. Первый состоял в том, что в корытообразно выдолбленные бревна укладывали восьмифунтовые пушки и мортиры. Впрягалось сто человек на каждую пушку, которую в течение двух дней перетаскивали волоком через Сен-Бернар. Второй способ состоял в использовании саней на катках, изготовленных бригадиром Гассенди в Оксонне. Лафеты разбирали на части и поочередно переносили, за исключением приборов, к восьмифунтовым пушкам, которые переносились целиком на носилках десятью солдатами. Повозки разгружались и пускались вперед пустыми, а грузы несли в ящиках на спинах людей и мулов…»

В июньском сражении 1800 года при Маренго Мармон командовал всей французской артиллерией и приложил немало усилий, чтобы одержать победу. В критический момент битвы, когда, казалось, поражения уже было не избежать, прибыла дивизия генерала Дезе. Наполеон тотчас подготовил контрудар по австрийцам. «Мармон, – пишет Д. Чандлер, автор книги „Военные кампании Наполеона. Триумф и трагедия завоевателя“, – сосредоточил в одном месте пять оставшихся дивизионных орудий, восемь орудий Буде и еще пять пушек из резерва, образовав одну батарею, и открыл сильнейший двадцатиминутный огонь по австрийцам, повредив много австрийских пушек и прорвав большие бреши во фланге тяжело приближающейся колонны Цаха. И затем Дезе повел вперед своих солдат, построенных в облический бригадирный порядок; последовал какой-то момент колебания, когда, выйдя из клубов дыма, эти войска увидели перед собой отборный батальон австрийских гренадеров, но рядом уже был Мармон с 4 легкими пушками, быстро снятыми с передков, чтобы дать четыре залпа прямой наводкой по солдатам в белых мундирах». В сентябре 1800 года Мармон возглавил артиллерию итальянской армии, которая была образована в результате объединения резервной и бывшей итальянской армии, а также нескольких отдельных соединений. 9 сентября 1800 года он был произведен в дивизионные генералы. В начале 1801 года Мармон вел в Кастель-Франко переговоры с австрийцами о перемирии. После заключения 9 февраля 1801 года Люневильского мира, положившего конец войне с Австрией, основной ударной силой Второй антифранцузской коалиции, генерал некоторое время командовал корпусом, а затем вернулся во Францию.

Головокружительный взлет Мармона

После возвращения во Францию Огюст Мармон получил должность главного инспектора артиллерии. В 1803 году он был награжден вновь учрежденным орденом Почетного легиона, а в 1804-м – командорским крестом этого ордена. «Взлет Мармона за столь короткий срок, – пишет Хэдли, – был поистине феерическим. И этим он был, прежде всего, обязан дружбе и близости к Наполеону. Правда, столь быстрое восхождение выявило в Мармоне одну отрицательную черту: зависть начинает овладевать им, что порой сказывалось на взаимоотношениях с другими людьми и взглядах на них». Особенно эта черта проявилась в 1804 году, когда Наполеон, став императором, присвоил 18 генералам звание маршала Франции. Мармон, не попавший в этот список, был до крайности удивлен и одновременно обижен. Неразлучный спутник боевой славы Наполеона с первых ее дней, его верный соратник, один из самых близких к нему людей, многие годы входивший в узкий круг его приближенных, – и вдруг такая неблагодарность… Глубокая обида вскоре переросла в зависть и даже в неприязнь к тем военачальникам, которые получили высокое звание маршала первыми. А причина, по которой Наполеон не включил Мармона в первый список маршалов империи, по-видимому, заключалась не только в его молодости, но и в том, что, будучи кадровым артиллеристом, он до сих пор ни разу не командовал крупными армейскими соединениями в боевой обстановке, а потому, по мнению императора, не мог претендовать на высшее воинское звание. Здесь Наполеон проявил принципиальность. Несмотря на давнюю службу Мармона под его командованием и личную близость к нему этого человека, император остался непреклонным.

Но еще более униженным Мармон посчитал себя на церемонии коронации Наполеона, где ему, кадровому военному, отвели не почетное место среди генералитета, а среди штатских – высших чиновников, представителей дипломатического корпуса, многочисленных придворных и других приглашенных на коронацию гостей. Распорядители церемонии, которая состоялась 2 декабря 1804 года, приравняли его как члена Государственного совета всего лишь к чиновникам, хотя и высшим, и обязали облачиться в чиновничий мундир. Ничего более унизительного для себя генерал не мог и представить.

Оскорбленный до глубины души, с завистью смотрел он на то, как маршалы империи, сверкающие богато расшитыми золотом мундирами, орденами и саблями, величаво и с достоинством сопровождали императора на церемонии коронации. Маршалы играли активную роль в коронации. На них была возложена почетная обязанность нести официальные императорские регалии. Прославленные военачальники осознавали значимость момента, благодаря которому они вместе со своим императором навечно занимали почетные места в истории Франции. Чтобы польстить самолюбию обиженного Мармона, 1 февраля 1805 года Наполеон произвел его в генерал-полковники конных егерей, а на следующий день наряду с маршалами наградил высшей наградой империи – Большим крестом ордена Почетного легиона – и вскоре назначил командующим войсками в Голландии.

С началом кампании 1805 года против Третьей антифранцузской коалиции возглавляемые Мармоном войска образуют 2-й корпус Великой армии. Таким образом, Наполеон дал возможность жаждущему маршальского звания Мармону проявить себя в роли крупного военачальника и заслужить желанный жезл. Он был единственным генералом, которому Наполеон доверил командование корпусом в Великой армии, которую он лично возглавлял. Все остальные командиры корпусов были маршалами. Однако за все время военных действий Мармону не удалось достичь каких-либо значительных побед, благодаря которым он смог бы выделиться среди таких же генералов, как и он. Сначала, действуя на левом фланге Великой армии, он перешел Рейн и развернул наступление на Вюрцбург, а затем повернул на юго-восток и в районе Аугсбурга присоединился к главным силам армии. Затем, в октябре 1805 года, Мармон участвовал в знаменитой Ульмской операции, завершившейся полным разгромом и капитуляцией австрийской дунайской армии. Однако эта операция хоть и была успешной, особых лавров Мармону не принесла – на ее завершающем этапе его корпус был выведен Наполеоном в резерв и потому участия в решающих боях не принимал. После победы под Ульмом корпус Мармона действовал на правом фланге Великой армии, обеспечивая с юга ее главные силы, развернувшие наступление на Вену. Наполеон поставил перед ним задачу наступать на Грац и воспрепятствовать отступавшей из Северной Италии австрийской армии эрцгерцога Карла в соединении с главными силами австрийцев, прикрывавшими Вену, а также не допустить возможного удара армии Карла во фланг главным силам Великой армии. Это было сложно осуществить, ведь эрцгерцог Карл фон Габсбург, брат австрийского императора, считался самым способным из всех австрийских полководцев. Наполеон же, поручая Мармону решение этой задачи, давал ему шанс отличиться и заслужить маршальский жезл. В сражении при Аустерлице, где решилась судьба кампании и всей войны, корпус Мармона не участвовал. Мармон хотя и занял Штирию, но поставленную перед ним задачу полностью не выполнил. Преследуемый итальянской армией маршала А. Массены, эрцгерцог Карл все же сумел уйти в Австрию, хотя соединиться с главными силами австрийской армии до Аустерлицкого сражения не успел. Таким образом, ничего особо выдающегося, что могло бы принести ему столь желанный маршальский жезл, Мармон в кампанию 1805 года не совершил.

После заключения в декабре 1805 года Пресбургского мира, завершившего войну с Австрией, Мармон со своим корпусом был направлен в Италию. Там он составил 1-й корпус итальянской армии, которой командовал А. Массена.

В июле 1806 года Наполеон назначил Мармона генерал-губернатором Иллирийских провинций. Располагая незначительными военными силами (около 10 тысяч человек), генерал весьма успешно защищал так называемую Рагузскую республику от попыток русских и черногорских войск уничтожить ее. Умело управляя вверенным ему краем, Мармон проявил себя довольно неплохим военным администратором. Разумными мерами он поддерживал законность и порядок на подконтрольной территории, способствовал оживлению торговых связей республики с соседними регионами. Наполеон был доволен деятельностью Мармона на Адриатике и в апреле 1808 года пожаловал ему титул герцога Рагузского. Тем самым император как бы выделил своего давнего соратника из общего числа генералов, так как герцогский титул полагался, как правило, только маршалам и высшим государственным чиновникам. Исключения, конечно, были, но они, как и в случае с Мармоном, объяснялись личными взаимоотношениями (например, не будучи маршалами, герцогский титул получили Жюно, Дюрок, Савари – тоже бывшие адъютанты Наполеона, которые пользовались его особым расположением и доверием). Получение высокого титула тешило самолюбие Мармона, однако, к огромному неудовольствию новоиспеченного герцога, заветного маршальского жезла Наполеон ему так и не дал.

Долгожданный маршальский жезл

С началом в 1809 году новой войны с Австрией Мармон получил приказ идти на соединение с итальянской армией вице-короля Е. Богарне. Выступив из Далмации со своим 10-тысячным корпусом и 12 орудиями на север, он весной 1809 года одержал несколько побед над вдвое превосходящим его в силах австрийским корпусом генерала М. Гиулая, овладел Фиуме и в начале июня занял Грац. 17 мая 1809 года в одном из боев Мармон был ранен, но продолжил воевать, отказавшись от эвакуации. Уклонившись от соединения с итальянской армией, герцог Рагузский продолжил наступление дальше на север и незадолго до Ваграмского сражения соединился с армией Наполеона. В битве при Ваграме (5–6 июля 1809 года) корпус Мармона находился в резерве и был введен в сражение лишь на его завершающем этапе. Однако не совсем решительные действия герцога Рагузского вызвали недовольство императора. После сражения, анализируя стратегию и тактику своих военачальников, Наполеон подверг критике действия Мармона. «Вы маневрировали, как устрица», – подытожил свое высказывание в адрес Мармона император.

В бою под Цнаймом (Зноймо, Чехия), который, по существу, на исход всей кампании особо не влиял, Мармон принял самое непосредственное участие, вовсю пытаясь дослужиться до заветного маршальского звания. После Ваграма он был послан преследовать отступающих австрийцев и настиг их 10 июля 1809 года у Цнайма. По собственной инициативе генерал решил перекрыть противнику путь отступления, зайдя в тыл вражеской армии и отрезав ее от переправ через реку Тайя. Но к этому времени большая часть войска Карла уже переправилась. Тогда Мармон принял решение отрезать от переправ ту часть вражеской армии, которая еще находилась на южном берегу реки Тайя и, несмотря на большое превосходство противника в силах, бесстрашно бросился в бой. В неравном, но упорном сражении Мармон отбросил часть австрийского корпуса генерала Ф. Розенберга и овладел господствующими над окружающей местностью Цнаймскими высотами. Но это был временный успех, достигнутый благодаря внезапности нападения. Оправившись от неожиданности и разобравшись в обстановке, австрийцы бросили против оказавшегося в их тылу малочисленного корпуса Мармона крупные силы. Его разгром был бы неминуем, но герцогу Рагузскому повезло. Утром 11 июля к нему на помощь подошли войска Массены и с ходу вступили в бой с противником. Этому сражению было суждено длиться недолго. Если армия эрцгерцога Карла была все еще способна сражаться, сам он уже не мог и, едва началась стрельба, предложил перемирие. Наполеон согласился на это, убедившись, что его собственные солдаты слишком измотаны, чтобы добиться полной победы.

Бой под Цнаймом стал последним в австро-французской войне 1809 года. В ходе его войска Мармона взяли в плен 1,2 тысячи человек и захватили два знамени. Вместе с тем это был в общем-то рядовой, ничем не примечательный бой, сведения о котором вряд ли найдешь в подавляющем большинстве военно-исторических трудов, посвященных эпохе наполеоновских войн. Однако на этот раз действий, предпринятых Мармоном в этих военных баталиях, оказалось достаточно, чтобы 12 июля 1809 года Наполеон пожаловал ему столь желанное звание маршала Франции. Правда, по утверждениям некоторых историков, дальнейшие события дают повод предполагать, что император явно переоценил полководческие таланты герцога Рагузского. «Отдавая должное отваге, решительности и тактическому мастерству Мармона, проявленным им при преследовании противника и, в частности, в бою под Цнаймом, все же следует признать, что получение тогда этим генералом маршальского жезла являлось никогда не отработанным авансом», – написал Б. Фролов.

«Король Мармон»

После окончания войны с Австрией и заключения 14 октября 1809 года Шенбруннского мира Огюст Мармон вернулся в свое генерал-губернаторство и продолжал управлять им еще полтора года. Но весной 1811 года Наполеон, будучи недоволен действиями маршала Андрэ Массены в Испании, вызвал Мармона в Париж и поручил ему возглавить португальскую армию вместо Массены. «Свое новое боевое назначение он принял с восторгом, – пишет о Мармоне Делдерфилд. – Его прибытие в Саламанку показало, что он быстро сообразил, как должен себя вести маршал Франции. С собой он привез великолепно организованную кухонную службу и целую армию поваров и обслуживающего персонала и тотчас же с головой ушел в работу по реорганизации утрачивающей боевой дух португальской армии, что он делал с эффективностью новой метлы». Говоря о Мармоне как полководце, Хэдли пишет: «…Мармон на этом посту показывает потрясающую апатию, медлительность и отсутствие всякой энергии, которые Наполеон хотел бы видеть в нем. Он скорее царствовал, нежели воевал в Испании. Если сказать более точно, в перерывах между ужинами, балами, увеселениями он немного воевал, правда, не заслужил никаких лавров». В подтверждение приведенных выше слов, В. Шиканов пишет: «Мармон создал для себя рай земной в Вальядолиде. Он жил, как восточный сатрап, получив прозвище „король Мармон“. Обеды, балы, званые вечера следовали один за другим почти без перерыва. В дни таких увеселений во дворце герцога Рагузского накрывались два огромных стола для ужина: отдельно для дам и для кавалеров. При этом никто из мужчин не имел права входить в дамский зал. Естественно, что на хозяина дома это правило не распространялось. Двести слуг в красных ливреях обслуживали резиденцию Мармона, не считая его личных лакеев». Во время военных действий и маршей ничего по существу не менялось: просто все декорации переносились в другое место. Современник так описывал один из привалов маршала Мармона: «Господин маршал спешился, и свита последовала его примеру. Двадцать слуг в ливреях с аксельбантами развьючили 30 лошадей и мулов, расстелили белоснежное, украшенное ткаными узорами столовое белье и сервировали стол посудой из позолоченного серебра, расставив холодные закуски, дичь, птицу, паштеты и т. д. Все это дополняли французские вина: бордосские и бургундские. Так обедал господин маршал и весь его штаб (совсем рядом с армейским полком, довольствовавшимся одним только хлебом)».

С течением времени, по мере обретения Мармоном все более широких властных полномочий, по свидетельствам ряда исследователей, его все более отличало стремление к вызывающей роскоши, он становился непомерно тщеславным. Из слов Р. Делдерфилда следует, что в Испании это приняло собенно кричащие формы. Историки подсчитали, что содержание «короля Мармона» и его «двора» в Испании ежемесячно обходилось казне в сумму, равную содержанию одного кавалерийского полка. И при всем этом Мармон постоянно жаловался в Париж на крайне стесненные условия существования. Вокруг маршала царила атмосфера раболепия и угодничества. Даже в редких походах Мармон не отказывал себе в комфорте, в то время как снабжение его войск было довольно скромным, если не сказать – скудным.

Справедливости ради стоит отметить, что не только из увеселений, балов и обедов состояла жизнь нового главнокомандующего португальской армией. Известно, что войска, которые возглавил Мармон, находились в довольно плачевном положении. После серии неудачных походов они были серьезно ослаблены и деморализованы. Но в сравнительно короткий срок Огюсту Мармону удалось восстановить боеспособность армии и даже перейти к наступлению. Двигаясь в южном направлении, его армия вышла к реке Тахо, форсировала ее, соединилась с южной армией маршала Н. Сульта и совместно с нею принудила англичан снять осаду Бадахоса. Однако на этом успехи Мармона в Испании и закончились. Таким образом, вопреки ожиданиям Наполеона, замена Массены Мармоном не внесла коренного перелома в ход войны на Пиренейском полуострове.

Фиаско при Саламанке

«Никакая победа не принесет столько, сколько может отнять одно поражение», – говорил Гай Юлий Цезарь. Эти справедливые слова великого полководца часто находят свое подтверждение в мировой истории, но применить их к маршалу Огюсту Мармону нельзя. Победы этого военачальника приносили ему невиданные дивиденды, а поражения сходили с рук. Примером тому может послужить неудачное сражение Мармона при Саламанке, еще известное как сражение при Арапиле или Кабеса-Веллозе.

22 июля 1812 года у местечка Арапилы недалеко от города Саламанка в Испании между французской армией Португалии под командованием Огюста Мармона с одной стороны и британской армией и ее испанскими и португальскими союзниками под общим командованием генерала Веллингтона с другой произошло решительное сражение. Стороны располагали примерно равными силами (французы насчитывали около 50 тысяч человек, англо-португальская армия – свыше 50 тысяч). Но поскольку Веллингтон превосходил противника числом кавалерии, на помощь португальской армии отправилось подкрепление, высланное из Мадрида королем Жозефом Бонапартом. Его прибытие позволило бы Мармону создать численное превосходство над врагом. Но маршал был настолько уверен в победе, что решил, не дожидаясь помощи, вступить в бой. К тому же он не хотел делиться славой с кем бы то ни было. В завязавшемся сражении Мармон предпринял попытку обойти правый фланг противника. Но сильный отряд, совершавший обход, слишком далеко оторвался от главных сил. Этим воспользовался Веллингтон, впервые за всю войну решившийся наступать в полевом сражении. Обходящие колонны французов были атакованы крупными силами противника и разбиты. Особенно успешно действовала английская кавалерия, изрубившая несколько французских батальонов. Затем, используя достигнутый успех, английский главнокомандующий нанес мощный фронтальный удар по центру боевого порядка французской армии. Здесь ему также удалось создать значительное численное превосходство над противником за счет искусно проведенного маневра и резкого ослабления флангов. Этот смелый, но весьма рискованный маневр Веллингтон осуществил, воспользовавшись нерешительностью Мармона, обескураженного такой неожиданной для него активностью вражеского войска.

Тем временем инициатива полностью перешла к англичанам. Под их сильным натиском французские войска в центре дрогнули и начали отступление. Все попытки Мармона изменить неблагоприятный для французов ход сражения ни к чему не привели. Пытаясь личным примером вдохновить теряющие боевой дух войска, маршал бесстрашно бросался на самые опасные участки сражения. В один из таких моментов Мармон был тяжело ранен: картечью ему раздробило правую руку, одновременно пуля поразила бок и поясницу. Командование армией взял на себя генерал Б. Клозель, который вскоре отдал приказ об общем отступлении, так как все возможности войск удержаться на занимаемых позициях были уже исчерпаны. В сражении при Саламанке французы потерпели тяжелое поражение, потеряв более 12 тысяч человек (в том числе 7 генералов), 12 орудий и 2 орла; 6 тысяч человек было взято в плен. Общие потери союзников не превышали 6 тысяч, в плену оказалось всего 250 человек.

Итак, весьма неудачное командование Мармона Португальской армией завершилось полным фиаско при Саламанке. Но пользующемуся особым расположением Наполена маршалу все сошло с рук. Как уже отмечалось выше, с предшественником Мармона Массеной, который, кстати, не потерпел ни одного поражения в полевом сражении во время своего неудачного Португальского похода, император поступил гораздо строже, поставив, по существу, крест на его военной карьере. Правда, после провала в Испании Наполеон уже не решался использовать Мармона в роли командующего армией.

Боевая деятельность Огюста Мармона в Испании закончилась: эвакуированный во Францию, обратно он уже не вернулся. Вскоре после сражения при Саламанке армией Веллингтона был взят Мадрид, и это поражение стало одним из первых серьезных поражений, понесенных французами и поколебавших с того времени их владычество на полуострове.

Снова победы и снова поражения…

В марте 1813 года еще не вполне оправившийся от ран маршал Мармон был вызван Наполеоном в Германию и назначен командиром вновь сформированного 6-го корпуса Великой армии. Плохо зарекомендовавший себя как самостоятельный военачальник, под непосредственным руководством Наполеона Мармон начал действовать гораздо эффективнее. Он отважно сражался при Лютцене, под Баутценом и Дрезденом, немало способствуя достижению успеха в этих сражениях. В Лейпцигском сражении 16–19 октября 1813 года 6-й корпус Мармона, усиленный польской дивизией генерала Г. Домбровского, защищал северные подступы к городу. Войска сражались упорно, стойко обороняя занимаемые позиции, но под давлением превосходящих сил силезской армии под командованием генерала Г. Блюхера постепенно были оттеснены к самым предместьям Лейпцига. Сам маршал, как всегда, проявил в этой битве большое мужество и личную храбрость. Под ним были убиты четыре лошади, а сам он 18 октября ранен, но остался в строю. Но сражение под Лейпцигом, как известно, закончилось сокрушительным поражением Наполеона. Несмотря на поражение при Лейпциге, несмотря на отступление и общее катастрофическое положение, маршал Мармон пытался подчеркнуть собственные заслуги и превознести себя в глазах Наполеона, даже не гнушаясь явной ложью. В своем рапорте он доложил главнокомандующему, что успешная защита Шенефельда является исключительно его заслугой, а не маршала Нея, поскольку «князь Московский (титул маршала Нея) был там всего лишь десять минут», а он, Мармон, находился «десять часов под вражеской картечью».

При отступлении разбитой под Лейпцигом наполеоновской армии Мармон командовал ее арьергардом. Успешно действовал в сражении при Ганау (18–19 ноября 1813 года), где австро-баварские войска безуспешно пытались преградить дорогу отступающей из Германии к Рейну французской армии. Затем с остатками своего корпуса (свыше 11 тысяч человек) прикрывал левый берег Рейна от Майнца до Страсбурга, с большим упорством отражал атаки противника под Мангеймом.

В первый день нового 1814 года союзники перешли Рейн, и военные действия перекинулись на территорию Франции. В этой кампании Мармон отличается в нескольких боях. Первый успех его ждал под Шампобером, близ которого он атаковал русский корпус генерала Олсуфьева и во многом способствовал его разгрому. Сначала русские попытались обороняться, но солдаты Мармона действовали с такой решительностью, что вскоре русский отряд был окружен и разгромлен. Лишь небольшая часть сумела вырваться из окружения. Сам Олсуфьев (этого генерала захватил в плен 19-летний новобранец, не прослуживший и шести месяцев) и другие офицеры были взяты в плен. Отдавая должное своим солдатам, маршал писал в своих мемуарах: «Новобранцы, прибывшие днем раньше, стояли в строю и вели себя в смысле храбрости подобно ветеранам. О, сколько героизма во французской крови!»

В кампании 1814 года во Франции Мармон продолжал командовать 6-м корпусом Главной армии. Он храбро сражался в последних битвах империи, проявив в некоторых из них незаурядное боевое мастерство. Отличился в сражениях при Бриенне (29 января 1814 года), Ла-Ротьере (1 февраля 1814 года), где командовал левым крылом армии Наполеона, Шампобере (10 февраля 1814 года), где командовал правым крылом французской армии, Монмирайле (11 февраля 1814 года) и Вошане (14 февраля 1814 года), где снова командовал левым крылом. В калейдоскопе этих следующих одна за другой побед февраля 1814 года Мармон являлся одним из ближайших сподвижников Наполеона. В ходе этой короткой кампании Наполеон, зажатый всеми армиями Европы, сражался как лев, устремляясь от одной вражеской армии к другой, срывал замыслы врага быстротой и решительностью действий, разрушал все его расчеты и планы, заставлял изнемогать от чрезмерного перенапряжения и следующих одна за другой неудач. Однако его ближайшие помощники, маршалы, были уже не те, что в былые годы. Издерганные и утомленные до предела тяжелыми и непрерывными боями, они все чаще выражали свое недовольство положением дел, считая императора основным препятствием к прекращению безнадежной войны. Конечно, маршалы все еще повиновались Наполеону, хотя возмущенно и ворчали за его спиной. Но это ворчание становилось все настойчивее и целеустремленнее. Щедро наделенные титулами и деньгами, поместьями и чинами, эти люди, видя бесперспективность дальнейшей борьбы с объединенными силами поднявшейся против Наполеона всей Европы, всерьез обеспокоились за свое будущее и не желали более понапрасну, как они считали, рисковать своей головой. Понимая, что дело идет к катастрофе, в которую их вместе с собой хочет увлечь император, они не хотели больше рисковать и играть вместе с ним с судьбой ва-банк. Маршалы жаждали воспользоваться плодами приобретенного. И все же, повинуясь скорее инстинкту старого воина, маршалы могли еще, как и встарь, блеснуть своим боевым мастерством в схватке с любым противником. Но чаще всего они действовали уже без былого энтузиазма, а их ошибки и просчеты становились все более частыми. Так, к марту 1814 года от былой активности Мармона остались лишь воспоминания – военачальника как будто подменили. Теперь это был медлительный, апатичный и безучастный ко всему человек. И результаты такой «деятельности» не замедлили сказаться. 5 марта Мармон потерпел неудачу под Суасонном, а затем явился главным виновником поражения Наполеона в сражении при Лаоне (9—10 марта 1814 года). Узнав об исходе схватки, Наполеон пришел в неописуемую ярость. Присутствовавший при этом маршал Бертье считал гнев императора вполне оправданным, заметив по поводу последующей встречи Наполеона и Мармона: «Император имел полное право зарубить его на месте!» Поражение Мармона, поставившее под удар всю французскую армию, привело к крупной ссоре с императором.

«Ссора, – пишет Делдерфилд, – которая привела к их разрыву, произошла под стенами Лаона. Наполеон после этого случая прожил семь лет, а Мармон – половину жизни, но с того момента они ни разу не могли вспомнить друг друга без желчности. История осудила Мармона как подлеца, а Наполеона – как безумца с манией величия. В некоторой степени на оба эти суждения повлияло то, как эти два человека впоследствии отзывались друг о друге».

Однако, несмотря на столь безответственное поведение маршала Мармона в битве при Лаоне, император не отстранил его от командования, хотя и сообщил в Париж о «дикой глупости герцога Рагузского, который вел себя, как младший лейтенант».

В бою за Реймс Мармон, пытаясь реабилитироваться, действовал на этот раз мужественно и решительно, первым ворвавшись в город и отбросив русские войска графа Сен-При, который был убит в ходе боя. Население Реймса восторженно приветствовало Наполеона, который слышал в последний раз приветствие народа до своего возвращения с Эльбы годом позже, а Реймс стал последним взятым им городом в цепи побед, начавшихся в 1793 году в Тулоне. По словам В. Слоона, «движение на Реймс являлось, со стороны Наполеона, грозным, судорожным ударом умирающего гладиатора».

Несмотря на удачные действия Мармона у Реймса, в захваченном городе вновь произошел напряженный разговор с Наполеоном относительно битвы при Лаоне. Мармон, не терпевший критики в свой адрес, посчитал слова императора несправедливыми. По словам Делдерфилда, слова, сказанные Наполеоном герцогу Рагузскому в Реймсе, «далеко превосходили по своим последствиям потерю позиции и нескольких пушек. Через семнадцать дней император заплатил за свой упрек дорогой ценой». Большинство исследователей все же полагают, что вполне возможно, будто горькие упреки в адрес Мармона сыграли определенную роль в последующей измене маршала, однако вряд ли они были определяющими в поступках герцога Рагузского.

Капитуляция Парижа

17 марта маршал Мармон вновь был разбит пруссаками у Фима. Когда в конце марта союзники, перестав гоняться за Наполеоном, двинулись на Париж, то на их пути оказались только корпуса маршалов Мармона и Мортье (всего 23 тысячи человек), прикрывавшие подступы к столице. Попытка этих маршалов преградить врагу путь на Париж окончилась неудачей. В сражении при Фер-Шампенуазе (25 марта 1814 года) они были наголову разгромлены союзными войсками, потеряв почти половину своих солдат. Это сражение было проиграно французами, несмотря на выдающуюся отвагу, с которой молодые, почти необученные новобранцы сражались с закаленными в боях солдатами союзных армий. С оглушительными криками «Да здравствует император!» они бесстрашно бросались в яростные атаки и массово гибли под шквальным огнем союзной артиллерии. Мужество и отвага, проявленные французскими войсками при Фер-Шампенуазе, произвели большое впечатление даже на русского императора Александра I. В последующие дни остатки разбитых корпусов Мармона и Мортье отошли к Парижу.

Оборону французской столицы, на которую наступала 150-тысячная армия союзников, возглавил Мармон. В его распоряжении находилось около 40 тысяч человек, значительную часть которых составляли национальные гвардейцы. Париж на тот момент насчитывал более 600 тысяч жителей, пригороды города были хорошо укреплены. Формально обороной города командовал старший брат императора, Жозеф Бонапарт, назначенный Наполеоном наместником империи в Париже. Французские маршалы прилагали все усилия, чтобы организовать городу надлежащую оборону. На Монмартре были установлены батареи – больше 150 орудий. Бельвильские высоты защищало 20-тысячное войско при 90 орудиях.

Многотысячная союзная армия наступала на Париж тремя колоннами. Русско-прусская армия, под командованием прусского фельдмаршала Блюхера, действовала на правом фланге. Центральную колонну возглавлял генерал от инфантерии Барклай де Толли, левой колонной командовал наследный принц Вюртембергский. Наступление на Париж началось рано утром 18 марта 1814 года. В ходе Парижского сражения французские войска, несмотря на большое численное превосходство противника, мужественно оборонялись до второй половины дня. К этому времени после ожесточенной борьбы почти все основные опорные пункты французами были потеряны. И без того мощный натиск союзных войск продолжал нарастать. Союзное командование вводило в сражение все новые и новые силы. 29 марта армия союзников подошла к парижским пригородам Пантен и Роменвиль. Вскоре ее передовые части уже ворвались на окраины города. Стало ясно, что отразить противника на ближних подступах к Парижу не удалось. Встал вопрос: продолжать борьбу на улицах города или сдать его и тем самым спасти от неминуемого разрушения.

31 марта ближе к полудню формально возглавлявший оборону Парижа брат Наполеона Жозеф Бонапарт именем императора уполномочил герцога Рагузского начать переговоры о капитуляции города. В четыре часа дня пруссаки овладели Монмартром и приготовились открыть оттуда артиллерийский огонь по Парижу. При таких обстоятельствах герцог Рагузский счел дальнейшее сопротивление бессмысленным. Как выразился Делдерфилд, «…Париж нельзя было сравнивать… с Сарагосой… и его защитники не были фанатиками. Они были всего лишь усталыми и голодными солдатами…». Переговоры о сдаче Парижа были начаты… В письме к герцогине д’Абрантес, супруге его друга Жюно, Мармон пытается объяснить свое трудное решение: «…Сделав все, что было в моих силах ради чести Франции и французского оружия, я вынужден подписать капитуляцию, которая позволит иностранным войскам завтра войти в нашу столицу! Все мои усилия были напрасны. Я был вынужден сдаться численно превосходящему противнику, какое бы сожаление я при этом не испытывал. Но моим долгом было сохранить жизнь солдатам, за которых я несу ответственность. Я не могу поступить иначе и надеюсь, что моя страна будет судить обо мне справедливо. Моя совесть чиста перед этим судом». Сдавая Париж, Мармон считал, что это был его долг и перед страной, и перед парижанами, и, возможно, в этом вопросе история осудила его слишком сурово. В конце концов, все считали, что империя побеждена. К тому же ни герцог Рагузский, ни Мортье, ни старый Монсей не обладали достаточным влиянием, чтобы вдохновить Париж на сопротивление неприятелю. И Мармон, взваливший на свои плечи почти всю ответственность, это прекрасно понимал. Впрочем, многие исследователи осуждают Мармона, обвиняя его в тщеславии и излишней самонадеянности. В частности, один из историков писал следующее: «Дом герцога Рагузского стал сборным пунктом для уполномоченных, которым было поручено ведение переговоров, и для немногих политических деятелей, оставшихся в столице. В ходе переговоров шли также разговоры, причем открыто и не прерывавшиеся маршалом, что роль Наполеона уже сыграна и французский престол должен быть занят только династией Бурбонов. В эти дни маршал слышал столько лести в свой адрес, о нем говорили как о единственном спасителе Франции. Все это подстегивало тщеславие Мармона, который и вправду стал считать себя спасителем страны».

В ночь на 31 марта условия капитуляции были подписаны, и французские войска начали покидать Париж. Днем 31 марта союзная армия торжественно вошла во французскую столицу. Верхом на белом коне, вместе с прусским королем и фельдмаршалом Шварценбергом, впереди блестящей свиты союзных генералов, во главе русско-прусской гвардии вступил во французскую столицу император Александр I.

Как и обещал в ходе переговоров российский государь, никаких беспорядков, грабежей со стороны союзных войск не было. После сдачи Парижа Мармон отвел свои войска в район Эссона (близ Фонтенбло). Потери французов в Парижском сражении составили до 4 тысяч человек. Союзники захватили также 86 орудий на поле боя и еще 72 орудия достались им после капитуляции города. При этом сражение за Париж стало в кампании 1814 года одним из самых кровопролитных для союзных войск, потерявших за один день боев более 8 тысяч солдат (из них более 6 тысяч русских), но в результате окончило эпоху Наполеоновских войн. Наполеон узнал о наступлении главных сил союзных армий на Париж, находясь со своей армией в глубоком тылу противника. Сразу же он двинулся из района Сен-Дизье к своей столице. Уже на середине пути главнокомандующий понимает, что не успеет подойти на выручку. 31 марта в Фонтенбло Наполеон узнает о сдаче Парижа. «На несколько секунд император остолбенел. Затем он стал метать громы и молнии в сторону Жозефа, которого называл трусом, в сторону Мармона, называя его действия тупоумием, в сторону депутатов, именуя их не иначе как предателями», – описывает эти минуты Делдерфилд. Придя в себя, Наполеон первым делом вызвал к себе все находящиеся поблизости воинские части. На следующий день в его распоряжении находилось уже более 36 тысяч солдат, а через два дня их численность возросла до 60 тысяч. Но для атаки Парижа, где находилась 150-тысячная армия союзников, этих войск все же было недостаточно.

Однако смотр войск, проведенный Наполеоном 3 апреля в Фонтенбло, внушил ему уверенность в преданности армии и утвердил в решимости продолжать борьбу. Французский император проехал по всему фронту войск и, остановившись посреди площади, обратился к офицерам и солдатам с речью: «Солдаты! Неприятель, опередив нас на три перехода, овладел Парижем; мы должны изгнать его. Недостойные французы, эмигранты, пощаженные нами, водрузили белое знамя и присоединились к нашим неприятелям. Малодушные! Они будут наказаны за это новое преступление. Поклянемся победить или умереть и заставим уважать трехцветную кокарду, уже двадцать лет носимую нами на поприще славы и чести». Готовые выполнить любой приказ главнокомандующего, солдаты восторженно приветствовали Наполеона громогласными возгласами: «Да здравствует император! На Париж! На Париж!» Французский император лично убедился, что рядовые солдаты и офицеры остались верны своему императору. Воодушевленный осмотром войск, на следующий день Наполеон вызвал к себе маршалов, чтобы обсудить с ними план похода на Париж.

Но неожиданно для себя император столкнулся с совершенно противоположными настроениями. Его ближайшие соратники вовсе не горели желанием сражаться за столицу. Французские маршалы не хотели участвовать в отчаянной и самоубийственной атаке на Париж. Роялисты оказывали на них давление, вынуждая поднять мятеж и перейти на сторону Бурбонов. Некоторые имели семьи в Париже и опасались за жизнь своих родных и близких. Итак, вместо поддержки и понимания, на которые рассчитывал, император получил «бунт маршалов», потребовавших от него «ради спасения Франции» прекращения борьбы и отречения от престола. Впоследствии в своих мемуарах Мармон, вспоминая ход этих событий, объяснил также суть противостояния императора и его маршалов. «31-го я занял позиции в Эссоне, а в ночь с 31 марта на 1 апреля я отправился в Фонтенбло повидаться с императором и обговорить с ним последние события, – писал он. – Наша удачная оборона удостоилась его одобрения. Он приказал мне подготовить ему наградные листы для наиболее храбрых солдат, которые до последнего момента с таким самопожертвованием вели эту чудовищно неравную борьбу. Император понимал свое положение: он был разбит, и ему необходимо было вступать в переговоры. Казалось, что он остановился на том, чтобы собрать остатки своих сил, по возможности увеличить их, не проводя больше никаких операций, и, базируясь на этом, начать переговоры. В тот же день он приехал осмотреть позиции 6-го корпуса.

В это время из Парижа вернулись офицеры, остававшиеся там для сдачи застав союзникам. Это были Дени де Дамремон и Фавье. Они доложили императору о проявлениях радости и восторга, которыми были встречены вражеские войска при вступлении в столицу, а также о заявлении императора Александра о его нежелании вести переговоры. Такой рассказ глубоко огорчил императора и коренным образом поменял ход его мыслей. Мир стал невозможным для него, и он решил продолжать войну всеми средствами. Эта его новая позиция была вынужденной, и он, не смущаясь, изложил ее мне. Но это его решение, основанное и на отчаянии, привело его к крайней сбивчивости мыслей: отдавая мне приказ перейти через Сену и атаковать противника там, где мы уже сражались, он забыл, что у нас на пути лежала Марна, на которой были разрушены все мосты. В целом, начиная с этого момента, меня поразило охватившее его полное расстройство мыслей, занявшее место привычных для него ясности ума и мощи разума. Оставив именно такие распоряжения, он покинул меня. Это был последний раз в моей жизни, когда я видел и слышал его. Дени де Дамремон и Фавье рассказали мне обо всех последних событиях, происходивших в Париже, и обо всех радостных восторгах, их сопровождавших. Получалось, что национальная гордость и чувство благородного патриотизма, такие естественные для французов, уступили место ненависти, которую у всех вызывал Наполеон. Все хотели окончания этой нелепой борьбы, начатой два года назад и сопровождавшейся бедствиями, которых еще не знала история. Спасение виделось лишь в свержении человека, амбиции которого привели к таким огромным бедствиям».

Непростое решение герцога Рагузского

Тем временем события в Париже набирали ход. 1 апреля 1814 года было образовано Временное правительство. На следующий день Сенат издал указ об отречении Наполеона от власти, его обвиняли во всех, порой совершенно немыслимых грехах. В тот же день муниципальный совет открыто высказался за династию Бурбонов и призвал маршалов и генералов перейти на сторону короля, взамен пообещав им сохранить чины, титулы и пенсии.

Чтобы выбить опору из-под императора, переманив на сторону Бурбонов костяк французского генералитета, давний враг Наполеона Талейран решил в первую очередь воздействовать на Мармона, являвшегося давним другом и соратником императора. Талейран, как ловкий интриган и дипломат, избрал окольный путь, чтобы переманить герцога Рагузского на свою сторону. Мармону были отправлены письма-призывы от Бурьенна, генерала Дезоля, а также от командующего австрийской армией, князя Шварценберга. Во всех трех посланиях ему предлагали перейти на сторону коалиции, тем самым показав, что не только мирные жители желают прихода Бурбонов, но и армия; такой путь, по словам авторов писем, предотвратит сползание страны к гражданской войне и наконец-то принесет долгожданный мир. Кроме прочего Шварценберг в своем послании обещал пропустить войска Мармона со всеми военными почестями в Нормандию; герцогу Рагузскому было обещано сохранение герцогского титула, а также щедрые награды и почести. Правда, забегая вперед, необходимо заметить, что при заключении договоренностей с союзниками Мармон позаботился также и о Наполеоне. Он получил письменные гарантии, что Наполеону будет сохранена жизнь и свобода в выборе своего местопребывания (на этом моменте мы еще остановимся подробнее).

Итак, 4 апреля 1814 года Наполеон принял решение отказаться от престола в пользу своего трехлетнего сына при регентстве императрицы Марии-Луизы.

В этот день к нему явились маршалы Ней, Удино, Лефевр, Макдональд и Монсей. Там уже находились Бертье и Коленкур. Наполеон начал излагать им свой план похода на Париж, ответом на который стало гробовое молчание. «Что же вы хотите, господа?» – спросил император. «Отречения!» – ответили от имени всех присутствовавших Ней и Удино. Наполеон не стал спорить и быстро подписал акт отречения в пользу своего сына.

Впоследствии Мармон вспоминал об этом так: «4 апреля Наполеон уступил энергичным уговорам двух военачальников, в том числе весьма резким со стороны маршала Нея. Признавая невозможность продолжения борьбы, он отказался от короны в пользу своего сына и назначал полномочными представителями принца Москворецкого, герцога Тарентского и герцога Виченцкого. Они-то и рассказали мне о произошедшем в Фонтенбло. Все это коренным образом изменило положение дел. Я принес много жертв во имя спасения родины, но гораздо большую жертву, чем я, принес Наполеон. Теперь моя миссия была выполнена, и я мог прекратить жертвовать собой. Долг предписывал мне быть с моими товарищами; было бы неправильно продолжать действовать в одиночку.

Перед отъездом из Эссона я объяснил генералам, которым я оставлял командование корпусом (старшему среди них Суаму, а также Компану и Бордессулю), причины своего отъезда. При этом я пообещал им, что вернусь. В присутствии полномочных представителей императора я дал им приказ, что бы ни происходило, не делать никаких движений до моего возвращения. Затем мы поехали в генеральный штаб принца Шварценберга (4 апреля), чтобы получить там официальное разрешение на поездку в Париж. В разговоре с этим генералом я отказался от начатых переговоров. И я объяснил ему причины. Мои действия имели целью спасение моей страны, и когда меры, принятые совместно с моими товарищами и по соглашению с Наполеоном, стали позволять достичь этой цели, я не мог действовать изолированно. Он прекрасно понял меня».

Для согласования условий отречения к русскому императору Александру I Наполеоном была направлена делегация во главе с министром иностранных дел А. Коленкуром (герцог Виченцский). В ее состав Наполеон включил маршалов Нея и Макдональда, а в последний момент дополнил ее еще и маршалом Мармоном. «Я могу рассчитывать на Мармона. Это один из моих давних адъютантов… У него есть принципы чести. Ни одному из офицеров я не сделал столько, как ему…» – пояснил император свой выбор. Но он сильно заблуждался в отношении своего «давнего адъютанта» и его «принципов чести».

После капитуляции Парижа Мармон оказался перед выбором: следовать ли ему дальше за Наполеоном, утратившим, по его мнению, чувство реальности, полностью обанкротившимся как политик и поставившим Францию на грань катастрофы, или же подчиниться декрету Сената во имя спасения страны от вражеского нашествия, низложившего Наполеона и династию Бонапартов. Маршал посчитал, что дальнейшая борьба не имеет шансов на успех, и решил встать на сторону Сената, который уже плясал под дудку Талейрана. К тому же не стоило сбрасывать со счетов тот факт, что репутация герцога Рагузского в тот момент была высока как никогда. Как пишет Делдерфилд, «Мармон начал видеть себя в роли генерала Монка (Джордж Монк – один из главных деятелей Реставрации династии Стюартов в Англии после смерти Кромвеля; возвел на престол Карла II Стюарта), в роли человека, который, примирив интересы военных и гражданских лиц в уставшей от войны Франции, заслужит рукоплескания соотечественников и благодарность потомков». «Он мысленно видел Францию благоденствующей, – пишет В. Слоон, – благодаря восстановлению мира и общественного порядка, причем вся честь приписывалась исключительно только ему, и повсюду возносились хвалы великодушному его патриотизму. Между тем цель эта могла быть, по его мнению, достигнута не только без всякого ущерба, но даже с соблюдением личной выгоды».

Утром 4 апреля в штаб маршала Мармона прибыл представитель австрийского фельдмаршала князя К. Шварценберга (главнокомандующий главной союзной армией), предложивший маршалу покинуть армию Наполеона и перейти со своим корпусом на сторону союзников. Мармон колебался с ответом, но в конце концов принял это предложение. Вскоре уполномоченные Наполеона, направлявшиеся на переговоры с русским царем, прибыли в штаб 6-го корпуса, чтобы довести до Мармона поручение императора. Герцог Рагузский известил их о своих переговорах с австрийским представителем, но о заключенном с ним соглашении умолчал. Когда возмущенные посланцы Наполеона потребовали от Мармона прервать всякие контакты с врагом, тот пообещал им это и присоединился к делегации. Александр I принял французских посланцев дружелюбно – это была действительно элита Франции. В основном российский император согласился с их предложениями, но окончательное решение отложил на следующий день, чтобы обсудить ситуацию со своими союзниками. В принципе, российский и австрийский императоры не возражали против «воцарения» трехлетнего Наполеона II при регентстве Марии-Луизы. Поддерживал эту линию и австрийский политик Меттерних. Регентство Марии-Луизы должно было усилить австрийские позиции во Франции. К тому же Александр отрицательно относился к Бурбонам. Русский император склонялся в пользу Евгения Богарне, либо Бернадота, или представителя династии Бонапартов.

Утром 5 апреля, перед тем как снова ехать на переговоры с русским императором, министр иностранныйх дел А. Коленкур и военачальники встретились за завтраком у маршала М. Нея. Во время завтрака стало известно, что ночью 6-й корпус Огюста Мармона перешел на сторону противника. В то утро Мармон, войдя в комнату, якобы произнес: «Все потеряно! Я обесчещен! Мой корпус ночью по приказу генерала Сугама перешел к врагу. Я отдал бы руку, чтобы этого не было…» На эти слова Ней гневно воскликнул: «Скажите лучше – голову, и то будет мало!»

Как вскоре выяснилось, генерал Ж. Сугам (Суам), который возглавлял корпус в отсутствие Мармона, сразу же после отъезда своего командира в Париж получил из Главного штаба приказ немедленно присоединиться к основным силам армии. Кроме того, Наполеон прислал офицера, чтобы тот сопроводил Мармона или генерала, его замещающего, к нему в Фонтенбло для обсуждения возможной операции по наступлению на Париж. Генерал Сугам решил, что император узнал о тайном соглашении командования корпуса с союзниками и хочет арестовать или расстрелять предателей. Тогда с согласия других генералов армии ночью 5 апреля Сугам перевел 6-й корпус за линию расположения союзных войск и сдал его врагу. Ничего не подозревавшие солдаты и офицеры корпуса не знали о предательстве, полагая, что приближаются к вражеским войскам, чтобы атаковать их. К тому же ходили слухи об отречении императора. Только одна дивизия Люготта отказалась выполнить приказ Сугама и перейти к Версалю.

Только с рассветом солдаты и офицеры поняли, что преданы своими изменившими воинскому долгу генералами, но уже ничего не могли поделать. Корпус со всех сторон был окружен кольцом австрийских войск. По утверждениям некоторых исследователей, получив известие о поступке генерала Сугама, Мармон сразу же покинул особняк Нея. Представители императора больше его не видели. Когда позднее они встретились с Александром I, то их ждал уже иной прием. У русского императора был новый сильный аргумент: армия не поддерживает Наполеона, корпус Мармона перешел на сторону коалиции. Поэтому теперь союзники отказывались признавать права Бонапартов на трон, и их требование было однозначным – полное и безусловное отречение Наполеона. Прощаясь с Коленкуром, император Александр сказал: «Убедите вашего повелителя в необходимости подчиниться року. Все, что только будет возможно сделать для почета (Наполеону), будет сделано».

Итак, переход корпуса маршала Мармона на сторону союзной армии предопределил исход переговоров. Но был ли он инициирован самим Мармоном? Об этом мы еще расскажем.

6 апреля посланцы вернулись в Фонтенбло и были приняты Наполеоном. По их лицам император сразу понял, что произошло, но потребовал полного отчета.

Выслушав его, Бонапарт подписал акт отречения от престола. «Так как союзные державы провозгласили, что император Наполеон есть единственное препятствие к установлению мира в Европе, то император Наполеон, верный своей присяге, объявляет, что он отказывается за себя и своих наследников от трона Франции и трона Италии, потому что нет такой личной жертвы, даже жертвы самой жизнью, которую он не был бы готов принести в интересах Франции», – говорилось в документе, подписанном Наполеоном. Бывшему властелину Франции предоставили в пожизненное владение остров Эльбу у итальянского побережья, ему также сохранили титул императора и выделили личную охрану в несколько сотен человек. 20 апреля в парадном дворе Белой Лошади дворца Фонтенбло произошло знаменитое прощание императора-полководца со своей старой гвардией. Трогательная сцена этого прощания описана в многочисленных трудах. Поседевшие в боях наполеоновских сражений не могли сдержать слез, когда отъезжала карета их кумира-императора. В целом, армия продолжала любить Наполеона и, отдай он приказ, не раздумывая пошла бы в бой. Корпус маршала Мармона бонапартисты назвали «ротой Иуды». «В течение некоторого времени, – пишет В. Слоон, – Мармону удавалось играть роль героя, но вскоре его тщеславный, пустой характер выказал в истинном свете его поведение. Из титула герцога Рагузского, который носил Мармон, выработалось слово „рагузада“, служившее синонимом измены». Во время суда над маршалом Неем в палате пэров Мармон голосовал за казнь «храбрейшего из храбрых», чем еще больше запятнал себя в глазах как соратников, так и простых французов.

Узнав об измене Мармона, Наполеон сказал: «Мармон нанес мне последний удар».

Что же касается самого маршала Мармона, то, как пишет Делдерфилд: «Герцог Рагузский, очевидно, был в ужасе от сложившейся ситуации – в попытке защитить династию он ее фактически предал». Между тем известно, что уже вечером 6 апреля курсы акций Французского банка резко подскочили почти вдвое – котировавшиеся неделю назад в 520–550 франков, они поднялись до 920–980 франков. «Такого огромного скачка на бирже не было уже многие годы, – пишет Манфред. – Некоторые ловкачи заработали за один день миллионы. Среди них был и герцог Рагузский – маршал Мармон». Таким образом, можно с уверенностью сказать, что Мармон извлекал прямую выгоду из сложившейся ситуации, хотя очевидно, что она не являлась его прямой целью.

Действительно, сложно предположить, что только лишь прямой собственной выгодой руководствовался боевой офицер, маршал армии, решившись на такой серьезный шаг, как капитуляция столицы. Хотя сам Мармон впоследствии объяснял свой поступок только одним – благом народа и Франции. В своих мемуарах он писал: «В сложившихся обстоятельствах первое, что нужно было делать, это сохранять перемирие, чтобы дать политикам возможность урегулировать нашу участь. Для достижения этого нужно было вступать в переговоры с иностранцами. Это было мучительно, но необходимо. Истина заключалась в следующем: общественное мнение считало Наполеона единственным препятствием к спасению страны. Я уже говорил, что его военные силы, сократившиеся до нуля, не могли больше восстановиться, так как регулярный рекрутский набор стал невозможным.

Можно понять, что творилось внутри меня. Но перед тем, как окончательно принять решение, необходимо было выслушать мнения моих генералов. Все генералы, находившиеся под моим командованием, собрались у меня, и я передал им последние новости из Парижа. Мнение было единогласным. Было решено признать временное правительство и присоединиться к нему во имя спасения Франции».

Между тем большинство исследователей считают, что основная причина кроется в другом. Так, например, Л. Бежин в книге «Смерть и воскресение царя Александра» пишет следующее: «…столица капитулировала, чему способствовало не только предательство Талейрана, но и измена маршала Мармона: он вступил в переговоры с союзниками и отвел свой корпус, сдал позиции. Почему? Да потому, что уже становилось ясно, на чьей стороне перевес, не только численный, но и моральный, и что рано или поздно Наполеон падет. Вот и следовало подумать о своем будущем, о своем положении при новой власти, выслужиться перед ней, заручиться поддержкой. Ну и так далее, логика простая, хотя эти побуждения могли облекаться и в иные словесные одежды. Измена Мармона… вот я пишу это имя и невольно думаю: а ведь сколько раз оно писалось до меня во множестве книг, соединенное с тем же самым словом – измена… Поистине бедный Мармон! На что он себя обрек! Впрочем, это не мои слова, это слова Наполеона, произнесенные им в Фонтенбло, уже после отречения, во время долгой ночной беседы с его ближайшим помощником Коленкуром: „Несчастный не знает, что его ждет. Его имя опозорено“. Пророческие слова! Да, предал Талейран, но ведь он дипломат, привыкший лукавить, хитрить, интриговать в салонах и гостиных, обводить вокруг пальца – ему положено… А Мармон – военный, человек присяги, ему не подобает, не к лицу. Поэтому и столь знаменательные слова можно поменять местами: измена Талейрана и предательство Мармона; так, наверное, точнее. Все-таки Талейран не дьявол, а Мармон не Иуда. Оба – люди, оба зависели от обстоятельств и оба оправдывали себя тем, что любят Францию и все делают ради ее блага и спасения».

Историк Б. Фролов считает мотивом, побудившим Мармона принять решение о капитуляции Парижа, вынуждая тем самым Наполеона отречься от трона, многочисленные накопившиеся обиды, которые затаил маршал на своего благодетеля-императора. В своей книге «Военные противники России» историк дает следующее объяснение: «Новая знать, которую создал Наполеон, – это было, прежде всего, скопище недовольных и обиженных. Почти у каждого представителя этого нового сословия был какой-то свой личный счет к императору. Все эти принцы, князья, герцоги, графы, бароны и прочие, пока еще не удостоенные титулов, но жаждущие получить их, в своем абсолютном большинстве находившиеся до революции если не на самом социальном дне, то очень близко к нему, считали себя в чем-то обиженными Наполеоном. Можно было подумать, наблюдая все это, что он у каждого из них что-то отнял. Дух конформизма постепенно овладевал умами всей наполеоновской номенклатуры, в том числе и военной. Начинающим стареть маршалам и генералам хотелось уже комфортной и спокойной жизни. Но неугомонный император, поглощенный планами новых походов и завоеваний, не давал им такой жизни и впредь не обещал. И вот вся эта постоянно чем-то недовольная, брюзжащая, но вместе с тем не лишенная чванливости, целиком поглощенная нескончаемыми распрями, а также заботами о своих доходах, новых владениях и наградах, чуждая каких-либо высоких идеалов новая имперская знать, по мысли Наполеона, должна была стать опорой его империи. Опасное и роковое заблуждение!

Эти ложные постулаты привели Наполеона к большому политическому просчету с катастрофическими для него последствиями. Как только вся эта публика поняла, что ничего больше от Наполеона она получить уже не сможет и, более того, из-за него может и потерять все ранее приобретенное, то сразу же отвернулась от него и стала подыскивать себе нового хозяина, который бы гарантировал ей stаtus-quo (статус-кво).

Причина такого положения крылась прежде всего в том, что по мере своего превращения в диктатора, обладающего неограниченной властью, Наполеон все больше отрывался от реальной действительности, переставал четко ее видеть и ясно понимать. Создавалось впечатление, что какой-то неумолимый рок постепенно зашоривал ему глаза и ограничивал кругозор. Он жил, ослепленный своим могуществом, наивно полагая, что силы штыка достаточно для преодоления всех возникающих на его пути препятствий. Патриотизм, идейная убежденность, высокие моральные принципы и другие категории того же порядка, не подлежащие подсчету ни в миллионах франков, ни в количестве пушек и дивизий, имели для него сугубо абстрактное значение. В начале своей полководческой карьеры Наполеон оценивал обстановку и смотрел на вещи более трезво, правильно учитывал влияние различных факторов в практической деятельности, прекрасно понимая их значение, благодаря чему во многом и достигал своих ошеломительных успехов. Но со временем все это было предано забвению и отброшено».

Далее Б. Фролов указывал на то, что «некоторые из высших военачальников были обижены на императора, считая, что он недооценивает их боевые заслуги». «Среди них находился и Мармон. Хотя при его довольно скромных заслугах как военачальника высшего ранга он был вознагражден Наполеоном более чем достаточно. При том, что маршальское звание Мармона являлось никогда не отработанным им авансом. В общепринятом понимании его боевые заслуги никак не тянули на это высшее воинское звание. Но непомерное честолюбие мешало ему трезво оценивать свою роль и место в высшем эшелоне французского генералитета. Насколько сильно было задето самолюбие Мармона, когда он оказался обойденным при первом производстве 18 генералов в маршалы Франции! Правда, справедливости ради следует признать, что претензии Мармона тогда не были такими уж необоснованными. Боевые заслуги того же Бессьера или Даву, а также некоторых других генералов, получивших маршальские звания в 1804 году, были на тот момент ничуть не выше заслуг Мармона. Но эти военачальники в той или иной мере оправдали выбор Наполеона, сделанный императором тогда в их пользу, кто-то из них впоследствии проявил полководческий талант, как, например, Ланн или Даву, другие прославили свои имена блистательными подвигами на полях сражений, как это сделали Ней или Мюрат. Но Мармону все это удалось в значительно меньшей мере. Недоволен Мармон был и тем, что Наполеон недооценил его заслуги при перевороте 18 брюмера. Но и здесь наш персонаж, надо признать, явно переоценивал свою роль в этом перевороте, где был далеко не ключевой фигурой, а лишь одним из второстепенных деятелей, будучи помощником генерала Ж. Макдональда».

Так был ли маршал Мармон предателем Наполеона?

«Изменник», «палач», «предатель»… так окрестили маршала Мармона соотечественники, разом перечеркнув и забыв все его воинские заслуги и боевые подвиги. Вполне вероятно, что Огюст Мармон, как и некоторые другие наполеоновские маршалы, ярким полководческим талантом не обладал. Во всяком случае он со всей очевидностью доказал это в Испании в 1811–1812 годах, когда возглавлял там португальскую армию. Да и его маршальский жезл, полученный за самое заурядное, не имевшее особого значения сражение, многие современники считали не более чем щедрым подарком, который Наполеон преподнес своему старому соратнику на радостях от одержанной победы над Австрией. Тем не менее отказать в военных дарованиях Мармону нельзя. Он был способным дивизионным генералом, смелым и отважным воином, долгие годы доблестно сражавшимся с многочисленными врагами Франции сначала под революционными знаменами, а затем – под императорскими орлами. Его неординарные в тактическом масштабе военные дарования в наибольшей степени раскрылись в рядах республиканской армии. Мармон обладал также неплохими административными способностями, которые он проявил, управляя в течение нескольких лет Иллирийскими провинциями. Однако все эти достоинства маршала были напрочь забыты соотечественниками, когда весной 1814 года он сдал противнику Париж и перешел со своим корпусом на сторону врага.

Не спасли Огюста Мармона и достижения – для своего народа Огюст Мармон стал подлым изменником, который не заслуживал ни малейшего прощения. Прилепившийся к маршалу ярлык «предатель» перечеркнул для потомков все его заслуги и заставил забыть, что при всех его недостатках это был неординарный человек, который с самых юных дней и до глубокой старости отличался необыкновенными дарованиями, ясностью ума и наблюдательностью. Не случайно Стендаль в книге «Жизнь Наполеона» написал о Мармоне так: «Не защита им Парижа и не его капитуляция в Париже являются тем, что заслуживает особого внимания, а последующие его действия, благодаря которым его имя будет известно отдаленному потомству».

Между тем в исторической литературе широко распространено мнение, что именно измена маршала Мармона повлекла за собой отречение Наполеона в 1814 году. Это суждение поддерживает, например, такой видный исследователь наполеоновских войн, как Дэвид Чандлер, который пишет: «Пришли новости из Парижа, что Мармон открыто перешел на сторону врагов, взяв с собой своих солдат. Это было последним ударом. У Наполеона осталась одна последняя карта: примирившись с мыслью о своем отречении, он попытался обеспечить наследование престола своему сыну».

Однако не все исследователи наполеоновской эпохи безоговорочно клеймят Мармона как предателя, полагая, что прежде чем обвинять человека в столь серьезном деянии, необходимо досконально разобраться, что же на самом деле происходило в драматичные дни марта-апреля 1814 года. Российский историк С. Ю. Нечаев в своей книге «Десять загадок наполеоновского сфинкса» пишет по этому поводу: «Не трудно догадаться, что это ставшее распространенным мнение проистекает от самого Наполеона, неоднократно обвинявшего Мармона в измене и в 1814 году, и в своем знаменитом обращении к народу Франции, сделанном 1 марта 1815 года в бухте Жуан. В этом обращении Наполеон утверждал, что в ходе кампании 1814 года на территории Франции ему сопутствовал успех, что армии союзников были обескровлены и отрезаны от источников снабжения, что они непременно нашли бы свою могилу на бескрайних французских просторах, если бы не „предательство герцога Рагузского, сдавшего врагу столицу и дезорганизовавшего армию“. Это предательство, согласно Наполеону, „изменило судьбу войны“. Это высочайшее мнение было тут же с готовностью подхвачено и начало тиражироваться историками, обрастая при этом многочисленными деталями и нюансами».

Так или иначе, а вопрос о том, был ли маршал Мармон главным виновником наполеоновской катастрофы 1814 года, до сих пор является спорным. Некоторые исследователи утверждают, что падение Парижа было предрешено. О настроениях, царивших в Париже весной 1814 года, сам Мармон писал следующее: «Жители Парижа, в частности, мечтали о падении Наполеона: об этом свидетельствует их полное безразличие в то время, как мы сражались под его стенами. Настоящий бой шел на высотах Бельвиля и на правом берегу канала. Так вот, ни одна рота национальной гвардии не пришла нас поддержать. Даже посты полиции, стоявшие на заставах для задержания беглецов, сами разбежались при первых выстрелах противника». Что касается договоренности о сдаче Парижа союзной армии, Мармон утверждает, что Жозеф Бонапарт, бывший его непосредственным начальником, давал ему право вступать в переговоры с противником.

Эта версия находит свое подтверждение и у Виллиана Слоона, который пишет, что «Жозеф, именем императора, уполномочил Мармона вступить в переговоры», а также что у Мармона «имелись положительные инструкции спасти во что бы то ни стало Париж от разграбления». Но узна5ем, что об этом написал сам Огюст Мармон на страницах своих «Мемуаров», опубликованных в 1857 году: «Мы находились под командованием Жозефа, представителя императора. Он поручил мне оборону Парижа от Марны до высот Бельвиля и Роменвиля. Мортье была поручена линия обороны, шедшая от этих высот до Сены, – писал бывший французский военачальник. – Мои войска, поставленные ночью в Сен-Мандэ и Шарентоне, насчитывали всего 2500 человек пехоты и 800 человек кавалерии. Несколько часов я объезжал местность, на которой мне предстояло сражаться, ведь когда я бывал здесь раньше, мне и в голову не приходили мысли о возможных военных действиях. Затем я вернулся в Париж, но так и не смог связаться с Жозефом Бонапартом. Военного министра мне удалось застать только в десять часов вечера. Генерал Компан, вышедший из Сезана 25 марта в день сражения при Фер-Шампенуазе, к подходу противника находился в Мо. Он взорвал мост в этом городе и получил небольшие подкрепления; его силы увеличились до пяти тысяч человек. Отойдя к Пантену, 29 марта он поступил под мое начальство. Таким образом, у меня стало около 7500 пехотинцев, принадлежащих остаткам семидесяти различных батальонов, и 1500 кавалеристов, а противостоять мне предстояло целой армии, насчитывавшей более 50 000 человек. Я понял важность позиции у Роменвиля, но генерал Компан, отступая, не занял ее, и я не знал, успел ли противник обосноваться там. Ночью я выслал туда разведку из Сан-Мандэ. Офицер, руководивший разведкой, не поехал туда, но доложил мне, будто он видел своими глазами, что противника там еще нет. Впрочем, эта ошибка, это настоящее военное преступление, имело положительный результат и частично стало причиной продолжительности этой памятной обороны, несмотря на огромную диспропорцию в численности войск. Это произошло потому, что я начал наступление, и это придало обороне совсем другой характер. Благодаря этому ложному донесению, я вышел из Шарентона с 1200 пехотинцами, орудиями и кавалерией и рано утром уже был на месте, но оказалось, что противник уже стоял там. Немедленно в лесу, окружавшем замок, начался бой. Противник, удивленный нашей неожиданной атакой, которую он принял за подход основных сил Наполеона, воспринял все с большой осторожностью и начал обороняться. К тому же нам удалось воспользоваться преимуществами позиции и удачно расставленной артиллерией. События развивались с переменным успехом примерно до одиннадцати часов; но затем противник, сделав усилие на своем левом фланге, опрокинул мой правый фланг, и я вынужден был отступить к Бельвилю. Там мои войска сконцентрировались и стали способны оборонять улицы, сходившиеся в этом месте.

Чуть позже, то есть около полудня, я получил от короля Жозефа разрешение на ведение переговоров о сдаче Парижа иностранцам. 30 марта он писал: „Если господа маршал герцог Рагузский и маршал герцог Тревизский не смогут держаться, они уполномочиваются войти в переговоры с князем Шварценбергом и русским императором, находящимися перед ними“».

Из этого очень важного заявления Огюста Мармона следует, что ответственность за капитуляцию должны были взять на себя еще как минимум два человека – Жозеф Бонапарт и маршал герцог Тревизский. Но почему же этих людей никто не упрекает в предательстве и оставлении Парижа? Это один из вопросов, который современные защитники Мармона задают его многочисленным обвинителям. Впрочем, вопрос этот скорее риторический и вряд ли на него когда-либо последует ответ.

Сам Мармон в конце своей жизни скрупулезно задокументировал те трагические события, которые произошли в Париже весной 1814 года. В частности, он дал подробный анализ сражению в столице, которое, по его мнению, впоследствии стало поводом для домыслов и фальсификаций. «Наше положение частично восстановилось, и я отправил полковника Фавье сказать Жозефу, что дела еще не так плохи, и я надеюсь продолжить оборону до наступления ночи. Но полковник не нашел короля на Монмартре. Оказалось, что он уже уехал в Сен-Клу и Версаль, увезя с собой военного министра и всю свою свиту, хотя никакая опасность ему лично не угрожала, – писал бывший военачальник. – Противник с яростью атаковал мою новую позицию. Шесть раз мы теряли, но семь раз вновь захватывали важные пункты на нашем фронте, в том числе башни Брюйерского парка. Генерал Компан слева от Бельвиля с таким же успехом отбивал все атаки, направленные на Пантен. Наконец, противник, информированный пленными о нашей малой численности, понял, что у нас нет никакой возможности для серьезной атаки, и начал разворачивать огромные силы. С высот Бельвиля можно было видеть новые прекрасные колонны, двигавшиеся на все наши позиции и переходившие через канал в направлении Монмартра. Похоже, нас собирались атаковать со всех сторон одновременно. Было уже три с половиной часа: наступил момент воспользоваться разрешением капитулировать, данным мне около полудня. Я отправил трех офицеров в качестве парламентеров. Один из них был очень известен – это Шарль де ля Бедуайер. Его лошадь была убита, трубач тоже убит, и он не смог пересечь фронт противника. Только адъютанту генерала Лагранжа удалось это сделать.

Тем временем я решил проверить, что происходит на левом фланге в Бельвиле. Но стоило мне сделать несколько шагов по большой улице, как я наткнулся на мощную колонну русских. Нельзя было терять ни секунды: любое промедление было бы для нас роковым. В подобном узком дефиле невозможно было оценить всю нашу слабость, и я атаковал, встав во главе горстки солдат вместе с генералами Пельпором и Мейнадье. Первый из них получил ранение в грудь, но, к счастью, не погиб. Подо мной пала лошадь, а вся моя одежда оказалась изрешеченной пулями. Голова вражеской колонны повернула назад.

В этот момент адъютант, ездивший парламентером, вернулся назад в сопровождении графа Паара, адъютанта князя Шварценберга, и полковника Орлова, адъютанта русского императора. Огонь был прекращен. Было договорено, что войска отойдут на свои позиции и будут предприняты меры для эвакуации столицы. Таков анализ хода этого сражения за Париж, которое впоследствии стало объектом столь одиозной клеветы. Это был шестьдесят седьмой бой моего корпуса, начиная с 1 января, то есть со дня открытия кампании; шестьдесят седьмой бой за девяносто дней, причем в условиях, когда я вынужден был сам со шпагой в руке три раза ходить в атаки во главе моих слабых войск. Понятно, с каким постоянным напряжением сил, с какими маршами в самую ужасную погоду, с какой беспримерной усталостью и, наконец, с какими все возрастающими опасностями была связана эта борьба в таком неравенстве сил, придавшем нашему имени славу и величие».

Таким образом, как полагают некоторые из современных исследователей, положение Мармона в Париже больше достойно сочувствия, нежели осуждения. Силы его армии и войска противника были катастрофически не равны, французские солдаты и офицеры измучены постоянными сражениями и переходами. В таких условиях сопротивление было практически бесполезным и только способствовало уничтожению французской столицы. К тому же Наполеон с главными силами армии находился далеко, и ждать помощи было просто неоткуда. Можно ли в подобных условиях предложить вариант более достойный, чем тот, который выбрал Мармон? Задавая этот же вопрос в своей книге «Десять загадок наполеоновского сфинкса», С. Нечаев предлагает высказаться на этот счет самому маршалу Мармону, в мемуарах которого мы читаем: «Я много лет был связан с Наполеоном, и все эти изматывавшие его несчастья вновь стали пробуждать во мне ту самую старую привязанность, которая раньше всегда перевешивала все остальные чувства. Однако, переживая за свою страну и будучи в состоянии повлиять на ее положение, я чувствовал потребность спасти ее от полного разрушения. Для человека чести легко выполнять свой долг, когда все понятно и предписано, но как трудно жить во времена, когда невольно задаешь себе вопрос: а в чем, собственно, состоит этот долг? В тот момент были именно такие времена! Я видел крах Наполеона, моего друга, моего благодетеля, и крах этот был неизбежен, так как все средства обороны оказались исчерпанными. Если бы этот крах оказался отсрочен еще на несколько дней, не повлекло ли бы это за собой развал всей страны, при том, что, избавившись от Наполеона и веря на слово декларациям союзных правителей, можно было вынудить их сдержать данное слово? А если бы военные действия были возобновлены, не освободило ли бы это их от данных обещаний? И все эти действия Сената, единственного органа, представлявшего волю общества, не были ли они единственным средством для спасения страны от полного крушения? И долг добропорядочного гражданина, какова бы ни была его позиция, не состоял ли он в том, чтобы к этому немедленно присоединиться, дабы достичь окончательного результата? Было очевидно, что только сила могла одолеть личное сопротивление Наполеона. Так нужно ли было продолжать оставаться преданным ему в ущерб самой Франции? Как бы ни был глубок мой личный интерес к Наполеону, я не мог не признать его вину перед Францией. Он один создал эту пропасть, поглощавшую нас. И сколько же усилий теперь требовалось, чтобы помешать падению туда! Я испытывал глубоко личное чувство, что я достаточно выполнил свой долг в этой кампании, что я более, чем кто-либо из моих друзей, заплатил в этих страшных обстоятельствах. Это были небывалые усилия, и не оплатил ли я ими все счета Наполеона, не перевыполнил ли своих задач и обязательств перед ним?»

Как известно, многие историки ставили Мармону в вину тот факт, что он начал переговоры с генералом Шварценбергом о переходе на сторону коалиции. Альберт Манфред, в частности, излагает следующую версию событий: «У герцога Рагузского было крайне смущенное лицо. Не без труда он рассказал, что в то же утро 4-го к нему явился посланец князя Шварценберга, предложившего покинуть армию Наполеона и перейти со своими войсками на сторону коалиции. Мармон принял это предложение. Коленкур и Макдональд, сдерживая свои чувства, спросили, подписано ли уже соглашение со Шварценбергом. Мармон это отрицал. Как выяснилось позже, он лгал; он уже совершил акт предательства. Он был в большом смущении. Но он обещал Коленкуру и Макдональду по их предложению уведомить Шварценберга, что его намерения изменились. В присутствии посланцев Наполеона, как рассказывает Коленкур, он дал распоряжения своим генералам не двигаться с места, пока ведутся переговоры. Изменнический акт Мармона вызвал негодование маршалов; но он готов был исправить свой поступок, и в критических обстоятельствах это представлялось главным». Но ведь, как уже не раз отмечалось, разрешение на начало переговоров с Шварценбергом Мармону дал Жозеф Бонапарт! К тому же, как утверждал сам маршал впоследствии, он отказался от договоренностей с Шварценбергом почти сразу. «…мы поехали в генеральный штаб принца Шварценберга (4 апреля), чтобы получить там официальное разрешение на поездку в Париж. В разговоре с этим генералом я отказался от начатых переговоров. И я объяснил ему причины. Мои действия имели целью спасение моей страны, и когда меры, принятые совместно с моими товарищами и по соглашению с Наполеоном, позволили достичь этой цели, я не мог действовать изолированно. Он прекрасно понял меня», – писал в своих мемуарах Мармон.

Таким образом, сам Мармон утверждает, что прекратил начатые и незавершенные переговоры с Шварценбергом, и, как пишет Б. Фролов, «…остается только определиться, верить ему в этом или нет. Во всяком случае, тот же Манфред не утруждает себя доказательствами лжи Мармона, ограничиваясь расплывчатой формулировкой „как выяснилось позже“. В пользу Мармона также говорит тот факт, что во время начатых переговоров маршал требовал от Шварценберга гарантий сохранения армии со всем ее оружием, багажом и боеприпасами, а также гарантий сохранения жизни и свободы Наполеона. Известно письмо, которое Мармон отправил Шварценбергу в ночь с 3-го на 4 апреля 1814 года, в котором говорил, что „готов покинуть со своими войсками армию императора Наполеона при условии предоставления письменных гарантий“».

Как видим, забота о спасении армии, а также желание получить гарантии сохранения жизни императору весьма сложно вписываются в образ подлого Мармона-предателя. «Почему же Мармон вел речь о сохранении армии, ведь ей, казалось бы, уже ничего не угрожало? Все объясняется тем, что Мармон знал, что император, движимый безумными амбициями, собирался 5 апреля начать штурм Парижа, а это означало бы бессмысленное уничтожение остатков армии и самой столицы. А до 5 апреля оставался всего один день. Почему он требовал письменных гарантий для Наполеона? – пишет С. Нечаев. – Не потому ли, что просто был порядочным и все еще преданным ему человеком, очень скоро ставшим преданным им? Заметим, что Мармон не обговаривал никаких личных благ для себя лично. Он думал только о Франции, об армии и о Наполеоне. Весьма странная позиция для изменника родины, не правда ли?»

Значительным и весьма спорным является вопрос и о так называемом переходе 6-го корпуса на сторону союзников, а также о той роли, которую сыграл в этом деле Мармон.

Рональд Делдерфилд характеризует это событие следующим образом: «Переход в отсутствие Мармона шестого корпуса на сторону врага – еще одна загадка в истории этой бурной недели. Даже если допустить, что вины Мармона в том нет, человеком, ответственным за шаг, уничтоживший последние шансы на согласие царя на регентство, остается генерал Суам, временно командовавший войсками Мармона в Эссоне. Вполне возможно, что он действовал по собственной инициативе, вопреки приказам своего начальника. Возможно, однако малоправдоподобно». Впрочем, для Виллиана Слоона, по версии которого главным виновником также выступает генерал Суам, объяснение очевидно: «Из Фонтенбло прибыл ординарец с приказанием Суаму явиться к императору по делам службы. Нечистая совесть рисовала воображению этого генерала всяческие ужасы, а когда затем приехал адъютант Наполеона Гурго и потребовал с Суамом свидания, генерал этот тотчас же предположил, что его непременно арестуют, и страшно испугался. Созвав других, столь же скомпрометированных генералов, он рассказал им о своих опасениях. Немедленно же войска были поставлены в ружье. Около полуночи им отдано было приказание идти вперед».

Аналогичной версии придерживается и Рональд Делдерфилд. Он пишет: «Столкнувшись с вероятностью скорого трибунала и даже расстрела, если посольство Наполеона увенчается успехом, Суам и четыре его товарища-офицера ожидали исхода с понятным нетерпением. Когда из Фонтенбло один за другим прибыли несколько курьеров, требуя немедленного появления Мармона или его заместителя в императорском штабе, беспокойство сменилось паникой. Собрав дивизионных командиров, Суам предложил им действовать сообща и без малейшего промедления. Они должны были выступить в Версаль, тем самым выполнив первый пункт соглашения Мармона с врагом». Что же произошло на самом деле, разобраться сложно. Более того, теперь уже не только трудно, но и не представляется возможным с достаточной точностью сказать о том, действовал ли генерал Ж. Суам по собственной инициативе, вопреки приказам своего начальника, или все его действия были согласованы с Мармоном. Ясно одно – безапелляционно обвинять в этом Мармона, вероятно, все же не следует.

Между тем и сам Мармон позднее утверждал, что перед тем как передать командование, своим подчиненным он отдал приказ самостоятельно ничего не предпринимать. Вот как он говорил об этом: «Перед отъездом из Эссона я объяснил генералам, которым я оставлял командование корпусом (старшему среди них Суаму, а также Компану и Бордессулю), причины своего отъезда. При этом я пообещал им, что вернусь. В присутствии полномочных представителей императора я дал им приказ, что бы ни происходило, не делать никаких движений до моего возвращения». Более того, еще в 1815 году он счел своим долгом ответить на обвинения, объектом которых стал, и официально пояснил следующее: «Генералы двинули войска к Версалю 5 апреля в четыре часа утра, испугавшись за собственную безопасность, угрозу которой они почувствовали после появления нескольких офицеров генерального штаба, прибывших из Фонтенбло 4-го вечером. Действие было произведено, и оно стало непоправимым». В качестве доказательства своей невиновности Мармон привел следующее письмо генерала Бордессуля, написанное в Версале 5 апреля 1814 года: «Господин полковник Фавье должен был сказать Вашему Превосходительству о мотивах, толкнувших нас на осуществление движения, которое мы решили предпринять до возвращения господ принца Москворецкого, герцогов Тарентского и Виченцкого. Мы прибыли всем корпусом полностью. Все без исключения последовали за нами с сознанием того, что мы делаем; при этом мы оповестили войска об этом до начала марша. Теперь, монсеньор, чтобы успокоить офицеров относительно их судьбы, нужно, чтобы временное правительство срочно обратилось к корпусу с заявлением о том, на что он может рассчитывать; без этого можно опасаться, что он не разойдется. Все господа генералы находятся с нами за исключением господина Люкотта. Этот милый господин донес на нас императору». Итак, генерал Бордессуль сообщает Мармону о прибытии корпуса в Версаль. Можно допустить, что характер этого письма свидетельствует о том, что маршал ничего не знал о происходящем в корпусе.

О том, как разворачивались события после выдвижения 6-го корпуса, Огюст Мармон пишет следующее: «Как я говорил в 1815 году, действие было непоправимым. Тем более что с генералом противника не было заключено никакого соглашения. Напротив, я объявил о прекращении начатых переговоров. Таким образом, войска оказались выставленными на милость иностранцев, причем не только ушедшие, но и оставшиеся с императором и лишившиеся прикрытия. Я поехал в Версаль, чтобы провести смотр войск и попытаться объяснить им обстоятельства, в которых они оказались, но не успел я тронуться в путь, как мне сообщили о вспыхнувшем большом восстании. Солдаты кричали, что их предали. Генералы бежали, а войска двинулись на соединение с Наполеоном. Я решил, что должен восстановить дисциплину и спасти их. Ускорив свое движение, я достиг Версальской заставы, где нашел всех генералов; корпус же шел сам по себе в направлении Рамбуйе. Генерал Компан закричал:

– Берегитесь, господин маршал, солдаты встретят вас выстрелами!

– Господа, вы вольны остаться, – ответил я, – если вам так хочется. Что касается меня, то мое решение принято. Через час я либо погибну, либо заставлю их признать мою власть.

Когда я догнал колонну, я увидел много пьяных солдат. Этим нужно было время, чтобы прийти в себя. Я приказал войскам остановиться, а офицерам собраться побригадно слева от колонн. Приказ был выполнен, я спешился и вошел в первую группу офицеров, которая стояла на моем пути. Я говорил эмоционально, с жаром и воодушевлением. Затем в других группах офицеров я повторял то же самое, поручая им передавать мои слова солдатам. В конце концов, корпус взялся за оружие и закричал: „Да здравствует маршал, да здравствует герцог Рагузский!“ Затем он двинулся в район Манта, где я предписал ему разбить лагерь».

Анализируя эти события, С. Нечаев пишет: «…И зачем Мармону вообще было рисковать жизнью и мчаться навстречу взбунтовавшемуся корпусу? Что-то не очень похоже на поведение изменника, которому вполне логичнее было бы избегать встречи со своими обманутыми и возмущенными солдатами и офицерами (как это, кстати, сделали генерал Суам и его сообщники). О каком бунте может идти речь? Почему солдаты кричали, что их предали? Виллиан Слоон, оставаясь верным своей версии генеральской измены, дает следующее объяснение: „Их, однако, уверили, будто к утру они вступят с этими самыми австрийцами в бой, от которого должно зависеть спасение империи. Поверив этому ложному заявлению, солдаты успокоились. Прибыв, наконец, в Версаль и узнав истину, они взбунтовались. Тогда явился маршал Мармон, которому и удалось их застращать и убедить в необходимости примириться с тем, чего нельзя уже изменить“. Ему вторит Рональд Делдерфилд: „Сперва рядовые думали, что им предстоит бой с врагом, но скоро оказалось, что это предположение нелепо, поскольку они прошли между двумя корпусами русской и баварской кавалерии, которая внимательно следила за ними, но не нападала. После рассвета по рядам разнеслась весть о том, что шестой корпус идет сдаваться, и колонны смешались. Рядовые и младшие офицеры были в ярости. К тому времени как корпус дошел до Версаля, в нем разразился открытый бунт и генералам грозили петлей“.

Все совершенно логично, но опять же никак не доказывает вины Мармона, который, по словам Рональда Делдерфилда, „очертя голову примчался из Парижа“ и речь которого „погасила бунт“. Очень важным моментом в опровержении версии о предательстве Мармона является еще и тот факт, что никто из его генералов открыто не обвинил в этом маршала ни сразу после событий, ни позже, ни даже во время Ста дней, когда это стало просто выгодным. Даже генерал Люкотт, не пожелавший идти на Версаль и обвиненный генералом Бордессулем в доносительстве (вспомним: „Этот милый господин донес на нас императору“), даже он на самом деле не предупредил Наполеона о готовящейся измене, хотя, казалось бы, должен был сделать это. Он с остатками своей дивизии укрепился в Корбей-Эссон. Его сказанные при этом слова: „Храбрые никогда не дезертируют; они должны умирать на своем посту“ – были преданы широкой огласке только 7 апреля. Но даже он ни словом не упрекнул ни в чем маршала Мармона».

Между тем, как мы уже знаем, вся вина за произошедшее была возложена на Мармона. Страдавший из-за многочисленных обвинений в свой адрес, бывший военачальник, естественно, пытался на них ответить. В частности, 1 апреля 1815 года в ответ на Жуанское обращение Наполеона он написал: «Ужасное обвинение сделано мне перед лицом всей Европы, и каким бы ни был характер пристрастия и неправдоподобия, содержащихся в нем, моя честь заставляет меня ответить. Это не оправдание, я в нем не нуждаюсь: это правдивое изложение фактов, которое позволит каждому оценить мое поведение. Меня обвиняют в сдаче врагам Парижа, хотя оборона этого города была предметом всеобщего удивления. С жалкими остатками войск я сражался против объединенных сил союзных армий; в течение восьми часов я сопротивлялся на наспех подготовленных позициях, где всякая оборона была невозможна, с восемью тысячами солдат против сорока пяти тысяч; и этот военный подвиг, такой славный для тех, кто принимал в нем участие, осмеливаются назвать предательством! Обвиняя меня, император хотел спасти свою славу, мнение о своих талантах и честь солдат. Ради чести солдат ничего не нужно было делать: она никогда еще не проявлялась так блестяще, как в эту кампанию; но что касается его лично, то он не сможет обмануть ни одного беспристрастного человека, ибо невозможно никак оправдать череду действий, ознаменовавших собой последние годы его владычества. Он обвиняет меня в предательстве! Но я хочу спросить, какова же цена за это? Я с презрением отбрасываю все те отличия, данные мне, которые были даны всей армии. Но имел ли я какие-то особые привязанности к роду Бурбонов? И откуда они могли быть у меня, если я появился на свет лишь немногим раньше того, как они закончили управлять Францией?.. На чем же основаны мои действия? На горячей любви к родине, которая всю мою жизнь поглощала мое сердце и все мои мысли. Я хотел спасти Францию от разрушения; я хотел сберечь ее от махинаций, которые могли привести ее к разорению; махинаций, являвшихся плодами странных иллюзий и гордыни, часто возникавших в Испании, России и Германии, которые могли привести к ужасной катастрофе… Он говорит, что враги оказались отрезанными от ресурсов, и меня обвиняет в том, что я спас их. Это я – их спаситель, я – всегда сражавшийся против них с такой энергией и постоянством, я – уже связавший свое имя с главнейшими успехами этой кампании и уже защищавший Париж в боях при Мо и Лизи! Признаем же, что тот, кто так помог иностранцам в их операциях и сделал бесполезной самоотверженность стольких хороших солдат и офицеров, это на самом деле тот, кто с тремя сотнями тысяч человек решил завоевать всю Европу от Вислы до Каттаро и Эбро, в то время как на защиту Франции оставил лишь сорок тысяч солдат, собранных впопыхах… Я служил императору Наполеону с рвением, постоянством и самоотверженностью в течение всей своей жизни, и я отдалился от него только ради спасения Франции, когда один лишь шаг отделял ее от бездны, им же открытой. Я не считался ни с какими жертвами, когда речь шла о славе или спасении моей страны, хотя порой это было тяжело и мучительно больно! Кто еще больше меня игнорировал личные интересы и был движим одной лишь главной целью? Кто заплатил за это большими страданиями, опасностями и лишениями? Кто показал в своей жизни больше бескорыстия, чем я? Моя жизнь чиста, это жизнь доброго гражданина, а ее хотят запятнать позором! Нет, столько непрерывных лет чести отметают это обвинение так, что те, чье мнение чего-то стоит, откажутся в это поверить…»

Жизнь после падения империи

После падения империи для бывших боевых соратников Наполеона наступили спокойные времена, о которых они так давно мечтали. Больше не надо было «ездить на войну», вести опостылевшую походно-боевую кочевую жизнь и подвергать себя опасностям. Теперь можно было в полной мере наслаждаться мирной жизнью, пользоваться всеми ее благами, заслуженными тяжелым многолетним трудом, купаться в лучах своей боевой славы. Если кто-то из них и опасался за прочность своего положения при новом режиме, то действительность 1-й Реставрации Бурбонов приятно удивила даже скептиков, превзойдя их самые радужные ожидания. Почти все маршалы были приняты при дворе и удостоены самых высших наград, званий и должностей.

Сохранил все свои чины и титулы, присоединив к ним звание пэра Франции и должность почетного шефа элитной роты королевских телохранителей с присвоением чина капитана королевской гвардии, и Огюст Мармон. Те, кто называл Мармона предателем, еще больше заклеймили его позором, назвав Иудой, продавшимся за тридцать сребреников. Между тем все их аргументы, свидетельствующие о том, что Бурбоны «озолотили» подлеца Мармона, уже в наши дни оспаривает С. Ю. Нечаев. На страницах своей книги он, в частности, пишет: «Звание пэра Франции в 1814 году не было чем-то из ряда вон выходящим. Пэрами стали маршалы Бертье, Келлерманн, Лефевр, Макдональд, Монсей, Мортье, Ней, Периньон, Сен-Сир, Серрьрье, Сюше и Удино, то есть практически все.

Теперь – должность капитана королевских телохранителей. Было ли это назначение чем-то выдающимся, выделявшим Мармона среди прочих маршалов за его особые заслуги перед Бурбонами? Конечно же не было. Точно таким же капитаном 5-й роты телохранителей короля стал маршал Бертье. Не менее престижные военные назначения получили после отречения Наполеона и многие другие маршалы. Виктор, в частности, стал губернатором 2-го военного округа, Мортье – губернатором 16-го военного округа, Ней – губернатором 6-го военного округа, Ожеро – губернатором 19-го военного округа, Сюше – губернатором 5-го военного округа. 60-летний маршал Периньон стал председателем комиссии по аттестации офицеров, а совсем уже старик Келлерманн – королевским комиссаром в 3-м военном округе. Из приведенного перечня „почестей Бурбонов“ видно, что Мармон был отмечен за свое „предательство“ не только не больше других, оставшихся „верными“ императору, но и даже меньше».

Но и те почести и блага, которыми располагал Мармон, обеспечивали ему более чем безбедную жизнь. Но главное – теперь служба маршала выгодно отличалась от прежней, прежде всего своим комфортом и спокойствием. Он стал часто бывать в своем роскошном поместье Шатильон, куда раньше наведывался лишь наездами. Огорчало Мармона, как, впрочем, и других героев минувших войн, лишь одно – уровень их доходов все же существенно сократился, так как «ренту победителей», собираемую ранее с пол-Европы, теперь им выплачивать перестали, а королевская казна оказалась намного беднее императорской. Но накопленных богатств военачальникам и без того хватало; созданные им условия существования, а также престижные и необременительные должности во многом компенсировали досадные издержки.

Размеренная и сытая жизнь Мармона на некоторое время прервалась 1 марта 1815 года, когда в бухте Жуан на юге Франции высадился бежавший с острова Эльба Наполеон. 1 марта 1815 года после высадки во Франции в своей прокламации к армии Наполеон писал: «Мы были побеждены из-за двух человек: Ожеро и Мармона. Оба они перешли на сторону врага, предав наши лавры, свою страну, своего сюзерена и благодетеля». Триумфальное шествие Наполеона по стране развивалось стремительно. Все высланные Бурбонами против него войска перешли на его сторону. В те мартовские дни на цоколе Вандомской колонны в Париже даже появился вывешенный бонапартистами плакат такого содержания: «Король, брат мой! Не посылай мне больше войск. Их у меня уже достаточно!» Во время «Ста дней» Наполеона маршал Мармон остался верен Бурбонам, да другого выхода у него и не было. Бежавший из Парижа король назначил его командиром отряда гвардии, сопровождавшего Людовика XVIII до самого Гента (Бельгия), а затем вернувшегося во Францию. Прибыв в Гент, Мармон вскоре под предлогом лечения своих старых ран уехал на Ахенские минеральные воды, где и находился до 2-й Реставрации Бурбонов. Как и другие маршалы, не пожелавшие вновь встать под знамена Наполеона во время «Ста дней», он решил не ввязываться в вооруженную борьбу ни на чьей стороне, предпочитая остаться в стороне.

Во время «Ста дней» специальным приказом военного министра, выполнявшего, безусловно, волю Наполеона, Мармон был вычеркнут из списка маршалов Франции (10 апреля 1815 года), а его поместья и все другое имущество конфискованы. Вернувшись во Францию после 2-й Реставрации Бурбонов, Мармон продолжает служить им верой и правдой. В 1817 году по приказу короля он подавляет народное восстание в Лионе и Дижоне, после чего некоторое время занимает пост военного министра. Его заслуги перед Бурбонами не остались незамеченными. В августе 1815 года он был произведен в генералы королевской гвардии, в 1816-м награжден командорским крестом ордена Св. Людовика, в 1817-м назначен государственным министром, в 1820-м удостоен Большого креста ордена Св. Людовика (высший военный знак отличия в королевской Франции), а в 1825-м – ордена Св. Духа. В 1826 году в ранге личного представителя короля Франции, сопровождаемый многочисленной блестящей свитой, Мармон прибыл в Россию на коронацию Николая I и был награжден русским орденом Св. Андрея Первозванного. С 1821-го по 1830 год он командовал войсками 1-го военного округа в Париже, в 1828-м был назначен членом Высшего военного совета.

Бурными событиями для всей Франции и для Огюста Мармона в частности ознаменовался 1830 год – год окончательного свержения династии Бурбонов. Когда в Париже вновь вспыхнули народные восстания, король Карл X, сменивший в 1825 году Людовика XVIII, приказал Мармону, занимавшему в то время должность губернатора Парижа, навести в городе порядок. Маршал воспринял этот приказ с явным неудовольствием: он не верил в успех порученного ему дела, а потому долго колебался и не мог найти решения, чтобы справиться с поставленной задачей. Он откровенно тянул время, запрашивая у короля очередные полномочия и инструкции. Однако хорошо известно, что бездействие или проявление нерешительности в экстремальной обстановке заканчивается для военачальника поражением. Так произошло и с маршалом Мармоном. Упустив ценное время, он, наконец, отдал войскам приказ приступить к активным действиям по подавлению восстания. Но перешедшие в наступление войска встретили упорное сопротивление восставших, оборонявшихся на баррикадах. В разных частях Парижа завязались ожесточенные бои, повлекшие множество жертв. Исход борьбы был еще далеко не ясен, когда вдруг один из армейских полков перешел на сторону восставших. Вскоре его примеру последовали еще несколько частей. Опасаясь, что и остальные войска выйдут из повиновения и перейдут на сторону восставшего народа, Мармон вынужден был отдать приказ о выводе их из города. Революция в Париже победила. Как выразился американский историк Б. Д. Хэдли, в течение этих трех ужасных дней Мармон «действовал либо как дурак, либо как сумасшедший».

Карл X, не желая брать на себя ответственность за действия маршала Мармона, отстранил его от командования. Известно, что взбешенный поражением герцог Ангулемский, сын короля, обвинил Мармона в измене, в гневе прокричав ему прямо в лицо: «Так вы изменяете нам, как изменили ему?!» С момента измены Мармона Наполеону прошло 16 лет, но напоминание об этом привело военачальника в ярость. Впрочем, ответ маршала сиятельному принцу был достоин вопроса: «Да, но без той измены вы бы не царствовали». Отвечая дерзостью на хамство герцога Ангулемского, Мармон уже знал, что он ничем не рискует. Власть Карла X ничто не могло спасти – бразды правления фактически находились в руках созданного победителями Временного правительства. 2 августа 1830 года под давлением набирающей силу революции король Карл X отрекся от престола и навсегда покинул Францию, бежав в Англию. Июльская революция 1830 года завершилась свержением Бурбонов. На смену им пришла Орлеанская династия. Новое правительство Франции лишило Мармона звания маршала Франции. Ненавистный всем Мармон вынужден был спасаться бегством за границу. В дороге маршала терзали сомнения и муки совести. В письме другу, датированном 6 августа, он пишет, осуждая себя: «Вы когда-либо видели что-либо подобное, как это? Вести борьбу против своих же сограждан… Это дело делает меня полностью несчастным? А будущее! Это несправедливое мнение по отношению ко мне! Мое единственное убежище – моя совесть. Я сопровождаю короля в Шербур; когда он окажется в безопасности – моя миссия будет закончена. Я покину Францию, пока не увижу, что будущее уготовило мне».

Впрочем, разжалованный на родине маршал был благосклонно принят австрийскими властями и поселился в Вене, где был воспитателем герцога де Райхштадта, сына Наполеона. Все последующие годы, вплоть до своей кончины, Мармон провел в эмиграции. Он много путешествовал по Англии, Испании, России, Турции, Египту и ряду других стран, пока наконец, уже глубоким стариком, окончательно не осел в Венеции.

Во второй половине своей жизни Огюст Мармон проявил себя как военный писатель. Его перу принадлежит объемный военно-теоретический труд «Сущность военных учреждений», опубликованный в середине 40-х годов XIX века в Париже, а также 8-томные мемуары («Memoires de duc de Rаguese». раris, 1856. Vol. 1–8), вышедшие в свет уже после его смерти. В своих мемуарах Мармон попытался дать ответ на вопрос, почему он предал Наполеона Бонапарта, хотя искренне любил этого человека, как он уверяет читателя. На закате жизни престарелый маршал предпринял отчаянную попытку оправдаться перед потомками и хоть как-то улучшить свой крайне непривлекательный образ в их глазах. Мармон достиг немалых успехов и в эпистолярном жанре, написав путевые записки о своих многочисленных путешествиях. На писательском поприще он проявил незаурядные способности, оставив после себя довольно обширное литературное наследство.

Жил Огюст Мармон в одиночестве, ведь его семейная жизнь не сложилась. Еще в 1798 году, перед отправлением в Египетский поход, он женился на 18-летней дочери швейцарского банкира Гортензии Перрего. Однако этот брак оказался несчастливым. Капризная и избалованная особа мало подходила в спутницы жизни бравому генералу. Непонимание, переросшее затем в напряженность отношений между супругами, с годами нарастало. Генерал почти все время был на войне, а молодая генеральша жила своей жизнью. Детей, которые хоть как-то могли бы скрепить этот хрупкий союз, у них не было. К 1812 году семья практически распалась, а спустя еще 2 года супруги окончательно расстались, посчитав невозможным дальнейшее сосуществование под одной крышей. Оба они, каждый в своем одиночестве, прожили еще почти 40 лет. Госпожа Мармон пережила своего мужа на 3 года.

Бывший маршал Франции скончался на 78-м году жизни от апоплексического удара (инсульта). Его похороны прошли очень скромно, почти незаметно, без каких-либо официальных почестей. Он был последним из наполеоновских маршалов, завершивших свой жизненный путь. Ему довелось надолго пережить свою историческую эпоху, ставшую в глазах пришедших ей на смену поколений уже легендой. Впоследствии прах Мармона был перезахоронен во Франции.

Наполеон до конца своих дней не простил своему давнему другу и соратнику предательства. Обида и горечь слышны в каждом его слове, сказанном о Мармоне после отречения: «Он был чуть ли не самым посредственным из генералов; я его поддержал, защитил против всех, потому что верил в его честь. Взращенный в моем лагере, питаясь в моем доме, осыпанный милостями, богатствами, став одним из самых заметных людей Франции, имея столь высокий титул, в своем честолюбии он возмечтал еще более возвыситься; он забыл, под чьим флагом получил все свои награды, под чьей крышей провел свою молодость; он забыл, что всеми почестями обязан престижу той национальной кокарды, которую теперь попирает ногами, украсив себя знаком предателей, с которыми боролся в течение двадцати пяти лет!»

Будучи на острове Святой Елены, ссыльный император скажет доктору О’Мира, что, «несмотря на оккупацию Парижа союзниками, он все же добился бы своего, если бы не предательство Мармона, и вытеснил бы союзников из Франции». И говоря, в частности, о герцоге Рагузском, заметил: «Мармон будет объектом отвращения со стороны потомков. Пока Франция существует, имя Мармона всегда будет упоминаться с содроганием. Он чувствует это, и в настоящий момент он самый несчастный человек на свете. Он не сможет простить самого себя, и он завершит свою жизнь, как Иуда». Кто из них был прав – обвиненный в измене маршал или его великий обвинитель – скорее всего рассудит Вечность.

Опала верного Брюна

Из литераторов в офицеры

«Некоторые историки, включая таких авторитетных, как А. С. Трачевский и Е. В. Тарле, полагали, что наполеоновские маршалы – „это все-таки нули, которые составляли крупную сумму лишь при такой единице, как сам Наполеон“, и что „без него они теряли половину своей военной ценности“», – писал известный российский историк Н. А. Троицкий в книге «Маршалы Наполеона». А не менее именитый автор книги «Маршалы Наполеона Бонапарта» Я. Н. Нерсесов уточнял: «Здесь нужна оговорка. Маршалы, возможно, и выглядели нулями в сравнении с Наполеоном, но не все. Иные из них и без него замечательно доказали свое высокое военное звание: Журдан – в 1794 г. при Флерюсе, Массена – в 1799 г. при Цюрихе, Даву – в 1806 г. при Ауэрштедте, Сюше – с 1809-го по 1814 г. в Испании, Ланн – всегда и везде, где ему приходилось действовать».

Этот список наполеоновских военачальников можно пополнить именем незаслуженно забытого маршала Гильома Брюна, который снискал себе славу победой 8 сентября 1799 года при Бергене в Голландии, где он разбил русско-английскую армию под командованием герцога Йоркского. Эта триумфальная кампания явилась звездным часом в военной карьере полководца. Благодарная Франция тогда по праву наградила Брюна почетным титулом «Спаситель Батавской республики». Среди потомков он известен прежде всего войной против бунтовщиков и своими революционными убеждениями. Неистовый якобинец и активный участник Французской революции, ставший впоследствии маршалом, графом империи и пэром Франции, Гильом Мари Анн Брюн особенно прославился в годы Революционных войн Французской республики, когда командовал бригадой в северной, а затем – в итальянской армиях.

И пусть Брюн проигрывает на фоне таких отчаянных храбрецов, как Ланн или Ней, и не мог бы составить конкуренцию такому умудренному опытом, талантливому администратору, как Бертье, в его военной биографии немало побед и достижений. Герой многих сражений, Брюн удачно воевал в Италии, способствовал заключению Люневильского мира; затем был французским послом в Константинополе; а в 1806 году, уже будучи маршалом, был назначен командующим войсками и взял Штральзунд. Биографию Брюна нельзя назвать безупречной, но этот полководец не запятнал свою боевую репутацию ни одним поражением, ни одного крупного сражения не проиграл. Это о нем Наполеон Бонапарт сказал: «…я отдаю должное маршалу Брюну: он хорошо сражался в Голландии; сражение при Алкмаре спасло Республику от большой опасности».

Между тем, невзирая на значительные успехи на военном поприще, Наполеон I не особенно жаловал Гильома Брюна как военачальника. И это при том, что тот был одним из его сподвижников еще во времена Итальянского похода 1796–1797 годов, когда Бонапарт впервые заявил о себе как полководец. «Более того, Наполеон вообще был весьма невысокого мнения о военных способностях Брюна», – пишет историк И. А. Попова, много времени и сил потратившая на изучение материалов о военачальниках наполеоновской эпохи. «Уже будучи на острове Святой Елены, он дал ему такую характеристику: „Брюн имел известные заслуги, но, в общем, был скорее генералом трибуны, нежели внушающим страх воином“». Скажем прямо, данная оценка не совсем объективна, тем более что там же, на острове Святой Елены, Наполеон Бонапарт, коснувшись в одной из бесед личности Брюна, высказался уже в несколько ином плане. А именно: он выразил свое сожаление, что не поручил этому человеку поднять в 1814 году на борьбу с подступившим к столице врагом рабочих парижских предместий. Значит, маршал способен был сделать то, что было не под силу другим военачальникам. Поднимать и увлекать за собой массы – это тоже искусство, которое дано далеко не каждому.

Так или иначе, но отношение Наполеона Бонапарта к этому полководцу всегда было довольно сдержанным и с течением лет становилось только прохладнее. В итоге, когда Гильом Брюн окончательно впал в немилость французского императора, он, его старый верный соратник, на долгие годы остался не у дел, не получал никаких должностей и был вынужден окунуться в частную жизнь. И сегодня историки спорят о том, что же явилось причиной многолетней опалы верного Брюна. Некоторые из них, например, полагают, что более чем сдержанное отношение императора к своему давнему сподвижнику объясняется неуемной страстью Гильома к личной наживе. Н. А. Троицкий в книге «Маршалы Наполеона» пишет об этом следующее: «Наполеон не любил Брюна, как и Массену, за воровство, особенно после того как в 1807 г. Брюна, бывшего тогда губернатором ганзейских городов, уличили в расхищении государственного имущества». Вероятно, это обстоятельство сыграло свою определенную роль, но едва ли только оно стало причиной немилости Наполеона к своему верному союзнику. Значит, были и другие обстоятельства. Какие же?

Может, причина того, что баловень судьбы Гильом Брюн по воле Наполеона на долгие годы ушел в тень, скрывается в его республиканских взглядах? И неугодный маршал просто мешал Наполеону Бонапарту, который усиленно, шаг за шагом создавал монархию? На этот счет исследователи имеют разные точки зрения, и мы попытаемся проанализировать их мнения в этой главе.

Изучая биографические материалы этого полководца, историки задаются еще одним вполне справедливым вопросом – почему Брюн, не пользовавшийся большим доверием императора, да и сам не особо симпатизировавший ему, получил из его рук высокое звание маршала, став высшим сановником империи? Что кроется за решением Наполеона облагодетельствовать полководца, которого он особенно никогда не жаловал? Правда, справедливости ради стоит отметить, что после получения маршальского жезла военная карьера Брюна не была столь насыщенной и блестящей, как у большинства его коллег.

Вообще, нужно сказать, что судьба опального полководца оказалась самой трагической из судеб всех наполеоновских маршалов. 2 августа 1815 года, следуя по дороге в Париж, Гильом Брюн был настигнут в Авиньоне разъяренной толпой фанатиков-роялистов и убит выстрелом в голову. Затем уже мертвому маршалу обезумевшие бандиты нанесли 100 кинжальных ран (видимо, в память о «Ста днях» Наполеона Бонапарта, во время которых Брюн поддержал императора), после чего его труп был подвешен под мостом над рекой Роной и мерзавцы еще долго забавлялись тем, что стреляли в него, пока тело не упало в реку. Так трагически закончил свой жизненный путь французский маршал, не получивший ни одного ранения на полях боевых сражений.

Зверское убийство Гильома Брюна связывают с не менее ужасающим по своей жестокости убийством фрейлины королевского двора и близкой подруги королевы Марии Антуанетты принцессы де Ламбаль, которое случилось задолго до авиньонской трагедии. Роялисты, обвинявшие маршала в участии в «Сентябрьской резне» 1792 года, утверждали, что Брюн якобы был среди тех, кто бесчеловечно расправился с несчастной принцессой и даже нес на пике отрубленную голову жертвы. За это с ним и расправилась толпа озверевших фанатиков. Между тем факт участия Гильома Брюна в убийстве принцессы Марии Терезы Луизы де Ламбаль не доказан и, более того, оспаривается многими исследователями современности. Как бы то ни было, но смерть наполеоновского маршала и тайна гибели принцессы-мученицы Ламбаль оказались неразрывно связаны в хитросплетениях истории, при этом обстоятельства обеих этих смертей до конца не изучены и остаются неразгаданными до сих пор.

Сегодня имя Гильома Мари Анн Брюна почти забыто. А ведь как военачальник Брюн был ничем не хуже других наполеоновских маршалов, во всяком случае, большинства из них. К тому же опыта командования армейскими объединениями и способностей действовать самостоятельно при решении сложных оперативно-стратегических задач у него было значительно больше, чем у многих из его высокопоставленных коллег. Это в полной мере учитывал и Наполеон Бонапарт, поручавший Гильому Брюну, как правило, командование на самостоятельных операционных направлениях (Вандея в 1800 году, Италия в 1800–1801 годах, Померания в 1807-м и, наконец, итало-французская граница в 1815-м). И каждый раз поставленную перед ним задачу маршал Брюн выполнял успешно. Однако проявить свои воинские дарования в рядах Великой армии под предводительством самого Наполеона Бонапарта ему не довелось ни разу. Поэтому в исторических трудах, посвященных эпохе наполеоновских войн, имя Брюна в сравнении с другими, более знаменитыми маршалами Наполеона, встречается довольно редко, но зато оно сохранилось в анналах военной истории, где занимает свое заслуженное и довольно почетное место. Один из парижских бульваров, увековечивших память о героях великой эпопеи Первой империи, носит имя маршала Гильома Брюна. Его имя также высечено на южной стороне Триумфальной арки на площади Звезды в Париже. В 1841 году в родном городе маршала ему был воздвигнут памятник.

Беспокойная юность

Гильом Мари Анн Брюн родился в городе Брив-ля-Гайард (департамент Коррез) 13 марта 1763 года. Его отец, Стефан Брюн, был адвокатом и занимал должность королевского прокурора, а мать, Жанна Вельбан, происходила из мелкопоместных дворян. Несмотря на то, что дядя Гильома служил в армии, а крестный отец являлся братом губернатора Дома инвалидов, не было совершенно никаких предпосылок к тому, что в будущем юноша свяжет свою жизнь с военным делом. В семье Стефана Брюна были уверены, что Гильом пойдет по стопам отца и, когда придет время, выберет профессию адвоката.

Будущий маршал учился у Отцов Доктринеров в коллеже в Бриве, а затем продолжил изучать право на юридическом факультете парижского Коллежа де Франс. Правда, в столице 20-летний Гильом очень быстро понял, что для молодого, только что вырвавшегося из-под семейной опеки юноши существуют занятия, куда более приятные и интересные, чем лекции по юриспруденции. Поэтому к учебе он относился с беспечностью и целыми днями праздно слонялся по улицам со своими новыми друзьями, переходя из одного питейного заведения в другое, из одного игорного клуба в следующий. Такой образ жизни, требующий, естественно, немалых затрат, в скором времени привел к тому, что молодой Брюн не имел ничего, кроме постоянно растущих долгов. Возвращаться же в дом отца Гильому не хотелось, поскольку он прекрасно понимал, что в его семье не одобрят такого легкомысленного поведения. А потому юноша стал лихорадочно обдумывать, что же предпринять в сложившейся ситуации. И вскоре Гильом принял непростое для себя решение: он прекратил общение с семьей и поступил на работу в типографию. Однако все свое жалованье, получаемое за работу печатника, Гильом по-прежнему тратил на все те же удовольствия и развлечения.

Работая в типографии, вскоре Брюн приходит к мысли, что ему вполне по силам заняться литературным трудом. Нужно сказать, что это было то время, когда за перо во Франции не брался только ленивый. Юный Брюн не стал исключением из этого правила. К тому же Гильому, не лишенному честолюбия, очень уж хотелось увидеть свое имя, отпечатанное на бумаге типографским шрифтом. И вот через некоторое время из-под пера будущего маршала выходит опус под названием «Красочное и сентиментальное путешествие по западным провинциям Франции». Гильом Брюн очень гордился выходом в свет своего труда, хотя критики и не обратили особого внимания на сочинение начинающего автора. Но это обстоятельство нисколько не смутило Брюна, и вскоре он стал называть себя ни много ни мало – литератором. Впрочем, прошло совсем немного времени, и Гильом Брюн решил изменить направление своей деятельности – серьезно заняться журналистикой. Если бы в это время ему предсказали, что в будущем он станет маршалом французской армии, он никогда бы не поверил этим словам. Как не поверил бы и тому, что совсем скоро в его стране произойдут грандиозные катаклизмы, которые перевернут ход истории, а он станет активнейшим участником этих бурных событий. Тем временем в предреволюционной Франции нарастала серьезная напряженность.

Неурожай 1788 года вызвал народные восстания, которые охватили многие провинции Франции. Восставшие взламывали помещичьи закрома и хлебные амбары, заставляли хлеботорговцев продавать хлеб по более низкой цене. Наряду с этим банкротство государственной казны и острый финансовый кризис принуждали монархию как можно быстрее изыскивать средства для покрытия текущих расходов. На собрании нотаблей (членов собрания из числа дворянства, высшего духовенства и городских верхов), которое было созвано в 1787 году, король Людовик XVI встретил решительную оппозицию и требование провести в стране реформы. В борьбе против привилегированных сословий буржуазии требовалась поддержка народа, а новость о созыве Генеральных штатов дала народу огромные надежды на изменения к лучшему.

Вспомним из истории, что Генеральные штаты – высшее сословно-представительское учреждение Франции, не созывались с 1614 года! Лишь 5 мая 1789 года в условиях острого политического кризиса накануне Великой французской революции король созвал Генеральные штаты. 17 июня 1789 года депутаты третьего сословия объявили себя Национальным собранием, 9 июля Национальное собрание провозгласило себя Учредительным собранием, ставшим высшим представительным и законодательным органом революционной Франции. Эти события в Париже происходили на фоне беспрецедентных восстаний, охвативших всю Францию, которые были вызваны экономическим кризисом, массовой безработицей и голодом, достигшим своего пика весной-летом 1789 года. В городах продовольственные волнения все больше стали переплетаться с политическим движением, которое руководилось буржуазией. Городская беднота и рабочие в большинстве городов, среди которых такие крупные города, как Тулон и Марсель, стали нападать на дома чиновников, захватывать зерно на складах, устанавливать твердые сниженные цены на хлеб и на другие продукты питания. В Париже в Сент-Антуанском предместье на исходе апреля 1789 года началось восстание, которое положило начало разгромам домов ненавистных им промышленника Анрио и владельца мануфактуры обоев Ревельона. Несмотря на то, что против восставших были выдвинуты отряды гвардии и кавалерии, рабочие оказали стойкое сопротивление. Они пустили в ход булыжники с мостовой, камни и черепицу с крыш. После завязавшейся кровопролитной схватки, в которой были убиты и ранены несколько сотен человек, бунт был подавлен.

Восстание в Сент-Антуанском предместье показало, как высоко может подняться волна народного гнева и какие огромные силы она таит в себе. Король и феодальная аристократия оказались не способны подавить нарастающее народное возмущение. Старые рычаги уже не могли удерживать народ в повиновении, а все попытки королевской власти исправить положение в стране привели лишь к еще большей утрате среди населения престижа и авторитета короля. Постепенно набирало силу народное волнение и в Париже, итогом этого стало общественное возбуждение, которое весной 1789 года охватило уже всю Францию.

Молодой Гильом Брюн, до начала революционных событий успевший освоить несколько профессий: клерка в прокуратуре, типографского рабочего, издателя и журналиста, с приходом революции полностью посвятил себя ей. Он с головой окунулся в бурные политические баталии и вновь взялся за сочинительство. Молодым Брюном двигала идея – собственными сочинениями и публичными выступлениями прославить свое имя. «Высоко над левым берегом Сены, – писал об этом английский историк, популярный писатель-романист Р. Ф. Делдерфилд, – там, где уличные ораторы состязались в провоцировании всякого сброда на волнения и где каждый день происходили какие-то беспорядки, в одном из домов за столом сидел и писал высокий, хорошо сложенный мужчина. У него был облик человека, который привык вести здоровую жизнь, много бывал на свежем воздухе, но теперь у него стало слишком мало времени для физических упражнений. День за днем, часто даже до глубокой ночи Гильом Мари Брюн, двадцатишестилетний сын юриста из департамента Коррез, выжимал из себя эпические стихи и высокопарные эссе. И день за днем на половик у его двери сыпались отвергнутые рукописи, пока молодой человек не начал, наконец, скрежетать зубами от ярости и отчаяния. В его голове не возникало ни малейшего сомнения в том, что он – литературный гений, но невозможность убедить в этом других уже начала его изматывать».

В вихре революции

В неспокойное, бурлящее событиями время начала Французской революции Гильом Мари Брюн знакомится со многими революционно настроенными людьми, ставшими впоследствии известными политическими деятелями: врачом и радикальным журналистом, одним из лидеров якобинцев, Жан-Полем Маратом, писателем-якобинцем Фабром д’Эглантином (Филиппом Франсуа Назер Фабром), с адвокатом и журналистом, основавшим клуб кордельеров, Люси Семплис Камиллом Демуленом. В это же время он организовывает выпуск революционной газеты – вместе с Готье и Журниаком де Сен-Меар начинает издание «Journаl générаl de lа Cour et de lа Ville». Постепенно Гильом Брюн завоевывает репутацию одного из наиболее радикальных и решительных парижских санкюлотов, как называли в столице революционно настроенных бедных людей накануне и во время Великой французской революции. Интересно, что слово «санкюлот» происходит от выражения sаns culotte, то есть «без кюлот»: в XVIII веке мужчины из богатых сословий носили кюлоты (короткие обтягивающие штаны чуть ниже колен) с чулками, а бедняки и ремесленники носили длинные брюки. Зажигательным речам санкюлота Гильома Брюна, высокого брюнета с пылающим взором, гневно клеймившего спекулянтов и богачей, призывавшего народ к самой беспощадной борьбе с «приспешниками тирании», восторженно внимали уличные толпы. Снискавший славу пламенного народного трибуна, Брюн стал одним из предводителей знаменитой народной демонстрации на Марсовом поле 17 июля 1791 года, безоружные участники которой были расстреляны гвардейским войском по приказу генерала Лафайета.

Этой трагедии предшествовали бурные события в столице и ее предместьях. Как известно, уже с первых дней революции началось бегство французской аристократии за границу. 20 июня 1791 года бежал с семьей из своей резиденции Тюильри и король Людовик XVI. Это событие ошеломило и Национальное собрание, и муниципалитет, и все население французской столицы. Волнение и негодование охватило горожан, воспринявших бегство монарха как предательство. Перед лицом очевидной измены, чреватой опасными последствиями для революции, жители Парижа и его окрестностей начали вооружаться. На улицах и в общественных зданиях повсюду разбивали бюсты короля. Вечером 22 июня Париж и Национальное собрание узнали, что король арестован недалеко от границы, в местечке Варенн, а затем вместе с королевой под конвоем возвращен в столицу. «Неудавшееся бегство короля развеяло ореол, окружавший корону, лишило ее традиционного авторитета, – писал известный историк А. З. Манфред в книге „Великая французская революция“. – Каждому было ясно, что король бежал за границу, чтобы соединиться с иностранцами, угрожавшими Франции войной. Были очевидны лицемерие и двоедушие короля, обманывавшего до сих пор Собрание и страну». Очевидная для всех измена монарха породила острый политический кризис. В стране продолжала набирать обороты идея об отмене монархии и установлении республиканского режима. Известный революционер Жорж Жак Дантон, ставший впоследствии близким другом Гильома Брюна, а также его соратники Пьер Гаспар Шометт и Мари Жан Антуан Николя де Кондорсе выступали горячими поборниками установления республики во Франции. Первоначально якобинцы и кордельеры были едины в своих взглядах относительно будущего Франции. Взятие Бастилии и последующие события привели к тому, что у власти оказались люди, буржуазия, которые стремились сохранить конституционную монархию. Однако очевидное предательство короля, когда он хотел бежать за границу, не внушало массам оптимизма на этот счет. Поэтому большинство стояло все же за установление республики. Клуб кордельеров возглавил движение народных масс, настаивавших на отрешении короля-изменника от власти. Алтарь Отечества на Марсовом поле сделался театром народных манифестаций, враждебных Людовику XVI, стремившихся добиться призыва к народу. Требование республики, с которым и ранее выступали кордельеры, теперь приобрело много сторонников не только в столице, но и в провинции. Такое требование выставляли местные клубы в Страсбурге, Клермон-Ферране и нескольких других городах. В деревне снова усилилась борьба крестьянства против феодальных порядков. В пограничных департаментах крестьяне стали создавать добровольческие батальоны. Стоявшая у власти крупная буржуазия не желала, однако, ликвидировать монархический режим. Пытаясь спасти и реабилитировать монархию, Учредительное собрание приняло решение, поддерживавшее версию о «похищении» короля, в которую, впрочем, никто не верил. Кордельеры развернули агитацию против этой политики Собрания.

Как известно, на момент разбирательства депутаты Учредительного собрания временно отрешили короля от власти. Не теряя надежды после стольких преобразований договориться с Людовиком XVI и установить в королевстве конституционную монархию, а также стремясь дать самый решительный отпор сторонникам республики, депутаты Собрания прикладывали все усилия для спасения сильно пошатнувшейся репутации французского короля. 15 июля усердием Собрания Людовик XVI был реабилитирован перед Францией, что было закреплено в форме постановления депутатами Учредительного собрания, придерживающимися версии о «похищении короля» с целью его компрометации. Кордельеры развернули агитацию против этой политики Учредительного собрания. Они составили петицию, призывавшую не подчиняться незаконной власти короля-изменника. 16 июля члены Клуба кордельеров отправились в Якобинский клуб, призывая поддержать антикоролевскую петицию. При обсуждении этого вопроса произошел первый раскол клуба. Левая часть Якобинского клуба (революционно-демократическая) поддержала петицию, а правая часть якобинцев (конституционалисты), состоявшая в большинстве своем в «Обществе 1789 года», демонстративно покинула заседание и вышла из состава клуба, вскоре основав новый политический Клуб фельянов, называвшийся так по имени монастыря, в котором происходили его заседания.

16 июля 1791 года члены Клуба кордельеров призвали народ собраться на Марсовом поле для принятия петиции о ликвидации монархии во Франции, упразднения имущественного ценза и переизбрания депутатов Учредительного собрания.

Текст петиции был составлен членами Клубов кордельеров и якобинцев и редактирован Жаком Пьером Бриссо – одним из известнейших деятелей революции и редактором «Французского Патриота». Вечером 15 числа произошло совещание в доме Жоржа Жака Дантона с Камиллом Демуленом и Гильомом Брюном с целью принятия мер для увеличения числа подписей и распространения революционного движения на департаменты. На следующий день, утром 16 июля, манифестанты собрались в церкви якобинцев и выслушали петицию, которая заканчивалась так: «Нижеподписавшиеся французы формально требуют, чтобы Национальное собрание приняло, от имени нации, отречение Людовика XVI от врученной ему короны, сделанное им 21 июня, и позаботилось бы о назначении ему преемника при помощи всех имеющихся у него конституционных средств, причем нижеподписавшиеся объявляют, что они никогда не признают Людовика XVI своим королем, если только большинство нации не выразит желания, противного выраженному в этой петиции».

Петиция была одобрена, и петиционеры, стараясь соблюсти законность, предупредили муниципальные власти о своем намерении идти на Марсово поле. Они отправились туда, и так как Алтарь Отечества был очень обширен, то четыре комиссара (в том числе Жорж Жак Дантон) встали у четырех его углов и одновременно прочли петицию. Республиканцы были очень недовольны, многие из них принесли другие петиции. Те из них, кто подписался под оглашенной петицией, вычеркнули вторую половину фразы «и позаботилось бы о назначении ему преемника…». Другие же после слов «Людовика XVI своим королем» добавили: «и никого другого». Были пущены в обращение даже отпечатанные тексты с таким добавлением. Комиссары запротестовали и отправились совещаться с клубом якобинцев, что вылилось в четырехчасовые прения. Наконец, было решено, что первоначальный текст будет удержан без всяких изменений. Но тут же стало известно о том, что Национальное собрание уже издало свой декрет о «похищении короля», и было принято решение вернуть петицию назад. Воскресным утром 17 июля якобинцы послали остановить печатание петиции, а на Марсовом поле было объявлено находившимся там гражданам, чтобы они отказались от нее. Тем временем по призыву Клуба кордельеров многие тысячи парижан, главным образом рабочие и ремесленники, собрались на Марсовом поле, вокруг Алтаря Отечества, чтобы поставить свои подписи под петицией, требовавшей низложения короля. Демократы, как республиканцы, так и нереспубликанцы, кордельеры и народные клубы не последовали примеру якобинцев. Прямо на поле группой, выделившейся из числа собравшихся, была составлена новая петиция. Ее авторами были Робер, Пейр, Вашар и Демуа. Под ней подписались около 6000 человек. Дантон и ни один из известных якобинцев не подписались. Петиция, оглашенная на Марсовом поле, гласила: «…совершилось великое преступление: Людовик XVI бежит; он недостойно покидает свой пост; государство на краю анархии. Граждане задерживают его в Варенне и привозят в Париж. Население этой столицы настоятельно просит вас ничего не решать о судьбе виновного, не выслушав желаний остальных 83 департаментов; вы медлите; в собрание поступает множество адресов; все области государства одновременно требуют суда над Людовиком. Но вы, господа, очевидно, решили, что он невиновен и неприкосновенен, заявив вашим вчерашним декретом, что после того как будет закончена конституция, она будет представлена королю… Мы требуем принять его отречение и созвать новое Учредительное собрание для того, чтобы приступить к действительно национальному суду над виновным и в особенности к его замещению и организации новой исполнительной власти».

Все органы власти получили приказ Учредительного собрания об обеспечении соблюдения законов и общественного спокойствия. По приказу Учредительного собрания и парижского муниципалитета на Марсово поле были стянуты крупные подразделения войск национальной гвардии. Собрание народа проходило спокойно, но власть, стремясь установить конституционную монархию, решилась действовать жестко. Мэр Парижа Байи приказал разогнать демонстрантов силой. Маркиз де Лафайет и национальная гвардия, которой он командовал, стараясь сохранить общественный порядок, довольно успешно выполнили поставленную задачу, не применяя оружия. Однако во второй половине дня толпа во главе с Жоржем Жаком Дантоном и Камиллом Демуленом вернулась на Марсово поле в еще большем количестве. Демонстранты были настроены более решительно, чем утром, и представляли большую угрозу безопасности. Лафайет вновь попытался разогнать протестантов. В ответ толпа забросала камнями национальную гвардию. После того как безуспешно были сделаны несколько предупредительных выстрелов, национальные гвардейцы открыли огонь прямо по людям. Около пятидесяти человек на Марсовом поле было убито и сотни ранено. «Расстрел на Марсовом поле имел большое политическое значение, – писал А. З. Манфред. – Впервые с начала революции одна часть бывшего третьего сословия выступила с оружием в руках против другой его части. Крупная буржуазия силой оружия пыталась подавить своего недавнего союзника – народ».

После разгона демонстрации на Марсовом поле незамедлительно последовали карательные меры правительства. 18 июля 1791 года Учредительное собрание издало декрет о суровом наказании «мятежников», постановив начать судебное преследование наиболее активных демонстрантов. Как один из самых ярых сторонников Республики и активный участник событий на Марсовом поле, был арестован и брошен в тюрьму и Гильом Брюн. Когда же среди народа распространился слух, что противники революции решили уничтожить пламенного санколюта революции и он находится в смертельной опасности, в дело вмешался Жорж Жак Дантон. Дантон, которого позднее назвали одним из отцов-основателей Первой французской республики, помог добиться освобождения Брюна из заточения. С тех самых пор и началась крепкая дружба Брюна и Дантона, занимавшего пост сопредседателя Клуба кордельеров, а впоследствии ставшего министром юстиции и первым председателем Комитета общественного спасения. Брюн, став одним из самых активных сторонников своего нового друга-соратника, был одним из наиболее влиятельных членов Клуба кордельеров. Известный сначала под именем клуба «Друзей прав человека», этот клуб собирался в предместье Сен-Антуан, в старом монастыре кордельеров (или иначе – францисканцев), отчего и получил свое название. Как уже говорилось, именно кордельеры составили петицию о низвержении короля и возложили ее на Марсовом поле, на Алтарь Отечества, приглашая всех граждан поставить под ней свои подписи.

Когда по всей Франции стали создаваться отряды Парижской национальной гвардии (Gаrde nаtionаle de раris), Гильом Брюн решил «сменить перо на ружье» и без особых раздумий вступил волонтером в ее ряды. Совсем скоро он был произведен в капитаны, а 18 октября 1791 года стал аджюдан-майором 2-го батальона волонтеров департамента Сены и Уазы. Несмотря на это, желание прославиться именно как журналист и литератор не покидало молодого Брюна. Его зажигательные речи по-прежнему производили большое впечатление на охваченную революционными веяниями уличную толпу. Однако, несмотря на это, Брюн считал, что его литературные изыскания никто не воспринимает всерьез. Свои соображения на этот счет он высказывал Жоржу Жаку Дантону, который однажды предложил ему изменить тему и писать больше о войне, тем более что, как все уже понимали, она была не за горами. Совет друга Дантона Гильом Брюн воспрининял вполне серьезно, и вскоре из-под его пера вышел труд, посвященный вопросам военной тактики. «Восхитившись собственным творением, – пишет Р. Ф. Делдерфилд, – он показал его некоей актрисе, которая прочла его без каких-либо комментариев. Когда же автор поинтересовался ее мнением, она ответила довольно жестко: „Ах, Брюн! Если бы сражались перьями, то вы стали бы знаменитым генералом!“» Вряд ли дама предполагала, что ее слова, сказанные в шутку, окажутся пророческими.

Из литераторов в офицеры

Когда стало понятно, что война с европейскими державами вот-вот разразится, Гильом Брюн отложил в сторону политическую и литературную деятельность, решив окончательно посвятить себя военному делу. В славные сентябрьские дни 1792 года (первая победа французской революционной армии над объединенными силами интервентов в сражении при Вальми) благодаря своим радикальным взглядам, а также протекции своего друга Жоржа Жака Дантона 28-летний Брюн был направлен главным комиссаром военных передвижений в Национальный конвент Франции. Национальный конвент – законодательный орган (фактически наделенный неограниченными полномочиями) во время Великой французской революции (1792–1795 гг.) выполнял функции в том числе и Военного министерства. 12 октября 1792 года Брюн был награжден чином шефа бригады. Некоторое время Гильом Брюн служил под командованием полковника северной армии Дюмурье в Бельгии, затем был послан против федералистов Кальвадоса, наступавших под командованием генерала Пюизе на Париж, и легко одержал над ними победу. После их разгрома Брюн возвратился в северную армию (аrmee du Nord). 6 августа 1793 года он был определен в ее состав, а уже через через две недели им был получен чин бригадного генерала. «Мог ли предполагать Брюн, – замечает Рональд Ф. Делдерфилд, – что он вступил на дорогу славы и вместе с тем на дорогу, на которой он в конце концов найдет гибель под ногами разъяренной толпы? Да если бы и знал, разве это могло бы испугать мужчину в двадцать с небольшим лет?» 7–8 сентября 1793 года новоиспеченный бригадный генерал Гильом Брюн отличился в сражении при Гондсхооте (близ Дюнкерка), в ходе которого объединенные силы северной и арденнской армий разгромили англо-австрийских интервентов, и те вынуждены были обратиться в бегство.

Осенью 1793 года Комитет общественного спасения поручил Брюну подавить контрреволюционный мятеж в Жиронде. 10 сентября 1793 года генерал был направлен в департамент Жиронду как полномочный представитель Конвента и стал военным комендантом главного города департамента – Бордо. Поручение по подавлению контрреволюционного восстания Брюн выполнил с решительностью и, как писал К. Маркс, «с чрезвычайной суровостью». До апреля 1794 года Брюн работал в военном комитете Национального Конвента.

31 марта 1794 года по постановлению соединенных комитетов общественного спасения и общей безопасности был арестован ближайший друг Брюна Жорж Жак Дантон. Когда это произошло, то сторонники Максимилиана Робеспьера опасались, что Гильом Брюн бросится на выручку своего соратника и покровителя, но тот даже и не подумал об этом, попросту отвернувшись от своего вчерашнего кумира. Многие «дантонисты» (Камилл Демулен, Эро де Сешель, Фабр д’Эглантин и др.) также были арестованы по обвинению в заговоре с целью низвергнуть национальное представительство и республику, затем осуждены и погибли на гильотине. Свою жизнь на эшафоте закончил и Дантон. По дороге на казнь революционер подбадривал себя словами: «Вперед, Дантон, ты не должен знать слабости!» А проезжая мимо дома, где жил Робеспьер, Дантон выкрикнул пророческие слова: «Максимилиан, я жду тебя, ты последуешь за мной!» Брюн же, переметнувшись на сторону Робеспьера, благополучно пережил кровавые дни якобинского террора. После переворота 9 термидора (июль 1794 года), положившего конец якобинской диктатуре, он сразу же присоединился к победителям, отмежевавшись от своих друзей-якобинцев. Он участвовал в карательных акциях термидорианцев на юге Франции, будучи одним из помощников комиссара Конвента Фрерона.

5 октября 1795 года Гильом Брюн в качестве одного из подчиненных Наполеону Бонапарту генералов совместно с Полем Франсуа Баррасом (впоследствии директором всех составов Директории и фактическим ее руководителем в 1795–1799 годах), которому в те дни было поручено командовать вооруженными силами Парижа, принимал участие в подавлении роялистского восстания, получившего название Вандемьерского мятежа. Активизировавшиеся после контрреволюционного термидорианского переворота (июль 1794 года) роялисты стремились к восстановлению монархии во Франции. Поводом к Вандемьерскому мятежу послужило принятие 22 августа 1795 года термидорианским Конвентом Французской конституции III года, лишившей монархистов возможности получить преобладание в законодательных органах. Сосредоточив в Париже значительное количество скрытых монархистов, роялисты 3 октября 1795 года окружили здание Конвента и создали серьезную опасность для термидорианского правительства. Поль Баррас, назначенный командующим правительственными силами, передал руководство военными операциями генералу Наполеону Бонапарту, который, применив пушки, 5 октября 1795 года ликвидировал роялистский мятеж. Как уже говорилось, активное участие в подавлении мятежа принимал и Гильом Брюн. 9 октября 1795 года Брюн был направлен в Версаль, а 30 октября 1795 года ему и Фрерону была поручена миссия в Марселе. В конце декабря 1795 года Гильом Брюн вернулся в Париж. C 10 сентября 1796 года он находился в Гренельском лагере, где помог Директории подавить волнения бабувистов (сторонников французского революционера Гракха Бабефа, пропагандирующего идею всеобщего социального равенства и осуществления его путем революционного переворота).

В 1795 году Гильом Брюн, пламенный защитник революции и боевой офицер, вдруг остепенился и превратился в семейного человека. Его избранницей стала некая Анжелика Николь Пьерр, девица довольно скромного происхождения. По дошедшим до нас сведениям, она работала полировщицей, то есть имела рабочую профессию (что было неслыханной редкостью для женщин Франции тех лет). По словам одной из самых осведомленных современниц той эпохи – герцогини Лауры д’Абрантес, Анжелика Брюн отличалась добрым и простым нравом. И, как пишет герцогиня, «некоторые находили ее красивой». Забегая вперед, нужно отметить, что после отставки мужа Анжелика Николь разделила его опалу, выезжая из замка Сен-Жюст только в случае обязательных визитов ко двору, а это случалось нечасто: 15 августа, в день рождения Наполеона Бонапарта, и 1 января, на Новый год. Детей у супругов Брюн не было, однако они усыновили двух девочек, и Анжелика Николь полностью посвятила себя их воспитанию.

В 1796–1797 годах Гильом Брюн участвовал в Итальянской кампании Наполеона Бонапарта, командуя бригадой в пехотной дивизии генерала Андре Массена в сражениях при Арколе (15 ноября 1796 г.), Сен-Мишеле (12 января 1797 г.) и Риволи (14 января 1797 г.). В боях он проявил себя как бесстрашный, решительный, полный революционного пыла офицер. Между тем, если верить утверждению К. Маркса, военные заслуги Брюна в Итальянской кампании порой были несколько преувеличены. Так, например, по его словам, успешный исход битвы под Риволи – это скорее заслуга Наполеона, чем его бригадного генерала Брюна. Вот как Маркс пишет об этом: «Желая умилостивить вождей кордельеров, Бонапарт приписал часть своего успеха под Риволи усилиям Брюна, произвел его прямо на поле боя в дивизионные генералы и побудил Директорию назначить его командиром 2-й дивизии итальянской армии, когда эта должность стала вакантной с отъездом Ожеро в Париж».

Так это или нет, но факт остается фактом – все крупные сражения, в которых принимал участие Гильом Брюн, были выиграны. А что этому способствовало – счастливый случай, везение, удачное стечение обстоятельств – это уже другой вопрос. Впрочем, везение в бою сопровождало генерала Брюна на протяжении всей его военной карьеры. В своем письме жене от 11 июля 1796 года, написанном после сражения под Вероной, Наполеон Бонапарт писал об этом так: «Генерал Брюн получил семь пуль, все они пробили ему одежду, не задев его самого. Вот что значит иметь счастье!» Примечательно, что хотя Гильом Брюн не был лично близок Бонапарту, император не мог удержаться, чтобы не рассказать Жозефине об успехах своего генерала. «В этих коротких строчках нет ни тени зависти или чувства соперничества, как-то объяснимого у полководцев, соревнующихся в служении Марсу», – писал об этом А. З. Манфред.

В своем очерке об Итальянском походе 1796–1797 годов. Наполеон Бонапарт упоминал Гильома Брюна лишь однажды. Однако это единственное упоминание очень точно характеризует молодого бригадного генерала. После Тальяменто дивизия Массена была направлена к Тарвису, где столкнулась с войсками эрцгерцога Карла. «Бой был упорный, – писал Бонапарт. – С той и другой стороны чувствовалось понимание важности победы… Генерал Брюн, впоследствии маршал Франции, командовавший бригадой в дивизии Массена, вел себя здесь с величайшей доблестью». Как видим, Наполеон Бонапарт, всегда довольно ревниво относящийся к чужой славе, не раз отмечает воинские достоинства военачальника, хотя, как уже говорилось, Гильом Брюн никогда не пользовался его особым доверием и уж тем более никогда не был его близким другом.

Впрочем, оценивая профессиональные и личностные качества своих генералов, Наполеон Бонапарт руководствовался многими фактами, но всегда на первое место он ставил военный талант полководца. Наиболее содержательно об этом рассказал историк, специалист по истории Франции А. З. Манфред: «Конечно, Бонапарту были менее всего присущи чувствительность, сентиментальность. Его зоркий взгляд не терял из поля наблюдения ни одного из крупных генералов, которые могли бы встать на его пути или перебежать ему дорогу. Если надо было, он железной рукой устранял всех, кто мог быть опасным. Так, он не позволил Моро после победы под Гогенлинденом идти на Вену; Моро он считал соперником и потому следил за ним и ограничивал его деятельность. Он не спускал глаз с Бернадота: он ему не доверял. Когда затрагивались его прямые интересы, он был беспощаден. Он отправил на казнь Арена, хотя с ним его связывали воспоминания юности. Он приказал расстрелять Фротте, так как надо было сломить сопротивление вандейцев. Но при этом он последовательно оказывал поддержку тем, кого не считал своими врагами, воздавал им должное. Так, он сумел оценить таланты Дезе и протянуть ему руку дружбы. Он сразу отгадал военный талант Ланна и быстро продвигал его по ступеням военной иерархии. Ланну он прощал даже его резкую критику: он остался одним из немногих людей, дерзавших говорить правду в лицо.

В армии Моро он заметил Мишеля Нея, Груши; он их сразу сумел оценить и оказал им поддержку. За внешне колючим обликом Даву он разглядел человека незаурядных дарований; он его поддержал и не ошибся в выборе. В спорных вопросах, когда надо было решать, кому доверить руководство ответственной операцией, Бонапарт отдавал предпочтение таланту. Он не любил Клебера, о чем откровенно рассказал в своих воспоминаниях. Но он не мог не признавать его военный талант, и, когда в 1799 году надо было решать, кому доверить командование египетской армией, он сразу же решил, что это может быть только Клебер. Со времен Тулона Бонапарт был лично привязан к Жюно, это был его старый товарищ. Он высоко ценил также и Нея. Но когда позже, в 1810 году, Жюно и Ней, командовавшие корпусами в Португалии, не проявили должной энергии, Бонапарт назначил над ними начальником – главнокомандующим армией в Португалии – Андре Массена. Своенравный старый Массена, и при маршальских эполетах сохранивший опасный норов и замашки бывалого контрабандиста, оставался генералом, независимым от первого консула, а затем императора. Бонапарт к тому же имел основания полагать, что этот старый волк Массена, имевший на своем счету немало славных побед, оставаясь наедине в своем логове, рычит, что его подвиги остались неоцененными. И все же, как бы лично ему ни были ближе Жюно и Ней, он не мог не ценить военный талант старого рубаки и не воздавать ему должное как первоклассному полководцу. В выборе между Жюно, Неем и Массена он отдавал предпочтение более сильному таланту».

Как мы уже говорили, военным способностям Гильома Брюна Наполеон Бонапарт давал весьма противоречивую оценку. Уже будучи на острове Святой Елены, он жалел о том, что не использовал талант этого полководца в полной мере и не поручил Брюну в 1814 году поднять на борьбу с подступившим к Парижу противником рабочих столичных предместий. Нужно сказать, что и в первые годы своего правления Наполеон относился к Брюну вполне благожелательно. Свидетельством тому являются те высокие посты, которые он доверял Брюну, награды и почести, которых был удостоен этот полководец и которые по своему достоинству были ничуть не ниже полученных другими соратниками Наполеона. Забегая вперед, отметим, что в числе других маршалов империи Гильом Брюн получил в командование один из корпусов Великой армии, во главе которого успешно действовал в 1807 году в Померании. Эта кампания, несмотря на недостаток сил (главные силы Наполеона Бонапарта в это время находились в Восточной Пруссии и Польше), была проведена Брюном успешно и завершилась завоеванием французами шведской Померании (эту заслугу Брюн разделяет с маршалом Э. Мортье). Таким образом, поначалу военная карьера Гильома Брюна была вполне успешной, и новые назначения он получал ничуть не реже других наполеоновских военачальников. Так, 17 апреля 1797 года Брюн был представлен к чину дивизионного генерала, и 7 ноября 1797 года получил его. 17 августа 1797 года Брюн заменил генерала Ожеро в должности командующего 2-й дивизией итальянской армии. С 11 января 1798 года он возглавляет миссию в Неаполе. C 27 января 1798 года Брюн командует объединенными войсками рейнской и итальянской армий на границе со Швейцарией. 5 февраля 1798 года он был назначен комендантом Розаны. 8 марта 1798 года Брюн получил приказ заместить генерала Луи Александра Бертье на посту командующего итальянской армией.

Звездный час в военной карьере Брюна

Пока Бонапарт вел военные действия в Египте и Сирии, Англия организовала новую антифранцузскую коалицию против Франции, в которую вошли Россия, Австрия и Неаполитанское королевство. С помощью союзников англичане хотели отнять у французов завоеванную ими Голландию и восстановить там прежнюю власть Вильгельма Оранского. Главной целью англичан было вытеснить французов из страны, доставлявшей им весьма значительные военные, морские и денежные средства и захватить или уничтожить голландский флот. По договору, подписанному 11 июня 1799 года, росийский император Павел I должен был снарядить экспедиционный корпус силою около 17,5 тысячи человек. Англия обязывалась перевезти союзные войска на своих судах и вообще принять все расходы по экспедиции на свой счет; собственных своих войск она предполагала послать 8—13 тысяч, но затем их число было доведено до 30 тысяч человек. Английская эскадра в составе 55 военных кораблей всех классов и транспортный флот из 180 судов отплыли из Англии. Главнокомандующим всем экспедиционным отрядом был назначен герцог Фредерик Йоркский; русские войска были вверены начальству генерал-лейтенанта Германа. Узнав о приближении вражеской эскадры, генерал Гильом Брюн, которому было поручено возглавить так называемую батавскую армию, решил не торопиться с широкомасштабным наступлением и выяснить намерения противника, ограничившись направлением дивизии генерала Дэндельса к Гельдеру – самому важному пункту его участка.

Итак, в конце августа 1799 года многотысячный русско-английский корпус высадился в Голландии, чтобы угрожать Франции с севера. 27 августа на месте старой дамбы под названием Зейпе-Дайк англичане высадили на берег дивизию Эберкромби. Генерал Дэндельс, командующий голландской дивизией, решил предпринять атаку против высадившегося противника, однако она была отражена. Голландский флот, возглавляемый капитаном Капелленом, 20 августа сдался англичанам. Дивизия Эберкромби заняла и укрепила свои позиции и стала выжидать прибытия остальных войск. Брюн, разгадав намерения врага, отдал распоряжение всем своим силам выступать навстречу англичанам, обратив все свое внимание на преграждение доступа к Харлему и Амстердаму. Его войска состояли из дивизии Дэндельса, занимавшего правый фланг, Вандама, находящегося на левом фланге, и Дюмонсо – в центре. Армия Брюна по численности была гораздо меньше вражеских войск, но ее сравнительная малочисленность отчасти вознаграждалась местными условиями страны, представляющей много хороших оборонительных позиций и весьма затруднительной для действий наступательных. Немало содействовало последующим успехам Брюна и то, что русский экспедиционный отряд вовсе не представлял организованного целого. Не только дивизии и бригады были сформированы перед самой посадкой на суда, но даже отдельные сводно-гренадерские батальоны состояли из людей различных полков. Начальники не знали своих подчиненных; бывали случаи, когда различные части стреляли одна в другую, потому что не успели усвоить отличий в форме обмундирования, никогда ими дотоле не виданных.

Между тем англо-русские войска получили подкрепление – 7 сентября 1799 года собрался наконец весь экспедиционный корпус. Однако положение его, вследствие наступивших холодов, вскоре стало удручающим: вода в многочисленных каналах из-за бурь и дождей поднялась, залила низменности и превратила их в труднопроходимые болота. Солдаты же не имели должного обмундирования, палаток и шалашей, кроме того, была крайне затруднена доставка транспорта. Русские войска также страдали от нехватки продовольствия и от непривычной пищи. Продовольственных обозов у воюющих не было; до самого конца экспедиции кавалеристы оставались спешенными.

Как только высадились последние русские войска, герцог Йоркский решил сразу же перейти в наступление, атаковав неприятеля, занимающего позицию в городе Бергене и его окрестностях. Атака была произведена 8 сентября и окончилась неудачей. Больше всего пострадали при этом русские войска, которые уже овладели Бергеном, но, встреченные контратакой превосходящих сил и своевременно не поддержанные, были выбиты оттуда со значительными потерями. Союзники отступили на прежние позиции, потеряв около 4 тысяч человек (русские – до 3 тысяч, среди них генерал Жеребцов, англичане – около тысячи). Их сложное положение еще более усугубилось, когда была утрачена всякая надежда на содействие приверженцев принца Оранского. Армия Брюна, напротив, укрепила свой боевой дух одержанным в сражении успехом и, кроме того, получила значительное новое подкрепление. Видя, что противник имеет небольшие силы, Брюн решает нанести удар. 10 сентября на рассвете он начал наступление шестью колоннами, однако потерпел неудачу. Получив сильный отпор, Брюн решил отказаться от всех наступательных действий и стал возводить укрепления в ожидании дополнительных сил, которые ему были обещаны. Тем временем герцог Йоркский приводил свои деморализованные войска в порядок. Он стоял перед дилеммой: либо полностью отказаться от военных действий, либо снова пойти на риск и атаковать. После долгих размышлений герцог выбрал второй вариант. Ввиду того, что в сражении 8 сентября не принимали участия около 15 тысяч солдат, герцог Йоркский все же решил предпринять новую атаку против французов и голландцев. Однако сражение, данное 21 сентября, не имело решительных результатов; но так как союзникам удалось обойти слева французскую позицию, то генерал Брюн в ночь на 22 сентября отвел свои войска к Бевервейку, в окрестностях которого занял новую позицию.

Два последующих дня обе противоборствующие стороны не предпринимали никаких действий. Герцог Йоркский все никак не мог решиться на атаку, а Брюн решил взять союзников измором, тем более что это бездействие шло именно ему на пользу. И вот, несмотря на удручающее положение войск, 25 сентября герцог Йоркский все же решился предпринять еще одну попытку разгромить войска Брюна. Целый день близ Бевервейка шел жаркий бой. В этом сражении между действиями отдельных атакующих колонн герцога Йоркского не было ни малейшей связи; вся тяжесть боя легла на русские войска, а выигрыш заключался лишь во взятии нескольких селений, между тем как потери доходили почти до 2,5 тысячи человек. Позиции, занимаемые французами, несколько раз переходили из рук в руки. Победа клонилась то на одну, то на другую сторону до тех пор, пока генерал Гильом Брюн не добился ее прекрасной кавалерийской атакой, заставив противника в беспорядке отступить. 15 октября Брюн нанес удар по союзным войскам и окружил их лагерь.

Положение армии союзников стало критическим: число выбывших из строя в сражениях доходило до 10 тысяч; госпитали были переполнены больными и ранеными; под ружьем оставалось не более 18 тысяч; подвоз продовольствия стал еще более затруднительным.

Войско Брюна, напротив, получило обещанное подкрепление, а снабжение солдат и офицеров припасами происходило без задержек, благодаря средствам богатой страны в тылу. Учитывая сложившиеся обстоятельства, на военном совете армии союзников было принято решение возвратиться в Англию, а чтобы посадка войск на суда могла совершиться беспрепятственно, с генералом Брюном вступили в переговоры.

Последний согласился заключить с союзниками конвенцию, главные условия которой состояли в том, что к 19 ноября экспедиционные войска обязывались выйти из Голландии, сдать батареи Хелдера и возвратить несколько тысяч французов и голландцев, захваченных в плен. Условия капитуляции были выполнены со скрупулезной точностью. 5 ноября в Англию отплыли первые части союзных войск, а 19 ноября последний эшелон русско-английской армии покинул Голландию, не выполнив поставленную перед ним задачу. После этой победы за генералом Брюном в войсках закрепилось почетное звание «Спасителя Батавской республики». Наполеон позднее признавал, что Брюн в 1799 году избавил Францию от нового вражеского нашествия. Правда, в своих воспоминаниях Наполеон хоть и не столь резко, но критиковал некоторые действия и решения Брюна. Разбирая все этапы этой кампании, Наполеон, в частности, пишет: «Генерал Брюн потерял десять дней августа в досадных колебаниях. Чтобы принять решение, он выжидал более надежных сведений о намерениях противника. Он считал, что лучше действовать медленно, чем действовать плохо и наобум. Такая осмотрительность была тут неуместна: не могло быть никакого сомнения относительно пункта, где будет иметь место атака англичан. Им хотелось захватить Голландию; они могли это сделать, лишь овладев Зюйдерзее, а для этого им нужен был Гельдер». Однако, несмотря на критические замечания, Бонапарт в конце заключает, давая тем самым оценку действиям Брюна: «Он провел кампанию умно».

России же голландская кампания не доставила ни славы, ни выгод. Даже после окончания экспедиции русским войскам, во время пребывания их на английских островах Джерси и Гернси, пришлось вытерпеть много лишений, и только в сентябре 1800 года экспедиционный корпус вернулся домой. Существенную пользу из этих военных действий извлекла только Англия: ей удалось овладеть голландским флотом, и овладеть безвозвратно, так как условия конвенции его не коснулись.

Опала верного Брюна

Несмотря на свой крайний республиканизм, во время государственного переворота, получившего название «переворот 18 брюмера» (по французскому революционному календарю), Гильом Брюн всецело поддержал Наполеона и стал одним из ближайших сподвижников главного защитника Великой французской революции, ярого антимонархиста – генерала Бонапарта. В результате этого переворота была лишена власти Директория, разогнаны представительные органы (Совет пятисот и Совет старейшин) и было создано новое правительство во главе с Наполеоном Бонапартом.

Ранним утром 9 ноября 1799 года (18 брюмера) на совет были созваны старейшины. Собравшиеся депутаты единогласно подтвердили перенесение законодательного корпуса в Сен-Клу, где оба совета должны были собраться на другой день не ранее полудня. Исполнение этого декрета было возложено на Бонапарта; ему предоставлялось право принять все меры, необходимые для безопасности республики, и ему же подчинялись все местные вооруженные силы; вместе с тем всем гражданам вменялось в обязанность оказывать ему помощь при первом требовании с его стороны.

К народу Совет старейшин обратился с особым манифестом, в котором декретированные меры оправдывались необходимостью усмирить людей, стремящихся к тираническому господству над национальным представительством, и тем обеспечить внутренний мир. Бонапарт, окруженный генералами и офицерами, немедленно отправился на заседание совета, где произнес короткую речь с обещанием поддерживать «республику, основанную на истинной гражданской свободе и на национальном представительстве». Так, путем заговора в верхах и опираясь на преданных ему военных, Наполеон под предлогом спасения Республики от мифических врагов назначил себя командующим Парижским военным округом и, разогнав высшие органы власти, установил режим правления трех консулов. Первым из них, то есть фактическим главой Французской республики, стал он сам. В 1802 году Бонапарт стал пожизненным консулом, а 18 мая 1804 года императором Наполеоном I.

В декабре 1799 года Бонапарт назначил Гильома Брюна членом Государственного совета и председателем военной секции. 14 января 1800 года он был представлен к должности командующего западной армией, призванной покончить с мятежниками, а 17 января 1800 года консул Наполеон Бонапарт утвердил это назначение. «Брюн, – пишет Рональд Делдерфилд, – единственный из генералов, уже встречавшийся с англичанами на поле боя и разгромивший их, был отправлен на все еще беспокойный Запад (Франции) с приказом предпринять последнюю попытку убедить храбрых и тупоголовых крестьян Вандеи, что революция – это свершившийся факт и что у Бурбонов нет никаких перспектив возвратиться на престол и наказать тех, кто гильотинировал Людовика и его австриячку жену. Чтобы придать больше убедительности доводам Брюна, Наполеон выделил в его распоряжение 60-тысячную армию». Довольно скоро генерал добился определенных успехов, в результате чего руководители вандейцев и шуанов согласились сложить оружие. Но 5 мая 1800 года Брюн был отозван первым консулом в Дижон, а уже 11 мая был назначен командующим 18-м (дижонским) военным округом и вскоре официально утвержден в этом звании. В начале лета 1800 года Гильом Брюн был назначен на должность главнокомандующего резервной армией, которой командовал до 15 августа 1800 года. 13 августа 1800 года по распоряжению Наполеона Брюн был представлен к должности главнокомандующего итальянской армией, на которой он заместил генерала Анри Массена. Как пишут исследователи, причина этой замены была в том, что, обретя пост главнокомандующего итальянской армией, Массена «без промедления попытался извлечь из него всевозможные материальные выгоды». Московский историк Сергей Захаров пишет: «Снятый со своего поста Массена был заменен генералом. Правда, следует отметить, что новый главнокомандующий Итальянской армией был не лучше предыдущего: Брюн действовал в Италии так же, как Массена до него, не гнушаясь ничем, что могло бы обогатить его».

Что касается военной стороны, то Гильом Брюн действовал против австрийцев в Италии так же, как до этого действовал против англичан в Голландии, – не спеша и осторожно. В битве при Поццоло ему удалось нанести поражение австрийской армии. Причем в этой битве блестящую, если не сказать, решающую роль сыграли действия генерала Пьера Дюпона де л’Этана, будущего маршала, который стремительной кавалерийской атакой сумел прорвать центр вражеской позиции и смог продержаться до подхода главных сил армии. Вот как описывает службу Брюна К. Маркс: «Посланный в 1800 г. в итальянскую армию Брюн занял три вражеских лагеря, укрепился на Вольте, оттеснил противника за эту реку и принял меры к незамедлительному ее форсированию. Согласно его приказам, армия должна была переправиться через реку в двух пунктах: правое крыло под командованием генерала Дюпона – между мельницей, расположенной на берегу Вольты, и деревней Поццоло; левое крыло под командованием самого Брюна – у Монбозона. Когда при проведении второй части операции возникли затруднения, Брюн приказал отложить ее осуществление на 24 часа, хотя правое крыло, которое в другом пункте начало переправу, уже вступило в бой с гораздо более многочисленными силами австрийцев. Только благодаря усилиям генерала Дюпона правое крыло не было уничтожено и не взято в плен, что поставило бы под угрозу успех всей кампании. Эта ошибка привела к отозванию Брюна в Париж». Между тем и на счету самого генерала Брюна было немало одержанных в сражениях успехов: он одержал победу при Монзембан, 26 декабря 1800 года удачно осуществил переправу через Минчо, захватил Верону (3 января 1801 г.), Виченцу и подписал мирный договор в Тревизе. 1 июля 1801 года, после расформирования итальянской армии, Гильом Брюн вернулся в Государственный совет и был избран президентом его военной секции.

Оставаясь республиканцем, Брюн чувствовал себя неловко при первом консуле, не скрывал своего недовольства и Бонапарт. В итоге в начале осени 1802 года Наполеон удалил от себя маршала, назначив его послом в Константинополе, где Брюн пробыл до декабря 1804 года. «Несмотря на поддержку Бонапарта во время событий 18 брюмера, сделавших его властелином Франции, Брюн, тем не менее, не слишком симпатизировал Наполеону. Неизвестно, насколько он участвовал, и участвовал ли в распространении „пасквилей“ против Бонапарта, но последний решил отослать этого „пламенного революционера“ послом в Турцию, подальше от Парижа, благо, война с ней закончилась после эвакуации французских войск из Египта», – пишет об этом Сергей Захаров. Во время коронации Наполеона Брюн прикладывал все усилия, чтобы добиться от турецкого правительства явного формального признания Наполеона императором, но так и не смог этого сделать. Автор мемуаров об истории наполеоновских войн, генерал Генрих Антуан Анри Жомини, писал о нем так: генерал Брюн «имел некоторые достоинства, но он был скорее оратором, нежели воином». Между тем в жизни и этого не слишком обласканного судьбой и Бонапартом полководца наступил момент, когда, казалось, все его заслуги были замечены и получили должное признание – Гильом Брюн удостоился звания маршала Франции. Об этом 19 мая 1804 года провозглашенный императором Наполеон Бонапарт подписал соответствующий декрет, а 2 февраля 1805 года Брюн был награжден Большим Орлом ордена Почетного легиона.

Почему же Брюн, не вызывавший большого доверия императора, да и сам не слишком симпатизировавший Бонапарту, вдруг получил столь высокое звание, став высшим сановником империи? По этому поводу Рональд Делдерфилд пишет: «Страна оживленно обсуждала имена, которые должны были оказаться в списке генералов, удостоенных звания маршала, и некоторые из них с уверенностью предсказать было очень трудно. Массена попадал в список непременно. В его пользу говорила блистательная защита Швейцарии и Генуи. С другой стороны, некоторым офицерам высокого ранга было бы неприятно увидеть имена Брюна, Периньона и осторожничающего старого Монсея рядом с именами таких признанных военачальников, как Ланн и Ожеро. Подоплеку следовало искать в намерениях Наполеона. Он собирался объединить своим списком все общественные направления послереволюционной Франции, и среди первых восемнадцати маршалов можно найти республиканцев, бывших королевских офицеров, быть может, готовых переметнуться на сторону Бурбонов, несложных по своему менталитету, умеренных типа Мортье, искренних патриотов, вроде старика Келлермана, и группу более молодых генералов, которые поднимались по ступеням военной карьеры вместе с Наполеоном и продвижением по службе были обязаны своему таланту, развитому с его помощью». Однако после получения маршальского жезла военная карьера Брюна не была столь насыщенной и блестящей, как у большинства его коллег. Но все же новоиспеченный маршал не лишился высоких должностей. В сентябре 1805 года Брюн был назначен главнокомандующим армией Булонского лагеря, а в середине декабря следующего года стал губернатором ганзейских городов: Бремена, Гамбурга, Любека. С 29 апреля 1807 года Брюн командовал обсервационным корпусом Великой армии. Когда шведский десант, высадившийся с боевых кораблей, начал боевые действия против французов, осаждавших Кольберг, Брюн выступил навстречу противнику. Уже в августе он отбросил шведов в Штральзунд, а через месяц принудил их к капитуляции. Последний оплот шведов в Померании – крепость Штральзунд – пала. Но вместо похвал маршал навлек на себя гнев великого императора. Республиканец по убеждениям, Брюн продолжал беспокоить императора не только своими суждениями. Дело в том, что во время подписания капитуляции маршал совершил дерзкий поступок, вызвавший резкое недовольство Наполеона: ставя подпись под этим документом от имени «Французской республики», Брюн ни словом не упомянул в нем Наполеона, хотя тот являлся главой государства. Это произошло 27 октября 1807 года при встрече со шведским королем в Шлаткове, когда Брюн, как сообщалось, «унизил достоинство представителя великой империи и вовсе не обнаружил той привязанности, которою он был обязан Наполеону» (во французско-шведском договоре Брюн упомянул термин «французская армия» вместо «армия Его Величества Императора и Короля»).

Император посчитал действия маршала недопустимыми и умаляющими его достоинства как главы великой державы. Ответные действия последовали незамедлительно: Брюн немедленно был отозван письмом Бертье, в котором последний по специальному приказу Наполеона отметил, что «такого скандала не было со времен Фарамонда». Итак, 27 октября 1807 года Брюн был отстранен от командования и уволен из армии. Кроме того, в 1808 году маршала обвинили в попустительстве контрабандистам в Гамбурге. За все это Брюн был подвергнут опале, не получал никаких должностей и оставался не у дел вплоть до 1814 года. Оказавшись отстраненным от службы, Брюн ушел в частную жизнь, уединившись в своем поместье Сен-Жюст, незадолго до этого подаренном ему императором. В Париж, ко двору, он приезжал только в дни официальных празднеств и обязательных визитов. Шли годы, Наполеон Бонапарт направился в Россию, вернулся оттуда после разгрома, восстановил из пепла свою армию, сражался в Германии, снова терпел поражения, затем отрекся от престола. О Брюне же никто так и не вспоминал. Имя верного солдата революции было забыто.

Чем Брюн не угодил Наполеону?

Исследователи до сих пор спорят о том, что же послужило причиной, побудившей Наполеона Бонапарта предать верного маршала многолетней опале. Каждый из историков, занимающийся изучением этой темы, наставивает на своей точке зрения. Как мы уже говорили, некоторые считают, что свою лепту в решение императора отстранить от дел Гильома Брюна внесли многочисленные жалобы о лиходействе маршала. Исследователи пишут, что Брюн хоть и был храбрым воином и толковым полководцем, но, участвуя в боевых действиях, довольно скоро пришел к пониманию, что, «оказывается, война – это не только стрельба и махание саблей, но и возможность неплохо подзаработать в финансовом отношении». Как утверждают биографы полководца, в промежутках между сражениями генерал Брюн «с беззастенчивостью воришки стал набивать свои карманы».

Направленный во главе армии в Швейцарию, он с таким азартом занимался всякого рода реквизициями, что, по словам Делдерфилда, после его ухода из страны «швейцарская казна была пуста». И далее исследователь добавляет: «Брюн хорошо усвоил, что быть генералом республики – это нечто большее, чем писать о том, как водить пехотные роты, построенные в идеальные шеренги». Еще более жесткую характеристику Брюну дает в своей книге о Наполеоне Бонапарте английский историк Пол Джонсон: «Гийом Брюн, известный мародер, отправился в Берн и украл весь шведский резервный фонд». Карл Маркс в своих записках добавляет, что, опустошая казну, «Брюн забыл составить опись награбленного». Страсть к личной наживе еще более остро обуяла военачальника в ганзейских городах. Известно, что, занимая должность губернатора этих городов, Гильом Брюн, как ранее в Швейцарии и Италии, накладывал свои личные контрибуции на области, складывая приобретенные средства в свой собственный карман. Именно об этой должности Брюна К. Маркс впоследствии написал так: «Занимая этот пост, он энергично помогал Бурьенну расхищать государственные средства». Однако если поначалу Наполеон закрывал глаза на лихоимство маршала, так как был занят сначала войной с Пруссией, а потом военными операциями против русских в Польше, то со временем его стало крайне раздражать поведение Брюна.

По утверждениям некоторых исследователей, не только страсть к наживе, но и другие слабости натуры не смог простить Наполеон Бонапарт этому полководцу. Вот что об этом пишет И. Попова: «Присущая Брюну беспринципность, когда он с легкостью и не раз менял свои политические убеждения и пристрастия, привела в конце концов к девальвации его моральных принципов. В годы Революционных войн Брюн слыл строгим блюстителем республиканской морали. Известен случай, когда он приказал расстрелять перед строем солдата только за то, что тот в отсутствие хозяев зашел в дом, чтобы напиться воды. И вот через какой-то десяток лет этот пламенный революционер и убежденный демократ, бравирующий своей неподкупностью, становится, по всей вероятности, небескорыстно злостным покровителем всякого рода проходимцев, казнокрадов и контрабандистов. Такое нравственное перерождение бывшего сподвижника вызвало взрыв негодования даже у Наполеона, обычно весьма снисходительно относившегося к человеческим слабостям. Приговор императора был суров, но справедлив. Не исключено, что на примере Брюна он решил преподать урок всем другим высшим военачальникам, склонным к подобного рода поступкам. А в качестве „козла отпущения“ им был избран маршал, менее других ему симпатичный». «Также необходимо отметить, – добавляет исследовательница, – что на завершающем этапе Итальянской кампании 1800–1801 годов Брюн допустил непростительную для полководца оплошность, поставившую его армию на грань поражения. Избежать этого удалось только благодаря пассивности обескураженного ранее понесенными поражениями противника, который упустил возможность воспользоваться выгодным моментом и разгромить армию Брюна, разбросавшего свои силы по частям, а также помогла оперативность подчиненных Брюну генералов, прежде всего П. Дюпона, которые своевременно исправили ошибку своего главнокомандующего. Но эта ошибка Брюна не ускользнула от пристального внимания Наполеона, который сразу же после завершения этой кампании под благовидным предлогом отстранил Брюна от командования и больше никогда уже не доверял ему командовать армейскими объединениями». Но, как бы там ни было, напомним, что свою репутацию полководца Гильом Брюн не запятнал ни одним поражением, из всех масштабных сражений его армия неизменно выходила победительницей.

Часть историков придерживается мнения, что причина многолетнего отстранения верного соратника от дел кроется в его идеологических разногласиях с императором. Оставаясь убежденным республиканцем, «генералом революции», Брюн не вписывался в окружение Наполеона Бонапарта, создающего монархическое государство. И если поначалу император попросту предпочитал не замечать полководца-республиканца (но и не обижал своего давнего соратника), то в определенный момент чаша его терпения переполнилась. Это случилось, когда Брюн совершил «непоправимое», – как писал сам Наполеон, «унизил достоинство представителя великой империи». С тех пор император вычеркнул из своей памяти имя опального полководца и долгие годы не вспоминал о нем.

Понятно, таким образом, почему после первого отречения Наполеона Бонапарта в 1814 году и возвращения короля обиженный Брюн присоединился к Бурбонам. Однако король Людовик XVIII встретил наполеоновского военачальника довольно прохладно. Пожаловав ради приличия Брюну орден Святого Людовика, король тем не менее в приеме на службу ему отказал.

И все же симпатии «настоящего солдата революции» Брюна всегда были на стороне Республики, и во время «Ста дней» он без колебаний встает на сторону Наполеона, который на этот раз не отказывается от его услуг. После ссылки на Эльбу Бонапарту был дорог каждый солдат, и тут уже было не до идеологических споров. Брюн снова вышел из тени и очень пригодился Наполеону – революционные связи маршала позволили ему призвать под знамена несколько десятков тысяч человек. Более семи лет находившийся не у дел Брюн 16 апреля 1815 года получает должность губернатора Прованса, а также принимает командование над 8-м (Марсельским) военным округом. Еще через день Бонапарт назначает маршала командующим 9-го обсервационного Варского корпуса, который должен действовать в южных департаментах Франции. Хотя активных боевых действий в ходе этой кампании возглавляемый Брюном корпус не вел и маршал ничем особенным как военачальник себя не проявил, он до конца «Ста дней» оставался верен императору, удерживая трехцветный флаг над Тулонской флотилией. Когда после сдачи Тулона, который он долго не уступал противнику, начался «белый террор», Брюн всеми силами пресекал попытки роялистов расправиться с врагами. «Выступления роялистов маршал пресекал с той же энергией и беспощадностью, как и в те времена, когда был ярым якобинцем», – писал К. Маркс. Строгость, с которой Брюн поддерживал порядок в городах южной Франции во время 100-дневного владычества Наполеона, навлекла на военачальника недовольство роялистски настроенной публики. Это обстоятельство, впоследствии усугубившееся необоснованным обвиненим маршала в убийстве принцессы де Ламбаль, сыграло роковую роль в дальнейшей его судьбе.

Между тем 4 июня 1815 года Наполеон возвел Гильома Брюна в звание пэра Франции и даровал ему титул графа империи, но из-за спешки маршал так и не получил ни письменного свидетельства о дарованном титуле, ни герба. Известно, что, как и прежде, после возвращения с острова Эльба Наполеон не слишком доверял поддержавшему его маршалу, о чем жалел позже в своих записках, сделанных на острове Святой Елены. Ссыльный император выражал сожаление о том, что не поручил Брюну поднять на борьбу парижские предместья, что, по мысли Наполеона, у того бы получилось как ни у кого другого. Давая характеристику способностям Брюна, император говорил, что маршал «имел известные заслуги, но в общем был скорее генералом трибуны, чем внушающим страх воином».

От самосуда в Авиньоне до убийства мадам де Ламбаль в Париже

После вторичного отречения императора и во время второй Реставрации Бурбонов Гильом Брюн вновь поклялся в верности Людовику XVIII и попытался предложить свои услуги новой власти. Приказав своей армии выступить в поддержку Бурбонов и сдав командование корпусом представителю правительства, он собрался отправиться в Париж, чтобы предстать перед королем. В это время юг страны уже находился во власти уголовных банд, называвших себя роялистами, «истинными слугами короля». Они вели настоящую охоту за всеми, кто хоть как-то был связан не только с «узурпатором», но и с революционными событиями, которые привели к убийству «христианнейшего» короля Людовика XVI и свержению династии Бурбонов с престола Франции. Они прекрасно знали, что никакого преследования со стороны королевского правительства не будет, а потому действовали открыто, нагло и жестоко. Брюн хоть и называл себя сторонником короля, но долго медлил со сдачей Тулона, где, как и в Марселе, поддерживал строгий порядок и жестко пресекал любые попытки противников Наполеона дестабилизировать обстановку. Это возбудило против него ненависть пророялистски настроенных слоев общества.

Направляясь в Париж, 2 августа 1815 года Брюн прибыл в Авиньон (департамент Воклюз), который уже полмесяца находился во власти бесчинствующей черни, симпатии которой находились явно на стороне роялистов. Он остановился в гостинице «Пале-Рояль» лишь для того, чтобы сменить лошадей. Очень скоро перед зданием отеля собралась возбужденная толпа вооруженных людей, выкрикивающих угрозы в адрес бонапартистов, и в частности в адрес Брюна. Многие из собравшихся искренне полагали, что маршал лично участвовал в кровавых событиях сентября 1792 года, когда произошли массовые расправы над контрреволюционерами и им сочувствующими в Париже, Лионе, Версале и других городах Франции. Как известно, апофеозом тех страшных дней стало убийство бывшей обер-гофмейстерины королевского двора и близкой подруги королевы Марии-Антуанетты принцессы де Ламбаль. Возбуждение бечинствующей толпы еще более усилилось, когда разнесся пущенный роялистами слух о причастности Брюна к жестокой расправе над несчастной принцессой. Не секрет, что каждая медаль имеет обратную сторону. Обратной стороной Великой французской революции 1789 года был революционный террор – массовое истребление заговорщиков и контрреволюционеров, а заодно и всех, на кого падало подозрение в соучастии или сочувствии. Смерть принцессы де Ламбаль во время сентябрьской резни 1792 года была особенно ужасной. Невозможно объяснить то неистовое и почти патологическое ожесточение, с которым толпа расправлялась с телом несчастной. В своей «Истории французской революции» известный историк Жюль Мишле описывает эти события следующим образом: «Это горемычное тело волокли через весь Париж. Изуродованные половые органы, отсеченные ударом сабли, были, как военный трофей, водружены на пику. Отрубленную голову с развевающимися волосами и вырванное сердце ликующая и опьяневшая от крови толпа несла, нацепив на пики, подобно войсковым штандартам. Шествие направлялось к Тамплю, тюрьме, где была заключена королева Мария-Антуанетта, дражайшая подруга растерзанной принцессы». Ходили слухи, что именно Гильом Брюн нес на пике отрубленную голову несчастной Ламбаль.

Чтобы понять подоплеку этого ужасного обвинения, нужно знать, что же происходило в этот период в революционной Франции. В 1792 году положение страны было очень тяжелым. «С границ, – пишет об этом Стефан Цвейг, – приходят дурные вести: наконец-то пруссаки, австрийцы зашевелились, при первом же столкновении с ними революционные полки были рассеяны. В Вандее крестьянское восстание, начинается гражданская война; английское правительство отозвало своего посланника, Лафайет покидает армию, раздраженный радикализмом Революции, которой он в свое время присягнул; со снабжением продовольствием становится все хуже и хуже, народ начинает волноваться. С каждым поражением войск Революции тысячекратно повторяемое слово „измена“ слышится со всех сторон и пугает народ. В такой час Дантон, самый энергичный, самый решительный человек Революции, поднимает кровавое знамя террора, вносит ужасное предложение – за три дня и три ночи сентября уничтожить всех узников тюрем, подозреваемых в измене. Среди двух тысяч обреченных таким образом на смерть оказывается также и подруга королевы, принцесса Ламбаль».

Действительно, в первые дни сентября 1792 года многие города Франции накрыла волна кровавого террора. Собранный второпях народный трибунал, заседавший в тюрьме Форс, вершил свой жестокий суд. По решению этого карательного органа были произведены аресты роялистов, то есть сторонников монархии, как правило, представителей дворянства и аристократии. В ночь на 2 сентября начались их казни – точнее, зверская бойня, которая продолжалась до 5 сентября. Несколько палачей прямо на улице, в окружении толпы, жестоко расправлялись с приговоренными саблями, пиками и дубинами. За четыре дня в Париже было казнено более 1300 человек (по другим данным, казненных насчитывалось несколько тысяч). Это были в основном аристократы, непокорные священники и прочие «преступники». Одной из казненных, как уже говорилось, была принцесса де Ламбаль, важная фигура старого режима, дочь принца Савойского, невестка богатейшего герцога де Пантьевра, главного управляющего королевского дома. Чрезвычайный трибунал, созданный 17 августа 1792 года для борьбы с контрреволюцией, наспех просмотрев найденные при ней бумаги и письма, признал ее виновной в контрреволюционном заговоре. Бежавшая за границу 21 июня 1791 года мадам де Ламбаль, узнав об аресте и перевозе королевской семьи из Версаля в Тюильри, 4 ноября того же года вернулась в Париж. Роялисты расценивали этот шаг как высшее проявление мужества и душевного благородства, в то время как республиканцы усматривали в возвращении «интриганки» и «заклятого врага Революции» подготовку контрреволюционного заговора, за что принцесса должна была поплатиться своей жизнью. Сохранился рассказ одного из очевидцев расправы над принцессой, в котором он приводит шокирующие подробности: «Первый удар сабли сбил с ее головы чепец, и длинные белокурые волосы рассыпались по плечам. Второй удар рассек ей лоб до глаза, и хлынувшая кровь мгновенно залила ее платье и волосы. Теряя сознание, она стала оседать на землю. Но толпе хотелось продолжения зрелища. Ее заставили подняться и идти по трупам. Она снова упала. Вероятно, она была еще жива, и некто Шарла, решив ее прикончить, нанес ей удар дубиной. И, как бы дождавшись своего часа, толпа с остервенением набросилась на тело, полосуя его саблями, протыкая пиками, пока оно не превратилось в окровавленный и бесформенный обрубок. Насилие и кровь опьянили толпу, ее ненависти, казалось, нет предела. Подручный мясника, мальчишка по прозвищу Осел, нагнулся над трупом и отрезал голову огромным мясницким ножом». Описание этой жуткой сцены в одном из писем графа де Ферсана от 19 сентября 1792 года не слишком отличается от предыдущего: «Перо не в силах описать подробности казни мадам де Ламбаль. Ее терзали самым жутким образом в течение восьми часов. Вырвав ей грудь и зубы, ее около двух часов приводили в сознание, оказывая ей всяческую помощь, и все это для того, чтобы она могла „лучше почувствовать смерть“.

Потрясая жуткими трофеями, кортеж отправился в путь. К ногам трупа привязали веревки и поволокли его по мостовым, сначала к парижской резиденции принцессы, затем к Тамплю, где была заключена королевская семья. Один из очевидцев-роялистов описывает этот кортеж следующим образом: „Какой-то негодяй нес на острие пики голову с белокурыми волосами, слипшимися от крови. У второго, следовавшего за ним, в одной руке было окровавленное сердце жертвы, в другой – ее внутренности, причем кишки он обмотал вокруг запястья. Монстр похвалялся, что сегодня за ужином он попотчует себя сердцем принцессы де Ламбаль!“ Рассказы республиканцев повторяют описание этих сцен с теми же жуткими деталями. Один из членов муниципалитета оставил следующее описание кортежа: „Два типа волокли за ноги обнаженный и обезглавленный труп принцессы де Ламбаль со вспоротым до груди животом. Перед Тамплем шествие сделало остановку. Изуродованное тело водрузили на шаткий помост, стараясь придать ему достойный вид. Все это делалось с таким хладнокровием и деловитостью, что наводило на мысль: в своем ли уме эти люди? Справа от меня один из главарей размахивал пикой с насаженной на нее головой мадам де Ламбаль, и всякий раз ее длинные волосы касались моего лица. Слева другой, еще более ужасный, с огромным ножом в руке, прижимал к груди внутренности жертвы. За ними следовал огромного роста угольщик, несший на острие пики клочья пропитанной кровью и грязью рубахи“.

А вот отрывок из другого рассказа, как бы дополняющий предыдущий: „Быстро разыскали цирюльника, чтобы принцесса, как ей подобает, предстала перед королевой в пристойном виде. Он должен был отмыть слипшиеся от крови волосы, уложить их и припудрить, как того требовал придворный этикет. Щеки были нарумянены по моде того времени. „По крайней мере, теперь Антуанетта сможет ее узнать“, – насмешничали в толпе“. Подойдя к Тамплю, озверевшая толпа потребовала, чтобы королевская семья появилась в окне. Ей не терпелось, чтобы королева Мария-Антуанетта взглянула на то, что осталось от ее любимой подруги. Молодой офицер муниципальной гвардии передал это требование королю. Услышав это, Мария-Антуанетта лишилась чувств. А толпа у Тампля неистовствовала, требуя выдачи головы королевы. Затем кортеж отправился в Пале-Рояль, чтобы показать труп принцессы герцогу Орлеанскому, ее деверю. С. Цвейг в своей книге „Мария-Антуанетта“ дает описание чудовищной процессии, двигавшейся по улицам Парижа с телом несчастной принцессы: „Двое волокут за ноги обнаженное туловище, третий размахивает окровавленными кишками, четвертый высоко поднимает вверх пику с зеленовато-бледной кровоточащей головой принцессы. С этими трофеями рвутся каннибалы в башню, чтобы, как они объясняют, принудить королеву поцеловать голову своей девки. Силой против этой беснующейся толпы ничего не поделаешь. Один из комиссаров пытается применить хитрость. Размахивая шарфом депутата, он требует тишины и держит речь. Обманом отвлекая толпу, он сначала восхваляет ее замечательный подвиг и предлагает пронести голову по улицам Парижа, чтобы весь народ мог восхититься этим „трофеем“, этим „вечным символом победы“. К счастью, толпа поддается лести, и с диким ревом пьяные зачинщики, волоча изуродованное тело, уводят за собой толпу по улицам города к Пале-Роялю“. Только к семи часам вечера утомившаяся и насытившаяся эмоциями толпа освободилась от останков, бросив их в котлован строящегося близ Шатле здания. На рассвете тело принцессы удалось, наконец, предать земле на Кладбище подкидышей.

Теперь, когда перед нами предстала ужасающая картина расправы над принцессой де Ламбаль, становится понятным, насколько чудовищно обвинение, которое было предъявлено Гильому Брюну. Между тем историки до сих пор расходятся во мнениях: участвовал или нет в страшных событиях сентября 1792 года знаменитый военачальник. По словам Рональда Делдерфилда, „Брюна оклеветали; он действительно состоял в военном эскорте, который был придан террористам, но он сделал все возможное, чтобы спасти жертвы сентябрьских событий. Он никогда не был террористом в подлинном смысле этого слова…“. Но в тот далекий августовский день 1815 года людям с белыми кокардами на шляпах, стоявшим у гостиницы „Пале-Рояль“ и выкрикивающим угрозы в адрес маршала, все было предельно ясно: виновен и должен ответить за свои преступления. „Смерть! Смерть!“ – взревела толпа фанатиков, когда Гильом Брюн показался в окне отеля. Понимая всю опасность своего положения, маршал обратился к префекту департамента Воклюз с просьбой обеспечить ему безопасный выезд из города. Тем более что Гильом Брюн направлялся в Париж по вызову племянника короля герцога Ангулемского. Префект оказался человеком не робкого десятка и приказал расчистить дорогу. Карета Брюна тронулась в путь, однако как только она миновала городскую заставу, дорога была преграждена настигшей ее толпой фанатиков. Лошадей схватили под уздцы, и кучеру пришлось возвращаться обратно в город. Вслед карете полетели булыжники и камни, потом в толпе появились вооруженные люди. Брюн велел остановиться на постоялом дворе, где он вместе со своими двумя адъютантами хотел дождаться темноты, чтобы затем вновь попытаться продолжить путь. Но толпа все увеличивалась и требовала расправы над маршалом. Префект и мэр с опасностью для собственной жизни в течение почти пяти часов тщетно старались спасти Брюна, уговаривая разъяренных людей разойтись.

Войска, находящиеся в Авиньоне и поблизости от него, состояли из отрядов герцога Ангулемского, с которыми маршал сражался еще несколько недель назад. Они скорее были расположены примкнуть к толпе, чем защищать Брюна. Таким образом, разогнать людей у властей не было возможности, а попытки мэра города их успокоить только ухудшали ситуацию. Гнев толпы, насчитывающей уже более 4000 человек (население города в то время составляло около 25 000 человек, так что для Авиньона это было огромное скопление народа), только усиливался. Стоило Брюну подойти к окну, в него тут же начинали целиться из ружей, а к дому стали подносить вязанки дров, чтобы его поджечь.

Маршал понимал, что положение очень тревожное и скорее всего его не выпустят живым из города. Он спешно написал короткое прощальное письмо жене и хотел уже составить завещание, как в это время послышался звук разбившихся стекол и в его комнату влетело несколько камней. Одновременно с этим, выбив дверь, в помещение ворвалось несколько человек. „Ты убил принцессу Ламбаль!“ – бросили ему прямо в лицо. „Знайте, безумцы, что я никогда не был убийцей. Чего же вы от меня хотите?“ – „Нам нужна твоя голова!“ – вскричала толпа. „Делайте свое дело“, – и маршал расстегнул мундир на груди. Пистолетный выстрел раздался почти в упор, но руки убийцы тряслись. Брюн, видевший в годы Революции и не такое, бросил с презрением: „Неумеха!“ В это время еще одна группа участников расправы крушила потолок комнаты, и вот в пролом уже глядит равнодушная сталь ружейных стволов. Раздается залп – и маршал Франции, избежавший гибели в десятках сражений, падает замертво», – так описывает сцену убийства Гильома Брюна В. Н. Шиканов, автор нескольких трудов о наполеоновской армии, в которых он рассказывает не только о военных баталиях и повседневной жизни французского войска, но также приводит биографии знаменитых и малоизвестных участников наполеоновских сражений. Свою смерть Гильом Брюн встретил достойно, как и подобает старому солдату. Как утверждает В. Н. Шиканов, перед смертью маршал прошептал: «Господи! Пережить сотню битв и так помирать…». Расправившись с Брюном, убийцы вышли к толпе и сообщили о случившемся. Они потребовали от мэра города, чтобы тот подписал свидетельство о самоубийстве маршала.

По другой версии, представители местной власти подготовили свидетельство о смерти Брюна, где как причину смерти назвали самоубийство (двумя выстрелами!), пытаясь скрыть свое бессилие.

Когда же власти решили похоронить погибшего, это вызвало новый прилив неистовства фанатично настроенной толпы. Тело скинули с повозки, и каждый желающий подходил и наносил ему кинжальный удар (их оказалось более 100). Затем обезображенный до неузнаваемости труп несчастного долго волокли по мостовой до реки, с моста которой и сбросили его в воду. Но и этого было мало толпе беснующихся фанатиков: когда растерзанное тело всплыло, по нему открыли стрельбу, и каждое попадание сопровождалось хохотом и одобрительными криками. Более часа продолжалось надругательство над останками несчастного, пока наконец фанатики, выплеснув всю свою злобу и ненависть, не успокоились. В двадцати километрах, недалеко от Тараскона, тело маршала выбросило на берег, где случайные прохожие обнаружили его и присыпали песком. Лишь спустя два месяца неизвестный садовник предал останки Гильома Брюна земле.

Три года вдова маршала пыталась добиться начала судебного разбирательства и преследования убийц, только тогда ей удалось доказать, что ее супруг не покончил жизнь самоубийством, а пал от рук убийц. Анжелика Николь Брюн получила останки мужа, но похоронить их она не решилась, так как неутихающая злоба роялистов была столь велика, что уберечь могилу от надругательства было невозможно. Поэтому многие годы тело маршала пролежало в одной из комнат замка Сен-Жюст, где жила мадам Брюн. Лишь после ее кончины в 1829 году ее мужа предали земле – наконец на местном кладбище супруги вместе обрели вечный покой.

В 1841 году в родном городе маршала ему был воздвигнут памятник. Кроме французских наград, Гильом Брюн имел также два высших иностранных ордена – Железной короны (Италия) и Обеих Сицилий (Неаполь). В 1788 году в Париже вышла книга, принадлежавшая перу маршала Брюна: «Живописное и сентиментальное путешествие по нескольким западным провинциям Франции».

Зверское убийство наполеоновского маршала навсегда осталось черным пятном в истории Авиньона. Неистовый якобинец и любимец парижских санкюлотов, посвятивший себя делу защиты Революции с первых же ее дней, герой многих баталий, Гильом Брюн стал жертвой так называемого «белого террора», являвшего собой череду жестокостей и насилий, совершенных во Франции роялистами в 1815–1816 годах под белым знаменем Бурбонов. Вспышки зверства против бонапартистов, республиканцев и протестантов главным образом наблюдались на юге Франции (в Тулузе, Марселе, Тулоне, Ниме и других городах).

Жертвами террора, с которым правительство из-за преступной слабости не могло справиться, стали многие выдающиеся люди того времени. На основании ордонанса 24 июля 1815 года целый ряд лиц, список которых составил министр полиции Фуше, был предан суду, в том числе выдающийся маршал наполеоновской армии Мишель Ней, о котором уже упоминалось ранее; многие были казнены, многие осуждены на изгнание или ссылку.

Фатальная ошибка Груши

Дворянин в мундире рядового

Груши – человек заурядный, но храбрый, усердный, честный, надежный, испытанный в боях начальник кавалерии, но не больше, чем начальник кавалерии.

Стефан Цвейг

Эммануэль Груши – последний из генералов, кого Наполеон удостоил звания маршала, снискал недобрую славу, сыграв решающую роль в печальном исходе сражения под Ватерлоо 18 июня 1815 года. Эта последняя и роковая битва императора продолжалась с 11 часов 35 минут дня до 20 часов вечера. Финал ее окончательно определило внезапное для французской стороны появление на их правом фланге прусских войск Блюхера. Такую развязку должен был предотвратить маршал Э. Груши, которому было поручено найти войска Блюхера, разбить и подоспеть на помощь императору. Наполеон считал, что от своевременного прибытия корпусов маршала зависит судьба не только сражения, но и всей кампании. Во время битвы при Ватерлоо он многократно задавал один и тот же вопрос: «Где же Груши?» Но так и не смог получить на него внятный ответ, как и помощь, на которую очень рассчитывал. Маршал со своим 35-тысячным корпусом так и не появился.

Потом Груши объяснит свое опоздание тем, что, не сумев обнаружить Блюхера, он слишком долго блуждал по окрестностям, тщетно пытаясь отыскать прусские войска согласно полученному приказу. Затем, преследуя пруссаков, он якобы сбился с пути, пошел неверным курсом, уводящим его от места решающего сражения, и тем самым предрешил разгром французской армии.

И для самого Груши данный эпизод стал решающим в его военной карьере, новой точкой отсчета, перечеркнувшей все годы его безупречной службы и предопределившей на долгих два столетия отрицательное отношение к нему ревностных поклонников Наполеона Бонапарта. Многие из них считали, что Груши стал для Наполеона злым роком, фатумом, судьбой. В данном случае, увы, – «судьбой-злодейкой». А знаменитый австрийский писатель Стефан Цвейг в новелле «Невозвратимое мгновение» из цикла «Звездные часы человечества» представил его заурядной посредственностью, упустившей из рук «невозвратимое мгновение», решившее не только судьбу императора Франции, но и всего мира. Таким же незавидным выглядел портрет маршала и во многих других исторических и литературных произведениях. «Наполеоновская легенда, согласно которой именно маршал Груши называется виновным в поражении императора, – как пишет современный российский историк Н. В. Промыслов, – на долгие годы определила отношение к Груши публицистов, литераторов и историков».

Справедливо ли это? Что же в действительности произошло в окрестностях Ватерлоо 18 июня 1815 года и почему столь долгожданный Груши вдруг «обернулся» для Наполеона одним из самых его злейших врагов – прусским маршалом Блюхером? Попробуем в этом разобраться.

Дворянин в мундире рядового

Вот уже почти два столетия многие историки, описывающие события во Франции времен Наполеона, как правило, снабжают Эммануэля Груши не очень лестными эпитетами и характеристиками. Так российский историк А. К. Дживелегов называет его «жалкой пародией на Мюрата», а Я. Нерсесов – «печально известным волонтером-революционером дворянских кровей». Зарубежные исследователи нередко путают дату присвоения ему маршальского звания, ошибочно считая ею 1831 год (Ч. Гавард), или называют его генералом (Ж. Валинсель). В действительности же, как пишет французский исследователь Л. Шардиньи, «Груши, произведенный в маршалы декретом Наполеона от 15 апреля 1815 г., был разжалован при Людовике XVIII и восстановлен в звании маршала королем Луи Филиппом 19 ноября 1831 г.».

Что же касается дворянского происхождения Эммануэля Груши, то это соответствует действительности. Будущий последний наполеоновский маршал появился на свет 23 октября 1766 года в городе Вилетт департамента Иль-де-Франс в старинном благородном нормандском семействе Франсуа Жака де Груши де Роберто, сеньора де Вилетт, Кордекур и Саньи. Его отец исполнял обязанности пажа при Людовике XV и происходил из довольно знатного и древнего дворянского рода, представители которого участвовали еще в норманнском завоевании Франции и в Первом крестовом походе. К моменту рождения Эммануэля род де Груши имел, как минимум, тысячелетнюю историю: первое упоминание о нем относится еще к эпохе правления Карла Великого.

Следуя традициям семьи, Эммануэль выбрал для себя военную карьеру. В неполные четырнадцать лет в 1780 году при Людовике XVI он был зачислен в морскую артиллерию и стал офицером. Уже в юные годы Груши демонстрировал необычайную исполнительность и четкость в следовании указаниям, чем заслужил хорошую репутацию в глазах начальства. Получив отличную базовую подготовку в Страсбургском военном училище, молодой дворянин начал службу в качестве артиллерийского офицера, однако вся последующая его военная карьера будет в дальнейшем связана исключительно с кавалерийскими войсками. И хотя этот человек с довольно заурядной внешностью, обладающий обходительными изящными манерами и мягким покладистым характером, особыми талантами на службе не блистал, был абсолютно безынициативным, зато проявил себя как педантичный, добросовестный и скрупулезный исполнитель.

Груши был известен и ценен прежде всего своей железной дисциплиной, точным исполнением боевых приказов до самой мельчайшей подробности. Наполеон поручал ему труднейшие задания – и был абсолютно уверен в конечном результате. За это и возвышал его по служебной лестнице. Так что свое высшее воинское звание маршала Груши честно заслужил.

Впечатляли не только происхождение, но и родственные связи Эммануэля Груши. Знатных предков имела его жена, о чем говорит ее родовое имя – Сесиль Селест Ле Дульсе де Понтекулан. Эммануэлю Груши повезло – он женился на дочери командира своей воинской части генерал-майора Ле Дульсе, маркиза де Понтекулана. Этот брак позволил сблизиться и со старшим братом невесты Луи Гюставом Ле Дульсе, графом де Понтекуланом. В будущем этот человек станет членом Конвента, сенатором Французской империи и обладателем титула пэра Франции, полученного в эпоху Реставрации Бурбонов. Обходительный и ненавязчивый в обращении, Гюстав сумел ужиться абсолютно со всеми политическими режимами. Правда, во время Революции бывший граф окажется в стане жирондистов, врагов якобинцев, что создаст дополнительные серьезные проблемы не только ему самому, но и его зятю – генералу Груши.

Брачный союз молодого Эммануэля был типичен для старого французского дворянства. Женщина в нем ценилась прежде всего в качестве матери, дающей наследников и продолжателей рода, несущих эстафету чести от поколения к поколению. Сесиль де Груши оправдала все эти надежды. Она родила двух мальчиков и двух девочек. Трое из них проживут очень долго. Увы, главным в жизни детей, а потом и внуков маршала будет стремление восстановить доброе имя отца и деда, безвозвратно утраченное июньским днем 1815 года.

А пока Груши едва исполнилось двадцать. Но это не помешало молодому военному попасть в шотландскую роту отборного гвардейского подразделения – телохранителей короля. Присвоенный ему тогда чин гвардейского суб-лейтенанта приравнивался к званию подполковника армии. Так же как и его отец, который в свое время с честью исполнял почетные обязанности пажа короля Людовика XV, Груши стал служить в гвардии нового монарха – Людовика XVI. В связи с этим известный российский исследователь, автор книги «Созвездие Наполеона» В. Н. Шиканов, небезосновательно отмечает: «Можно не сомневаться, что при „старом порядке“ его будущее было бы обеспечено, хотя наверняка в нем не нашлось бы места маршальскому жезлу».

Когда началась Великая французская революция, молодой Груши стал тесно общаться с такими выдающимися умами своего времени, как Кондорсье, Кабанис, Алемберт и Бомарше – кстати, двое первых из упомянутых приходились ему шуринами.

Груши воспринял начавшуюся Революцию с энтузиазмом, так как считал происходящее воплощением идей Просвещения. Вместе со своим окружением он проникся новыми представлениями о мире, как губка впитывая прогрессивные идеи. Однако офицеры королевской гвардии в большинстве своем отнеслись к Революции крайне негативно, многие даже покинули страну, и в конце концов Груши пришлось перевестись в скромный армейский конно-егерский полк, который он возглавил в звании полковника. Но и здесь большинство офицеров оказались ярыми роялистами. Таким образом, потомственный дворянин из старинного рода оказался изгоем для своего сословия и его положение в армии стало несколько расплывчатым и неопределенным.

На рубеже 1791–1792 годов, согласно моде того времени, потомственный дворянин граф де Груши становится просто гражданином Груши. По этому поводу британский историк Рональд Делдерфилд высказался довольно эмоционально: «Друзья Эммануэля Груши были потрясены, услышав, что сын маркиза не только отдался делу революции, но и ушел добровольцем в армию рядовым! А молодой Груши сделал именно это, намеренно отвернувшись от богатства и привилегий, и вскоре затерялся в рядах патриотов. Ему еще раз предстоит затеряться через двадцать шесть лет, но на этот раз с маршальским жезлом в руках и во главе 33 тысяч вооруженных солдат».

В это время революционные пожары вспыхивали повсеместно, порой в самых неожиданных местах, и эпизод с молодым Груши был не столь уж невероятным, каким мог бы показаться. Вскоре даже самым реакционным и уверенным представителям изжившего себя режима становится предельно ясно, что веяния нового времени увлекли за собой не только массу недовольных из низших социальных слоев, но также и множество весьма достойных людей из высшего общества.

В течение 1792 года юный Эммануэль Груши успешно воевал в составе различных кавалерийских частей против вторгшихся в страну войск антифранцузской коалиции, отличившись в боях под Монмеди и Верденом. 7 сентября того же года он был произведен в генерал-майоры, достигнув в 26 лет вершины воинской иерархии (выше генерал-майора в королевской армии мог быть только маршал Франции, звание, которое вручалось исключительно за особые заслуги). Кстати, такое стремительное продвижение по службе во времена Революции встречалось довольно часто. Благодаря своей прямоте, смелости и решимости, а также в немалой степени покровительству одного из самых уважаемых и значимых сановников того времени – генерала Лафайета, Груши становится генерал-майором и командует кавалерией альпийской армии. Его войска успешно отражают атаки сардинцев на юго-восточной границе, а затем триумфально вторгаются в Пьемонт. Узнав о победах армии отступника Груши, герцог Ангулемский[16], племянник короля, пришел в ярость: «Можно понять, когда какой-то Массена, какой-то там Сульт и прочие дети мужланов служат Революции, но когда это делает дворянин, маркиз… возмутительно!» Кстати, когда через 23 года судьбе будет угодно свести герцога с Эммануэлем Груши лицом к лицу, он изменит свое мнение о маршале-отступнике. Ведь если бы не его заступничество, отпрыску королевской династии вряд ли удалось бы остаться в живых во время пресловутых «Ста дней». Но более подробно об этом эпизоде мы расскажем в разделе «Жизнь после Ватерлоо, или 30 лет спустя», а пока вернемся к событиям 90-х годов.

В то беспокойное время, особенно в 1792-м и 1793 году, революционное правительство часто переводило офицеров дворянского происхождения в Вандею, где началось восстание в поддержку монархической власти. Вероятно, таким образом предполагалось проверять лояльность подозрительных выходцев из высших слоев общества и исключить возможность их перехода на сторону врага (бежать из Вандеи практически было некуда). Посылали в мятежную Вандею и Груши.

В сентябре 1793 года вышел указ Конвента об изгнании из армии всех офицеров дворянского происхождения. Подобные меры вызывали недоумение и недовольство у выходцев из высшего общества. Обиженные недоверием, многие из них стали оставлять армию. А генерал Груши, напротив, попытался отстоять свое право служить в армии в том чине, который ему дала Революция. Но, несмотря на все усилия, 8 октября указом военного министра Бушота Груши был отстранен от должности. Его не могли оставить на этом посту не только из-за родовитости, а еще и потому, что, как упоминалось выше, он был родственником жирондиста Кондорсе. Получив отставку, Груши отправился в одно из поместий, принадлежавших родителям его жены, в департаменте Кальвадос. Таким образом, болезненная недоверчивость и мнительность Робеспьера сделала свое дело, вызвав у значительного круга лиц «неблагонадежного происхождения» неприятие, а то и озлобление против революционного движения и его вождей. Генерал Груши, верой и правдой служивший делу Революции, впал в опалу и был изгнан из армии со строжайшим запретом приближаться к фронтовой полосе, границам и Парижу ближе, чем на 80 километров.

Несмотря на заслуги генерала перед новой властью, его семья неоднократно подвергается репрессиям со стороны революционных, агрессивно настроенных масс. В начале 1793 года Груши отправляет своим родителям охранную грамоту, в которой подтверждается, что он служит в республиканской армии, не эмигрировал, поэтому имущество его семьи охраняется революционными законами и конфискации не подлежит, но часть своих владений он уберечь не сумел. В 1794 году по доносу арестовали его 80-летнего старика-отца и отправили в тюрьму. Для его спасения Эммануэль написал письмо одному из влиятельных депутатов Конвента Мерлену де Тионвилю с просьбой о заступничестве. В этом письме он подчеркивал свою верность делу свободы и просил вернуть его в армию в любом звании, хотя бы даже и рядовым. На это письмо Эммануэль возлагал определенные надежды, так как после свержения в конце июля якобинской диктатуры многие прежние решения отменялись и, в частности, бывшие дворяне уже тоже стали возвращаться в армию. И со всем упорством и максимализмом молодости Груши повторно начинает службу в рядах национальной гвардии уже рядовым солдатом. При этом он хорошо понимает, что не имеет права на ошибку. Каждый промах может стоить жизни, и ему приходится воевать не за страх, а за совесть.

Словно в награду за все тяготы и несправедливости предыдущего времени службы, 11 июня 1795 года Груши восстановили в чине генерала дивизии. Он становится первым начальником западной армии. С этого времени в течение двух десятилетий будущий маршал будет участвовать практически во всех военных кампаниях Наполеона, действуя иногда весьма удачно, иногда – не очень, но всегда надежно и скрупулезно выполняя поставленные перед ним задачи.

Взлеты и промахи «храброго трудяги»

Несмотря на стремительное продвижение молодого генерала по служебной лестнице, наряду со взлетами случались в его карьере и промахи. По мнению Рональда Делдерфилда, во многом они были обусловлены особенностями его характера: «Груши, исповедовавший республиканские принципы, делал очень успешную карьеру. Теперь он имел высокий ранг; вместе с тем он не был человеком, любившим нести ответственность. Впрочем, сам по себе этот факт не объясняет ни его служебные промахи, ни незаслуженную репутацию головотяпа… Он был „храбрый трудяга“, прирожденный пессимист, вечно испытывающий тревогу. Вместе с тем он обладал достаточной бодростью духа и совестливостью, чтобы обратиться к поискам широких плеч, на которые он смог был переложить свои заботы. Он многое делал наобум, ориентируясь на свои представления о том, как нужно поступать в данный момент; увязнув же в трясине обстоятельств, что случалось с ним почти всегда, он всегда ссылался на скрупулезное следование букве приказа. Он был очень надежен в арьергардных боях, но почти не справлялся с задачами, требующими импровизации».

В подтверждение этих слов можно привести такой пример. В конце 1796 года Груши был назначен помощником командующего армией, высадившейся на берегах Ирландии. Но ему не удалось закрепиться там. Рональд Делдерфилд отмечает: «После семи лет, прошедших между падением Бастилии и началом наполеоновских завоеваний в Северной Италии, один (и только один) из будущих маршалов на пятьдесят ярдов приблизился к цели, о которой все они будут мечтать в их более зрелые годы: о том, чтобы нанести страшный удар в сердце Англии, этого смертельного врага Франции. Когда в начале XIX века Наполеон заявил о своем намерении высадиться в Англии, лондонские карикатуристы представляли эту идею, как выдуманную им самим. На самом деле это не так. Вторжение в Англию на протяжении многих веков оставалось так и не сбывшейся мечтой всех ее континентальных соперников. Во времена юности Наполеона было сделано несколько неудачных попыток высадки десанта, и дважды десант был все-таки высажен. При большем везении и лучшем руководстве операцией хотя бы в одном из двух этих случаев успех мог быть достигнут, что создало бы в Лондоне панику, напоминающую ту, которую вызвал марш молодого претендента на Дерби за пятьдесят лет до описываемых событий. Первой из этих экспедиций – попыткой вторжения в заливе Бентри-Бей, предпринятой в декабре 1796 года, – командовал Эммануэль Груши».

Правда, нельзя не отметить тот факт, что командующим операцией он оказался лишь волею случая. Десантом на побережье Ирландии, то есть высадкой 6 тысяч солдат с 17 кораблей с целью поднять восстание на острове, был назначен командовать генерал Гош, один из самых известных и влиятельных республиканских генералов. Однако морской шторм расстроил планы и рассеял французский флот. Только небольшая когорта кораблей, с которой находился Груши, сумела подобраться к заливу Бентри у юго-западного побережья Ирландии. Будучи начальником штаба и заместителем командующего, он был вынужден принять на себя командование и, соответственно, полную ответственность за все свои решения и дальнейшую судьбу кампании ввиду отсутствия командующего.

Именно такая непредвиденная задача встала перед Груши после разговора с адмиралом Буве, под чьим командованием находились французские корабли, ставшие на якорь в заливе Бентри. Тот предвидел катастрофу, произошедшую таки впоследствии. Он находил затею с высадкой десанта рискованной, без шансов на удачу, к тому же ожидалось серьезное ненастье и шторм. Адмирал объявил, что не намерен рисковать своим флотом в течение того времени, какое понадобится Груши для высадки. Делдерфилд так описывает этот случай: «Человек, подобный темпераментному Мюрату или импульсивному Ланну, разразился бы хохотом и отодвинул бы адмирала локтем и приказал бы начать высадку, но Груши был слишком большим формалистом, чтобы вести себя подобным образом. После шумной ссоры с адмиралом он заперся у себя в каюте и принялся строчить длинный и подробный рапорт. Когда он поставил последнюю точку над „i“, корабли уже были во Франции. Расстроенный Гош, прочтя этот рапорт, обругал Груши „жалким писакой“». И далее Делдерфилд делает вывод: «Наполеону же еще придется в предстоящие годы оценивать способности Груши в более резких выражениях. История согласилась с ними обоими». К сожалению, в 1815 году аналогичная ситуация воссоздастся с пугающей точностью, только закончится гораздо трагичнее.

Груши был обескуражен и подавлен неудачей у побережья Ирландии, он жаждал реабилитации и просил разрешения предпринять еще одну попытку, но в этой просьбе ему было отказано. Уже много лет спустя он резко высказался по этому поводу: «Мне бы надо было схватить Буве за шиворот и выбросить его за борт!»

После фиаско в заливе Бентри Эммануэль Груши был направлен в Италию, где ему пришлось воевать против союзной армии Суворова. В схватке при Нови 15 августа 1799 года французская армия потерпела сокрушительное поражение. Генерал Груши сражался храбро и отчаянно, получил во время битвы 14 ранений, одним из которых был разрубленный череп. Но в итоге был все-таки взят в плен. Великий князь Константин милостиво прислал ему своего личного хирурга, который решил, что трепанацию разрубленного черепа проводить не требуется. В противном случае все могло закончиться трагически…

Пройдет долгих восемь лет, но Эммануэль не забудет благородства, проявленного Великим князем, и, будучи в Тильзите, отправит Константину письмо, исполненное искренней признательности за проявленное великодушие и милосердие, в конечном итоге спасшие ему жизнь. После обмена пленными Груши служил в армии генерала Моро, действующей в Германии, и принимал участие в знаменитой битве 2–3 декабря 1800 года у местечка Гогенлинден неподалеку от Мюнхена, где рейнско-гельветическая армия под командованием генерала Жана Виктора Моро наголову разбила австрийцев эрцгерцога Иоанна и генерала барона Пауля Края. Тем самым она открыла себе прямой путь на Вену и поставила победную точку во второй австро-французской войне, закончившейся в феврале 1801 года подписанием Люневильского мира и развалом второй антифранцузской коалиции. В этой битве, помимо Груши, отличился еще один будущий маршал – Мишель Ней, а также генералы Ришпанс и Декан. Сражение началось с атаки австрийской стороны, направившей основной мощный удар в центр французской армии. Гренье, Ней и Груши легко отразили его. В это время оба крыла французской армии все более охватывали противника, блуждающего по незнакомым им лесным дорогам и тропинкам. Когда обходные движения закончились, Ней и Груши, ограничивавшиеся до тех пор обороной, внезапно перешли в наступление. Моро предписал им прорвать австрийскую боевую линию и соединиться с генералом Ришпансом, который как раз в это время ударил на австрийцев с тыла. Маневр этот был выполнен как нельзя более успешно. К трем часам пополудни французы одержали блистательную победу на всех фронтах. Груши по праву стал одним из главных героев этого сражения.

Лучше бы их пути не пересеклись…

Впервые судьба свела будущего маршала с Наполеоном Бонапартом еще в 1796 году, но чисто номинально. Груши тогда был только что назначен инспектором всех кавалерийских частей итальянской и альпийской армий. Но узнав о том, что итальянскую армию возглавил никому не известный тогда «корсиканский выскочка», он посчитал, что с таким командующим вряд ли можно добиться значительных побед, и тут же перевелся в северную армию. «Уже через месяц, – по словам Н. В. Промыслова, – генерал пожалел о своем поспешном решении, возможно, жалел о нем потом еще на протяжении долгих лет». Историк предполагает, что если бы Груши остался на прежней должности, то мог бы стать командующим кавалерией и, что самое главное, «в дальнейшем оказаться в кругу соратников Бонапарта». В конечном итоге он попадет в их число, но случится это лишь через 10 лет.

Впервые лично Груши был представлен Наполеону Бонапарту в качестве командира второй драгунской дивизии в 1806 году, перед началом боевых действий. 22 ноября они долго общались на смотре его дивизии в Берлине. В первый раз Эммануэлю представилась возможность отличиться перед лицом императора, что было очень важно для его дальнейшей карьеры. До этого случая Груши, хотя и неоднократно принимал участие в значительных сражениях, внося заметную лепту в победу, на глаза Наполеону не попадался и потому не получил особых наград. Подобными соображениями генерал откровенно делился с отцом в письме, отмечая, что не совсем доволен своими достижениями на службе. И его вполне можно было понять: он уже более десяти лет командовал пехотными и кавалерийскими дивизиями, однако никак не мог продвинуться в когорту избранных генералов, руководящих значительно более крупными воинскими объединениями и соединениями. Теперь же, подробно описывая отцу долгожданную встречу с Наполеоном, он признается, что его очаровала «доброта и внимание императора», в которых он почувствовал его расположение к себе.

Действительно, Наполеон именно тогда заметил старательного и исполнительного генерала. С тех пор тот всегда находился у него на виду и его успехи отмечались высокими наградами: в 1807 году Груши получил Большой крест Военного ордена Максимилиана Иосифа (Бавария) и знак Большого орла ордена Почетного легиона, в 1809-м стал командором ордена Железной короны (Италия) и, наконец, в 1815 году – командором ордена Святого Людовика. Но только через 19 лет после первой встречи с императором он удостоился высшего воинского звания Франции – маршала. Это знаменательное для Груши событие состоялось 15 апреля 1815 года[17]. Но в тот день Наполеон наградил новоиспеченного маршала только маршальским жезлом, а официальный патент на этот чин им был получен в начале июня[18]. «Это назначение, – по мнению историка Н. В. Промыслова, – было политическим: Наполеон хотел продемонстрировать, что верные ему люди могут рассчитывать на самые высокие почести и награды». Видимо, этим же было продиктовано и назначение Э. Груши пэром Франции, которое последовало 2 июня. Еще одним подарком для него стало получение командования над всей французской кавалерией, о чем Наполеон сообщил ему во время пребывания в Лионе.

Все было бы хорошо, если бы вскоре после награждения новоиспеченный маршал не получил от императора то самое ответственное задание, провал которого привел к краху обоих. Так что прав был Рональд Делдерфилд, когда отмечал, что «для дальнейшей судьбы этих людей было бы много лучше, если бы их пути не пересекались».

Но вернемся в тот знаменательный для Груши 1806 год, когда после встречи с Наполеоном он был полон воодушевления и с полной отдачей сил и умения воевал в Зимней кампании 1806–1807 годов, оказавшейся одной из самых трудных в истории Великой французской армии. В кровопролитном сражении 7 февраля 1807 года под Прейсиш-Эйлау его дивизия понесла большие потери – более 450 человек убитыми и ранеными. Во время этой битвы был ранен и сын Эммануэля Груши – 18-летний Альфонс, а под самим генералом была убита лошадь, в результате чего он едва не попал в плен. После Прейсиш-Эйлау Груши, по словам Д. Чандлера, «был назван императором одним из лучших кавалерийских офицеров».

В том же году Груши еще раз получил высочайшую оценку Наполеона. Теперь за отвагу и умелые действия в битве у Фридланда, где ему, в отсутствие Мюрата, было поручено возглавить все соединения резервной кавалерии французской армии. Особенно ожесточенные кавалерийские схватки были проведены им у деревни Генрихсдорф. Пятнадцать раз водил он здесь в атаку свои эскадроны. Позже в своем рапорте Груши напишет об этом: «Атаки повторялись с быстротой молнии. Наконец победа осталась за нами. Враг был далеко отброшен, деревня Генрихсдорф удержана нами, и я снова занял позиции слева от этого селения». И хотя внешне эти кавалерийские бои при Генрихсдорфе не принесли решающей победы ни русским, ни французам, значение их трудно переоценить. Ибо эскадроны Груши привлекли на этот участок сражения большие массы русской кавалерии, которые завязли здесь до конца битвы и не смогли в решающий момент оказать помощь соединениям Багратиона. В конечном итоге именно это обстоятельство предопределило исход генерального сражения и всей кампании в целом. Поэтому вполне закономерно, что за умелое руководство войсками у Фридланда Наполеон наградил генерала Груши знаком Большого орла ордена Почетного легиона и пожаловал ему имение в окрестностях Познани. Получил он также Большой крест Военного ордена Максимилиана Иосифа (Бавария), а в январе 1809 года – титул графа империи.

Во время войны 1809 года Груши назначают командующим кавалерией итальянской армии. Его молниеносная стремительная атака приносит французам победу в битве при Раабе 14 июня. В знаменитом Ваграмском сражении войска Груши действуют против левого крыла австрийской армии. После того как пехотинцы Даву взяли Нейзидль, все больше отодвигая назад австрийский левый фланг, эрцгецог Карл бросил в бой основную часть своей кавалерии, чтобы ликвидировать прорыв французов. Груши преградил путь австрийцам и в жестоком беспощадном бою, в котором обе стороны показали себя с лучшей стороны, проявив, несомненно, большую храбрость, самоотверженность и отвагу, оттеснил противника, чем обеспечил дальнейшее победное продвижение пехотинцам Даву. Как отмечает Эдли: «В течение этого длительного и сомнительного состязания Груши бесстрашно кидался в каждую опасность; находясь во главе своих эскадронов и действуя с порывистостью и смелостью, достойными Мюрата, он своими приветственными и ободряющими словами вдохновлял своих людей на новые атаки… Его бесстрашие на плато Нейзидль… должно было искупить множество его грехов».

Так же яростно и бесстрашно сражался Эммануэль Груши при Бородино. На Бородинском поле в 1812 году действия его кавалерийского корпуса были безупречны. Позже Груши прикрывал отступление Великой армии из Москвы. Когда в конце кампании он попросился в пехоту (кавалерия была потеряна почти полностью), Наполеон отказал ему, желая сохранить столь блестящего кавалериста. Командуя 3-м кавалерийским корпусом, он выходил против центра российской позиции – Курганной высоты (или Большого редута, как называли батарею Раевского французы). Пока шли ожесточенные бои за этот Большой редут, корпус Груши находился в резерве, однако, будучи расположенным в непосредственной близости от передовой линии, нес потери от артиллерийского огня русских. Во время этой перестрелки командующий 3-м кавалерийским корпусом едва не погиб. В своих воспоминаниях Любен Гриуа, начальник артиллерии 3-го резервного корпуса, пишет: «Моя артиллерия серьезно пострадала, и вскоре два орудия были выведены из строя; большое число людей и лошадей убито. В это время генерал Груши со своим штабом подъехал на край оврага, позади меня, и я был позван к нему. Не успел я приблизиться, как враг обстрелял нашу группу, и тотчас же многочисленные ординарцы и офицеры штаба были убиты или ранены картечью; лошадь генерала Груши, пораженная пулей в грудь, упала, придавив своего хозяина, которого мы посчитали мертвым, но который отделался только сильной контузией…»

После нелегкого взятия Курганной высоты корпус Груши получил приказ атаковать русские войска, находящиеся севернее поверженного Большого редута. Несмотря на сильно пересеченную местность, по которой сложно было передвигаться, кавалеристы 3-го корпуса стремительно провели атаку на 7-ю пехотную дивизию Капцевича. Одновременно с этим наступлением кавалерии Груши приходилось отбивать контратаки русской кавалерии. Евгений Богарне, руководивший всеми действиями в районе Курганной высоты, очень высоко оценил грамотные действия кавалеристов Груши. «Несмотря на препятствия местности, – писал вице-король, – генерал Груши осуществил прекрасную атаку с кавалерией дивизии генерала Шастеля, которая в этот момент поддержала левый фланг пехоты».

Весьма благосклонно отзывается в своих мемуарах о действиях генерала Груши и граф Сегюр: «…Груши своими многократными кровопролитными атаками на левый фланг Большого редута утвердил победу и очистил равнину. Но он не мог преследовать остатки русских. Новые овраги, а за ними вооруженные редуты прикрывали отступление русских. Они яростно защищались до наступления темноты, прикрывая таким образом большую дорогу в Москву…» Из 4 тысяч драгун Груши из боя вышли не более 1200. Сам генерал в этом сражении был ранен пулей в грудь. Правда, ранение оказалось неопасным. Во время этой атаки пострадал не только Эммануэль Груши, но и, как уже отмечалось ранее, его собственный сын – суб-лейтенант 10-го драгунского полка Альфонс де Груши. После укола острием пики в плечо генерал Груши упал под ноги лошади и был контужен. Он поставил в известность вице-короля о том, что из-за раны вынужден будет покинуть поле боя, и передал командование корпусом старшему среди его дивизионных генералов Лагуссе. Что же касается самого ранения Груши, то, судя по воспоминаниям Кастелана, генерал «после сражения более страдал от ревматизма, чем от бородинской раны». В целом, количество потерь среди командного состава 3-го кавалерийского корпуса было достаточно велико, хотя и не столь значительно по сравнению с другими соединениями. Во время отступления из Москвы Груши был назначен Наполеоном возглавить уцелевшие остатки французской кавалерии, которые получили название «Священный эскадрон».

В феврале 1813 года Груши был отдан приказ снова возглавить третий корпус кавалерийского резерва, который начал формироваться в районе Меца. Генерал написал письмо военному министру А. Ж. Кларку, в котором отказывался руководить кавалерийским корпусом ввиду того, что еще не вполне оправился от ран, полученных в России, и просил назначить его командующим каким-нибудь пехотным соединением. Реакция Наполеона на эту просьбу была однозначной: 1 апреля 1813 года Груши был отправлен в отставку. Все складывалось для генерала весьма неудачно: и разгромная катастрофа в России, и невозможность получить вожделенное место военачальника более высокого ранга – все это больно задевало его самолюбие. Поэтому неудивительно, что, выйдя в отставку, Груши впал в депрессию.

В июле того же года принц Евгений Богарне предпринял попытку помочь генералу вернуться в армию, направив прошение Бонапарту, но тот не удостоил его ответом.

После ряда поражений французов в сентябре – октябре под Кульмом и Лейпцигом, когда возникла реальная угроза вторжения войск союзников на территорию Франции, Эммануэль Груши сам подал прошение о восстановлении его в армии в любой должности. На этот раз Наполеон вспомнил о просьбе принца и назначил Груши в итальянскую армию. Однако генерал не успел еще отправиться к новому месту службы, как получил новое назначение – возглавить кавалерию французской армии ввиду того, что Мюрат присоединился к антифранцузской коалиции и эта должность оказалась вакантной. Однако после боя при Краоне, в котором Груши получил серьезное ранение в бедро, он вынужден был покинуть действующую армию. Но, как оказалось, ненадолго…

Последний поход

Вскоре, как известно, император отрекся от престола, и Бурбоны вернулись к власти. Людовик XVIII великодушно решает сохранить за маршалами и генералами их звания и высокое положение, но такая огромная армия высшего офицерского состава не нужна, и многих все-таки понизили в должностях и званиях. Груши остается лишь первым инспектором конных егерей в чине генерал-лейтенанта. Узнав об этом, он написал протест Людовику XVIII и в конце открыто заявил, что предпочитает подобному назначению отставку. Такая несправедливость со стороны новых властей, возможно, и послужила толчком для присоединения обиженного Груши к экс-императору во время знаменитых «Ста дней».

Вот как описывал В. Бешанов действия Бонапарта после его ссылки на остров Эльба: «Оставаясь на Эльбе, Наполеон зорко следил за обстановкой в Европе, внешне делая совершенно равнодушный вид и играя в „солдатики“ со своим многочисленным войском. Он видел, что возможность его возвращения на французский престол не исключена». Тем более что после стольких побед и славы прозябание на затерянном в море клочке суши было не для этого дерзкого и отважного корсиканца. Сам Наполеон позднее писал: «Я не могу умереть на этом острове и кончить свое поприще в покое, который был бы недостоин меня… Все заставляет меня надеяться, что, увидев меня, армия поспешит ко мне». Так и случилось. 1 марта 1815 года Наполеон решился на смелый шаг и, оставив остров Эльбу, во главе небольшого отряда в 1400 человек вернулся во Францию, чем вызвал колоссальную волну недовольства среди европейских стран, участвовавших в это время в Венском конгрессе. Груши, как, впрочем, и многие другие сподвижники Наполеона, сразу же перешел на его сторону, вернулся в армию и снова возглавил французскую кавалерию.

Возвращение Бонапарта вызвало не только недовольство в Европе, но и беспорядки в самой Франции: на юге страны немедленно вспыхнул мятеж роялистов – приверженцев королевской власти. Вот туда-то и был направлен Наполеоном генерал Груши, неоднократно ранее демонстрировавший опытность и мастерство в проведении подобных полицейских операций в Италии и Испании. И на этот раз он грамотно, оперативно и стремительно подавил восстание. Однако сопротивление на этом не закончилось. Марсель еще держал поднятым белый флаг. Генерал решил избежать ненужного кровопролития и добился победы путем переговоров.

Своими успехами в улаживании конфликта Груши вновь завоевал милость императора. Он был назначен командиром резервного корпуса кавалерии северной армии, который предназначался для защиты Франции от агрессии и нападения со стороны Пьемонта, – Наполеон исполнил наконец-то давнюю просьбу и мечту генерала, предоставив ему командование большим армейским подразделением. Вслед за этим император не только подписал указ о присвоении Э. Груши звания маршала Франции, но и поручил ему возглавить всю французскую кавалерию. Этот выбор был обусловлен тем, что в предстоящей военной кампании Наполеону крайне не хватало опытных военачальников, способных руководить большими силами войск. А для Груши командование крупным соединением было теперь, что называется, «по рангу». Несколько другое объяснение этому назначению дает Стефан Цвейг: «Что Груши не герой и не стратег, а только надежный, преданный, храбрый и рассудительный командир, – Наполеону хорошо известно. Но половина его маршалов в могиле, остальные не желают покидать свои поместья, по горло сытые войной, и он вынужден доверить посредственному полководцу решающее, ответственное дело». Со всеми этими доводами нельзя не согласиться.

Никакого опыта управления крупным армейским подразделением у Груши, конечно, не имелось, однако он, как и полагается, принял приказ к исполнению. По поводу этого назначения Рональд Делдерфилд отмечает, что если бы новоиспеченный маршал «мог предвидеть будущее, он бы немедленно отказался от командования. Но Эммануэль Груши не мог знать, что впереди его не ждет ни капли славы – его ожидает только незаслуженная репутация безнадежного неудачника».

Решение о новом походе против сил антифранцузской коалиции Наполеон принял в мае – июне 1815 года. Он считал, что армии неприятеля должны были быть разбиты по частям в Бельгии, на подступах к Брюсселю. Однако еще не старый 45-летний полководец перед отъездом на фронт был уже не таким напористым и самоуверенным, как раньше. Вместо непоколебимой веры в свою Звезду теперь в его душе поселились сомнения и неуверенность, и в одном из разговоров он даже доверительно сказал жене генерала Бертрана: «Будет хорошо, если мы не пожалеем о нашем острове Эльба». Пожалеть действительно пришлось. И не только Наполеону, но и десяткам тысяч французских солдат и офицеров, брошенных им в новую мясорубку в центре Европы, и его верному сподвижнику Груши, который, по наполеоновской легенде, будет объявлен виновным в разгроме императорских войск.

В начале июня 1815 года император отправился на войну, которая стала для него последней. Вот как описывает приезд Наполеона на фронт и начало новых боевых действий А. Манфред: «11-го утром он выехал в армию. 15 июня французская армия перешла Самбру у Шарлеруа и появилась там, где ее никто не ждал. План Наполеона заключался в том, чтобы разъединить прусскую армию Блюхера и англо-голландскую армию под командованием Веллингтона и разгромить их по очереди. Кампания началась успешно». А вот дальше все пошло не так, как задумывалось. Впоследствии причиной своего поражения император назовет ошибки, допущенные его ближайшими соратниками, в частности маршалами Мишелем Неем и Эммануэлем Груши. О своих собственных он предпочтет не упоминать. Между тем именно они станут первыми звеньями в цепи неудач, приведших к катастрофе под Ватерлоо.

Роковое промедление

Описывая следующий день войны, А. Манфред уже отмечает первый сбой в наступлении: «16 июня Ней по приказу Наполеона атаковал англичан у Карт-Бра и нанес им поражение. Но Ней действовал медлительно и вяло и дал англичанам уйти. В тот же день при Линьи Наполеон нанес тяжелое поражение армии Блюхера, но у него не хватило сил, чтобы полностью ее уничтожить. Чтобы избежать соединения остатков армии Блюхера с Веллингтоном и полностью вывести прусскую армию из борьбы, Наполеон приказал маршалу Груши с тридцатью пятью тысячами солдат преследовать по пятам Блюхера».

Наполеон, несомненно, был непревзойденным полководцем-импровизатором. Свой основной военный тезис: «добиваться решающего перевеса в самом нужном месте и в самое нужное время» он неукоснительно выполнял во всех сражениях с самого начала своей военной карьеры. Иррациональность, спонтанность и исключительные способности верно оценить ситуацию Наполеон направлял на кратковременные операции. Исключительную силу воздействия на армию и преимущество духа уверенности всегда можно было противопоставить превосходящему количеству войск неприятеля. В стремительных атаках он использовал скрытный и внезапный удар в том месте и в то время, когда противник его абсолютно не ждал.

Но после сражения у Линьи Наполеон оставил поле боя в 10 часов вечера, не отдав приказ о конкретном преследовании разбитых пруссаков. Маршал Груши, ожидавший приказа о нейтрализации сил Блюхера, с изумлением отреагировал на то, что император ушел, не оставив никаких указаний. Он отправился вслед за ним и, нагнав его у самого штаба, спросил о дальнейших распоряжениях. Ему ответили, что дальнейшие приказы поступят завтра утром. Груши поскакал обратно на поле и разослал по окрестностям разведчиков. На заре или еще раньше он послал генералов Пажоля и Эксельманса вместе с кавалерией, чтобы найти противника и раздобыть сведения о продвижении прусской армии. Сделал ли он это по собственной инициативе или Наполеон дал ему на этот счет какие-либо указания, не известно. До восхода Груши уже вновь был в штабе. Однако единственный полученный им приказ заключался в том, чтобы не беспокоить Наполеона. Маршалу сообщили, что императору нездоровится.

Тем временем разгромленная 16 июня у Линьи прусская армия Блюхера двигалась на север, к Вавру, за исключением довольно значительного количества дезертиров, которые спешили к Намюру. Этими дезертирами, численностью около 8 тысяч человек, были солдаты, нарушившие строй в центре, после того как императорская гвардия пробила брешь в прусской обороне в Линьи. Не выдержавшие нечеловеческих испытаний, выпавших на их долю в пылающей деревне, они бежали, одержимые одним-единственным желанием – спастись от кровопролития, даже если это означало неизвестность, голод и долгие скитания. Именно их стал преследовать Пажоль, который в своем утреннем рапорте Груши сообщал, что он следует за противником, отступающим единым фронтом к дорогам на Намюр и Льеж.

Между тем непонятное бездействие Наполеона все более вызывало недоумение и замешательство в рядах старших офицеров. «Наполеона, которого мы знали, больше нет, – сказал Вандам, – вчерашний успех ни к чему не приведет». Генерал Жерар также квалифицировал эту необъяснимую отсрочку как «непостижимую и непоправимую». Наконец, между семью и восемью часами к бивакам пришли приказы – Наполеон едет на смотр войск! Как пишет Чандлер, Груши «был настроен на немедленное проведение преследования Блюхера, но Наполеон настоял на том, чтобы тот сопровождал его в поездке к полю боя в Линьи, во время которой император размышлял об ужасах войны». Сопровождая Наполеона в этой поездке, Груши вновь отважился попросить у него указаний. Императору это не понравилось. «Я вам прикажу, когда настанет время», – сухо ответил он.

Закончив смотр, Наполеон некоторое время говорил со штабными офицерами и другими своими спутниками. Самым важным для него в тот момент была не угроза наступления Веллингтона или Блюхера, а состояние дел дома. Он изучил представленный ему новый состав правительства и обсудил тайные происки его членов, а также общие перспективы развития французской политики. Некоторые из присутствовавших восхищались его способностью отвлечься в такой момент, другие были серьезно обеспокоены, и, как показало ближайшее будущее, не напрасно, поскольку драгоценное время уходило безвозвратно в полнейшем бездействии. Груши все еще ждал приказа, хотя и не осмеливался больше настаивать на том, чтобы ему его отдали. В любом случае, время было упущено. Было уже слишком поздно преследовать прусскую армию. Эта отсрочка, как потом оказалось, и стала для Наполеона роковой: именно она послужила главной причиной его сокрушительного поражения при Ватерлоо. Такую точку зрения высказывают многие как зарубежные, так и российские историки. В частности, Н. В. Промыслов считает, что «Наполеон совершил большую ошибку, задержав преследование Блюхера на 16 часов и позволив ему таким образом восстановить силы и сблизиться с англичанами».

Периодически к императору поступали сообщения, касающиеся пруссаков. Первым был рапорт маршала Нея, затем поступили сведения от Пажоля, все еще преследовавшего прусских дезертиров по дороге на Намюр, и от Эксельманса, сообщавшего, что пруссаков в огромном количестве видели в Жамблу. После того как донесения были изучены Наполеоном, он наконец отдал распоряжение Груши, которое состояло в том, чтобы тот начал преследование пруссаков силами правого крыла армии. Маршал получил задачу, которую было крайне трудно выполнить: он должен был найти и сковать армию, превосходящую его корпус по численности более чем вдвое. Вместе с ним должны были действовать корпуса Вандама и Жерара, дивизия корпуса Лобау и кавалерия Пажоля и Эксельманса – всего около 33 тысяч человек. Согласно указаниям, Груши должен был дойти до Жамблу, выслав разведку в направлении Намюра и Маастрихта, куда, по предположению Наполеона, должна была отступать вражеская армия, и преследовать противника. Рапорт, полученный утром от Эксельманса и сообщавший о большом количестве пруссаков у Жанблу, пролил новый свет на ситуацию, и хотя Наполеон упорствовал в первоначальном убеждении, что пруссаки будут отступать в направлении своих базовых позиций, он понял, что должен быть готов к попытке со стороны Блюхера объединиться с Веллингтоном. Император приказал Груши раскрыть замысел противника и держать его в курсе событий.

Вот что пишет Саундерс, ссылаясь на мемуары самого маршала: «Груши не очень понравились данные ему приказы. Ему не терпелось догнать пруссаков на заре, но теперь, по его мнению, было слишком поздно, и он был убежден, что теперь Наполеону лучше было бы держать армию вместе… Миссия Груши выглядела не столько загадочной, сколько опасной, поскольку его отправляли с двумя армейскими корпусами, еще не оправившимися от ожесточенного сражения в Линьи, – отправляли изолированно, несмотря на риск столкнуться с целой армией пруссаков. Корпус Тильмана, который был замечен в Жанблу, накануне легко отделался и находился в прекрасной боевой форме; корпус Бюлова, который вообще еще не воевал… сам по себе почти равнялся по численности войскам Груши. Поблизости находилось около ста тысяч пруссаков, и Груши, который первым определил их приблизительное местоположение, должен был также раскрыть их планы и уберечь основную часть армии от столкновения с ними. Он почувствовал, что может не справиться с этой задачей, и, как он пишет, попытался убедить Наполеона принять другой план».

Сам маршал вспоминал в своих мемуарах, как он напомнил Наполеону о том, что с того времени, как пруссаки начали свое отступление, прошло много часов и что ему остается лишь следовать за их арьергардом; его собственные войска рассеяны по большой территории, и, поскольку им не приказали подготовиться, пройдет еще некоторое время, прежде чем можно будет начать преследование противника. Маршал сказал, что не считает возможным замедлить отступление Блюхера на этой стадии, а также не думает, что с 33 тысячами солдат он может нанести окончательное поражение прусской армии. «Более того, – пишет Груши в своих мемуарах, в которых всеми силами пытается задним числом оправдаться во всех своих ошибках, взвалив всю вину на Наполеона, – я отважился указать императору на некоторые стратегические причины считать нежелательной отправку меня за пределы района проведения операции основными силами армии, которыми он собирался сражаться с англичанами…»

Об этом же пишет и Слоон: «Груши… находил это поручение для себя непосильным и под конец объявил, что пруссаки слишком далеко уже ушли вперед, вследствие чего их навряд ли удастся еще более расстроить начатым столь поздно преследованием». И далее продолжает: «Возражения его были признаны неосновательными, и Наполеон дружески простился со своим маршалом, сознавая, однако, что возложил важное и довольно трудное поручение на человека, очевидно не обладавшего надлежащей энергией для выполнения такового». А Груши ничего не оставалось, как 17 июня после полудня под проливным дождем выступить со своими солдатами в указанном направлении…

«Где же Груши?»

Между тем на следующий день, как только дождь прекратился, французская армия получила приказ двигаться на север, в сторону Брюсселя. Наполеон решил воспользоваться разрозненностью сил союзников и разбить армию Веллингтона у селения Ватерлоо[19], до ее соединения с пруссаками. Именно там, как пишет А. Манфред, «последние солдаты последней войны» начали в одиннадцать часов утра атаку позиций противника.

Дэвид Чандлер – один из военных историков, впоследствии увековечивших день 18 июня, в своей знаменитой книге «Военные кампании Наполеона» дал четкую картину поля боя и расстановку сил французов: «Поле Ватерлоо по своей площади крайне мало. Обе армии заняли два низких гребня холмов, разделяемые долиной плавных очертаний, простирающейся на расстояние около 1500 ярдов. По ширине вся боевая зона едва превышает 5000 ярдов и тянется от замка Угумон на западе до городка Папелотт на востоке. От центра французских позиций вокруг небольшой деревушки Бель-Альянс проходит дорога Брюссель – Шарлеруа, пересекая участок местности, разделяющий обе армии. Затем она входит в передовые позиции Веллингтона у Ла-Э-Сент, взбегает на гребень и идет вниз по обратному склону за Мон-Сен-Жан. В сущности, она делит поле боя на две части, в дальнейшем она-то и явилась главным направлением наступления французов. В этом узком месте, площадью около трех квадратных миль, было сосредоточено почти 140 000 человек и более 400 пушек. Французы подтянулись и выстроились внушительными порядками, где почти каждый солдат был намеренно выставлен на виду у союзников для достижения наибольшего психологического эффекта. Восточнее брюссельской дороги располагался корпус д’Эрлона, состоявший из четырех дивизий, а западнее находились три дивизии под общей командой Рейля. Чуть позади этих передовых соединений сосредотачивалась основная масса французской кавалерии – корпус Келлермана и гвардейская дивизия Гийо (из кавалерийского резерва) заняли место позади войск Рейля, кирасиры Мийо и гвардейская легкая кавалерия (Лефевр-Денуэтт) – позади д’Эрлона. За этими массами пехоты и кавалерии в центре были размещены 10 000 человек корпуса генерала Мутона (Лобау) и еще две кавалерийские дивизии, отделенные от крыла Груши накануне. В тылу находились дивизии императорской гвардии». В целом, к началу сражения 18 июня у Наполеона было приблизительно 72 тысячи человек при 243 орудиях, а у Веллингтона – 68 тысяч при 156 орудиях.

Сражение началось атакой французской армии на участок у замка Угумон. Она была запланирована как отвлекающая, но в реальности отвлекла скорее самих французов, поскольку Веллингтон не перебрасывал туда войска, а французы штурмовали замок весь день с большими потерями. Но стены укреплений оказались слишком высоки и неприступны, а английская артиллерия и пехота вели убийственный огонь по нападавшим. Через некоторое время небольшая операция превратилась в отдельное жестокое сражение. К часу дня французская армия успела отразить четыре атаки неприятеля. Военный перевес пока был на стороне французов, дравшихся с крайним ожесточением. Но для того чтобы обеспечить решающий перелом в сражении, нужны были свежие силы. Поэтому оба полководца с нетерпением ожидали подкреплений. Император ждал маршала Груши с его 35-тысячным корпусом, Веллингтон надеялся на Блюхера, имевшего после битвы у Линьи около 80 тысяч человек, из которых к месту сражения могли подойти около 40–50 тысяч.

В это время Наполеон готовил главную атаку своих сил против левого крыла и центра англичан. На правом фланге французских позиций он установил батарею из 80 орудий, которая открыла смертоносный огонь по английским войскам. И вот на северо-востоке у Сен-Ламбертского леса появились неясные очертания двигающихся войск. Мнения наполеоновских командиров разделились. Одни утверждали, что это войска Груши, другие придерживались мнения, что это армия Блюхера. Мгновенно все подзорные трубы были обращены в ту сторону. Ясность внес захваченный пленный, который сообщил, что это авангард генерала Блюхера. Только тогда Наполеон, который уже давно с тревогой вглядывался на восток, задавая один и тот же вопрос «Где Груши?», понял, что его маршалу не удалось справиться с поставленной задачей. И наконец-то император отправил ему свой запоздалый приказ. Вот как пишет об этом Стефан Цвейг: «Впервые у императора мелькает догадка, что разбитая прусская армия избежала преследования и идет на соединение с англичанами, а треть его собственной армии без всякой пользы передвигается в пустом пространстве. Тотчас же он пишет Груши записку, приказывая во что бы то ни стало держать связь и помешать вступлению в бой пруссаков».

В то же время около двух часов дня маршал Ней получил от Наполеона приказ начать массированное наступление. Четыре пехотные дивизии д’Эрлона под барабанный бой двинулись в атаку. Нога к ноге, штык к штыку взбирались они по скользким кручам Мон-Сен-Жана, прорываясь сквозь густой огонь английской картечи. В конце концов поредевшие колонны взошли на холм, но тут на них бросилась лава шотландской кавалерии. Шотландские кавалеристы врезались в плотную массу французских дивизий и изрубили часть их состава. Французы отступили. Левое крыло английской армии не могло быть сломлено. Тогда император изменил план и перенес главный удар своих сил на центр и правое крыло англичан. Но в то время, когда корпуса д’Эрлона шли в атаку, Наполеону донесли страшную весть – Блюхер обошел Груши и полным ходом движется к месту сражения. Немедленно против приближавшихся пруссаков было брошено 10 тысяч человек молодой гвардии. Ставка Наполеона была перенесена глубже в тыл расположения французов, чтобы полководец мог держать под контролем обе операции. Император был уверен, что за пруссаками подоспеет Груши и его армия получит такую нужную сейчас поддержку. А еще он считал, что Блюхер не имеет достаточно сил для серьезного сражения, и поэтому все свое внимание обратил на Веллингтона, стараясь разбить его до того, как подойдут прусские полки.

В течение нескольких часов одна за другой следуют яростные атаки французов, но англичане упорно держатся. Стремясь силой вырвать исход битвы, маршал Ней бросает в огонь сразу всю французскую кавалерию. Солдаты Веллингтона заставляют ее отступить под шквалом ядер. На смену поредевшим отрядам драгун Наполеон отправляет свой последний резерв – старую гвардию. И в тот момент, когда сопротивление англичан стало ослабевать, по правому флангу французских войск ударила вышедшая из леса армия Блюхера. Весть о столь мощном подкреплении в стане врага быстро распространилась среди императорских полков, и они начали отступать. О последующих событиях А. Манфред пишет: «Сбитые с толку, деморализованные неожиданным ударом с флангов в момент, когда ожидали поддержку, французские полки дрогнули и откатились. Отступление превратилось в бегство. Кто-то крикнул: „Спасайся, кто может!“ И этот лозунг паники довершил деморализацию войск. Управление боем было потеряно. Армия в беспорядке бежала с поля боя… Разгром был полный».

Так закончилась битва под Ватерлоо. Наполеон очень хорошо понимал, что вместе с поражением в этом генеральном сражении он фактически проиграл и всю войну. Но из своего многолетнего боевого опыта он также вывел правило: поражения – это преддверие побед. Поэтому даже сейчас великий полководец мог бы продолжать борьбу, но, как пишет А. Манфред, «он был уже предан в 1814 году в Париже». Поэтому теперь, по словам историка, его прежде всего интересовало, может ли он рассчитывать на поддержку французского общества сегодня, «на другой день после Ватерлоо». Это выяснилось очень скоро. «Возвращение в Париж, – пишет Манфред, – не сулило ничего хорошего. Как он и ожидал, и палата депутатов, и палата пэров, не задумываясь о завтрашнем дне, потребовали его немедленного отречения».

На следующее утро об исходе битвы при Ватерлоо знали не только в Лондоне и Париже, но и в Брюсселе и Германии. И только один человек продолжал оставаться в неведении – маршал Груши, ставший невольным виновником поражения французской армии. Где же он был и что делал все это время? Об этом, пожалуй, самом интригующем периоде в военной карьере последнего наполеоновского маршала Р. Делдерфилд пишет: «Он канул в неизвестность где-то на марше в направлении Гемблу (Жамблу), выступив из дыма битвы и пропав в тумане полемики по вопросам военной истории. Ни один из историков никогда не мог с уверенностью сказать, что же делал Груши в течение этих сорока восьми часов, но в этот исторический миг на весь XIX век была решена судьба Европы». Позволим себе не согласиться с первой частью этого утверждения: историки уже давно и подробно, с хронометром в руках изучили весь маршрут Груши и выяснили, почему незадачливый маршал вместо поддержки невольно оказал Наполеону медвежью услугу.

Погоня за призраком Блюхера

Отправившийся со своими солдатами 17 июня на поиски армии Блюхера маршал Груши ничего не знал о намерении Наполеона на следующий день дать бой англичанам. Прошагав всю ночь, его соединения так и не нашли следов пруссаков. Вернее нашли, но, как позже выяснилось, то, что они приняли за армию Блюхера, было всего лишь малой ее частью. По этому поводу А. Манфред пишет: «Преследуя пруссаков, он (т. е. Груши) не заметил, как основные силы Блюхера оторвались от него и пошли на соединение с Веллингтоном. Он сбился с пути и шел по пятам небольшого отряда Тильмана, ошибочно полагая, что он преследует Блюхера».

А поутру солдаты Груши вдруг услышали глухой грохот, от которого сотрясалась земля. Мощный орудийный огонь велся примерно на расстоянии трехчасового перехода от них. Это была канонада у Мон-Сен-Жана, положившая начало Ватерлоо. Груши же посчитал эту орудийную стрельбу действиями арьергарда Веллингтона при отступлении к Брюсселю. Он срочно собрал совет, на котором обсудил случившееся с офицерами. Те высказали мнение о том, что это император столкнулся с англичанами и ведет с ними ожесточенный бой. А потому участники совета единодушно призвали маршала идти в направлении орудийного гула. Но Груши колебался. Приученный к повиновению, он боязливо придерживался приказа императора – преследовать отступающих пруссаков. Видя его нерешительность, подчиненные от просьб перешли к требованию изменить маршрут и идти к месту огня. Но Груши остался непреклонным: он обязан в точности выполнять свой долг, пока император сам не изменит приказа.

Тогда генерал Жерар, правая рука маршала, попросил разрешить ему с одной дивизией и частью кавалерии направиться к полю битвы, обязуясь своевременно вернуться назад. Груши задумался. Этот решающий момент весьма эмоционально описан в новелле Стефана Цвейга: «Одну секунду думает Груши, и эта секунда решает его судьбу, судьбу Наполеона и всего мира. Она предопределяет, эта единственная секунда на ферме в Вальгейме, весь ход девятнадцатого века; и вот – залог бессмертия – она медлит на устах очень честного и столь же заурядного человека, зримо и явственно трепещет в руках его, нервно комкающих злополучный приказ императора. Если бы у Груши хватило мужества, если бы он посмел ослушаться приказа, если бы он поверил в себя и в явную, насущную необходимость – Франция была бы спасена. Но человек подначальный всегда следует предписаниям и не повинуется зову судьбы.

Груши энергично отвергает это предложение. Нет, недопустимо еще дробить такую маленькую армию. Его задача – преследовать пруссаков, и только. Он отказывается действовать вопреки полученному приказу. Недовольные офицеры безмолвствуют. Вокруг Груши воцаряется тишина. И в этой тишине безвозвратно уходит то, чего не вернут уж ни слова, ни деяния, – уходит решающее мгновение. Победа осталась за Веллингтоном.

И полки шагают дальше…

Груши встревожен и час от часу теряет уверенность, ибо – странно! – пруссаков все еще не видно, ясно, что они свернули с брюссельской дороги. Вскоре разведчики приносят подозрительные вести: по всей видимости, отступление пруссаков обратилось во фланговый марш к полю битвы. Еще есть время прийти на помощь императору, и все нетерпеливее ждет Груши приказа вернуться. Но приказа нет. Только все глуше грохочет над содрогающейся землей далекая канонада – железный жребий Ватерлоо».

Только подойдя к Вавру, полки Груши наткнулись на единственный прусский отряд – арьергард Блюхера под руководством генерала Тильмана. Как одержимые, бросились они на неприятельские траншеи и к вечеру заняли город. Но эта победа была уже бесполезна, ибо битва при Ватерлоо уже закончилась сокрушительным поражением императорской армии. Между тем Груши, до сих пор не знавший об этом, после боя у Вавра решил, что Наполеон должен был завоевать победу, и потому приготовился маршировать к Брюсселю. Но в это время из Катр-Бра прибыл гонец императора. Его привели к маршалу, который решил, что тот либо напился, либо сошел с ума, поскольку он бормотал что-то нечленораздельное с диким рассеянным видом, и его долго никто не мог понять, но, наконец, после упорных расспросов Груши и его генералы узнали, какая катастрофа постигла Наполеона у Мон-Сен-Жана и что они сами теперь находятся в большой опасности и должны как можно скорее отступать. Победоносная армия Блюхера была близко и свободно могла обрушить на них всю свою ярость и мощь.

Говорят, что когда Груши узнал о поражении Наполеона, он заплакал, так как отчетливо осознал, что потомки навсегда неумолимо будут связывать его имя с этим чудовищным поражением. И хотя дальнейшие действия маршала были безупречны, полководческая репутация Груши погибла безвозвратно, а его имя навсегда вошло в историю, навечно соединившись с разгромом у Ватерлоо…

После таких неутешительных новостей Груши начал действовать так, как должен был действовать раньше – тогда, когда Наполеон поручил ему преследовать прусскую армию. Сейчас, когда все погибло, маршал внезапно обнаружил незаурядную энергию, решительность и военное чутье. Действуя с необычайной энергией, он искусно и скоро маневрировал при поддержке Вандама, демонстрировавшего все свое высочайшее мужество и решительность. Им предстояло спасти правое крыло армии, отступить строем перед преследующим их противником, пробиться из нескольких исключительно трудных участков и не только сохранить снаряжение, но и попутно хорошенько позаботиться о раненых. Способность Груши справиться с этим трудным отступлением сильно контрастирует с той апатией и безынициативностью, которую он проявил до этого!

20 июня под Намюром его войска были атакованы прусскими корпусами Тильмана и Пирха. В завязавшемся сражении французы одержали победу и продолжили отход в пределы Франции. Однако этот успех уже ничего не мог изменить: ни судьбу Наполеона и его империи, ни репутацию самого Груши.

Маршал… упущенных возможностей

«Трагическое заблуждение Наполеона всем известно, – писал Виктор Гюго в романе „Отверженные“, – он ждал Груши, а явился Блюхер – смерть вместо жизни. Судьба порой делает такие крутые повороты: человек рассчитывал на мировой трон, а перед ним возникает остров Святой Елены». А С. Цвейг называл Груши «невольным вершителем судьбы Наполеона», ибо император до последней минуты верил, что «если его маршал подоспеет вовремя, над Францией еще раз засияет солнце Аустерлица». Но так ли уж виноват незадачливый маршал? И мог ли он помешать пруссакам прорваться к Ватерлоо или отвлечь на себя хотя бы часть войск Блюхера?

Действия Груши накануне и в день сражения многие современники и историки называли странными, загадочными и даже предательскими. По словам Наполеона, сказанным им на острове Святой Елены, Груши мог бы и должен был спасти положение. Он считал, что поле боя находилось не так уж далеко от Валена, дороги были не так уж и плохи, а пруссаки вовсе не следили за корпусом маршала неусыпно.

Однако на самом деле ситуация была гораздо сложнее, нежели ее представлял ссыльный император. Поле боя действительно находилось всего в 30 км. Но это если идти по прямой. А ведь войскам пришлось бы идти в обход по извилистым улочкам, которые были в плохом состоянии после прошедшего накануне сильного ливня. И можно предположить, что Груши смог бы добраться до поля битвы не раньше восьми-девяти вечера, когда сражение уже закончилось. Пруссаки в тот день прошли по тем же местам в Планшенуа, что заняло у них восемь с половиной часов, не считая задержки в Вавре. Груши предстояло пройти на три мили больше. Так что даже при самых оптимистичных расчетах он не мог подойти к полю битвы раньше или хотя бы в одно время с пруссаками. Его пехотные части просто физически не могли этого сделать. Вот какие доводы в защиту маршала приводит Н. В. Промыслов: «Груши получил задачу, которую было крайне трудно выполнить: он должен был найти и сковать армию, превосходящую его корпус по численности более чем вдвое. Весь следующий день маршал преследовал прусскую армию, а точнее, как выяснилось позже, отделившийся от основных сил корпус Тильмана. Когда в середине дня 18 июня маршал получил приказ императора идти к Ватерлоо, чтобы поддержать его в сражении против англичан, корпус Груши находился на большом удалении от места сражения, а часть его войска уже была втянута в бой с Тильманом».

Однако, независимо от этого, маршала есть в чем серьезно упрекнуть. С самого начала преследование отступающего Блюхера велось им очень вяло и непростительно медленно. Во время этого преследования Груши продемонстрировал отсутствие личной инициативы и в какой-то мере тактическую и стратегическую ограниченность. Несмотря на солидный военный опыт, он оказался совершенно несостоятельным в роли независимого командира, способного самостоятельно принимать решения в зависимости от складывающейся обстановки. К сожалению, каждый свой шаг маршал делал с оглядкой на Наполеона и на получение дальнейших указаний от него. Нет никакого сомнения, что будь на его месте такие маршалы, как Ланн, Даву, Массена, Сюше или Мюрат, ситуация была бы несколько иной. Действия Груши у Вавра должны были быть более решительными.

Кроме того, плохо была организована разведка, из-за чего не было точных сведений о действиях прусской армии. Если бы разведка действовала отлаженно и точно определила, что основная часть пруссаков двинулась от Вавра к Ватерлоо (а не к Брюсселю, как предположил Груши), то французы могли бы преследовать Блюхера с максимальной скоростью, чтобы отвлечь на себя по крайней мере хвостовые колонны двух прусских корпусов, а сил у Груши для этого было достаточно. Подобный удар, нанесенный во второй половине дня 18 июня, позволил бы Наполеону не вводить в бой против Бюлова корпус генерала Мутона, тем более что наступление пруссаков долгое время сдерживала молодая гвардия. Император мог бы тогда бросить корпус Мутона против англичан, и при таком наращивании удара Веллингтон, уже на три четверти побежденный, вряд ли смог бы удержать свои позиции и отступил бы.

Недостатки и промахи, допущенные Груши при выполнении поручения Наполеона, дают основание утверждать, что его маршальство – это история упущенных возможностей. Можно согласиться с известным военным историком и писателем Дэвидом Чандлером, который писал, что для Груши должность маршала оказалась «несоизмеримой с его способностями, особенно при встрече с таким искушенным противником, как старый вояка Блюхер». Кроме того, давая оценку Груши как военачальнику, историк вполне резонно замечает: «Совершенно необъяснимо… почему император поставил командовать правым флангом маршала Груши – талантливого кавалерийского генерала, мало знакомого с тактикой пехоты».

Да, конечно, из-за бездействия Наполеона, не организовавшего немедленного преследования разбитого у Линьи Блюхера, пруссаки опережали в движении французов на 15 часов. Но при этом, получив приказ на преследование, Груши смог собрать свои силы только 17-го пополудни и двигался за пруссаками недопустимо медленно. Оправдания маршала (как и некоторых историков, пытавшихся защитить его и обвинить в медлительности марша войск Груши Наполеона, плохую погоду и усталость солдат) в том, что его солдаты вынуждены были идти по размытым от дождя дорогам, а также сталкивались с другими препятствиями, покажутся не очень убедительными, если взглянуть на действия прусской армии и ее командиров.

Достаточно только посмотреть на карту и понять: чтобы попасть на поле Ватерлоо, Груши нужно было сначала разбить пруссаков, которые стояли между ним и полем Ватерлоо. Прусская армия тоже шла по плохим дорогам, размытым дождем, но она была ближе, численность солдат в ней была в три раза больше, чем в корпусе Груши. Блюхер оставил один корпус сдерживать маршала, а с остальными поспешил спасать союзников и успел вовремя, хотя мог и не успеть – дороги были действительно ужасными…

У Линьи по непролазной осенней нидерландской грязи армии Наполеона носились, как по учебному плацу. Войска вражеской коалиции не успевали соединиться и разлетались от ударов французов во все стороны. Наконец, изгнав с поля боя пруссаков под командованием фельдмаршала Блюхера, император отрядил маршала Груши преследовать отступающих и отправился на охоту за последним в этой кампании противником – британцами, которыми руководил герцог Веллингтон. Встреча самой блистательной армии с самой упрямой разразилась близ нидерландского (ныне бельгийского) городка Ватерлоо. Веллингтон, как обычно, выбрал самую удобную для обороны позицию. В осенней грязи его войска, как всегда, держались до последней возможности – даже когда сопротивление выглядело совершенно безнадежным. Чтобы прорвать британскую оборону, Наполеон бросил в бой последние резервы. Гром пушек даже сквозь туман разносился на десятки новомодных в ту пору – именно революцией введенных – километров. Эту канонаду слышали Блюхер и Груши. Но выводы сделали, однако, разные…

Блюхер не зря слыл старым лисом. Приказы он, конечно, тоже исполнял – но так, что авторы приказов только диву давались. Вот и сейчас он исхитрился ночью оставить перед носом у Груши скромный арьергард, а основные силы увел на выручку союзника. В авангарде Груши быстро почувствовали неладное. Слишком уж мало следов оставляла армия, за которой они гнались. А главное – слишком долго слышалась пальба у Ватерлоо. Если Веллингтон все еще не сломлен – не лучше ли прекратить преследование и помочь главным силам? В конце концов, генералы не выдержали – обратились к маршалу напрямую. Они не только сомневались в успехе своей погони, но и понимали: если британцы возьмут верх, бить пруссаков будет незачем. Понимал это и Груши.

У Наполеона была возможность выбирать, и его маршалы действительно были цветом армии. Но за всю свою карьеру Груши ни разу не ослушался приказа. А тут приказ был прямым и недвусмысленным: гнаться за пруссаками, не дать им оправиться и перегруппироваться. Именно поэтому военный совет, проведенный на марше, не изменил ничего – армия Груши продолжала погоню за призраком Блюхера, с каждым шагом удаляясь от Ватерлоо. Так что помощи Наполеону не предвиделось, хотя в обычных обстоятельствах помощь и не потребовалась бы. Последние французские резервы уже почти прорвали британскую оборону. Наполеон был в двух шагах от победы. Но в этот самый момент войска Блюхера ворвались на поле боя – и антинаполеоновская чаша весов перевесила.

После разгрома у Линьи прусские войска практически не имели возможности отдохнуть, однако они достаточно быстро собрались и так же быстро отошли к Вавру, где уже к полудню 17-го Блюхеру удалось собрать основную часть своих сил. Как отмечает английский историк Эдит Саундерс: «Дисциплина и организованность позволили пруссакам сделать то, что Наполеон посчитал невозможным». К сожалению, этого никак нельзя сказать о маршале Груши и его действиях. Да, дороги были размыты, войска из-за этого двигались медленно. Однако в истории войн можно найти много примеров маршей, выполненных при аналогичных погодных условиях (и, возможно, даже худших), правда, и это стоит отметить особо, благодаря решимости и решительности самого командующего и его офицеров. Перед Аустерлицем войска Даву прошли по раскисшим от оттепели дорогам, по колено в грязи, за два дня почти 140 километров, причем в первый день было пройдено почти 90 км. Скорость движения войск маршала Ланна, независимо от погодных условий, была всегда самой быстрой во французской армии. Марши Суворова под Рымником и Фокшанами тоже стоят того, чтобы быть упомянутыми здесь как пример, причем условия в этих случаях осложнялись тем, что, покрыв расстояния в 100 км, русские солдаты сразу же вступали в бой и выиграли оба сражения. Примеров можно приводить много, но достаточно и этих. Будучи опытным командиром, проведшим в наполеоновских походах много времени, Груши не мог не знать, какое пристальное внимание Наполеон уделял быстроте передвижения армии. А между тем корпус Вандама, входивший в группировку Груши, двигался со скоростью всего два километра в час, пройдя за полдня чуть более 7 километров.

Однако на этом история несчастий маршала Груши не заканчивается. В 10 часов вечера он после долгих размышлений написал Наполеону: «Сир, имею честь сообщить Вам, что я занял Жамблу, и моя кавалерия находится в Совеньере. Силы противника, численностью около 30 тысяч человек, продолжают отступать…Из многих источников стало известно, что по прибытии в Совеньер они разделились на три колонны; одна, по-видимому, пошла по дороге на Вавр, пройдя мимо Сарт-а-Вален, в то время как остальные направились в Перве. Из этого можно заключить, что одна часть намерена присоединиться к Веллингтону, центр под командованием Блюхера отступит к Льежу, тогда как другая колонна с артиллерией отступит к Намюру. Генерал Эксельманс имеет приказ послать сегодня вечером в Сарт-а-Вален шесть эскадронов, и три эскадрона – в Перве. Действуя в соответствии с их данными, в случае, если значительные силы пруссаков отступят к Вавру, я последую за ними, чтобы не допустить их возвращения в Брюссель и отделить их от Веллингтона. Однако если подтвердятся сведения о том, что основные силы идут к Перве, я буду преследовать их по дороге в этот город…»

Получив это донесение Груши, Наполеон, как это ни странно, не придал особого значения его содержанию. Между тем в письме, по словам Дэвида Чандлера, «приводилась правильная догадка Груши о том, что масса армии Блюхера на самом деле отступает к Вавру». Но император оставил рапорт маршала без ответа. «Это страшное упущение, – отмечает историк, – было исправлено им только в 10 часов утра, что явилось его первой большой ошибкой, совершенной 18 июня, ибо если бы он реагировал даже просто с обычной скоростью и осторожностью и приказал бы Груши направиться в Оэн, тогда только один корпус армии Блюхера в лучшем случае мог бы участвовать в битве при Ватерлоо».

А теперь обратимся к детальной хронике событий. Как уже упоминалось, накануне Ватерлоо, 17 июня, войска Груши вышли в поход лишь в два часа дня и продвигались с большими передышками чрезвычайно медленно. Остановившись на постой в местечке Жамблу, французский маршал получил точные сведения о продвижении прусских войск, но не сделал практически ничего, чтобы остановить их, хотя такие шансы у него, несомненно, были! Утром 18 июня, уже в день битвы при Ватерлоо, Груши отдал приказ о выдвижении только в 8 часов утра. В десятом часу утра завтрак Груши был прерван раздавшейся вдалеке канонадой. Генерал Жерар резко, но справедливо упрекнул командующего в бездействии и предложил немедленно идти на звук боя (это было начало битвы при Ватерлоо). Если бы Груши принял это разумное предложение, то, несомненно, догнал бы прусские войска, но он, сославшись на приказ Наполеона (дошедший с запозданием и потому фактически устаревший), настоял на преследовании армии Блюхера. Время было упущено, а вместе с тем катастрофически таяли шансы французской армии на победу.

Около 4 часов утра 18 июня Блюхер приказал корпусу Бюлова – свыше 30 тысяч человек – выступить из Вавра на поддержку Веллингтона, стоявшего на плато Мон-Сен-Жан, близ Ватерлоо. И хотя дороги были размыты сильным ливнем, авангард пруссаков уже к 12 часам дня сумел достичь местечка Сен-Ламбер (менее чем в 5 километрах от поля сражения). За Бюловым последовали оставшиеся корпуса5 прусской армии. Для прикрытия своих действий Блюхер оставил в Вавре только корпус генерала Тильмана (около 22 тысяч человек) с приказом как можно дольше сдерживать французские войска.

Что ж, энергия, смекалка и решительность Блюхера заслуживают всяческого одобрения. Вызывает уважение и его проницательность, чего никак нельзя сказать о дальнейших поступках безынициативного и нерасторопного маршала Груши. На протяжении всей ночи на 18 июня Груши пытался разобраться в ситуации. В 6 часов утра он написал Наполеону: «Сир, все рапорты и собранные сведения подтверждают, что противник отступает к Брюсселю, чтобы там сконцентрироваться или дать сражение после объединения с Веллингтоном. 1-й и 2-й корпуса армии Блюхера, по-видимому, идут – соответственно – к Корбе и Шомону. Должно быть, они покинули Туринн вчера в 8.30 вечера и шли всю ночь; к счастью, погода была такой плохой, что они вряд ли могли продвинуться далеко. Я вскоре отправляюсь в Сарт-а-Вален и оттуда поеду в Корбе и Вавр». Судя по этому рапорту, Груши явно недооценил своего противника и возможности его передвижения на марше.

По мнению таких выдающихся представителей военной науки, как Жомини, Клаузевиц, Шаррас и Уссе, Груши следовало сделать утром 18 июня все возможное, чтобы успеть пересечь Диль под Мустье и разместиться поближе к театру действий Наполеона. В таком случае, по словам Дэвида Чандлера, маршал «смог бы поставить своих людей в выгодную позицию для атаки во фланг прусских войск на их пути к Сен-Ламберу…». Правда, генерал Хэмли в своей книге «Военные операции» выражает иное мнение. По его словам, Груши не мог знать, что Веллингтон и Блюхер в течение дня окажутся в Ватерлоо: он полагал, что союзники объединятся в Брюсселе. Если бы таковым было их намерение, Груши, «направившись в Вавр, серьезно воспрепятствовал бы их сообщению с базой близ Лувена и либо помешал бы им осуществить их намерения, либо чудовищно осложнил бы их положение». Ошибкой Груши в это время было то, что он не смог разгадать истинные намерения противника.

Маршал решил в точности выполнять приказ Наполеона о преследовании армии Блюхера, которой не было уже у Вавра и движение которой к Мон-Сен-Жану прикрывал только корпус Тильмана. Но Груши еще больше укрепился в своей правоте, когда около 4 часов вечера получил приказ, подписанный начальником штаба французской армии Сультом и подтверждавший необходимость его войскам двигаться на Вавр.

Итак, Груши не спеша направился к Вавру, в то время как первые прусские батальоны уже выходили на правый фланг французов, ведущих бой у Мон-Сен-Жана. Но даже у Вавра маршал действовал не столь решительно и корпус Тильмана, имевший меньше сил, достаточно уверенно отражал все атаки французов. Только к концу дня Груши удалось сломить упорное сопротивление пруссаков, но этот частичный успех уже не имел никакого значения. Генеральное сражение кампании 1815 года у Ватерлоо, а с ним и вся война были проиграны.

Но не меньше просчетов накануне и в день битвы у Ватерлоо допустил и сам Наполеон. Помимо непозволительного промедления в преследовании армии Блюхера сразу же после сражения у Линьи, он не сумел своевременно и объективно оценить сведения, поступавшие к нему из разных источников, о продвижении и группировке сил противника. Так, незадолго до начала сражения у Ватерлоо Наполеон провел совет с главными офицерами своего штаба в Ле-Кайю. На нем впервые прозвучало осторожное предложение Сульта вызвать Груши, которое было отвергнуто императором с презрением. Точно так же Наполеон не прислушался, назвав «чепухой», к сведениям, полученным из сообщения принца Жерома о подслушанном накануне разговоре двух британских офицеров. Из него следовало, что Веллингтон и Блюхер планируют соединить силы во время грядущего сражения. Зато Наполеон принял предложение генерала Друо – подождать с началом сражения несколько часов, чтобы немного просох грунт после ночного ливня. В результате было принято решение начать главную атаку только в час дня, оказавшееся для французов роковым. Ведь если бы она была начата утром, то французы должны были бы обязательно победить англичан, поскольку Блюхер прибыл бы на поле слишком поздно, чтобы иметь возможность повлиять на исход битвы. Однако из-за своей крайней самоуверенности Наполеон был убежден, что «у нас девяносто шансов в нашу пользу и даже нет и десяти против нас».

Досадным промахом императора стал также запоздалый и маловразумительный ответ на вечернюю депешу Груши от 17 июня, продиктованный им лишь в 10 утра 18 июня. Вот что предписывалось в нем сделать маршалу: «Его величество желает направить вас к Вавру, чтобы подойти поближе к нам и присоединиться к нашим операциям, поддерживая с нами связь и оттесняя, гоня перед собой те части прусской армии, которые находятся на вашем направлении и которые остановились у Вавра. Вы должны достигнуть этого пункта как можно скорее». По мнению военных историков, это не было четким приказом-отзывом, но не было и приказом продолжать независимые действия.

И, наконец, последнее. Увидев, как на поле сражения появились тридцать тысяч пруссаков и направились против слабо прикрытого французского правого фланга, Наполеон и не подумал прекратить наступление, хотя это было еще вполне в его силах. Он все еще был уверен, что у него есть время и перевес сил, достаточный для завоевания решительной победы и над Веллингтоном, и над Блюхером. Повернувшись к Сульту, он самонадеянно воскликнул: «Нынче утром у нас было девяносто шансов в нашу пользу. Даже теперь у нас еще есть шестьдесят и только сорок против нас!» Правда, тут же император приказал добавить постскриптум к новому приказу, который приготовили для Груши. В нем маршалу наконец-то предлагалось не терять ни минуты в движении и соединяться с основными силами французской армии. Но вызывать Груши на поле Ватерлоо было уже поздно. Такой приказ должен был быть послан Наполеоном несколькими часами раньше, чтобы его можно было успеть выполнить.

Историю, как известно, нельзя переписать заново. Но, изучив и проанализировав впоследствии исторические факты, можно рассмотреть и оценить события с разных сторон, чтобы потом сделать из них правильные выводы. Как известно, творцы наполеоновской легенды, и в первую очередь сам Наполеон, находясь на острове Святой Елены, возложили всю вину за поражение при Ватерлоо на Эммануэля Груши. Но детальное исследование историками всех обстоятельств сражения убедительно показало, что неудачливый маршал был виновен в этом лишь отчасти. И более того: если уж говорить о степени вины в поражении маршала и главнокомандующего, то современные исследователи склонны прежде всего винить последнего. Ибо Наполеон, поручив ответственное задание Груши, с самого начала невольно «постарался» сделать все, чтобы затруднить ему его выполнение. Если маршала можно обвинить в том, что он медленно и бездарно исполнял приказы, то главнокомандующий – столь же несвоевременно и без учета меняющейся ситуации их отдавал. Так что плачевный исход сражения они обеспечили, что называется, фифти-фифти, способствуя тому, что в 1815 году была поставлена последняя точка в истории наполеоновских войн.

Жизнь после Ватерлоо, или 30 лет спустя

Узнав в середине 19 июня о разгроме французской армии у Ватерлоо, Груши решил отступать во Францию через Намюр. Там его нагнали прусские войска. Несмотря на то, что численность противника намного превосходила силы французов, маршал сумел нанести ему два поражения. По словам Н. В. Промыслова, он привел в Филипвиль, где собрались остатки наполеоновской армии, «боеспособное соединение численностью около 25 тысяч человек». Историк отмечает и такой интересный факт, свидетельствовавший о его приверженности Наполеону и готовности служить если не ему, так его наследнику: «Когда маршал узнал о повторном отречении императора, то немедленно привел своих солдат к присяге на верность Наполеону II, хотя у него не было на этот счет никаких указаний».

Если для Наполеона после поражения у Ватерлоо все было кончено, то Груши еще какое-то время оставался в строю. «Формально война еще продолжалась, – пишет Н. В. Промыслов, – и 26 июня на Груши было возложено командование северной армией». Предполагалось, что он возглавит оборону Северной Франции от наступавших союзников. Приказы императора уже не достигали Груши, и он самостоятельно провел с блистательной быстротой свой корпус через Рокруа, Обиньи, Ревель к Реймсу и далее на Париж. При иных, более благоприятных обстоятельствах его корпус вполне мог оказаться решающим звеном в продолжении кампании 1815 года, но политическая ситуация не дала Наполеону возможности воспользоваться силами Груши. Созданное в стране временное правительство подготавливало возвращение Бурбонов. Маршалу, который прекрасно понимал, что он вряд ли сможет продолжить карьеру при Людовике XVIII, ничего не оставалось, как 29 июня подать тогдашнему военному министру Луи Никола Даву прошение об отставке.

Груши поселился в своем поместье в департаменте Кальвадос. Но мирная тихая жизнь в домашнем кругу длилась недолго. 24 июля 1815 года вышел первый проскрипционный список, в котором его имя значилось в числе тех, кто особенно способствовал возвращению Наполеона и был «активным сторонником и пособником узурпатора». А 1 августа король лишил его маршальского титула.

Под страхом смертной казни Груши поначалу пришлось скрываться от нависшей опасности в деревенской хижине, а потом и вовсе бежать из Франции. Вот как описывает Н. В. Промыслов трудности, которые пришлось преодолеть ему на пути в Америку: «Опасаясь многочисленных прусских патрулей, маршал ночью добрался до побережья Ла Манша, где ему пришлось вплавь преодолевать значительное расстояние до лодки, которая дожидалась его в открытом море. На этой лодке Груши добрался до острова Гернси, где через несколько недель сумел сесть на корабль, плывший в Америку».

Он прожил в США четыре года. В 1817 году туда же приехал и его сын Альфонс, которому, по словам Н. В. Промыслова, тоже «не нашлось места в армии Бурбонов». Вернуться на родину Груши смог лишь после королевской амнистии 1819 года[20]. Его возвращению очень способствовал маршал Даву, который после королевской опалы был вновь призван на службу и получил от Людовика XVIII звание пэра Франции. Используя свое влияние, положенное ему по новому статусу, «железный маршал» написал королю в августе 1819 года письмо, в котором ходатайствовал за генералов Груши, Клозеля и Жиля. «Сир, – обращался Даву к королю, – убедившись во всей силе Вашей доброты по отношению ко мне, я смиренно прошу Ваше Величество помочь моим трем бывшим сослуживцам: генералам Груши, Клозелю и Жилю, и позволить им вернуться (во Францию). Оказавшись тогда в трудных и чрезвычайных обстоятельствах, которые Ваше Величество великодушно простило и забыло, я посчитал себя обязанным вступиться за них перед тогдашним министерством (во время „белого террора“ 1815 года), объяснив, что вся их вина заключалась в том, что они честно исполняли мои приказы. Назначенный Вашим Величеством на высокий пост… могу ли я делать вид, что не замечаю несчастий этих людей, невольным виновником которых я являюсь. Ваше Величество, следуя примеру своих августейших предшественников, не раз проявляло свое милосердие. Попросив еще раз проявить великодушие и понимая, что это качество является главным секретом его сердца, я уверен в вашем правильном толковании моего обращения, которое продиктовано единственным желанием объединить вокруг его трона всех бывших командиров армии, пополнив их ряды еще тремя генералами, имеющими хорошую репутацию. Возвращение их в столицу было бы полезным и свидетельствовало бы о том, что прошлое навсегда забыто, и что слезы вытерты Вашей августейшей рукой, и всех впереди ждет еще более счастливое будущее.

Я уверен, что мой демарш не удивит Ваше Величество, и он истолкует его как проявление совести с моей стороны. Моя надежда на положительное решение вопроса подкрепляется уверенностью в том, что до моего к Вам обращения, сир, за генералов Груши и Жиля просил один принц, которого вы любите называть своим сыном и возвышенность чувств которого делает его достойным столь высокого звания…»

Принц, о котором упоминает в письме маршал Даву, – не кто иной, как тот самый герцог Ангулемский, королевский родственник, о котором уже упоминалось в первом разделе этой главы. Вот и пришло время рассказать о том, за какие же заслуги Груши снискал покровительство столь высокой особы. Оказывается, что во время «Ста дней» в марте 1815 года перед отъездом в Лион Наполеон поручил маршалу пленить герцога Ангулемского, который, будучи генеральным наместником королевства, выступил против него из Тулона. В своих мемуарах Груши пишет о том, что император намеревался обменять королевского племянника на императрицу Марию-Луизу, которую якобы против ее воли удерживали в Вене. Маршал, опасаясь того, что пленника может постичь трагическая участь герцога Энгиенского[21], помог ему бежать. Большинству исследователей такой вариант обмена представляется более чем невероятным, и они сомневаются, что у Наполеона могло быть такое намерение. Тем более что сам он, уже находясь на острове Святой Елены, отозвался на слова маршала следующим образом: «Груши хотел оправдаться за мой счет: то, что он говорил, столь же верно, как если бы я приказал ему привезти мне герцога Ангулемского в Париж и он бы выполнил это повеление. Несмотря ни на что, я уважаю Груши и именно поэтому называю его добродетельным врагом».

Так можно ли доверять версии, изложенной Груши в его мемуарах, или она является своеобразной местью маршала экс-императору за его обвинения в поражении у Ватерлоо? Н. В. Промыслов, подробно исследовавший биографию Э. Груши, установил подлинные факты, связанные с пленением герцога Ангулемского. Вот как они выглядят в его изложении: «В марте 1815 г., после вступления Наполеона в Париж, на юге Франции роялисты подняли мятеж, который возглавил герцог Ангулемский. Борьбу с мятежниками поручено было вести генералу Груши, который неоднократно демонстрировал навыки проведения полицейских операций. Получив на территории восстания всю высшую власть, генерал и в этот раз оправдал доверие, справившись с мятежом менее чем за 20 дней.

Успех Груши в действиях против восставших оказался столь стремительным, что 7 апреля он даже задержал своим приказом наступление дивизии Пире, чтобы дать возможность герцогу Ангулемскому добраться до побережья и отплыть из Франции. Генерал не хотел, чтобы герцог попал в плен, так как боялся повторения истории с герцогом Энгиенским. Кроме того, генерал, вероятно, не исключал возможность повторного падения Наполеона, а в этом случае судьба человека, отправившего на казнь наследника французского трона, была бы незавидной. Но задержка наступления не помогла, и герцог был арестован в районе Пон-Сент-Эспри 8 апреля. Генерал Груши лично обещал адъютанту герцога, что приложит все усилия, чтобы сохранить герцогу жизнь. Наполеон тоже не хотел суда над одним из Бурбонов, полагая, что это может ухудшить положение Марии-Луизы и его сына, которые находились в Австрии, поэтому император поддержал Груши во всех решениях относительно герцога Ангулемского. 16 апреля герцог, согласно заключенной с Груши Ла-Палюдской конвенции, прибыл в Сетт, сел на корабль и отплыл в сторону Испании».

Таким образом, становится очевидным, что у Наполеона не было «кровожадных» планов относительно герцога Ангулемского. И все-таки плен не сулил ничего хорошего королевскому племяннику. За избавление от него он действительно мог быть благодарен маршалу Груши, который, спасая герцога, в свою очередь дальновидно заручился его поддержкой на будущее при смене власти.

Возвращение Груши домой не было триумфальным. Людовик XVIII не признал его маршальского звания, дарованного ему «узурпатором». Груши пришлось довольствоваться тоже очень высоким, но не столь почетным чином генерал-лейтенанта. Впрочем, о каких-либо должностях для этого сомнительного, с официальной точки зрения, человека речь не шла. А новый король Карл X, взойдя на престол в 1824 году, вообще отправил Груши в отставку.

Некоторые изменения в жизнь Груши внесла Июльская революция 1830 года, свергнувшая навсегда династию Бурбонов. Новый король-буржуа Луи-Филипп признал некогда отобранные у Груши звания пэра и маршала Франции, однако никакого назначения ему также не дал. Оставшись не у дел, Груши занялся систематизацией жизненных воспоминаний, пытаясь оправдать свое поведение в трагические дни Бельгийской кампании 1815 года. На их основе сыном Альфонсом и внуком Жоржем де Груши позже были написаны мемуары маршала, которые увидели свет в Париже уже после его смерти, в 1874 году. Сам Эммануэль Груши при жизни успел опубликовать несколько произведений, в которых полемизировал с бонапартистскими историографами, в частности с генералом Гурго[22] и герцогом Ровиго[23]. Но, как пишет Н. В. Промыслов, «ни сам маршал, ни его потомки не смогли перебороть бонапартистскую легенду, которая стала доминирующей в европейском общественном мнении».

Активного участия в политической жизни страны Груши больше не принимал: военные походы теперь ему заменяли частые путешествия, в которых его сопровождала вторая жена, бывшая актриса Фанни Юа. Во время одного из таких вояжей, возвращаясь из Италии, 29 мая 1847 года старый маршал, едва перешагнув 80-летний рубеж, заснул вечным сном в небольшом южном городке Сент-Этьенн.

Как замечает Рональд Делдерфилд, «история обошлась с Груши безжалостно. Ей известны „генералы-удачники“. Таким был Веллингтон, таким был Кромвель. В годы Второй мировой войны таким был Монтгомери. Солдаты всегда с энтузиазмом следуют за полководцем с такой репутацией. А Эммануэль Груши, напротив, был неудачником…». Такого же мнения придерживается и российский историк В. Н. Шиканов. Характеризуя деятельность маршала, он пишет: «Его имя навсегда осталось покрытым презрением поклонников Наполеона. На этом фоне затерялись или остались в тени подлинные заслуги Эммануэля Груши, потомственного дворянина, не жалевшего сил и крови для защиты обновленного отечества». Отмечает это обстоятельство и Н. В. Промыслов: «Только во второй половине XX в. стали появляться работы историков, в которых дается более взвешенная оценка событий 16–19 июня 1815 г., но и до сегодняшнего дня имя маршала Груши остается связанным лишь с битвой при Ватерлоо, тогда как вся его предыдущая почти тридцатилетняя карьера остается недостаточно изученной».

Но как бы ни судили о действиях маршала ученые, как бы ни пытались взвесить на весах истории долю его вины в поражении под Ватерлоо, вердикт ему теперь вынесен самой Вечностью. Точно так же, как и его великому обвинителю. Вечность давно примирила обоих не только на небе, но и на земле. В 1840 году прах императора Франции Наполеона Бонапарта был возвращен домой и занял почетное место в Доме инвалидов. Торжественная церемония погребения, несмотря на зимнюю стужу, собрала немало ветеранов-бонапартистов. Был среди них и Эммануэль Груши. Через семь лет после этого события скончался и старый маршал. Его останки покоятся на традиционном месте захоронения маршалов Франции – столичном кладбище Пер-Лашез. А сердце маршала, так же как и останки Наполеона, находится в склепе Дома инвалидов. Таким образом, смерть опять свела вместе и навеки примирила великого завоевателя и его «добродетельного врага».

Список литературы

1. Д’Абрантес Л. Записки герцогини Абрантес, или Исторические воспоминания о Наполеоне, революции, директории, консульстве, империи и восстановлении Бурбонов. – М., 1835. – Т. 3.

2. Бурьенн Л. А. Записки г. Бурьенна, государственного министра о Наполеоне, директории, консульстве, империи и восстановлении Бурбонов. – СПб., 1834. – Т. 3. Ч. 5.

3. Вагман И. Я. и др. Знаменитые полководцы. – Харьков: Фолио, 2014.

4. Вандаль А. Возвышение Бонапарта. – СПб., 1905.

5. Военский K. а. Наполеон I и его маршалы в 1812 г. – М., 1912.

6. Делдерфилд Р. Ф. Братья и сестры Наполеона. – М., 2001.

7. Делдерфилд Р. Ф. Закат Империи: пер. с англ. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2002.

8. Делдерфилд Р. Ф. Маршалы Наполеона. – М., 2001.

9. Дерябин А. И. Сражение при Ватерлоо 18 июня 1815 года. – М., 1997.

10. Дживелегов А. К. Александр I и Наполеон. – М., 1915.

11. Дживелегов А. К. Армия Великой французской революции и ее вожди. Исторический очерк. – М.; Пг., 1923.

12. Егоров А. А. Маршалы Наполеона. – Ростов н/Д: Феникс, 1998.

13. Жомини А. Политическая и военная жизнь Наполеона, Ч. 1. – СПб., 1844.

14. Залесский К. А. Наполеоновские войны. – М.: Астраль, 2003.

15. Захаров С. Трагедия полководца. Маршал Ней в 1815 году.

16. Земцов В. Н. Битва при Москва-реке. – М., 2001.

17. Кирхейзен Г. Женщины вокруг Наполеона. – М., 1912.

18. Кирхейзен Ф. Наполеон Первый. Его жизнь и его время. – М.: Терра, 1997.

19. Коленкур А. Мемуары. Поход Наполеона на Россию. – Смоленск, 1991.

20. Лускатов М. Военные плеяды Наполеона и Александра. Часть I. – ЗС 10/2011.

21. Лысяк В. Ампирный пасьянс.

22. Людвиг Э. Наполеон. – М., 1998.

23. Максимы и мысли узника Святой Елены. Рукопись, найденная в бумагах Лас Каза. – СПб., 1995.

24. Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. – М., 1998.

25. Наполеон. Избранные произведения. – М., 1956.

26. Нерсесов Я. Н. Маршалы Наполеона.

27. Нечаев С. Ю. Десять загадок наполеоновского сфинкса.

28. Погосян В. А. Армяне – сподвижники Наполеона: история и мифы. – Ереван, Эдит Принт, 2009.

29. Промыслов. Н. В. Эммануэль Груши (Исторические портреты).

30. Рошешуар Л.-В.-Л. де. Мемуары графа де Рошешуара, адъютанта Императора Александра I (Революция, Реставрация и Империя). – М., 1915.

31. Рустам. Моя жизнь рядом с Наполеоном. Воспоминания мамлюка Рустама Раза, армянина. – Ереван, 1997.

32. Саундерс Э. Сто дней Наполеона. – М., 2002.

33. Сегюр Ф. Поход в Москву в 1812 году. Мемуары адъютанта. – М., 2002.

34. Скляренко В. М. и др. Загадки истории. Великие завоеватели. – Харьков: Фолио, 2013.

35. Скляренко В. М., Рудычева И. А., Сядро В. В. Загадки истории. Наполеоновские войны. – Харьков: Фолио, 2012.

36. Скотт В. Жизнь Наполеона Бонапарта – императора французов. – М., 1995. Т. 1. Кн. 1–2.

37. Слоон В. Новое жизнеописание Наполеона. – М., 1995. Т. 2.

38. Соколов О. Ульмская операция 1805 г. // Историческое обозрение. – Орел, 1991.

39. Сухомлинов В. Мюрат Иоахим-Мюрат – король Обеих Сицилий. – СПб., 1896.

40. Сьюард Д. Семья Наполеона. – Смоленск, 1995.

41. Тарле Е. В. Наполеон. – М., 1992.

42. Тарле Е. В. 1812 год. – М., 1994.

43. Трачевский А. С. Наполеон I. Первые шаги и консульство. – М., 1907.

44. Троицкий Н. А. Маршалы Наполеона.

45. Тэн И. Наполеон. – М., 1912.

46. Тюлар Ж. Мюрат или пробуждение нации. – М., 1993.

47. Фролов Б. Военные противники России.

48. Чандлер Д. Военные кампании Наполеона. – М., 1999.

49. Шаррас. История кампании 1815 года. Ватерлоо. – СПб., 1868.

50. Шиканов В. Н. Созвездие Наполеона: маршалы Первой империи. – М., 1999.

Примечания

1

Выделено курсивом Н. А. Троицким.

2

Здесь и далее выделено авторами.

3

Князь Невшательский – маршал Луи Александр Бертье, бывший в 1799–1814 гг. начальником штаба Наполеона. Им разработаны основы штабной службы, использованные во многих европейских армиях.

4

Речь идет о знаменитой Вандомской колонне, воздвигнутой в память побед, одержанных Наполеоном в 1805 году.

5

Эрик Перрен, один из лучших биографов Мишеля Нея, в своей книге «Маршал Ней: храбрейший из храбрых» утверждает, что будущий маршал, еще будучи адъютантом генерала Клебера, под его влиянием стал сначала членом масонской ложи «Девять сестер», а потом и ее магистром. С самого начала Великой французской революции, с 1789-го по 1792 год, она была преобразована в «Национальное общество». Что же касается пребывания Нея в тайном обществе «Черный орел», то конкретных данных об этом историкам найти не удалось – уж очень плотной оказалась пелена тумана, за которой скрыта его деятельность. Попытка изучить Архив Общества розенкрейцеров, существовавший в Англии в начале XIX века, успехом не увенчалась – в 1846 году он внезапно сгорел.

6

Правда, сама графиня Сент-Эльм пишет в воспоминаниях о том, что спасла своему любовнику жизнь, отдавшись жадному на подобного рода жертвы князю Веллингтону.

7

В отличие от большинства авторов, Вальдемар Лысяк в своей книге «Ампирный пасьянс» утверждает, что человек по имени Питер Стюарт Ней обосновался не в Северной, а в Южной Каролине, в поселении под названием Черо.

8

Наполеон II, король Римский, он же герцог Рейхштадтский, умер 22 июля 1832 года.

9

Нижняя палата французского Парламента.

10

Происхождение и национальность Ивана Осиповича де Витта определить затруднительно. Он был сыном знаменитой авантюристки Софии Глявоне и польско-литовского генерала (по другим данным – польско-украинского помещика) Иосифа де Витта, а также внуком подольского архитектора голландского происхождения. В некоторых источниках его называют «полуполяком-полугреком».

11

Известно, что с Полиной де Витта свел князь А. И. Чернышёв – резидент русской разведки, состоявший в 1809 году при французском императоре. Этот факт может свидетельствовать о том, что де Витт либо приехал во Францию по заданию русской разведки, либо уже там был завербован А. И. Чернышёвым. Достоверно известно лишь одно: в русских документах 1812 года граф числился резидентом военной разведки 2-й армии генерала Петра Багратиона.

12

Со своей женой, урожденной княжной Любомирской, граф де Витт фактически не жил с 1813 года. Многое говорит о том, что это был брак по расчету, причем не столько материальному, сколько, если можно так сказать, служебному.

13

Корсика формально находилась под властью французских Бурбонов, но фактически там наблюдалась анархия переходного периода.

14

Произношение своей фамилии на Бонапарт Наполеон изменил только в 1796 году.

15

В переводе со шведского «Дезидерия» значит «желанная». Такое имя дали шведы своей умной и доброй королеве.

16

Людовик (Луи-Антуан), герцог Ангулемский был представителем старшей линии династии Бурбонов. В 1830 году он всего лишь 20 минут номинально «царствовал» как «Людовик XIX», а с 1836 года и до конца жизни оставался главой французского королевского дома в изгнании.

17

По другим данным, Наполеон подписал указ о назначении Э. Груши маршалом Франции 17 апреля.

18

Сам же Груши в своих мемуарах пишет о том, что Наполеон якобы хотел назначить его маршалом еще после битвы при Вошане (14 февраля 1814 г.), в которой особо отличилась руководимая им кавалерия. Однако такого рода сведения найти в других источниках не удалось.

19

В военной истории распространены и другие названия этой битвы: прусские войска называли его сражением при Бель-Альянсе, а французы – при Мон-Сен-Жан.

20

По одним данным, Груши вернулся во Францию в 1819 году, по другим – в 1820-м.

21

Луи Антуан Анри де Бурбон-Конде, герцог Энгиенский был схвачен на рассвете 21 марта 1804 года по ложному обвинению в организации заговора против Наполеона и после издевательского суда ночью расстрелян. В действительности единственное его «преступление» заключалось в том, что он был «рожден Бурбоном».

22

Генерал-лейтенант Гаспар Гурго – адъютант Наполеона, последовавший за ним в изгнание на остров Святой Елены.

23

Генерал Анн Жан Мари Рене Савари, герцог Ровиго – адъютант Наполеона, который некоторое время руководил его формально не существовавшей секретной службой. Был исполнителем операции по похищению и убийству герцога Энгиенского.

Content

Валентина Скляренко
Ірина Рудичева
Володимир Сядро
Загадки истории
Маршалы и сподвижники Наполеона

Созвездие Наполеона

Одиннадцать пуль для маршала Нея Ушедший в бессмертие

«Я обещал ей, что приеду домой генералом»

Князь Московский или Москворецкий?

Душа «бунта маршалов»

И снова «Да здравствует Император!»

Последняя ошибка Рыжегривого льва

«Пуля, которая убьет его, еще не отлита»

Загадочный визит мадам де Сент-Эльм

Предсмертное признание мистера Питера Стюарта Нея

Миф о «третьем сыне», или Конец легенды

Ушедший в бессмертие

Последняя авантюра беглого маршала Родословная с сюрпризами

«…я не ошибался, став солдатом…»

«Гусар не знал в сраженьях страха…»

По инструкции Наполеона

В родственниках у императора, или Мой шурин – Наполеон!

Незадачливый «король казаков»

«Не может Мюрат выступить против меня!»

Последняя авантюра беглого маршала

Ж. Б. Бернадот: соратник или соперник? Гасконец против корсиканца

Карьерист или бесстрашный герой?

Гасконец против корсиканца

Возлюбленная Наполеона и жена Бернадота в одном лице

Король по протекции русской разведки

Нелегкий выбор герцога Рагузского «Король Мармон»

По примеру своих предков

Судьбоносное знакомство

Первые победы

Головокружительный взлет Мармона

Долгожданный маршальский жезл

«Король Мармон»

Фиаско при Саламанке

Снова победы и снова поражения…

Капитуляция Парижа

Непростое решение герцога Рагузского

Так был ли маршал Мармон предателем Наполеона?

Жизнь после падения империи

Опала верного Брюна Из литераторов в офицеры

Беспокойная юность

В вихре революции

Из литераторов в офицеры

Звездный час в военной карьере Брюна

Опала верного Брюна

Чем Брюн не угодил Наполеону?

От самосуда в Авиньоне до убийства мадам де Ламбаль в Париже

Фатальная ошибка Груши Дворянин в мундире рядового

Дворянин в мундире рядового

Взлеты и промахи «храброго трудяги»

Лучше бы их пути не пересеклись…

Последний поход

Роковое промедление

«Где же Груши?»

Погоня за призраком Блюхера

Маршал… упущенных возможностей

Жизнь после Ватерлоо, или 30 лет спустя

Список литературы

Примечания