Александр Войнов

И прости нам грехи наши

Кирилл уже затруднялся припомнить каким шальным ветром прибило к ним тощего безликого очкарика лет тридцати по имени Стеф, смахивающего на странствующего музыканта-шарманщика, у которого от тяжелой шарманки перекосило плечо. Но в памяти до сих пор иногда всплывал образ влюбчивого авантюриста со странной судьбой.

Много времени прошло с тех пор, когда в привокзальном кафе ближе к вечеру собирались наперсточники, лотерейщики, подкидчики с переворотчиками и прочая шершавая аферистическая публика.

Стеф скупал у них золотые «обручалки», перстни, сережки и цепочки, которые были желанной добычей аферистов и, ввиду не совсем благовидного происхождения, продавались ниже реальной стоимости.

Электронных портативных весов, которыми сейчас пользуются скупщики золота, еще не было и в помине, и Стеф взвешивал на маленьких весах с дужкой, на которых охотники отмеряют дробь. Подозрительный карманник Венька по прозвищу Шуфутинский неоднократно высказывал сомнения в их точности, но клиенты Стефа на это не обращали внимания.

Скупщику были не по нутру замечания слишком внимательного щипача, но он никак на них не реагировал. Подняв вверх правое плечо, Стеф плотнее закутывался в серое твидовое пальто, цветастым носовым платком протирал очки и подальше прятал перетянутое резинкой тугое портмоне.

Кирилл часто наблюдал за новоявленным скупщиком и по старой привычке пытался, анализируя, отнести его к той или иной категории проходимцев. Делалось это очень просто. Он мысленно перебирал в памяти бесчисленное множество самых характерных типажей, с которыми приходилось сталкиваться, и, проводя параллель, примерял к ним объемный портрет Стефа. Учитывалось не только внешнее сходство, но и мимика, одежда, характерные движения и другие мелочи, на которые чаще всего никто не обращает внимания. На удивление, многократно проверенный способ давал сбой. На Стефа так и не нашлось подходящего лекала.

В тот вечер дела у Стефа шли не очень успешно, и фарт был явно не на его стороне. Шел дождь со снегом, погода для аферистов была не летная, и за все время он «принял» только два кольца, из которых одно оказалось низкопробным, а второе было и вовсе сомнительной пробы. Стеф потер его ляписом, с сомнением покрутил в руках, но все-таки взял, соблазнившись низкой ценой.

«Если не золото, продам кому-нибудь в Высокополье», – подумал он.

Играя в карты с Шуфутинским за соседним столом, Кирилл украдкой поглядывал в сторону скупщика, наблюдая за манипуляциями Стефа.

Как обычно, Венька вел себя в игре безобразно. Пока ему не везло, он сидел тихо, как мышь. Но как только ему пошла карта, карманник заважничал, стал говорить прибаутками, а получив в прикупе козырного туза, вовсе ошалел от счастья. Отложив карты, щипач встал из-за стола, сделал поклон немногочисленной аудитории, послал воздушный поцелуй грудастой барменше и, поглядывая на Стефа, запел низким сипловатым баритоном.

Карманник запустил обе руки под мышки и сделал несколько танцевальных телодвижений. Неожиданно побелев лицом, он схватился за сердце и, цепляясь за Стефа, стал медленно оседать на пол. Скупщик от неожиданности шарахнулся в сторону, но движимый человеколюбием, бросился к умиравшему.

– Дышать нечем. Воздуху не хватает, – чуть слышно прохрипел Венька, закатывая глаза.

Не раздумывая, Стеф подхватил старого прохвоста под белые руки и повел к окну. Несколько глотков пропитанного автомобильными выхлопами свежего воздуха моментально вернули Вениамину прежнее хорошее самочувствие. Он освободился от не прошеной опеки Стефа, не доиграв партию, рассчитался с Кириллом и жизнерадостно заторопился к выходу. Моментально оценив ситуацию, Кирилл догнал его только в подземном переходе.

– Он скупает для меня. Придется сделать возврат, – шепотом соврал он на ухо карманнику, нащупывая в его рукаве толстое портмоне Стефа, с которого Венька уже успел сорвать резинку.

Когда Кирилл возвратил скупщику его казну и отказался от вознаграждения, Стеф накрыл стол, и они просидели в соседнем ресторане до утра.

* * *

При всем богатстве воображения, Кирилл никогда не смог бы и предположить, кем был его новый знакомый. Оказалось, что Стеф, он же Стефан Радзивилл, потомок древнего шляхетского рода, был художником-реставратором, специализирующимся на реставрации и росписи церквей. Родом он был из подо Львова, но дома жил редко.

Художник путешествовал по монастырям, изредка перебиваясь случайным заработком. В прошлом году ему улыбнулась удача. В старом глухом селе Высокополье он подрядился сделать ремонт в маленькой церкви, которая давно нуждалась в реставрации. Заказчики, в целях экономии, дали художнику в помощь двоих монахов и за год работа была почти закончена.

Все это время Стефан снимал комнату в доме по соседству с храмом, а мастерской ему служил старый, заброшенный флигель, стоявший в углу двора. Жилось художнику ладно и спокойно, пока к его квартирной хозяйке не вернулась из города, окончив медицинское училище, дочка Альбина по прозвищу Карамель. Лучшего определения для нее нельзя было и придумать.

Несмотря на незавидную наружность, шляхтич имел душу весьма романтическую и это решило его дальнейшую судьбу. К тому времени он уже получил большую часть гонорара за реставрацию церкви и был финансово независимым. Стоящих женихов в селе было не так уж много и Стеф, недолго думая, покорил сердце красавицы Карамели. Дело шло к законному браку.

Но, как часто бывает в подобных жизненных ситуациях, в ход событий вмешался казенный король. Альбина устроилась медсестрой в сельскую больницу и, не теряя времени на раздумья, закрутила роман с черноусым красавцем главврачом.

Несостоявшийся жених не находил себе места. Он день и ночь напролет думал, как вернуть ускользающее счастье. И тут в его разгоряченную шляхетную голову пришла единственно правильная мысль. Он решил взять красавицу Карамель кушом. Но для этого надо было стать очень богатым человеком. Начальный капитал влюбчивый реставратор решил заработать на скупке краденого золота, а вырученные деньги умножить, прокрутив операцию с редкостными почтовыми марками, переправив их контрабандой в Польшу.

– Прысягаюсь, так чи инакше, вона буде моею, – заявил художник при очередной встрече с Кириллом, – и, якщо ця пся крев, эскулап буде заважаты, я его вбью.

Демонстрируя серьезность своих намерений, очкарик откинул полу пальто и, не вынимая руки из кармана, через разрез в подкладке, погладил обрез охотничьего ружья.

«А очкарь не такой уже и беззащитный», – подумалось новому знакомому Стефа.

Кирилл ни разу не был за границей, вдобавок не имел никакого отношения к почтовым маркам, но предложение принять участие в филателической контрабанде принял охотно, поставив единственное условие:

– Я ничего не вкладываю. Денег у меня нет.

Стеф недовольно блеснул линзами очков, но все-таки согласно кивнул головой. Недостающие для закупки партии почтовых марок деньги контрабандисты заняли у негоцианта Виктора Апазиди, по прозвищу Грек. Заимодавец не стал вникать в суть дела, но предупредил Кирилла:

– Я этого Птициана не знаю и знать не хочу. Ты за все в ответе. Расчет сразу по возвращении.

У Кирилла сразу же возникли сомнения в целесообразности его участия в этой авантюре, но его недоверие к деловым качествам Стефа реставратор развеял как дым. Он записал фамилию, имя, отчество, дату рождения и, получив на руки две фотокарточки, уехал в Москву. А через неделю, вернувшись, вручил Кириллу новенький, пахнувший типографской краской загранпаспорт, с консульской печатью и дипломатической визой. В силу своей наружности, с таким документом, Кирилл вполне мог сойти за посла или атташе, но и на роль повара или шофера при посольстве мог согласиться не задумываясь. Такая скорость оформления загранпаспорта немного настораживала, но в тоже время внушала уважение.

Закупив марки и надежно спрятав их под подкладкой новенького кожаного чемодана, «дипломатические представители» заехали в Высокополье.

– Нужно потолковать кое с кем по душам перед отъездом, – мрачно заявил Стеф.

* * *

День был будний и в только что отремонтированной церкви, пахнувшем свежей краской, лаком и ладаном не было ни души. Большая часть икон уже была развешена и с них печально и внимательно смотрели лики святых. Пока Стеф, став на колени, молился у теплившейся в дальнем углу лампады, Кирилл обошел церковь, с удивлением рассматривая мастерски выполненные настенные росписи и рисунки из жизни святых.

«У этого замухрышки золотые руки, – подумал он, – зря художник пускается в дальние странствия. Занимался бы своим делом и горя не знал».

Тихо скрипнула входная дверь, и на пороге появился много поживший и столько же повидавший священник со слезящимися глазами.

– Уезжаю от вас. Благословите на дорогу, пан отче, – обратился к нему Стеф.

– Ежай с Господом, – перекрестил реставратора святой отец, – но не забывай – нельзя служить и Богу и мамоне. Роскошные одежды твои будут изъедены молью, а золото и серебро изоржавеет и ржавчина их будет свидетельствовать против тебя, и съест твою плоть, как огонь…

– Доверь дела твои Господу и все предприятия твои свершаться. Верую в Бога отца, Господа нашего Иисуса Христа и Святого духа, – перебил святого отца художник и перекрестился.

– Раздувальный мех обгорел, свинец истлел от огня, плавильщик плавил напрасно, – чуть слышно прошептал священник. – Злые не отделились. Отверженным серебром назовут их, ибо Господь отверг их.

Когда путешественники вышли из церкви, Кирилл, придержав Стефана за рукав, и, глядя ему в глаза, недоверчиво произнес:

– Поляки, следуя католической вере, крестятся с лева на право. А, ты крестился с права налево. Как православный. Что-то не сходится.

– Господь один для всех нас, кто в него верит, – ответил художник, – и не важно, как креститься. Но, ты подметил правильно. Я ведь по матери православный украинец.

Во дворе дома, где Стеф снимал комнату, вдоль кирпичного забора густо росли розовые кусты, и Кириллу вдруг показалось, что он спутал времена года. Последний куст, прижатый заснеженными сородичами к забору, несмотря на начало декабря и выпавший первый снег, пламенел бутонами едва распустившихся алых роз.

«Большое чувство способно творить чудеса, – подумал Кирилл, – я, кажется, начинаю верить во всепобеждающую силу любви Стефана, от которой, вопреки законам природы, круглый год цветут розы».

Когда они подошли ближе, все оказалось не так таинственно и романтично. И вполне объяснимо. Последний куст с непостижимой достоверностью был нарисован на тщательно отштукатуренной части забора.

– Всё стало на свои места. Чудес не бывает, – с сожалением вздохнул Кирилл, – и, как обычно, торжествует земное притяжение.

Но, всматриваясь внимательнее в необычное произведение, он на какую-то долю мгновения потерял нить, связывающую его с реальностью. И ощутил головокружение и режущую боль в глазах. Розы стали осыпаться. Краски смешивались, растворялись, таяли и исчезали, уступая место яркому сиянию. Только один красный цветок на правой стороне куста оставался нетронутым. И Кирилл по необъяснимой причине не мог оторвать от него взгляд.

– Не задерживайся. Жду тебя в мастерской, – услышал он, звучащий как будто из другого измерения, голос Стефа.

Кирилл в последний раз прощальным взглядом окинул поразивший его настенный рисунок, стараясь сохранить в памяти каждую деталь.

Во флигеле, который Стеф арендовал под мастерскую, царил Его Высочество Беспорядок, который иногда, в счастливую минуту, успешно сочетаясь с творческой идеей, являл на свет Божий нечто непостижимое.

Крохотная мастерская, вперемешку с карандашными набросками, этюдами и гипсовыми слепками, была завалена странными предметами, непонятного происхождения и предназначения. Кириллу показалось, что он попал в лабораторию средневекового алхимика. И только в дальнем углу было чисто, светло и тихо, как в раю.

– Посторонись, ты заслоняешь свет, – художник тронул за плечо замершего у подрамника гостя.

На холсте высотой в человеческий рост было изображено распятие Христа.

– Не могу понять почему, но у меня такое предчувствие, что это моя последняя работа, – с грустью произнес Стефан.

И, немного помолчав, тихо добавил:

– Прежде всего, нам надо научиться у Него переносить страдания без жалоб, и прощать. От Него трижды отрекся апостол Петр, апостол Павел преследовал первых христиан, а Фома не поверил в Его воскресенье. Но Иисус смог все понять и простить. Нужно только покаяться. Для Него один раскаявшийся грешник дороже девяносто девяти праведников. И прости нам грехи наши…

Всматриваясь в полотно, Кирилл обратил внимание, что некоторые детали картины выполнены только схематично, одним движением кисти.

– Но эта работа еще не закончена, – заметил он художнику.

– Это рабочий вариант. Оригинал в другом месте, – ответил Стеф. – Придет время, и ты сможешь его увидеть. Трудно сказать, когда это произойдет, но я почему-то в этом почти уверен. Если сможешь, помяни тогда меня в своих молитвах. Попроси, чтобы Он простил мне мои грехи. Вольные и не вольные. И сам, если что будет не так, не держи на меня зла и строго не суди. Мне кажется, что я здесь долго не задержусь. Но, надеюсь, что без меня этот мир будет краще.

Такой поворот событий заставил Кирилла, в какой-то мере, изменить свое отношение к художнику. Несмотря ни на что, он и сам был глубоко и искренне верующим человеком.

– Если когда-нибудь захочешь сделать мне подарок, – обратился он к художнику, – нарисуй мне икону Христа, нашего Спасителя, и я буду твоим должником. И когда-то напишу о тебе рассказ.

– Я не пишу по дереву. Если Бог даст, то это будет работа на холсте. Но я ничего не обещаю…

Дома никого не оказалось, и Стеф, достав из-под крыльца связку ключей, наскоро собрал свои пожитки и решительно зашагал к сельской больнице.

– Чекай здесь, – остановил он Кирилла на скрипучем больничном крыльце, – дело идет о моей чести и я сам должен во всем разобраться.

Художник приосанился, застегнул верхнюю пуговицу пальто и исчез в глубине больничного коридора. Прошло более получаса томительного ожидания. Когда, решив вмешаться в ход событий, Кирилл потянул на себя больничную дверь, то столкнулся с реставратором, и краем глаза заметил удалявшуюся женскую фигуру в белом халате.

– Не получилось разговора с коновалом. Он, холера ясная, спрятался в кабинете и закрылся на ключ, – промолвил Стеф, стирая со щеки губную помаду.

Когда они покидали больничный двор, Кирилл обернулся и заметил, что из окна за ними настороженно наблюдает слегка полноватый молодой человек в белом халате.

* * *

Поезд Москва-Варшава прибыл около полуночи. Ночная столица горела огнями, как ад, в котором Стеф знал все входы и выходы.

Сдав в камеру хранения новенький кожаный чемодан, в котором, под двойным дном были аккуратно уложены десять кляссеров с их филателическим богатством и, обменяв на злотые, оставшиеся после дорожных расходов доллары, «дипломаты» оказались на привокзальной площади.

– Холера ясная, – дальше Стеф уверенно перешел на польский, категорически отвергая предложение двух квартирных хозяек, сильно смахивающих на проституток, которые приглашали на постой.

Он расправил плечи, придирчиво осматривая старенький, видавший виды «Мерседес». Долго, и скорее всего, небезуспешно, Стефан торговался с заспанным таксистом и, добившись значительной скидки, важно уселся на переднее сидение.

– На окраине города, рядом с аэропортом есть бывшая гостиница Аэрофлота, – пояснил он компаньону, – номера там не «Люкс», да и далековато. Но не очень дорого. Долларов по тридцать на человека в сутки. И каждое утро бесплатный «Шведский стол».

Преимущество бесплатного «Шведского стола» Кирилл в полной мере оценил только через неделю, когда у них закончились деньги, а Стеф не продал ни одной марки.

Оказалось, что покупатель, на которого он рассчитывал, умер за неделю до их приезда, а другие филателисты, сговорившись, давали смехотворно низкую цену.

Кирилл уже перестал сопровождать предприимчивого авантюриста Стефа в его ежедневных поисках потенциального покупателя. Во-первых, он разуверился в благоприятном исходе дела, а во-вторых, у него не было денег на автобусный билет.

Вместо коммерции он до неприличия долго засиживался на «Шведском столе». Отягощенный перееденной пищей, возвращался к себе в номер и, как удав, целый день валялся на диване, переваривая съеденное.

– И чего мне не сиделось дома? – Корил он себя, переваливаясь с боку на бок. – Надо же быть таким дураком, что бы связаться с этим влюбленным неудачником.

В тот день художник вернулся раньше обычного и был в приподнятом настроении. Владелец частного филателистического магазина выгодно купил у него несколько экземпляров и дал адрес своего компаньона в Венгрии. Окрыленный успехом, Стеф обложился газетами и до поздней ночи делал заметки в записной книжке.

– Завтра переезжаем в Будапешт, – уверенно сообщил он Кириллу, – там, наверняка, нас ждет успех. А если нет, то я нашел несколько адресов в Австралии.

– Может в Австрии, – с надеждой переспросил Кирилл, подумав, что ослышался.

– Нет, в Австралии. Я по газете нашел покупателя в Мельбурне, – безумно блеснул стеклами очков Стеф.

– А как мы туда доберемся, – уныло поинтересовался собеседник. У нас не хватит денег заплатить за билеты на пароход.

Это замечание Стефа не обескуражило.

– Что-нибудь придумаем. Можно будет устроиться кочегарами на пароплав. Или, в крайнем случае, продадим твое кольцо с диамантом. Я знаю тут одного очень порядочного ювелира. Уверен, что он даст настоящую цену, и мы опять будем на коне. До речи, давно збираюсь запытать, откуда у тебя кольцо с таким коштовным камнем старой огранки?

– Купил, нашел, еле ушёл, – усмехнулся Кирилл.

Ему ни под каким соусом не хотелось плыть к берегам далекой Австралии в пыльной и душной кочегарке, а тем более расставаться с бриллиантовым кольцом.

Наутро он забрал у компаньона пачку злотых с множеством нулей и объявил о своем выходе из концессии.

– Сейчас едем на вокзал, берем билет до Москвы и меняем часть денег на российские рубли мне на проезд. Все, что останется, твое.

Когда подали поезд и Кирилл, мысленно попрощавшись с гостеприимной Варшавой, взялся за поручни, Стеф придержал его за рукав.

– Не гневысь, отец родной. Может, передумаешь и залышышся. Все так файно складывается. Я майже певен в успиху. А на счет диамантового кольца я пожартував. И так прорвемся.

Где-то в глубине сознания у Кирилла на миг возникло недовольство собственным прагматизмом.

«Может быть, правильно поступает этот настырный очкарик, ради любви пустившийся во все тяжкие, не думая о последствиях? – Спросил он себя. – Может все-таки стоит остаться и не жалеть это ничтожное кольцо? Тем более что Стеф знает одного очень порядочного ювелира, готового дать настоящую цену. После чего они опять будут на коне».

Но, это чувство длилось только одно короткое мгновение. «Пусть мудрость будет твоей сестрой, а разум братом твоим» – вспомнил Кирилл слова из самой главной Книги, когда-либо написанной людьми.

Он тыльной стороной поднес ладонь к губам, дохнул на бриллиантовое кольцо, потер его о рукав шерстяной куртки и полюбовался игрой самоцвета.

– Все нормально было в бане, только не было воды. Ты извини дружище, но кажется нам с тобой не по пути.

Кирилл пожал сухую, холодную ладонь Стефа и с удовольствием услышал, как прилично одетый, солидный господин в белых лайковых перчатках и с бабочкой, похожий на польского киноактера Збигнева Цибульского, поднимающийся впереди него, зацепившись толстым чемоданом, виртуозно выругался на русском языке и выплюнул на пол тамбура жевательную резинку.

– Шкандаль, – с укоризной бросил ему вслед Стефан.

«Скорее всего, тоже дипломат», – подумал Кирилл и, следуя у незнакомого попутчика в кильватере, прошел в вагон.

* * *

Вернулся бродячий филателист, только когда стало тепло, давно отцвели вишни и, по вечерам, до головокружения пахло сиренью. Где и как провел несколько месяцев и доплыл ли до далекой Австралии, он благоразумно умолчал.

Одет Стеф был по-европейски модно и дорого. Темно-коричневый замшевый пиджак, ослепительно белая батистовая рубашка, черные брюки из тонкой шерсти и туфли с золотистыми пряжками от «Чезаре Пачотти», делали его похожим на оперного певца первой величины. На носу, вместо роговых, красовались очки в золотой оправе, а правой рукой путешественник небрежно держал резную тросточку из сандалового дерева. Когда он протягивал барменше непомерные чаевые, то Кирилл обратил внимание на сжимавшие запястье левой руки швейцарские золотые часы с браслетом.

«С таким франтом можно и высшем обществе показаться», – усмехнулся он.

Несмотря на столь респектабельный вид, Стеф временно отказался возвратить занятые у Апазиди деньги. Грек возмутился и согласился ждать три дня, а после этого пообещал включить счетчик.

– Я сейчас без наличных, – веско заявил Стеф негоцианту, поглядывая на часы. – Рассчитаюсь через неделю. Все вложил в дело.

Он стал в позу фехтовальщика, как шпагой прикоснулся тростью к левой стороне Апазидовой груди и небрежно добавил:

– Греческий Гобсек, если вы будете таким жорстоким, я вызову вас на дуэль. Вы имеете дело со Стефаном Радзевиллом. Ваши никчемные деньги как в банке. За мной не заржавеет.

– А за мной тем более. – Белоснежным носовым платком Грек потер то место, к которому прикоснулся Стеф и бросил его в урну.

Грек отвел Кирилла в сторону и недовольно проворчал:

– Что у тебя общего с этим безумным дуэлянтом?

Реставратор ненадолго пропал, а дней через десять вернулся и привез полтора десятка игровых автоматов третьего поколения. «Одноруких бандитов» временно складировали у Кирилла в прихожей. И он каждое утро испытывал неудобство, протискиваясь к двери в их узком лабиринте.

Пристроить автоматы в дело так, чтоб они давали прибыль, не удалось, и было решено их продать. Покупателей подыскал Апазиди, с условием, что после сделки Стеф погасит долг.

Автоматы «уплыли» в неизвестном направлении, а вместо денег продавец получил чек, срок действия которого истекал через два дня. Дело было под вечер в пятницу, банки уже закрылись и Кирилл понял, что Стеф не получит ничего. После продолжительных переговоров, выступавший гарантом сделки, Грек, согласился принять чек, с условием, что в половину его стоимости войдет долг Стефа, а вторую половину негоциант обещал отдать через месяц.

Рассчитался Апазиди только осенью. Вместо денег Стеф получил на руки целый грузовик подтаявших леденцов, петушков на палочках, «подушечек» и карамелек. Из разорванного картонного ящика Стеф недовольно выловил оплывшего розового петушка на палочке. Как будто, он был причиной его неудачи, мысленно отождествив петушка с Апазиди, художник с ненавистью откусил ему голову, уронил под ноги и растоптал.

Реализовать конфеты в розничной сети не взялся никто и Стеф отвез их в Высокополье. Будущая теща замесила на них брагу и целую зиму гнала самогон на продажу. Дело затянулось до весны. На реализации стоял не просыхающий ни на минуту тещин кум. И потому Стеф не получил ни копейки.

Кирилл полностью разуверился в деловых качествах Стефа и, когда реставратор предложил ехать в Среднюю Азию за ядами и затем переправлять их за кордон, благоразумно отказался.

* * *

Через полгода Стеф потерял свой заграничный лоск и артистический вид. Последними «ушли» золотые швейцарские часы. И только, слегка подтоптанные, со сношенными каблуками, и потускневшими пряжками «Пачотти» и сандаловый стек свидетельствовали о его былом финансовом могуществе и процветании.

Но Стеф не упал духом, а только спустился на грешную землю и чуть сбавил обороты. На занятые у Кирилла деньги он привез из Невиномыска устройство по изготовлению сладкой сахарной ваты, снял на окраине гараж, закупил сахар, и ночи напролет колдовал над ее изготовлением.

Злополучная вата упорно не хотела получаться съедобной на вид, сбивалась комками и напоминала клочья мыльной пены после стирки. Но энтузиаст не делал и шагу назад. Он был уверен в успехе.

Несколько раз кулинар с коробком от телевизора через плечо, полным до отказа восточными сладостями, выходил на привокзальную площадь, но расторговаться так и не смог. Слегка разуверившись в успехе, новоявленный кондитер прекратил производство и стал раздавать вату даром, но дело все равно почему-то шло туго.

Выручил коробейника одинокий бомж, слонявшийся в поисках пропитания. Когда Стеф вручил ему злополучный ящик, тот радостно утащил его к себе под мост и пропировал с бродягами целые сутки.

Художник продал оставшийся сахар и у него на руках опять появились приличные деньги. А Кириллу вместо долга он доставил замысловатое устройство по изготовлению ваты. Заимодавец поставил его в прихожей на то место, где когда-то стояли «Однорукие бандиты» и каждое утро, спотыкаясь о бочкообразный цилиндр, вспоминал Стефа добрым словом.

* * *

Эта небольшая неудача Стефа не обескуражила. На вырученные от продажи сахара деньги художник дал объявление в газете и в опустевшем гараже открыл приемный пункт старых швейных машинок фирмы «Зингер». В объявлении указывалось, что принимаются машинки до 1917-го года выпуска, в любом состоянии.

– Наконец-то ты взялся за стоящее дело, – похвалил его Кирилл, заглядывая в полутемный гараж, – наверно, хочешь организовать швейный кооператив? Молодец. «Аляски» сейчас с руками отрывают.

– Сам шей свои «Аляски», – фыркнул Стеф. – А я, если улыбнется удача, получу куш не менее десяти тысяч долларов и поеду в Калининград искать Янтарную комнату. А, может, махну за Урал и отыщу пропавшее золото Колчака. Лишь бы сейчас хватило начального капитала. Если хочешь, могу взять в долю.

– Не вижу ничего общего между десяткой «зелени» и этим зингеровским хламом, – указал Кирилл на груду швейных машинок и с сомнением покачал головой, – тебе самому придется искать Янтарную комнату и откапывать Колчаковский клад.

– Ты всегда видел не дальше своего носа, – усмехнулся Стеф и нехотя покрутил привод швейной машинки, – поэтому, никогда не будешь по-настоящему богат. Нет у тебя полета мысли. Но, так уж и быть, открою тебе секрет моего теперешнего бизнеса. В своё время немецкий предприниматель Зингер, стремясь завоевать российский рынок, выпустил в России партию швейных машинок, в которых приводной вал был изготовлен из платины. На сегодняшний день цена этой детали десять штук баксов. Информация из самого достоверного источника. Мне уже понесли, потому что я не жадничаю, как некоторые, и даю хорошую цену. Я уверен в успехе. Это только вопрос времени.

Стеф продержался около месяца. Когда у него закончились деньги, гараж наполовину был завален разобранными швейными машинками. Но долгожданная удача ему так и не улыбнулась. В пасмурный, ненастный понедельник швейных дел мастер прекратил приём и отвез все свое богатство в приемный пункт металлолома.

После этого неудачливый предприниматель залег на дно и нигде не показывался. Хотя, изредка, его видели в центральном супермаркете на рекламных акциях, пробующим рекламируемую дешевую продукцию.

За вечер он обходил все лотки и, сытым покидал супермаркет, не потратив ни копейки. Бесплатная дегустация не пошла Стефану впрок. Как-то раз он отравился просроченным йогуртом, его долго тошнило и болело в животе.

* * *

Кирилл уже начал о нем забывать, но не тут-то было. Как то под вечер, Стеф, одетый в комнатные тапочки на босую ногу, в майку навыворот и твидовое пальто, заявился без приглашения. Гость недовольно оглядел сиротливо стоявшее в прихожей устройство по изготовлению сахарной ваты, уселся на кухне, поставил чайник и принялся за забытую в холодильнике половинку «Киевского» торта.

– А, где же «Пачотти» и тросточка? – сухо поинтересовался Кирилл.

– Трость я в ломбард отнес. Кстати, дали неплохо. А «Пачотти» в ремонте. Подошвы протерлись. Разве макаронники могут что-нибудь путное сделать, кроме спагетти и пиццы? В «Пачотти» только мазурку на паркете танцевать. Не для наших они дорог. Дались тебе эти «Пачотти» – возмутился гость, доедая торт.

– Недолго музыка играла, недолго шляхтич танцевал, – заметил Кирилл и поинтересовался. – А ты танцуешь мазурку?

– Приходилось. – ответил Стефан. – в нашем роду все хорошо танцевали. А Альбина танцевать не умеет. Но для меня это не главное. Я её научу.

Стеф поднялся со стула, шаркая тапочками, вальсируя, приблизился к холодильнику и выудил из него пачку сливочного масла и литровую банку с медом.

– А, теперь, не перебивай и дай сказать по существу, старик, – заявил танцор безапелляционно, разрезая вдоль белый батон, – нужна твоя поддержка. У меня колоссальная идея. Если все срастется, будем сказочно богаты.

– Я по горло сыт твоими идеями, и не поеду ни за Урал, ни в Прибалтику. Ты можешь обойтись без меня? Что-то мы последнее время стали друг другу противеть, – недовольно проворчал Кирилл. – Надо нам пореже встречаться.

Несмотря на такой холодный ответ, Стеф толстым слоем намазал хлеб маслом и медом, откусил большой ломоть, не спеша прожевал и вторично поставил чайник.

– Когда дело выгорит, может, мы с тобой больше и не увидимся, если я так тебе не по душе. Поеду в Монте-Карло и рвану там куш посерьезнее. Я, кажется, разгадал секрет «Блек Джека».

– А что ты там будешь ставить? Пальто, очки и тапочки? – Усмехнулся Кирилл.

– Я же сказал, рванем куш совместно и в разные стороны, Я в Монте-Карло ловить за хвост птицу удачи, а ты мухоморничай тут в своем болоте. Да, не дрейфь, стариган, тебе и делать ничего не надо. Найди только золотой николаевский четвертак в идеальном состоянии, не старше 1898го года и хорошего домушника. А, дальше, моя забота.

– Давай по порядку, зачем тебе золотые двадцать пять рублей?

Стеф налил очередную чашку чая, сыпнул сахара без меры, добавил столовую ложку меда, размешал и, сделав большой глоток, поперхнулся.

– Ты ешь не спеша, – порекомендовал Кирилл и постучал его по спине.

– Не попрекай куском, я же у тебя в гостях. Я после разгрузочного дня. Мог бы чего-нибудь и посвежее предложить, кроме просроченного торта. Хочешь, чтобы я еще раз отравился, – гость с укором ткнул пальцем в синий штемпель на крышке пустой коробки от торта, – я заметил, что с годами у людей портится характер, и они игнорируют правила хорошего тона. Если бы ты жил в девятнадцатом веке, тебя никогда бы не приняли в светское общество.

– Весьма возможно, – усмехнулся Кирилл, – но это меня не сильно бы и огорчило.

– Другого ответа я от тебя не ожидал. У тебя ни капли голубой крови.

Стеф высокомерно отодвинул на середину стола недоеденный батон, и напевая полонез «Огинского», горделиво поднялся со стула.

– Помнишь, я когда-то золотом промышлял?

– Ну и что из этого? – спросил Кирилл.

– А дело в том, что я золото одному богатому клиенту сплавлял. Он из судейских. Служит судьей в апелляционном суде. Такого не грех и потревожить. По виду, матерый взяточник, руку по локоть откусит. Живодер редкий. Но с деньгами этот прохвост с сумасшедшими. И все в золото переводит. Золотые монеты собирает. У него мания на коллекцию из шести «николашек» золотых. Хочет собрать до кучи напятерку, семь с полтиной, червонец, двенадцать с полтиной, пятнадцать и четвертак. К такой коллекции, если монеты в идеальном состоянии, в Европе смело ноль «пририсовать» можно. У этого жирного гуся четвертака не хватает, для полного счастья.

– Я достану тебе золотой империал, а дальше что? – спросил Кирилл.

– А, дальше все проще пареной репы. У меня знакомый в институте Низких частот. Мы эту монету облучаем изотопами, и она на счетчик Гейгера отзывается. Я её продам этому Тяпкину-Ляпкину, а он её к своим монетам добавит. Так мы на его тайник выйдем. А там добра немерено. Не удивлюсь, если там окажется и царская золотая мясорубка с платиновыми ножами работы самого Фаберже. Был слух о её существовании в нашем городе. Мелькала она а горизонте. Возможно, он её перехватил. Вот тут и понадобится домушник. Но, такой, чтобы при надобности, мог и сейф вскрыть. Я этого гуся давно вычисляю. Живет один, на Набережной. В его отсутствие мы к нему с Гейгером и наведаемся.

– Лишь бы там не оказалось платиновой швейной машинки, – заметил Кирилл – тяжело будет тащить. А, монету ты можешь у Апазиди перехватить на время, но лучше купить или выменять. Потому, как комбинация эта не стопроцентная. Четвертак может уплыть из рук с концами.

– Да не каркай ты раньше времени, – возмутился Стеф, – от тебя доброго слова не дождешься. А к Апазидию я ни ногой. Этот жирный крокодил меня обманул за автоматы. После этого я его на дух не переношу. Ну, ничего, еще подавится. Не все коту масленица, будет ему и Великий пост. В общем, монета это твоя забота.

– Ладно, я подумаю, – согласился Кирилл, – позвони через месяц.

– Месяц ждать не буду, – отрубил Стеф. – Неделя тебе сроку.

Через десять дней Кирилл вручил Стефу золотую монету и свел с домушником по прозвищу Чистодел.

– Послезавтра монетка будет готова и будет пищать, как резаный поросенок, – радостно сказал Стеф и достал счетчик Гейгера.

Через три дня, после того, как Стеф продал монету в нужные руки, они с домушником с утра караулили на Набережной. Дождавшись, когда Ляпкин-Тяпкин подался по своим судебным делам, вскрыли три замка и оказались в квартире.

Стеф сразу же включил счетчик и стал обследовать комнаты, кухню, санузел, кладовки и антресоли. Но счетчик Гейгера так и не сработал. То ли батарейки сели, а может, золото было в другом месте.

Обстановка в квартире была спартанская и прихватить было нечего. Отсутствовала и золотая мясорубка. Стеф выдвинул ящик кухонного стола и с огорчением обнаружил отсутствие платиновых ножей.

– А судья оказался хитрее чем я думал, – проворчал себе под нос Стефан. – Придется уходить с пустыми руками.

Но неугомонный кладоискатель все-таки отыскал где-то в углу старинную напольную вазу, инкрустированную серебром.

– С шелудивой овцы хоть шерсти клок, – пробормотал Стеф себе под нос. Он снял с плечиков висевшую в платяном шкафу судейскую мантию и завернул в нее находку.

В прихожей Стеф жестом остановил Чистодела и восторженно прошептал:

– Есть! Я так и знал!!! Если хочешь что-то надежно спрятать, положи это на самом видном месте.

Стеф поставил сверток на пол и начал лихорадочно разворачивать вазу, не отрывая руки от выпуклого места на мантии.

– Наконец-то и мне улыбнулась удача, – прошептал он скороговоркой, извлекая из пришитого во внутренней части мантии потайного кармана, цилиндрический, продолговатый сверток.

Стеф оценивающе взвесил на ладони добычу, полуутвердительно и полувопросительно, глядя в глаза Чистоделу, предположил:

– Скорее всего это золотой червячный вал от царской мясорубки?! А, могут быть и монеты.

– Да разворачивай ты быстрее, не томи душу, – свистящим шепотом произнес домушник, – а то погорим не за понюх табаку.

Дрожащими руками Стеф сорвал упаковку и замер от удивления.

На его ладони лежал свернутый в рулон порнографический журнал.

Стеф положил «сокровище» на журнальный столик, наспех завернул вазу в мантию и проскользнул на лестничную клетку. Тут его постигла еще одна неудача. Когда он спускался по лестнице, ваза выскользнула из потных Стефовых рук и разбилась вдребезги.

* * *

После этого шляхтич пропал больше чем на год и появился только в конце следующей осени. На вид он был мрачнее грозовой тучи.

– Что ты такой озабоченный? – Поинтересовался Кирилл.

– Не знаю с чего и начать, – чуть слышно произнес Стефан, переминаясь с ноги на ногу. – Я к тебе по очень важному делу. Вопрос жизни или смерти. Мне нужны пятьдесят тысяч долларов.

– Ты обратился не по адресу, – не задумываясь, сухо ответил Кирилл, – у меня таких денег нет. А, если бы и были, я бы тебе не дал.

– Знаю, что не дал бы. Но я и не прошу. Это против моих правил, – гордо вскинул подбородок Стеф. – Я к тебе с деловым предложением.

– Говори коротко и по существу, – потребовал Кирилл.

– В Петербурге состоится полуофициальный слет воротил игорного бизнеса, – опять по сумасшедшему блеснул очками Стеф, – ты должен меня делегировать, как представителя делового мира нашего города, – заявил он Кириллу. И, показал бейджик со своей фотографией и длинным перечнем научных степеней, занимаемых должностей и наград.

– У меня нет таких полномочий, – ответил Кирилл. – Если мне не изменяет память, ты уже собирался ловить птицу удачи в Монте-Карло, разгадав секрет Черного Джека. А меня, своего старого друга и партнера, бросал крохоборничать в этом болоте. Какое отношение ты теперь имеешь к игорному бизнесу? – с сомнением покачал он головой.

– Я тогда сказал «мухоморничать», а не «крохоборничать». Ты же не хочешь соответствовать обоим эпитетам одновременно? Не будь брюзгой и не придирайся к мелочам, – не смутился Стеф. – Самое главное, завести побольше полезных знакомств среди этих самодовольных толстяков. А, там, я придумаю, как их распотрошить.

И, как показалось Кириллу, не совсем к месту, бодро добавил: – Старик, ссуди на дорогу и на житье, бытье. У меня ни шеляга в кармане. Если что добуду, ты в доле в пол куша.

– Есть у меня в Питере один знакомец, на которого можно положиться. Фамилия его Феоктистов. Боксер бывший, а сейчас в большом авторитете. Найдешь его в «Англетере» и передашь от меня привет. У него, правда, как у всех спортсменов, с соображением туговато, но духа не занимать. Он тебя внедрит в питерскую жизнь, а будет туго, прикроет. А на всякий случай, запиши адрес, где сможешь отсидеться, если дров наломаешь. Это по трассе между Питером и Новгородом. Деревня называется Шушары. Но ты, смотри там не прошушарься. А, то останутся от тебя только рожки да ножки. А мне тебя будет не хватать. Не возьму в толк, какая сила нас связывает. Ведь от тебя пока что только одни убытки, а пользы, как с козла молока. Мне грустно это осознавать, но ты все больше и больше напоминаешь мне Свирида Петровича Голохвастова. Ты приносишь только пустые хлопоты и я не знаю, как к тебе относиться. Разве что написать юмористический рассказ о твоих похождениях. Но будет ли он интересен читателю? И смогу ли его издать? Ведь это моя главная цель. – резюмировал Кирилл.

– Бардзо дзенькую за поэтическое сравнение, – Стеф взял двумя пальцами под козырек. – Я людына чести и в боргу не залышусь.

– Мой юный друг, – заметил Кирилл на прощанье, – теперь я вижу, что ты на подъёме. Как только у тебя появляется кураж, ты сразу же начинаешь переходить на Закарпатское наречие. Я ни на минуту не сомневаюсь, что ты порядочный человек. Ведь ты тоже аристократ от рожденья. Но если опять приобретешь «Барбарисок» или петушков на палочке, ты мне долю не выделяй. У меня на сладкое аллергия.

Кирилл выдвинул ящик стола, достал несколько долларовых купюр и положил перед собеседником.

– Добавлю на прощанье. Как только приедешь в Питер, прогуляйся по Невскому, загляни в парфюмерный магазин и купи туалетную воду. Но, не вздумай брать «Шипр» или «Тройной», а то сможешь завести знакомства только в пивной на окраине. Возьми что-нибудь приличное. Но перед тем желательно принять душ. От тебя псом пахнет.

Кирилл положил на стол еще одну зеленую купюру. Которая тут же исчезла в кармане у Стефана.

– Это тебе целенаправленно на парфум. Безвозмездно. Дешевле не покупай, – посоветовал он, – И, вот еще что. Скажи на милость. Зачем тебе так срочно нужны деньги?

Стефан опять помрачнел и, глядя в окно, тихо произнес;

– Альбина тяжко хвора. У нас таки хворобы не ликують. Треба весты в Израиль. А, без неи мени край. Не житиму.

Получив финансовую поддержку, авантюрист укатил пытать счастье в Северную столицу.

В игорном бизнесе завязать нужные знакомства не пришлось, Не помогли ни научная степень, ни правительственные награды. Ни дорогая туалетная вода. Но в каком-то ночном ресторане Стеф, сошелся с расторопным финном, приехавшим в Питер по торговым делам.

Узнав, что его новый знакомый представляет деловой мир, чухонец предложил выгодное дело, в случае удачного исполнения которого, Стеф получает на руки сто двадцать тысяч долларов. Работа предстояла не пыльная. Недалеко от Апраксиного двора, в переулке доживала свой век престарелая парочка, у которой квартира напоминала исторический музей. Дедуган в блокадном Ленинграде служил в интендантской части и времени даром не терял. В то тяжелое время продукты были дороже золота.

Финн показал Стефу десять фотоснимков самых ценных экземпляров и согласился ждать один месяц.

Стеф позвонил Кириллу и опять потребовал на подмогу домушника. Вдвоем с приехавшим Чистоделом они сняли квартиру напротив, и день, и ночь вели наблюдение.

Со временем выяснилось, что хозяева антикварной коллекции не выходят из квартиры, а все необходимое им приносит домработница. Когда Стеф понял, что выкрасть антик «вчистую» не получится, в его непутевую голову пришла бедовая мысль. Он облазил все барахолки, за бесценок скупил у старьевщиков с десяток предметов, хотя бы внешне, смахивающих на заказанный антиквариат, вымазал весь этот хлам темно-бурой жидкостью, напоминающей запекшуюся кровь, упаковал в старый баул и поздней ночью спрятал на чердаке, где жили старики.

В пасмурный, дождливый день он приказал финну ждать их в ста метрах на углу Апраксиного двора с двенадцати до часа. Без четверти час Стеф и домушник пулей вылетели из подъезда и, подбежав к машине заказчика, бросили на заднее сидение объемистый баул. Стеф плюхнулся рядом с побелевшим финном и, вытирая платком «окровавленные» руки, заорал истерическим фальцетом:

– Гони быстрее!!! Хозяева на месте застукали. Пришлось «замочить».

Дрожащей рукой финн вытер пот со лба, запустил двигатель, включил передачу и почти до предела выжал педаль газа. Машина послушно рванула с места, набирая скорость. На ближайшем перекрестке, как будто из под земли, появился милиционер и жезлом приказал водителю остановиться.

– Не останавливайся, – приказал Стефан. – Если задержат, всем пожизненное. А ты, голубе сызый, как организатор пойдешь «паровозом».

– Каак этто пааровозом? – ошалело спросил финн. После встречи со стражем закона голова у него пошла кругом.

– Пааровозом, этто пеервым по делу, – еще громче прокричал ему на ухо Стеф, – и уже не отвертишься.

Чистодел с осуждением посмотрел на Стефа.

– Не ори, не дома, и дома не ори, – угрюмо проскрипел он, – если легавые сцапают, всем нам гаплык. Надо быстрее делать расход и уносить ноги в разные стороны. Кажется, это соседи по лестничной клетке нас «срисовали» на выходе. Наверняка, они позвонили в ментовскую. Быстро же уголовка зашевелилась.

Домушник решительно расстегнул злополучную сумку и, демонстрируя финну «окровавленные ценности», зловеще заявил:

– За такую работу надо бы добавить за вредность, но я человек слова. Пусть будет по-твоему. Забирай товар, раскошеливайся и езжай на все четыре стороны.

Он хлопнул по спине осоловевшего от напряжения чухонца.

– Чтто значит, – рааскошеливайся? – заерзал на сиденье заказчик.

– Забирай товар и быстрее давай расчет. Сам видел, менты у нас на «хвосте» и на раздумья нет ни секунды, – скомандовал Стеф тоном, не терпящим возражений. – А то, из-за нас и ты «засветишься». А так, мы тебя не знаем, ты нас не знаешь. Высадишь нас на Обводном канале. Мы на автовокзале на «частника» пересядем.

Домушнику Стефан выделил только двенадцатую часть от общей суммы.

– Твоя квалификация не пригодилась, – пояснил он, – это была уже не кража, а афера. Поэтому и доля твоя поменьше будет. А великому литератору передавай пламенный привет от Свирида Петровича Голохвостова. Он грозился написать обо мне юмористический рассказ. Вот пускай и удовольствуется гонораром за будущий шедевр. Только пусть уже постарается, чтобы произведение получилось достоверным и интересным одновременно. Такое бывает редко. Большего от него не жду. На мужские поступки он уже не способен. Старик выдохся от времени. Этот чистоплюй хочет дома сидеть в тепле, а по большой нужде сходить, и не натужиться. Так нэ бувае. И вообще, у него на сладкое аллергия.

– По нашей жизни ты, Стейц, не прав, – заявил Стефу домушник, пряча в боковой карман пачку новеньких долларов, – у Кирилла на таких как ты аллергия, и встречаться тебе с ним не советую.

– Если и сведет нас судьба, – заносчиво произнес Стеф, – еще неизвестно, чей верх будет. Радзивиллы не перед кем не снимали шляпы. Мы шляхтичи – хозяева шляха, и делаем на своей жизненной дороге, что хотим. Выше нас только Бог. Так было написано на нашем фамильном гербе.

Стефан не спеша сложил в кожаную сумку тугие пачки долларов в банковских упаковках и, взвесив в руке последнюю пачку, пододвинул ее к домушнику.

– Не откажи в последней услуге. Сегодня сходи в «Англетер» и передай эти деньги Феоктистову.

– Ты решил выделить долю в Питерский общак? – одобрительно кивнул головой Чистодел, – что же, хвалю. Вот это по нашему.

– Не спеши меня хвалить, – возразил Радзивилл. – Это его законная доля. Без участия Феоктистова вряд ли все прошло так гладко. Он не оставил финну ни секунды на размышления. И это стало переломным моментом. Именно тогда чухонец полностью обмяк и перестал соображать. Так что свою долю Феоктистов заработал. А общаков я не признаю. Там, где колхоз, там голод.

– А как я его узнаю? – с сомнением поинтересовался Чистодел, – Феоктистова я ни разу и в глаза не видел. Хотя знаю, что в Питере есть такой уважаемый человек.

– Ты его сегодня видел, хотя и недолго, – усмехнулся Стеф. – Мента, который нас тормозил, хорошо запомнил? Это и есть Феоктистов. Он будет ждать тебя в фойе в шесть вечера.

* * *

Когда, как-то под вечер, Стеф вернулся из Питера, то не застал Альбину ни дома, ни в больнице. Он поставил на комод коробку с французским подвенечным платьем, спрятал в шкатулку футляр с бриллиантовым кольцом, достал обрез, зарядил оба ствола волчьей дробью и постучался в окошко к главврачу. Тот, не подозревая лихого, вышел на крыльцо. Следом, зябко кутаясь в пуховой платок, появилась похудевшая, побледневшая и осунувшаяся Альбина.

– Будем стреляться! – Решительно заявил шляхтич и ткнул недруга обрезом в солидный живот. – Одному из нас не жить.

– У меня ствола нет, это не по правилам, – промямлил доктор, оттягивая время и стараясь увильнуть от сатисфакции.

«Зря я влез в эту халепу. И, зачем только связался с этой болезной вертихвосткой? – Мысленно корил себя главврач. – Не приведи, дойдет до начальства, могут и с должности попереть за аморалку. Придется тогда проситься ветеринаром на свиноферму. А,может, и зоотехником возьмут. Всё-таки, у меня диплом с отличием, – успокоил он себя, – там оклад больше. Опять же и от приплода барыш. А, Альбине, все равно, не долго осталось. Тогда все и успокоится».

Ноги у него стали ватными, а перед глазами поплыли черные круги.

– Беги за участковым, – пересохшими губами прошептал он Альбине.

– Михалыч уже неделю как в запое, – холодно ответила медсестра.

В какой-то момент ей показалось, что от доктора дурно запахло. Карамель поморщилась и, сделав шаг назад, предательски захлопнула дверь, отрезав доктору дорогу к отступлению.

– Стреляться будем по очереди, как у Лермонтова, – взвел курки Стеф, – Кто будет первым, кинем монету. А вы, соколе ясный, рахуйте двадцать крокив. Да вы, никак, в штаны со страху наложили? – брезгливо поморщился Радзевилл.

«Какое отношение я имею к Лермонтову? У меня по литературе всегда была двойка. Ревнивец, кажется, сошел с ума. Этому безумному Печорину место в психбольнице, в буйном отделении», – подумал ясный сокол и, для верности, сжимая верхние части ног, стал отсчитывать роковые шаги. Ему до безумия хотелось сделать шаги пошире, но это не получалось по техническим причинам, которые почти невозможно передать литературным слогом.

На десятом шаге главврач с огорчением вспомнил, как сегодня в обед у себя в кабинете неосмотрительно уничтожил целую кастрюльку диетической больничной каши с молоком.

«Можно было ограничиться одними тефтелями, тогда было бы легче», – вихрем пронеслось у него в голове.

Поравнявшись с забором, он схватился за верхнюю планку и неожиданно для себя, легко подтянувшись, перебросил свое упитанное тело в соседский огород. Выскочив в калитку, дуэлянт пулей понесся вдоль улицы. Вслед прозвучал одинокий выстрел и протяжной вой бродячего пса. В горячке доктор почти не почувствовал боли, но что-то острой бритвой обожгло левое плече. Он упал под ракитовый куст и, затаив дыхание, замер.

«Не ко времени этот пьянчуга участковый в запой ушёл. Надо будет свозить его к белому колдуну», – подумал доктор и потерял сознание.

– Назад дороги нет, – крикнул Стефан появившейся на крыльце Альбине, – быстро собирайся в дорогу. Через сутки мы будем уже в Израиле.

Победитель подбросил вверх пачку долларов, пальнул в нее из второго ствола и радостно закричал:

– Сальва в твою честь. Я теперь богат, как Крез! Весь мир будет у твоих ног!!!

К счастью, выстрел был не прицельным и ни одна купюра не пострадала.

– Немного пиано, мой великодушный рыцарь. Не забывай, Эстебан, что я не совсем здорова и могу не выдержать. Даже взмах крыла испуганного мотылька может породить бурю и очень дорого мне обойтись.

Альбина расцеловала Стефа и, сорвав с плеч платок, стала сгребать в него хрустящие «вашингтоны». Одинокая зеленая купюра, упавшая в кадку с дождевой водой, даже на фоне плавающих кленовых листьев, не осталась незамеченной. Внимательная медсестра двумя пальчиками выловила ее из мутной тины и, протерев уголком платка, спрятала в лифчик.

Эстебан прижал Карамель к груди и нежно прошептал на ушко.

– Когда ты выздоровеешь, я увезу тебя в далекую страну. Там всегда тепло. Там каждый год цветет папоротник, стрекочут цикады и большие розовые птахи стоят посреди озера на одной ноге. Я куплю там землю, разобью парк и назову его твоим именем. Такой же прекрасный, как Софиевка в Умани, который польский магнат Потоцкий посвятил своей возлюбленной. А,зараз, моя смерека, быстрее домой и переодягайся в подвенечное платье. Оно в коробке на комоде. А я птицей в церьковь, пусть нас пан отче до ранку обвенчает.

Когда, через полтора года, Кирилл встретил Стефа на Новом Арбате, на выходе из казино «Метелица», тот был не один и посмотрел на провинциала свысока.

– Пшепрошам пана, – пробормотал он скороговоркой, – то мы з паном майже не знайоми. Але я пану щось заборгував?

Аристократ расстегнул кожаное пальто с меховым воротником и достал уже знакомое портмоне. Но только уже без резинки.

– То я видшкодую с процентом.

– И оставь нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим, – остановил художника Кирилл, – ты мне ничего не должен. Единственная просьба – будешь в наших краях, забери сахарную центрифугу. Может еще сгодится. Тут, в Москве, дело пойдет веселее.

– Эстебан, мы опаздываем на вернисаж, – капризно топнула высоким каблуком и тронула за плечо счастливого неудачника Эстебана очаровательная спутница, слегка злоупотребившая французской косметикой и парфюмерией. Но даже это не смогло испортить природной красоты красавицы Карамели. От болезни не осталось и следа. Ее девятнадцать с половиной лет пахнули весенней свежестью, как будто она очень долго проработала продавщицей в магазине живых цветов.

– Не ровен час, закончатся деньги, – продолжил Кирилл, накрутите вдвоем сладкой ваты где-нибудь в Мытищах, а подруга твоя красавица на вернисаже все и распродаст. Уверен, что ее сладости пойдут нарасхват. Я бы первый стал в очередь.

– Дзенькую бардзо! То не для моего гонору! – Эстепан смахнул с лица давшую легкую трещину беззаботность. Приосанившись, он выпятил грудь и замахнулся сандаловой тростью.

Кирилл едва успел уклониться от удара. Стек просвистел в миллиметре от его виска. Два секьюрити очень солидной комплекции, стоявшие у входа в «Метелицу», сделали шаг вперед, готовые прийти Эстебану на помощь. Но Радзевилл повелительно указал тростью их место.

Карамель пренебрежительно осмотрела Кирилла с головы до ног и бросила свысока:

– Почтенный, о какой сладкой вате вы говорите? Вам выпала незаслуженная честь разговаривать с князем и княгиней Радзивиллами.

Красавица, взмахнув тонкой холёной рукой с бриллиантовым кольцом на безымянном пальце, и словно прикоснулась к струнам невидимой арфы, звуки которой напомнили Кириллу о чем-то далеком и недосягаемо прекрасном.

– Подбирайте соответствующую лексику, – продолжила княгиня, – не огорчайтесь, но у вас отвратительная дикция, поэтому я не до конца разобрала ваш странный монолог. Но замечание на счет первого места в очереди дает мне право сомневаться в вашем хорошем воспитании.

– Я тэбэ кохаю до бэзтямы, ясэнька моя, – князь Стефан на лету подхватил ладонь своей суженой и поцеловал с внутренней стороны.

– Прошу покорно меня извинить, княгиня, – попросил прощенья Кирилл, смиренно склонив голову, – я, кажется, обознался. Но, пусть вам это не покажется странным, их сиятельство князь, как две капли воды, похож на одного известного мне ранее прохвоста, который когда-то очень давно, собственной персоной, торговал сахарной ватой на Белгородском вокзале. Правда, не совсем успешно и за мои деньги. А когда дело не пошло, его светлость великодушно раздавал сладости нищим. Это был благородный поступок. Насколько я знаком с историей Речи Посполитой, Радзевиллы всегда славились щедростью. Присмотревшись внимательней к их сиятельству, я понял, что ошибся. Это не он бездарно облучал золотые царские монеты, охотился за золотой мясорубкой с платиновыми ножами. и разбил ворованную фарфоровую вазу. И не он отравился просроченным майонезом, выступая в роли дегустатора-любителя на распродаже уцененных продуктов питания. Прошу великодушно меня простить за это досадное недоразумение. Не смею вас больше задерживать.

– Эстебан рассказывал мне эту пикантную гастрономическую историю, – засмеялась Альбина и на щеках у неё появились ямочки, – но, если мне не изменяет память, это был не майонез, а простокваша. Как бы то ни было, это ни в коей мере не умаляет его основных мужских достоинств.

Стефан победоносно посмотрел по сторонам. Танцевальным движением он поставил правую ногу на носок, погладил себя по внутренней стороне бедра, как будто проверяя наличие вышеуказанной мужской субстанции. Щелкнув каблуками, князь Радзивилл слегка выдвинул подбородок и язвительно усмехнулся.

– Я выбачаю пану. Адже пан не дуже млодый и, мабуть, пидслипкуватый. Раджу пану прыдбаты окуляры, – его светлость прикоснулись к своим золотым очкам, – але, як я памъятаю, то була не простокваша, а ряженка. А, може, «Киевский» торт?

Аристократ подхватил Карамель под руку, потянул носом и небрежно заметил на прощанье:

– Бардзо коштовный у пана парфум. Мабуть, «Красная Москва»?

– Это «Русский лес», – грустно ответил Кирилл.

Он проводил долгим завистливым взглядом исчезающую в толпе княжескую чету. Кирилл и сам бы не отказался измерить глубину Стефанового счастья, которое шляхтичу дарила княгиня Карамель. Но только геометрическим путем. Даже, несмотря на то, что у него на сладкое была аллергия.

«Может быть, ты все делаешь правильно, неугомонный очкарик», – опять подумалось Кириллу. Ему самому такое «счастье» уже не угрожало. Он давно заметил, что в его сторону с интересом посматривают только представительницы бальзаковского периода. Возраст не тот, не романтик. А самое главное, не богат. Но, он ни о чем не жалел. Даже о бриллиантовом кольце, которое, проигравшись в карты, заложил своему старому приятелю и не смог вовремя выкупить.

«Не дай мне, Господь, ни богатства, ни бедности, – подумал он, – потому что, если я стану богат, то могу возгордиться и сказать: «Кто Господь?». А если обеднею, то начну воровать и вспоминать имя Господа всуе».

После этой встречи в душу все чаще и чаще черной крысой закрадывалось сомнение, а вместе с ним и злодейка зависть. Кириллу нелегко было признаться самому себе, что он все-таки завидовал этому замухрышке и неудачнику Стефу. Прежде всего, завидовал его таланту художника. Во-вторых, испытывал чувство щемящей зависти к его безусловному аристократизму. А самое главное, не мог простить Стефану Радзевиллу его молодости, неистребимого оптимизма и всепобеждающего тяготения к женской красоте, которые у него самого, к глубокому сожалению, давно шли на убыль, и бесследно исчезали, как звук.

* * *

Спустя год до Кирилла дошли слухи, что тонкого ценителя женской красоты Стефана Радзевилла застрелили кавказские торговцы наркотиками с Черемушкинского рынка, которым он попытался перейти дорогу.

Радзивилл с непростительной халатностью отнесся к предложению Кирилла перевезти в Москву сахарную центрифугу и поставить Альбину на реализацию.

Вместо этого, неугомонный Стефан, все-таки, поехал в Таджикистан за ядами. На ходу переключившись, он привез в Москву партию афганского героина. Но, в одиночку, не выдержал конкуренции…

«Плавильшик плавил напрасно. Ибо злые не отделились. Они живут среди нас», – всплыли в памяти когда-то услышанные слова.

«Все закономерно. Герыч шуток не любит – подумал Кирилл. Как только люди научились добывать из мака опий-сырец, лукавый поселился в каждой маковой головке. И тому, кто пытается его перехитрить, остается только проклясть свой день рождения и умереть. Нечистый дает правой рукой, а левой отбирает. И вместе с тем отнимает душу и жизнь. Тот, кто, приблизится к наркотикам на расстояние вытянутой руки, вступает в сделку с нечистой силой, и, какой бы радужной не казалась перспектива, итог будет печальный».

Если смысл этого абзаца дойдет до сознания хотя бы одного человека, из тех кому это необходимо, то, может быть, Господь простит автору часть его грехов.

Проводив Эстебана в последний путь, Карамель не долго оставалась в одиночестве. Возвращаться в далекое Высокополье очень не хотелось и она, познакомившись на очередной выставке с престарелым сенегальским торговцем картинами, вышла за него замуж и уехала в те далекие края, куда не успел довезти, но о которых ей так красочно и поэтично рассказывал неисправимый идеалист и романтик преступного мира Стефан Радзивилл. Туда, где всегда тепло, где круглый год цветет папоротник, стрекочут цикады и розовые фламинго стоят на берегу озера на одной ноге. А босоногие туземцы бьют в бубен, белозубо улыбаются и пьют кокосовое молоко.

К, сожалению или к счастью, и второй ее брак оказался не долговечным. Торговец картинами не выдержал свалившегося на него семейного счастья и, неожиданно, ушел печальной тропой далеких предков.

Унаследовав процветающий бизнес, Альбина перевела дело в Россию и поселилась в столице.

Управившись с делами, она выписала из Сенегала глыбу розового базальта с прожилками из чистого золота и заказала из него памятник Стефану Радзивиллу. Отполированную часть постамента украсила надпись:

«Ушел от Вас навсегда.

С надеждой, что без меня этот мир будет кращий.»

Но это всего лишь слухи, за достоверность которых, нельзя поручиться.

* * *

Прошло немало времени и, как-то на Покрова, возвращаясь из глубинки, Кирилл на сутки задержался в Сергиевом Посаде. В привокзальном буфете шла пересменка и он с трудом выхлопотал курицу гриль, салат из вялой капусты и стакан холодного чая.

Курица оказалась не совсем свежей, Кирилл отодвинул ее в сторону, допил чай и собирался уходить.

Краем глаза он заметил, что за ним издали наблюдает, одетый во все черное, пожилой, усталый человек, напоминающий монаха, у которого на лице было написано: «подайте нищим, не то обыщем». Кирилл давно приметил, что такие типы были здесь не редкость.

Как только он стал отходить от стойки, бродяга сделал шаг вперед, ни на секунду не спуская глаз с заветной курицы. Он был в полуметре от цели, когда, словно из-под земли, появился тщедушный, с перекошенными плечами очкарик в твидовом пальто. Схватив птицу двумя руками, он скрылся в дверном проеме.

– Опеть пындеокий из монастыря деру дал. Теперь за ним не поспеешь, – махнул давно не мытой рукой бродяга и добавил не совсем лестное определение.

– Эй, Стефан, постой! – Бросился за беглецом Кирилл, но того и след простыл.

«Скорее всего, я обознался. Это всего лишь совпадение», – решил он.

Кирилл оплатил еще одну курицу, поставил ее на стойку перед бродягой и вышел на перрон, подумав:

«Неисследимы пути Господни и неизъяснимы Судьбы Его. Кто познал ум Господень? Или кто был советником Ему. Или кто дал Ему наперед, что бы Он должен был воздать?»

Эпилог

Как-то весной Кирилл вторично оказался в Высокополье. Прошел дождь и, несмотря на окончание мая, ржавые крыши домов почему-то пахли осенью. И только церковные купола радостно сияли, обогретые тихими лучами весеннего солнца. Было тихо, но где-то на краю села звенели колокольчиками коровы, возвращающиеся с пастбища.

Во дворе, где когда-то квартировал неугомонный романтик, подчиняясь, зову природы, зацвели розы. Но последний рукотворный куст, не выдержал испытания временем и непогодой. Розовый куст исчез навсегда, смытый и унесенный холодными проливными дождями. Открыв написанного под ним Спасителя Иисуса Христа.

Только один цветок, по необъяснимой причине, остался нетронутым. Он превратился в рану на правом боку, у открывшегося свету Божьему, написанного под смытым кустом, Спасителя нашего Господа Иисуса Христа, своей кровью искупившего наши грехи.

«Прости Господь грехи мне и рабу твоему Стефану», – подумал Кирилл и перекрестился.

Content

Александр Войнов
И прости нам грехи наши