Никита Шамордин

Звёзды над Костромой

Накануне выходных общага привычно гудела, поэтому с утра по обыкновению у многих раскалывалась голова. Благо была суббота и в институте никто не ждал, хотелось подольше поваляться на пролёжанном литинститутском диване… Под руку попалась какая-то бесплатная рекламная газетёнка с прогнозами астролога и советами, как окрутить миллионера или завести роман с богатенькой вдовой. Антон хотел было уже зашвырнуть её в угол, но неожиданно взгляд его остановился на статейке «Женский характер и цвет волос». «А ну-ка!» – подумал он.

Неизвестный миру автор сообщал: «Нежные, уютные, излучающие тепло шатенки недооцениваются мужчинами. И зря! У большинства из них ровный, спокойный характер. Они коммуникабельны и приятны в общении, с удовольствием заводят новые знакомства, с ними не нужно долго и мучительно подбирать тему для разговора, непринуждённая беседа завязывается сама собой. Им свойственны уравновешенность и стрессоустойчивость».

Антону же вечно везло на взбалмошных блондинок и упёртых брюнеток. Шатенка в его жизни была всего одна. И он очень отчётливо помнил, как приехал первый раз в Кострому. Это был какой-то литературный фестиваль, какие-то поэты в жюри, имён которых он никогда не слышал, они ставили ему в конкурсной ведомости оценки: «отлично» (поэт по фамилии Кривулин), «хорошо», «удовлетворительно», какой-то дядя и вовсе поставил «два». Поначалу он хотел обидеться и не откликаться на предложение приехать, но потом передумал. Наверное, потому, что никогда не был в Костроме. Как ни странно, его встретили на вокзале и повезли в большом автобусе с другими участниками куда-то за город, через Волгу. И хотя ему было уже под тридцать, ситуация напомнила давнишнюю, детскую ещё, поездку в «Орлёнок», стало смешно. Расселяли в каком-то общежитии по три-четыре человека в комнату. Он сразу же возле автобуса, попыхивая сигареткой, познакомился с Лёшей из Рязани и Сашей из Воронежа, и они решили застолбить комнату на троих и сходить за пивом. Местные девочки, которые называли себя гордо «оргкомитет», суетились с какими-то регистрациями, программами и прочей ерундой. Среди них выделялась одна – симпатичная, невысокого роста, с каштановыми волосами до плеч и большими карими глазами. Когда она улыбалась или смеялась, её печальные глаза печально улыбались или смеялись вместе с ней. «Какая красивая каштанка!» – сразу подумал он.

Здравствуй, мой Итальянец!

Если бы я могла, то всё своё время (и свободное, и рабочее) посвящала тому, что писала бы тебе письма. Тем более, что заниматься чем-то ещё у меня нет никакого желания. Отсутствие этого самого желания сказывается на результатах моей работы: в этот номер у меня слетел материал, и я сижу на информациях, за которыми надо носиться по всему городу. Впрочем, дурное дело – не хитрое.

Совсем другое дело, когда крыша отъезжает от перрона. У меня-то её просто-напросто снесло. С трудом представляю, что со мной будет дальше, потому что каждый новый день без тебя – это страшно.

Целую тебя!

Лё.

Раньше он всегда влюблялся в блондинок – это был его профиль: в детском саду, в школе, в пионерских лагерях, в комсомольских дружинах. Брюнетки могли быть его подругами, этакими друзьями в юбке, он мог делиться с ними своими любовями и горестями, гулять и приглашать домой, но чтобы влюбляться – нет. Перелом случился после школы, когда, неожиданно для себя, он влюбился в настоящую брюнетку с иссиня-чёрным отливом волос, немного полноватую, но открытую и рассудительную, улыбчивую и – главное – талантливую, она была художницей. В шатенок он не влюблялся никогда. Видимо, их вообще мало в природе.

Каштанка из оргкомитета вышла на крыльцо фестивальной общаги, когда он курил в ожидании чуда.

– Привет, меня зовут Лё, – сказала она.

– А меня Антонио, – отозвался он.

– Ты итальянец? – улыбнулась она.

– Семейное предание гласит, что да.

Лё засмеялась, и смех её был полон маленьких звонких колокольцев, хороший смех, ему он понравился. И сама девушка Лё с её грустными смеющими глазами тоже ему понравилась. И он предложил ей пойти гулять по городу, потому он здесь никогда не был и потому что он влюбляется только в блондинок, а с остальными предпочитает дружить, гулять, пить чаи и вино и вести долгие осенние разговоры. Кстати, и листья вдруг стали желтеть, как будто и правда в Костроме наступила осень. Много-много кленовых листьев вдруг зацвели вокруг разными голосами.

– А пойдём! – сказала она. – Я только узнаю, не очень ли я нужна в ближайшее время.

И они пошли, и поехали на троллейбусе, на такси, на каких-то неведомых средствах передвижения в город и через город, в знаменитый Ипатьевский монастырь, и бродили по нему, почему-то целуясь и смущая монахов, и один даже подошёл и сделал внушение, и она засмущалась, и сказала: «Пойдём отсюда», и они пошли. Они бродили по старинным торговым рядам, и по опавшим сегодня ночью листьям, и по берегу Волги, и говорили-говорили-говорили не вспомнить о чём, но было так легко, так воздушно, так осенне и так радостно, как будто они знали друг друга в прошлых жизнях и вот встретились теперь в новом рождении и хотят успеть рассказать друг другу всё, что произошло с ними за эту вечность.

Здравствуй, мой милый Антонио!

Сегодня у меня отличное настроение, потому что я провела весёлые выходные в деревне. Свежий воздух и верховая езда пошли мне на пользу. Мы с Машуней (ты её должен помнить) собираемся продолжить прогулки верхом.

Я усердно работаю, и работаю, и работаю… И я ужасно соскучилась по твоим письмам и стихам. Проявись!

Целую тебя сладко.

Лё.

– Антоха, э, вставай! – энергично тряс его за плечо Ванька.

– Чего? Суббота же! Спать хочу! – противился он.

Но Ванька был настойчив.

Он продрал глаза и увидел Ваньку и Славика, неразлучных друганов, которые смотрели на него испуганно, а Славик при этом зачем-то лил воду на его диван.

– Эй, ты чего делаешь? – крикнул он Славику.

– Тушу пожар, – невозмутимо ответил тот.

Оказалось, он-таки заснул с непогашенной сигаретой.

В комнате надрывно пахло палёным диваном. Надо было срочно открыть окно.

– Водку будешь? – утвердительно спросил Ванька.

– Нет, – отрицательно подтвердил Антон. – Всё-таки лучше бы пиво.

– Эх, слабый ты человек, Антоха, раз водку по утрам не пьёшь! – хлопнул его по плечу Славик.

И был день, и солнце стреляло в окно своими наглыми глазищами, и были Ванька и Славик, и был портер и водка, и были разговоры по душам о том, кто чего хочет добиться, когда выйдет из этой общаги. И вот уже тени прошлых жильцов прошли по стенам его комнаты, тихо переговариваясь между собой, и наступила минута, в которую каждый понимает что-то очень важное, то единственное, что имеет сейчас значение, и он сказал:

– Блин, кажется, я и правда люблю её!

– Кого??? – в один голос закричали Ванька и Славик. Славик аж подскочил на стуле.

И он рассказал. Рассказал, как однажды поехал в славный город Кострому, и как встретил там славную девушку Лё, и фамилия у неё была какая-то ангельская, и сама она была какая-то ангельская, и потерял он от неё голову, и голова его лежит в Костроме, тоскует, а он здесь, пьёт с ними портер, ведёт пустые разговоры, а его ведь нет на самом деле, ибо кто человек без головы, как не труп.

Привет, милый!

У меня сегодня было море приключений. Мы с Машуней ходили по улицам города с плакатом и приставали к мирным прохожим с предложением вступить в Союз влюблённых сердец. Кто-то удивлялся, кто-то отмахивался, а кто-то хотел вступить. Причём некоторые хотели вступить в союз либо со мной, либо с Машей. Понятия не имею, что теперь делать со всеми этими телефонами, которые оставили желающие. А всё это я придумала, потому что – помнишь? – у меня болело сердце (от него отрывалась половинка, ты увёз её с собой).

Вчера, после работы, я села в холодный, пустой автобус, и мне невероятно захотелось, чтобы ты обнял меня. Представляешь, больше ничего от жизни не надо – только прижаться к тебе!

В последние дни я не ночевала в общежитии – позорно бегу от одиночества. Там теперь всё ассоциируется с тобой. А поскольку тебя там нет, то и мне там теперь не живётся.

Целую, милый Антонио (сегодня нежно).

Твоя Лё.

– Ну так поезжай к ней, идиот! – вскричали Ванька со Славкой. – Деньги-то у тебя есть? А то на такое дело и занять не грех, тебе любой одолжит ради такого дела! И вообще, ты чего это ещё не собираешься, а сидишь тут, как пень моржовый, сигаретку свою вонючую куришь, а девушка там страдает и мучается вся, ждёт тебя, ирода, не дождётся!

И собрал он мысли, и чувства, и финансовые ресурсы, и жизненные обстоятельства, проверил паспорт, и ключ от комнаты, и номер телефона её костромского, ибо как он найдёт её без телефона, он ведь даже адреса её не знает, только лицо помнит, такое всё ангельское, что невозможно жить дальше на этой земле без него.

И вдруг пошатнуло его ветром северным, из окна налетевшим, и почувствовал он, как силы вешние покидают его, и стоит он один на ветру, против ветра стоит, словно во поле, и летит на него ветра конница, и вот уже земля трясётся под ногами, и стрелы свистят возле уха, и жизнь его не стоит ломаного гроша, ну разве что самого ломаного, потому что упадёт он сейчас оземь, и обернётся лебедем белым, и полетит в дальние страны, где живут души всех павших героев отныне и во веки веков, вот так.

– Эээ, брат, да ты так не доедешь, пожалуй, – затянули Ванька со Славиком, – мы тебя проводим до вокзала-то Ярославского.

И отправились они в путь-дорогу дальнюю, запасясь кто чем в дороге обычно спасается: ему взяли бутылку портера неразбавленного, себе – водки вкусной тёплой без закуси. Всё чин по чину, в дорогу собрались мужики, дело серьёзное, подготовиться нужно основательно.

На Ярославском вокзале выпили, помолясь каждый своему, зашли в ларёк за добавкой. Портера тут не было, пришлось снизойти до аналога в виде грубой девятой «Балтики», что, конечно, оскорбительно для путника с чистыми намерениями, но уж что ж. Солнце меж тем уже показывало вагон-составу свою ослепительную корму. В кассах толпились снулые люди с неопределёнными намерениями уехать куда-нибудь. И вот, когда прибой людской грубости швырнул наконец его к окошку кассы дальнего следования, оказалось, а точнее, милая девушка с густым баритоном и усиками над верхней губой в окне показалась, а потом выяснилось, что поездов до Костромы нынешним днём более не будет, ибо все они ушли по расписанию, кто куда хотел, и более никуда они нынче не пойдут. Но – только по секрету и только для вас – есть ещё через полчаса отходящий последний поезд до самого Ярославля.

– Да от Ярославля до Костромы – рукой подать, чувак! – вскричали Ванька со Славиком, которые слышали наш секретный разговор с милой девушкой с усиками над верхней губой и даже не пытались скрыть эту бестактность.

И ему представилась прямая и скорая дорога от Ярославля до Костромы, вся в ярких огнях и с музыкой, сопровождающей всех влюблённых, желающих попасть сегодняшним вечером из Ярославля в Тверь, то есть, конечно, в Кострому, ну да там теперь всё рядом, как говорят друзья, поэтому какая разница, куда ехать, лишь бы ехать.

– Да, но нужно вначале позвонить ЕЙ! – озабоченно сказал он, будто она не ждёт его днём и ночью, будто она вообще не живёт только ради того, чтобы он вот так собрался и приехал к ней через Ярославль, Тверь, Тьмутаракань, Калугу прямо в её родную Кострому, в её костромские пенаты, в её костромской ковчег, в её костромской эдем.

– Ну что ж, звони, – разочарованно протянули друзья, – мы думали, ты сделаешь ей сюрприз!

И он позвонил. То есть он сначала нашёл бумажку с номером её сотового телефона, который она записала ему на обрывке тетрадного листа с лекции Юрия Поликарповича Кузнецова, а затем стал набирать телефонный номер, который никак не хотел набираться, да и вообще мобильный у него был первый, и пользовался он им всего неделю. И вдруг, неожиданно, откуда-то, словно с неба, раздался её голос, юный, звенящий, волнующийся:

– Аллё! Кто это?

Он хотел крикнуть: «Лёёёё, это я, я, я еду к тебе! Через Ярославль, Тверь, Тьмутаракань, Калугу, я еду к тебе, и обязательно приеду, сегодня, завтра, в этой жизни, в этом веке, даже ещё скорее, может быть, сегодня вечером или ночью, потому что я уже взял пиво и взял билет, и меня никто и ничто не остановит!»

Но он сказал так:

– Привет, Лё! Я ужасно соскучился по тебе! И я сегодня приеду. Я уже и билет взял.

Так они поговорили. И его провожатые загрустили. То ли оттого, что их миссия была окончена и он сейчас сядет в вагон и укатит в дальние дали, то ли оттого, что у них кончилось топливо, на котором работали их щедрые сердца, то ли от безграничной нестабильности мира, который надо вечно спасать.

А что значит ехать к любимой девушке в поезде, не имея возможности поговорить с друзьями, когда ехать целых пять часов и совершенно не хочется спать, а хочется курить в тамбуре, рассказывать девушкам анекдоты из своей жизни и ждать, когда же, когда же этот суперсверхмедленный поезд привезёт его к той, которую он любит, которая похожа на ангела обликом и фамилией, которая гладила его всю ночь по голове там, на корабле, где он напился и уснул и спал, уткнувшись ей в колени, а она не спала всю ночь, до самого голубого рассвета, с дымкой над тёмной водой, когда он открыл глаза и спросил: «Где мы?» – и она улыбнулась и ответила: «Здесь», и он спросил: «А почему качает?» – и она ответила: «Это корабль», и он решил, что они выкрали ночью корабль и плывут теперь в открытое море. Как он был счастлив в тот миг!

Они не выкрали корабль. Они украли что-то гораздо большее друг у друга. Они выпили слишком много шампанского в ресторане, где официанткой работала её подружка, и они заказали самые дорогие блюда, а потом ночью поехали на корабль, но все номера были заняты, и им за двойную плату дали каюту капитана, и он заснул как дурак у неё на коленях, а она гладила его всю ночь, не смыкая глаз…

Здравствуй, мой Итальянец!

Сегодня ты мне снился. Почему-то с бутылкой вина. А сейчас я нечаянно порезала указательный палец, и капля крови на нём такого же цвета, как помада на моих губах, а она такого же цвета, как твоё вино. Кстати, вино, которое мы тогда с таким трудом отыскали ночью, называлось «Медвежья кровь». Слишком много крови и вина, не находишь?

Знаешь, наш университет ведь расположен на самом берегу Волги. А окна нашей аудитории выходят прямо на тот самый кораблик. Я, конечно, об этом даже не догадывалась, когда садилась к самому окну на консультации. В итоге преподавателя я слушала только первые пятнадцать секунд, а потом лишь делала вид, что хоть что-нибудь понимаю. Помнишь, как он называется? «Корвет»! Но корвет – это, кажется, военный корабль…

Ты, конечно, понимаешь, что написать тебе я хотела совсем не об этом… Сон куда-то улетучился, а мне ужасно жаль, что ты не можешь пожелать мне сейчас спокойной ночи. Поэтому я сама себе пожелаю, чтобы ты снова мне приснился.

Дорогой мой, целую (сегодня страстно).

Лё.

Всё это он рассказывал в душном ярославском поезде в курительном тамбуре пятого вагона случайным попутчикам и попутчицам и в конце концов так им надоел, что они нажаловались проводницам и те вызвали милицию. Милиция добродушно разрешила курить до Ярославля, а там обещала задержать его для составления протокола. Тем временем поезд не спеша прибыл в промежуточный город Ярославль. Он подхватил сумку и, осторожно миновав проводницкое купе, вышел на пустынный перрон. Не было вообще никого. Он закурил и поспешил в Кострому.

Ванька и Славик наперебой убеждали его, что, как только приедешь в Ярославль, на перроне под парами будет стоять электричка до Костромы. Но Ярославль спал крепким сном младенца. Под парами стояли только офонаревшие от алкоголя мужики, ожидавшие на вокзале либо первых утренних электричек, либо второго пришествия. Он позвонил Лё и сообщил, что ищет в Ярославле попутный вертолёт.

На другом конце рассмеялись и посоветовали ловить простую попутку, без винтов.

– Стопник, что ли? Еду, только прямо сейчас. Если будешь докуривать – опоздаешь, – сообщил довольно мрачного вида дальнобойщик. – Ждать мне некогда. Прыгай в будку.

И он прыгнул.

Дальнобойщика звали Фёдор. Без шуток. Шутки Фёдор не любил, о чём предупредил прямо в лоб. Но поговорить любил, как любой дальнобойщик, поэтому развлекать его он был обязан всю дорогу.

– Чего в Костроме-то забыл, студент? – начал он издалека, чтобы как-то начать разговор.

– Девушка у меня там, любимая, – по-студенчески скромно ответил Антон и замолчал.

– А сам из Ярославля, что ли? – Фёдор продолжал раскачивать спутника на долгий обстоятельный путь с разговорами.

– Да не, сам из Калужской губернии, а щас еду из Москвы, ещё и от ментов скрываюсь, – честно признался он.

– От ментов? Наш человек! Ну, рассказывай! – оживился Фёдор.

И он рассказал.

В сумке у него была ещё пара пива, поэтому рассказывать он мог долго и убедительно, особенно после того, как Фёдор разрешил курить в окно.

Он рассказывал о своей девушке, девушке-осени, с каштановым отливом волос, с большими печальными глазами, с длинным тонким аристократическим носом и высоким разлётом бровей, рассказывал о том, что она любит лошадей, о том, что работает в газете и учится в универе, о том, что живёт в студенческом общежитии, что ей двадцать лет и о том, что у неё самый печальный и пронзительный взгляд на свете. Он рассказывал о Ваньке и Славике, о том, как они вначале спасли его, а потом провожали в Кострому на ярославском поезде, рассказывал о проводницах, о ментах, о том, как он сбежал на вокзале из поезда, и ещё о многом другом, о чём только может поведать ночью рассказчик благодарному слушателю.

В ночи мимо машины пробегали полные необъяснимого ужаса леса, дорогу не спеша перебегали дикие лоси и лисы, однажды под машину чуть было не бросился медведь, но, оценив габариты, неохотно отошёл на обочину.

Да и Фёдор оказался замечательным слушателем, лишь изредка бросавшим наводящие фразы: «ахренеть!», «ну ты показал ей своего пушкина?», «а я бы ему всю морду в салат нарезал!» – и прочую филологическую байду.

Мы практически подружились, породнились, по… что ещё там делают люди, когда долго едут в одном транспортном средстве и в одном направлении? Потому что в этом движении в никуда и в этих разговорах ни о чём рождается самое главное.

– В саму Кострому не поеду, нечего мне там делать, – неожиданно сказал Фёдор. – Сейчас будет заправка, я тебя высажу. Поймаешь фуру, которая идёт в Кострому, и доедешь. Тут рядом. Не ссы, студент, прорвёмся!

И завернул на заправку. Здесь они расстались. По-мужски, без объятий и слёз. Просто сказали друг другу: «К чёрту!» – и разошлись в стороны. Антон зашёл за кафешку по неотложным делам, а Фёдор дал по газам и скрылся из виду.

Антон набрал костромской номер:

– Лё, это я. Уже близко. Где-то между Ярославлем и Костромой. У меня тут пересадка. Скоро буду.

Здравствуй, хороший мой!

Скажи мне, пожалуйста: что ты со мной сделал? Я ложусь спать с мыслью: если завтра утром я не увижу рядом тебя, то просто-напросто умру. Приезжай как можно скорей!

Целую тебя, милый (в этот раз горько).

Твоя Лё.

На заправке стояла всего одна фура. В поисках водителя он забрёл в кафе, где сидели трое посетителей в облаке сигаретного дыма.

– А кто здесь водитель фуры? – решительно спросил Антон.

– Ну я, – встал самый здоровый тип, метра два росту и необъёмный в обхвате. Типичный дальнобойщик.

– Очень хорошо, – сказал Антон, – мне посоветовал к вам обратиться Фёдор на «Шторме». Мне нужно в Кострому.

– Федюня-медюня, ха! – ответил Большой. – Да пошёл он!

Он хлобыстнул стакан водки, который стоял перед ним уже готовый, подцепил кусок селёдки и картошки с тарелки, прожевал, урча, и поднял на Антона глаза.

– Чё надо?

– В Кострому, – повторил Антон. – Срочно.

– У тебя пожар, пацан? Срочно только в морге бывает. У тебя там олимпиада, что ли?

– Хуже, – покаялся он. – Любовь.

– Опля-а-а, – затянул Большой, – это хуже пожара. – Ты иди пока, придави. И я пойду. Утром подброшу.

Антон вышел на трассу перед заправкой в надежде поймать что угодно. Но, как назло, никто не хотел ехать в эту чёрную ночь. И тут к заправке подкатила милицейская «Волга». Вначале он подумал, что его всё-таки вычислили и проще сдаться с поличным, чем оказывать сопротивление при задержании. Но толстый майор двинулся совсем не в его направлении. Майор чинно дошёл до конца заправки, чинно достал свой маленький толстый член, чинно передёрнул его, как затвор, и чинно вдарил упругой струёй в окрестные лопухи. Затем так же чинно стряхнул лишние капли, чинно застегнулся и тут… увидел Антона. Вероятно, всё это время он был уверен, что его никто не видит, кроме водителя, молодого безусого лейтенанта, которого ещё учить и учить делать чинно всё, что приходится в жизни, в том числе и ссать на работе в кусты. Майор удивился встрече, и это был хороший знак – значит, Антона не искали. И тут его осенило.

– Товарищ майор, – кинулся он к нему чуть ли не в ноги, но всё-таки помня о приличиях, – товарищ майор, спасите русскую литературу!

– Кого? – охренел от посыла майор. – Какую литературу? Ты звезданулся, парень?

– Да нет, я серьёзно! Меня девушка ждёт в Костроме, поэтесса. Я тоже поэт, из Москвы. У нас любовь. А я доехать никак не могу. Один мужик на фуре высадил посреди ночи, и я не знаю, как в Кострому попасть. А она там что-нибудь нехорошее может с собой сделать. А потом я с собой. Бац – и нет сразу двух поэтов! Спасите, товарищ майор! Не нас, так литературу!

– Да что ты раскудахтался, поэт, любовь у них! Что я, любви не видел? Эх, паря! – романтично сказал майор.

В этот момент какая-то заблудшая душа на «мерсе» вынырнула из ночи и решила заправиться. Майор присвистнул, пукнул и махнул рукой, или жезлом, или чем-то ещё. Мужик на «мерсе» дал по тормозам. Майор подошёл, по-свойски открыл дверь и что-то втёр водителю, показывая рукой на Антона. Потом махнул:

– Иди сюда, поэт!

И уже водителю:

– Вот его доставишь до Костромы. И чтоб без базара!

– Да понял, командир! – За рулём был молодой парень лет двадцати пяти, которому не нужны были неприятности. – Садись, поэт! – это уже Антону.

– Аллё, Лё, я еду! – радостно кричал он в трубку Лё, ожидающей его где-то на другом берегу Волги. – Я едуууу!!! – и бутылка «девятки» подрагивала в его руке.

– Где будешь выходить? – Мужик на «мерсе» был явно недоволен полночным пассажиром. – Адрес знаешь?

– Адрес! Какой адрес? – кричал Антон в ночное небо, в ночную трубку телефона, и звёзды вторили эхом: «Ааад-рессс!!!»

Она пыталась диктовать адрес, называла какие-то слова и цифры, но все эти премудрости не задерживались в его голове и вылетали в открытое окно «мерса» вместе с сигаретным дымом. После нескольких попыток она вздохнула.

– Скажи водителю – на «сковородку», – сказала она.

– На «сковородку»! – обрадовался он, как первый астроном на земле, открывший существование Венеры.

Здравствуй, милый!

Хочу тебе признаться. Я боюсь любви. Потому что любовь для меня – это боль. Я прекрасно понимаю, что люблю тебя, но жутко боюсь себе в этом признаться. Страх испытывать любовь, а значит, и боль включает внутри дурацкий защитный механизм. Так что если и ты боишься любви, предлагаю бояться вместе (как в том старом смешном мультике, помнишь?).

А вообще-то Цветаева права: «Любовь – это когда всё в костёр…» Не важно, что будет завтра, и тем более, что было вчера.

Я ежедневно нуждаюсь в твоих взглядах и прикосновениях.

Скучаю без тебя. Целую (сегодня терпко).

Лё.

Что это за сковородка, почему она оказалась в Костроме и каково её предназначение – совершенно не интересовало Антона. Туда звала его любимая девушка. А за ней он был готов идти на какую угодно сковородку. Раз уж он не сгорел в общаге на своём диване, раз успел вскочить в последний поезд до Ярославля, раз уж ушёл от ментов, раз уж прокатился с дальнобойщиком Фёдором, раз сам товарищ майор посадил его ночью в чужой «мерс» – и всё это только-то за один божий день, и всё это ради неё!

– Приехали, – мрачно сказал водитель.

И он вышел, не попрощавшись. Нет, он вдохнул полной грудью свежий ночной костромской воздух, он раскинул руки, он запрокинул голову в небо и обернулся, чтобы сказать «спасибо». Но и водителя, и «мерса» давно уже след простыл.

Здравствуй, Антонио!

Наконец-то я получила твоё письмо. За последние дни это самая хорошая новость.

Вчера я попала в аварию, редакционная машина всмятку, а мы с водителем и фотографом почти не пострадали.

С каждым днём мне всё труднее дышать без тебя. Как будто воздух в Костроме стал твёрдым.

Измени что-нибудь в этом глупом мире.

Целую (хочется написать «вечно»).

Твоя Лё.

Вокруг Антона плыли созвездия не то машин, не то окрестных домов, не то каких-то фонарей, и все они кружились вокруг него спиралью, ввинчивая его внутрь, впуская его в свою тайну, и он чувствовал ветер, который обжигал его щёки, и холод, который был отсветом звёзд, и голос, который звал его.

Это был её голос. Голос внутри космической спирали вселенной. Он звал его откуда-то изнутри, вначале совсем тихо, затем чуть громче, затем он почувствовал прикосновение.

– Тони, – сказал голос. – Милый мой…

– Ты? Где ты? Где?

Он повернулся вокруг своей оси, точнее, это смерч повернул его, и он увидел её лицо, совсем рядом, будто бы наяву, и он обрадовался и подумал, что это ветер перенёс его прямо к ней, или её к нему, и они теперь будут вместе кружиться среди звёзд в ночном танце, как мотыльки, пока не прибьются к огромному злому ночному огню и не сгорят в нём, потому что все в нём сгорают, все мотыльки, для того и придуман огонь, и жизнь мотылька – это только поиск огня.

– Здравствуй… наконец-то! – сказала она и ткнулась в него холодным носом.

Привет, Антон!

Пишет тебе Маша по просьбе Лё. После аварии ей сделали неудачную операцию.

Я была у неё вчера. Она просила тебе передать, что очень скучает, шлёт огромный привет и целует.

А сегодня она умерла…

Вот, кажется, и всё, поручение выполнила…

Пока.

И тут кто-то выключил свет.

Content

Никита Шамордин
Звёзды над Костромой