Карл Май

― ЧЕРЕЗ ПУСТЫНЮ, ЧЕРЕЗ ГАРЕМ ―

Глава 1

ОПАСНЫЕ ГОНКИ

— Верно ли то, сиди [1], что ты хочешь навеки остаться гяуром [2], существом презреннее собаки, отвратительнее крысы, которое пожирает одну только падаль?

— Именно так.

— Эфенди [3], я ненавижу неверных и желаю всем им одного — попасть после смерти в джехенну [4], где правит дьявол, но тебя я мог бы спасти от вечной погибели, если ты объявишь себя сторонником Икрар биль Лисан, Священного Свидетельства. Ты такой хороший, такой непохожий на других сиди, которым я служил прежде; поэтому так и быть, я наставлю тебя на путь истинный, желаешь ты или нет…

Так говорил Халеф, мой слуга и проводник, с которым я облазил ущелья и расселины Джебель-Орес, а потом спустился к Дра-эль-Хоа, чтобы через Джебель-Тарфои попасть в Седдалу, Крис и Дгаше, откуда через пользующийся дурной славой Шотт-Джерид наш путь шел в Фитнасу и Кбилли [5].

Странный паренек был этот Халеф — такой низенький, что свободно проходил у меня под мышкой, и к тому же худющий. Про него можно было подумать, что он добрый десяток лет лежал где-нибудь в гербарной папке, между листами промокательной бумаги. Лица его не было видно под тюрбаном, достигавшим более полуметра в поперечнике, а некогда белый бурнус [6], ныне ставший грязно-желтым, был сшит явно на другую фигуру.

Но, невзирая на его невзрачность, к Халефу следовало относиться почтительно. Он отличался немалым остроумием, храбростью, находчивостью и терпением, и это позволяло ему преодолевать серьезные затруднения в жизни. А так как он, кроме того, говорил на всех диалектах, распространенных между Атласом и дельтой Нила, то можно представить, что он полностью устраивал меня и я считал его скорее другом, чем слугой.

Было, правда, у него свойство, временами причинявшее мне неудобство: он был истинным религиозным фанатиком и принял — из верности мне — решение обязательно обратить меня в ислам. Именно теперь он начал одну из своих бесплодных попыток; я с удовольствием рассмеялся бы — так забавно он при этом выглядел.

Я ехал на маленьком полудиком берберском жеребце, и ноги мои при этом почти касались земли; он же, напротив, чтобы удобнее было ногам, выбрал старую, тощую, но необычайно рослую кобылу и, сидя на ней, смотрел на меня буквально сверху вниз. В ходе беседы Халеф был крайне оживлен: болтал ногами, жестикулировал тонкими смуглыми ручками и пытался, гримасничая, придать своим словам особое значение. Я же прилагал все старания, чтобы остаться серьезным.

Не дождавшись ответа на свои последние слова, он продолжил:

— Знаешь ли, сиди, что происходит с гяурами после смерти?

— И что же?

— После смерти все люди, будь они мусульмане, христиане, иудеи или приверженцы какой другой веры, попадают в барзах.

— Так называется состояние между смертью и воскресением?

— Да, сиди. Из этого состояния они пробуждаются под звуки труб, потому что наступает эль-Йаум эль-ахар, или по-вашему Судный день, за которым следует эль-Ахирет, загробная жизнь, где в конце концов все разрушается, кроме Божьего престола, эль-Кур, Святого Духа, эр-Рух, скрижали и пера Божественнейшего предопределения.

— А больше ничего не существует?

— Нет.

— А рай и ад?

— Сиди, я всегда знал, что ты умен и мудр. Ты сразу же заметил то, что позабыл я, а поэтому мне искренне жаль, что ты хочешь оставаться гяуром. Но клянусь своей бородой, я тебя обращу в истинную веру, хочешь ты того или нет!

При этих словах он угрожающе сморщил лоб, подергал за семь волосинок на подбородке, дернул за восемь паутинок справа и за девять пушинок слева от носа (все это вместе у него называлось бородой), взмахнул ногами и так сильно заехал свободной рукой кобыле по шее, словно она и была тем дьяволом, у которого меня предстояло отвоевать.

Животное, столь резко выведенное из своей сонливой задумчивости, сделало было попытку рвануться вперед, но сейчас же вспомнило о почтенном возрасте и вновь безмятежно погрузилось в прежнее оцепенение. А Халеф продолжал свою речь:

— Да, дженнет [7] и джехенна должны оставаться, иначе куда же отправятся святые и проклятые? Прежде, конечно, воскресшие должны перейти через мост Сират, который ведет через пруд Ханд. Этот мост так узок, словно лезвие хорошо отточенного ножа.

— Ты еще кое-что позабыл.

— Что?

— Ты не сказал о явлении Дедджела [8].

— Ты прав, сиди. Ты знаешь Коран и все святые книги и не хочешь обратиться к истинному учению! Но не печалься: я сделаю из тебя правоверного мусульманина! Итак, перед Страшным судом появится Дедджел, которого гяуры называют Антихристом, не правда ли, эфенди?

— При этом перед каждым человеком раскроется Книга, в которой записаны его добрые и плохие поступки. Затем придет хисаб — время проверки человеческих деяний. Он продлится свыше пятидесяти тысяч лет. Для добрых это время пролетит в одно мгновение, а злым, наоборот, покажется вечностью. Это время хукма — взвешивания всех человеческих дел.

— А что будет потом?

— Потом вынесут приговор. Люди, у которых окажется больше хороших дел, попадут в рай, неверующие грешники — в ад, а грешные мусульмане будут наказаны лишь на короткое время.

— Итак, сиди, ты видишь, что ждет тебя, даже если ты совершишь больше добрых дел, чем дурных. Однако ты будешь спасен, ты должен пойти со мной в дженнет, потому что я обращу тебя на путь истинный, хочешь ты или нет!

И опять он при этом так энергично заболтал ногами, что дряхлая кобыла удивленно насторожила уши и в недоумении скосила на всадника глаза.

— А что ожидает меня в вашем аду? — спросил я его.

— В джехенне пылает вечный огонь; там струятся такие зловонные ручьи, что обреченный, несмотря на жгучую жажду, не может напиться из них; там растут ужасные деревья, и среди них — чудовищное дерево заккум, на ветвях которого висят головы дьяволов.

— Брррр!

— Да, сиди, это жутко! Правит джехенной падший ангел Табек. В аду семь отделений, к которым ведут семь дверей. В первом отделении, джехеннем, грешники-мусульмане осуждены каяться так долго, пока не очистятся; лаза, второе отделение, предназначено для христиан; хотама, третье, — для иудеев; зайр, четвертое, — для сабейцев [9]; закар, пятое, — для магов и огнепоклонников, а гехим, шестое, — для всех поклоняющихся идолам и фетишам. Но седьмое отделение, зоавит (его называют еще дерк-асфал), самое глубокое, самое ужасное. Оно заполнено притворщиками. Во всех этих отделениях злые духи тянут осужденных через огненные потоки да еще заставляют их есть головы чертей с дерева заккум, а потом эти головы разрывают грешникам внутренности. О, эфенди, обратись в веру Пророка, чтобы тебя очень ненадолго заключили в джехенну.

Я покачал головой и сказал:

— Тогда я попаду в наш ад, столь же ужасный.

— Не верь этому, сиди! Клянусь Пророком и всеми халифами, ты попадешь в рай.

Я уже не раз старался его попыткам обратить меня в свою веру противопоставить свои. Правда, я был убежден в их бесполезности, но очи представлялись мне единственным средством заставить замолчать Халефа. И теперь я применил это оружие.

— Так оставь мне мою веру, как я оставляю тебе твою! Он пробурчал что-то под нос, а потом сказал ворчливо:

— Но я все же буду стремиться тебя обратить в истинную веру, хочешь ты того или нет. Если однажды я чего-то пожелаю, то буду настаивать на этом, потому что я хаджи, совершивший паломничество в Мекку — Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара!

— Значит, ты сын Абулаббаса, сына Дауда аль-Госсара?

— Да.

— И оба они были паломниками?

— Да.

— И ты тоже хаджи? [10]

— Да.

— Значит, все вы были в Мекке и видели священную Каабу? [11]

— Нет, Дауд аль-Госсара не был.

— А-а-а! И несмотря на это, ты называешь его хаджи?

— Да, потому что он был им. Он жил в Джебель-Шуршуле и еще юношей отправился в паломничество. Он счастливо преодолел эль-Джуф, который называют Утробой пустыни, но потом заболел и должен был вернуться к источнику Траса. Там он женился и умер, едва увидев своего сына Абулаббаса. Разве нельзя его называть хаджи?

— Хм! Но Абулаббас-то был в Мекке?

— Нет.

— И он тоже хаджи?

— Да. Он начал паломничество и дошел до равнины Адмар, где вынужден был остановиться.

— Почему?

— Он увидел Амаре, жемчужину Джунета, и полюбил ее, Амаре стала его женой и родила ему Халефа Омара, которого ты видишь перед собой. Потом он умер. Разве он не был хаджи?

— Хм! Но ты-то сам был в Мекке?

— Нет.

— И тем не менее ты называешь себя паломником!

— Да. Когда моя мать умерла, я стал паломником. Я шел к восходу, я шел к полудню и полуночи, я изучил все оазисы в пустынях и все деревушки в Египте; я еще не был в Мекке, но когда-нибудь я увижу ее. Разве я не хаджи?

— Хм! Вообще-то я считал, что только тот, кто был в Мекке, может называться хаджи!

— Сиди, — спросил он вполголоса, — ты никому не скажешь о том, что я еще не был в Мекке?

— Я только тогда заговорю об этом, когда ты снова станешь обращать меня в ислам; в других случаях я буду молчать… Но смотри-ка, не следы ли это на песке?

Мы уже давно свернули в Вади-Тарфои [12] и теперь оказались в том месте, где пустынный ветер перегонял песок через высокий скальный порог. На песке отчетливо различались следы.

— Здесь прошли люди, — беспечно сказал Халеф.

— Значит, нам надо спешиться, чтобы изучить следы.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Сиди, это не обязательно. Достаточно знать, что здесь проехали люди. Почему ты хочешь изучить следы?

— Всегда полезно знать, что за люди побывали здесь до нас.

— Если ты станешь изучать все попавшиеся следы, то и за два месяца не доедешь до Седдады. Какое тебе дело до людей, проехавших перед нами?

— Я бывал в дальних странах, где много дичи и где часто жизнь зависит от того, насколько тщательно рассмотришь все следы и узнаешь, кого можно повстречать на пути врага или друга.

— Здесь ты не встретишь никаких врагов, эфенди.

— Ты в этом уверен?

Я слез с жеребца и различил следы трех животных: одного верблюда и двух лошадей. Верблюд был верховым — это я определил по изящным отпечаткам его ног. Внимательно присмотревшись, я поразился своеобразию следов, которые позволили предположить, что одна из лошадей страдает «петушиным шагом». Это усилило мои подозрения: я ведь находился в стране, столь изобилующей лошадьми, что животное, имеющее подобный недостаток, никогда не, отдают под седло. Значит, хозяин лошади либо был очень беден, либо вообще не являлся арабом.

Халеф улыбнулся, глядя, как тщательно я изучаю песок, а когда я выпрямился, спросил:

— И что же ты увидел, сиди?

— Здесь прошли две лошади и один верблюд.

— Аллах, благослови твои глаза! Я увидел то же самое, не покидая седла… Ты хочешь стать талебом [13], а совершаешь поступки, над которыми будет смеяться простой погонщик ослов. Чему же поможет то сокровище знаний, которое ты здесь отыскал?

— Я думаю, что три всадника проехали здесь часа четыре назад.

— Кто придал тебе столько мудрости? Вы, люди Белад-эр-Рум [14], очень странные!

При этих словах он скорчил гримасу, выражавшую глубочайшее сострадание. Я молча продолжал путь.

Мы проехали по тропе около часа, пока невольно не придержали лошадей там, где вади делал поворот и огибал скальный выступ.

На выступе за песчаной дюной сидели три грифа. При нашем появлении они с резкими криками поднялись в воздух.

— Эль-бюдж [15], — сказал Халеф. — Он появляется возле падали.

— Наверное, там издохло животное, — ответил я, следуя за ним.

Халеф быстро погнал свою лошадь вперед, так что я отстал. Едва он достиг дюны, как резко остановился. Крик ужаса сорвался с его губ.

— Машалла! [16] Что это такое? Не человек ли здесь лежит, сиди?

Я подтвердил. Это действительно был человек, точнее — труп, на который и слетелись грифы для своей отвратительной тризны. Я быстро опустился на колени. Одежду на мертвеце уже разодрали птичьи когти. Этот несчастный не мог умереть давно — прикоснувшись к телу, я почувствовал, что оно еще хранит тепло.

— Аллах керим! [17] Сиди, этот человек умер естественной смертью? — спросил Халеф.

— Нет. Разве ты не видишь рану на шее и дырку в затылке? Он убит. Давай обыщем его одежду.

Халеф стал помогать мне. Мы ничего не нашли, пока мой взгляд не упал на руку убитого. Я заметил простенькое обручальное кольцо и снял его. По внутреннему ободу кольца мелкими буквами, но очень отчетливо было выгравировано по-французски: «Е. П. 15 июля 1830».

— Что ты нашел? — спросил Халеф.

— Этот человек не араб.

— А кто же?

— Француз.

— Франк, христианин? Откуда ты это узнал?

— По кольцу.

— Но почему ты считаешь этого мертвеца французом? Точно так же он мог быть инглис [18] или немей [19], к которым ты и сам принадлежишь.

— Я вижу французские буквы.

— Но он все-таки мог быть и другой национальности. Не считаешь ли ты, эфенди, что он мог найти или украсть кольцо?

— Верно. Но посмотри на рубашку — она может принадлежать только европейцу.

— Кто его убил?

— Его спутники. Смотри, как в схватке здесь истоптали землю. Разве ты не заметил, что…

Не закончив фразы, я прервался, поднявшись, чтобы внимательнее осмотреть местность, и невдалеке от того места, где лежал мертвец, обнаружил широкий кровавый след, уходивший куда-то в сторону и пропадавший между камнями. Я пошел по этому следу, взяв ружье на изготовку на тот случай, если убийцы находятся поблизости. Далеко я не ушел, потому что внезапно в воздух с громким хлопаньем крыльев поднялся гриф, а на месте, откуда он взлетел, я заметил верблюда. Он тоже был мертв. В его груди зияла глубокая рана. Халеф в удивлении поднял руки.

— Серый хеджин [20], серый туарегский хеджин, и эти собаки убили его?

Ясно было, что великолепное верховое животное он жалел куда больше мертвого француза. Халеф был настоящим сыном пустыни, которому мог пригодиться любой найденный предмет, поэтому он наклонился и тщательно осмотрел верблюжье седло: карманы оказались пустыми.

— Убийцы уже все взяли, сиди. Пусть они жарятся целую вечность в джехенне! Ничего, совсем ничего они не оставили, кроме верблюда — и бумаг, лежащих вон там, на песке.

Посмотрев в том направлении, куда он показывал, я заметил в некотором отдалении от нас несколько скомканных листков, вероятно, выброшенных за ненадобностью. В них я мог найти полезные сведения об убитом, и поэтому я поспешил поднять их.

Здесь было много газетных страниц. Я разгладил мятые клочки, приложил их один к другому. У меня в руках оказались две страницы «Vie algerienne», столько же «L'lnde— pendant» и «Mahouna». Одна из этих газет выходит в Алжире, другая — в Константине, а третья — в Гельме. Несмотря на различные места издания, я обнаружил поразительное совпадение содержания газетных страниц: на всех листках было напечатано сообщение об убийстве богатого французского купца в Блиде. В преступлении с большим основанием подозревали одного армянского торговца, который после убийства сбежал. Тогда был издан приказ об его аресте. Описание личности подозреваемого совпадало во всех трех газетах до единого слова.

По какой причине покойный владелец верблюда взял с собой эти газеты? Может быть, происшествие непосредственно касалось его? Кем он был — родственником ли купца из Блиды, убийцей ли или полицейским, шедшим по следу?

Я взял себе бумаги, надел на собственный палец кольцо и вернулся с Халефом к телу незнакомца. Над ним назойливо кружились грифы. После того как мы удалились, они опустились на труп верблюда.

— Что ты теперь намерен делать, сиди? — спросил слуга.

— Нам ничего не остается, как только похоронить этого человека.

— Ты хочешь закопать его в землю?

— Нет, ведь у нас нет лопат. Мы сложим над ним пирамиду из камней. Тогда до него не доберется ни один зверь.

— И ты взаправду думаешь, что он гяур?

— Он христианин.

— Может быть, ты все же заблуждаешься, сиди? Несмотря ни на что, он может оказаться правоверным. Апотому исполни одну мою просьбу!

— Какую?

— Давай положим его так, чтобы лицо у него было повернуто к Мекке!

— Я не возражаю, потому что в таком случае он будет обращен также в сторону Иерусалима, где страдал и умер Христос. Начнем же!

Это была невеселая работа. Когда кучка камней, прикрывавших несчастного, стала такой высокой, что могла защитить труп от хищников, я добавил еще несколько камней, придав им крестообразную форму, а потом сложил руки, готовясь прочитать молитву. Стоило мне окончить эту церемонию, как Халеф обратил глаза на восток и начал сто двенадцатую суру Корана: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Он — Аллах — един, Аллах, вечный; не родил и не будет рожден и не был Ему равным ни один!» При последних словах Халеф нагнулся, чтобы очистить песком свои руки, оскверненные прикосновением к трупу.

— Так, сиди, теперь я снова тахир [21] и опять могу соприкасаться с теми, кто чист и свят. Что нам теперь делать?

— Давай поспешим за убийцами, постараемся догнать их.

— Ты хочешь наказать?

— Я им не судья. Я только поговорю с ними и узнаю, почему они его убили. После этого мне будет ясно, что делать.

— Не умные это были люди, иначе они не убили бы хеджина, который стоит дороже, чем их лошади.

— Верблюд мог их выдать. Вот видишь их следы? Вперед! У них перед нами преимущество в пять часов. Возможно, мы встретимся завтра, прежде чем они доберутся до Седдады.

И, несмотря на гнетущую жару и трудную, скалистую дорогу, мы помчались с такой скоростью, как будто гнались за газелью. Разговаривать при такой скачке было невозможно. Но мой бравый Халеф, конечно, не смог долго молчать.

— Сиди, — крикнул он мне сзади, — сиди, ты хочешь меня бросить?

Я вопросительно глянул на него.

— У моей кобылы ноги постарше, чем у твоего берберского жеребца.

Действительно, его старая кляча уже взмоклаот пота, и пена крупными хлопьями капала с морды.

— Сегодня мы не сможем, как обычно, сделать привал, чтобы переждать самую жару. Мы должны скакать до темноты, иначе не догоним едущих перед нами убийц.

— Кто слишком спешит, доберется до цели не раньше того, кто едет медленно, эфенди, потому что… Аллах акбар! [22] Посмотри-ка вон туда, вниз!

Мы находились у крутого склона вади и увидели внизу, на расстоянии какой-нибудь четверти часа пути, двух мужчин, сидевших возле маленькой себхи — лужицы, в которой сохранилось немного солоноватой воды. Их лошади щипали сухие колючки, росшие вокруг.

— Вон они!

— Да, сиди, это они. Им тоже надоело солнце, и они решили переждать, пока не кончится самая жара.

— Или же остановились поделить добычу. Назад, Халеф, назад, чтобы они нас не заметили! Мы оставим вади и свернем чуть западнее. Давай притворимся, будто едем от шотта Эль-Гарса.

— Зачем такие уловки, эфенди?

— Они не должны догадаться, что мы видели труп.

Наши лошади вскарабкались по склону вади, и мы поскакали прямо в пустыню. Потом мы описали дугу и направились к месту, где находились те двое. Они не могли видеть, как мы подъезжаем, потому что сидели в глубине вади, но должны были слышать шум от наших лошадей.

Когда мы достигли края, они уже вскочили и схватились за ружья. Я, конечно, притворился столь же удивленным, как и они, внезапно встретив здесь, в уединении пустыни, людей, но не счел нужным потянуться за своим штуцером [23].

— Селям алейкум! [24] — громко закричал я им сверху, придерживая коня.

— Алейкум! — ответил старший из них. — Кто вы?

— Мы мирные всадники.

— Откуда вы едете?

— С запада.

— А куда направляетесь?

— В Седдаду.

— Какого вы племени?

Показав на Халефа, я ответил:

— Он родом из равнинных адмаров, а я принадлежу к бени-закса [25].

— Мы из знаменитого племени уэлад-хамалек.

— Уэлад-хамалек считаются хорошими наездниками и храбрыми воинами. Откуда вы приехали сюда?

— Из Гафсы [26].

— Значит, вы проделали долгий путь. Куда направляетесь?

— К Бир-Соиди [27]. Там живут наши друзья.

Все сказанное ими было ложью, но я вел себя так, будто поверил их словам, и спросил:

— Вы позволите нам отдохнуть рядом с вами?

— Мы останемся здесь до рассвета, — последовал ответ, не содержавший, стало быть, ни согласия, ни возражения.

— И мы тоже намерены задержаться до следующего восхода солнца. Здесь достаточно воды и для нас, и для наших лошадей. Можем ли мы остаться возле вас?

— Пустыня принадлежит всем. Мархаба [28], ты будешь желанен нам!

Хотя они и говорили хорошие слова, выражение их лиц явно выдавало, что им гораздо приятнее стал бы наш отъезд. Но мы пустили своих лошадей вниз по склону, к воде, где сразу же бесцеремонно заняли лучшее место.

Физиономии их, которые я теперь смог внимательно рассмотреть, не вызывали ни малейшего доверия. Старший, тот, что до сих пор вел разговор, был высоким и сухопарым. Бурнус висел на его теле, как на чучеле. Из-под грязноголубого тюрбана неприветливо сверкали колючие глазки; над узкими, бледными губами жалко торчали редкие усы; нос — да! — этот нос живо напомнил мне грифов, которых я недавно прогонял от трупа убитого. Это был не орлиный и не ястребиный нос — у него была форма именно клюва грифа.

Другой был молодым человеком поразительной красоты, но жизненные заботы затуманили его взор, избороздили ранними морщинами лоб и щеки. Он также не внушал особого доверия.

Старший говорил по-арабски с тем акцентом, который услышишь лишь на Евфрате, а младший явно был европейцем. Их плохонькие лошади, при последнем издыхании от гонки по пустыне, стояли поблизости; одежда на незнакомцах была потрепанной, но оружие было отличным. Там, где сидели мужчины, находились различные вещи, обычно редкие в пустыне. Вещи эти, видимо, остались лежать, потому что у незнакомцев не нашлось времени спрятать их: шелковый носовой платок, золотые часы с цепочкой, компас, дорогой револьвер и сафьяновая записная книжка.

Я сделал вид, будто не заметил этих вещей: вынул из седельной сумки пригоршню фиников и стал жевать с равнодушным выражением на лице.

— Что вам нужно в Седдаде? — спросил меня высокий.

— Ничего. Мы едем дальше.

— Куда?

— Через Шотт-Джерид в Фитнасу и Кбилли.

Беглый взгляд, брошенный высоким на его спутника, дал мне понять, что они тоже выбрали этот путь. Потом высокий продолжил свои расспросы:

— У тебя есть дела в Фитнасе или Кбилли?

— Да.

— Ты хочешь продавать там свои стада?

— Нет.

— Своих рабов?

— Да нет же.

— Тогда, может быть, товары, которые тебе привезут из Судана?

— Опять нет.

— Что же тогда?

— Ничего. Сыны моего племени не ведут никакой торговли с Фитнасой.

— Может быть, ты хочешь там купить жену?

Я деланно разозлился.

— Разве это не оскорбление — говорить с мужчиной о его жене? Или ты гяур, еще не узнавший об этом?

Высокий по-настоящему испугался, и именно поэтому я предположил, что попал в точку. Он не был бедуином! Такие лица неоднократно встречались мне у людей армянского происхождения. Не убийца ли это купца из Блиды, тот самый армянский торговец, приказ об аресте которого я носил в кармане? У меня еще не было времени внимательно прочитать этот приказ. Пока эти мысли молниеносно проносились у меня в голове, взгляд мой еще раз упал на револьвер. На его рукоятке виднелась серебряная пластинка, на которой было выгравировано имя.

— Позвольте!

Я взял револьвер и прочел: «Поль Галэнгре, Марсель». Конечно, это было имя владельца. Я не выдал своего интереса ни малейшим изменением в лице, лишь мимоходом спросил:

— Занятная вещичка!

— Это… это… это автоматический револьвер.

— Ты можешь показать, как из него стреляют?

Он принялся мне объяснять. Я очень внимательно выслушал его, а потом сказал:

— Никакой ты не уэлад-хамалек, ты гяур.

— Почему ты так решил?

— Будь ты сыном поклонников Пророка, ты бы убил меня за одно то, что я назвал тебя гяуром. Только у неверных есть автоматические револьверы. Как могло бы попасть такое оружие в руки какого-то уэлад-хамалека! Это подарок?

— Нет.

— Так ты его купил?

— Нет.

— Стало быть, добыча?

— Да.

— У кого ты взял револьвер?

— У одного француза.

— С которым ты сразился?

— Да.

— Где?

— На поле битвы.

— На каком?

— Под Эль-Герарой.

— Ты лжешь!

Только теперь у него лопнуло терпение. Он поднялся и схватился за револьвер.

— Что ты сказал? Я лгу? Да я тебя пристрелю как…

Я прервал его:

— …как франка там, наверху, в Вади-Тарфои!

Рука, державшая револьвер, опустилась, и мертвенная бледность покрыла лицо мужчины. Но он взял себя в руки и угрожающе придвинулся ко мне:

— Что ты имеешь в виду, я что-то не понимаю?

Я сунул руку в карман, вытащил газеты и заглянул в них, чтобы найти имя убийцы.

— Я имею в виду, что ты вовсе никакой не уэлад-хамалек. Твое имя мне хорошо известно — оно звучит как Хамд эль-Амасат.

Теперь он отшатнулся и вытянул вперед руки, как бы отталкивая меня.

— Откуда ты меня знаешь?

— Я тебя знаю, и этого достаточно.

— Нет, ты меня не знаешь. Зовут меня не так, как ты сказал. Я из уэлад-хамалек, а если кто этому не верит, того я пристрелю!

— Кому принадлежат эти вещи?

— Мне.

Я схватил носовой платок. Он был помечен инициалами «П. Г.». Я открыл крышку часов и увидел на внутренней стороне ее те же самые инициалы.

— Откуда у тебя часы?

— Какое тебе дело? Отдай!

Не слушая его, я открыл еще и записную книжку. На первой странице я прочел имя Поля Галэнгре. Записи были стенографированы, и так как я не знал стенографии, то прочесть ничего не смог.

— Брось книжку, говорю я тебе!

При этих словах он выбил записную книжку у меня из рук, и она упала в соленую лужу. Я вскочил, попытавшись спасти ее, но это мне не удалось — теперь и младший из незнакомцев встал между мною и водой.

Халеф до сих пор, казалось, равнодушно приглядывался к словесной перепалке, но я видел, что он держит палец на спусковом крючке своего длинноствольного ружья. Он ждал лишь моего кивка, чтобы защитить меня. Я наклонился, намереваясь поднять еще и компас.

— Стой! Это мое! Верни все вещи! — крикнул мой противник.

Он схватил мою руку, но я сказал как можно спокойнее:

— Садись! Я хочу поговорить с тобой.

— Мне с тобой нечего выяснять!

— А мне есть что. Садись, или я тебя уложу!

Эта угроза показалась действенной. Он опять сел, и я сделал то же самое. Потом я вытащил свой револьвер и начал:

— Смотри, у меня такое же оружие. Убери свое, иначе мое выстрелит!

Он медленно положил револьвер возле себя, причем таким образом, чтобы успеть мгновенно схватить его в случае надобности.

— Ты не похож на людей из племени уэлад-хамалек!

— И тем не менее я из этого племени.

— Ты приехал не из Гафсы!

— Именно оттуда.

— Сколько времени ты едешь по Вади-Тарфои?

— Какое тебе до этого дело!

— Большое. Там, в верховьях, лежит труп человека, убитого тобой.

Губы его злобно скривились.

— А если бы я и сделал это, что бы ты сказал?

— Немного. Всего несколько слов.

— Каких же?

— Кто был этот человек?

— Я его не знаю.

— Почему же ты убил и его и верблюда?

— Потому что мне так понравилось.

— Он был правоверным?

— Нет. Он был гяуром.

— Ты взял все, что он носил при себе?

— А я должен был оставить это мертвецу?

— Нет, потому что ты поднял это для меня.

— Для тебя?

— Да.

— Я тебя не понимаю.

— Сейчас поймешь. Мертвый был гяуром; я тоже гяур и стану мстить за него.

— Станешь кровным мстителем?

— Нет. Если бы я им был, тебя бы уже не было в живых. Мы в пустыне, где действует только право сильного. Я не хочу пробовать, кто из нас сильнее; я передаю тебя мести Бога Всеведущего, который все видит и не оставляет ненаказанным ни одного плохого деяния. Но главное, что я скажу тебе, и ты должен это хорошенько усвоить: ты отдашь мне все, что взял у мертвого.

Он высокомерно рассмеялся.

— Ты в самом деле думаешь, что я это сделаю?

— Да.

— Так возьми себе то, что ты хочешь.

Он протянул руку, намереваясь схватить револьвер. Я был быстрее и направил на него дуло моего оружия.

— Стой, не то выстрелю!

Сложилась весьма щекотливая ситуация. К счастью, оказалось, что мой противник больше силен хитростью, чем мужеством. Он снова, заколебавшись, убрал руку.

— Что ты хочешь делать с вещами?

— Отдам родственникам убитого.

Он посмотрел на меня почти с сожалением.

— Ты лжешь, ты хочешь их сохранить для себя.

— Я не лгу.

— А что ты хочешь предпринять против меня?

— Сейчас — ничего. Но остерегайся снова встретиться со мной!

— Ты и в самом деле поедешь отсюда в Седдаду?

— Да.

— А если я отдам тебе вещи, ты позволишь мне и моему спутнику беспрепятственно уехать к Бир-Соиди?

— Конечно.

— Поклянись!

— Гяур никогда не клянется. Его слово правдиво безо всякой клятвы.

— Вот, бери револьвер, часы, компас и платок.

— Что еще было при нем?

— Ничего.

— У него были деньги?

— Да. Но уже их-то я оставлю себе.

— Не возражаю, но дай мне сумку или кошелек, где они — находились.

— Можешь получить.

Он полез за пояс и вытащил шитый жемчугом кошелек. Опустошив его, он после протянул пустой кошелек мне.

— Больше у него ничего не было?

— Нет. Хочешь обыскать меня?

— Нет.

— Теперь мы можем ехать?

— Да.

Казалось, он почувствовал себя полегче. Спутник же его наверняка был более трусливым и очень обрадовался, что можно поскорее убраться. Они сложили свои пожитки и сели на лошадей.

— Селям алейкум!

Я не ответил, но они восприняли мою невежливость весьма равнодушно. Через несколько мгновений два всадника исчезли за краем обрывистого склона.

Халеф все это время молчал. Теперь он обратился ко мне.

— Зачем ты отпустил этих негодяев?

— Я не имел права ни задержать их, ни убить.

— Ты, христианин, позволил уйти убийцам христианина!

— Кто тебе сказал, что они уйдут?

— Они уже далеко! Они достигнут Бир-Соиди, а оттуда поедут в Дебилу или Эль-Уэд, чтобы затеряться в дюнах.

— Этого они не сделают.

— А как же? Они же говорили, что хотят добраться до Бир-Соиди.

— Они лгали. Они поехали в Седдаду.

— Кто тебе это подсказал?

— Мои глаза.

— Что мы теперь будем делать?

— Прежде всего позаботимся о нашей безопасности. Здесь нас легко могла бы найти шальная пуля. Мы должны убедиться, действительно ли уехали эти мерзавцы.

Я поднялся к скалистому гребню и увидел двух всадников, отъехавших уже очень далеко в юго-западном направлении. Халеф последовал за мной.

— Вон они скачут, — сказал он. — Это направление на Бир-Соиди.

— Когда они отъедут достаточно далеко, то повернут на восток.

— Сиди, твой мозг кажется мне слабым. Если бы они сделали так, они должны были бы снова попасть нам в руки!

— Они полагают, что мы отправимся в путь только завтра, и, значит, думают, что получат хорошую фору.

— Ты угадываешь, но все же не находишь правильного решения.

— Ты так думаешь? Разве не говорил я тебе в верховьях вади, что одна из лошадей страдает петушиным шагом?

— Да, я видел это, когда они отъезжали.

— Вот и теперь я окажусь прав, говоря, что они едут в Седдаду.

— Отчего же мы немедленно не пустимся за ними вдогонку?

— Мы бы в этом случае опередили их, так как поедем прямой дорогой; тогда бы они наткнулись на наши следы и приняли бы все меры, чтобы не встретиться с нами.

— Тогда давай сядем у воды и отдохнем, поскольку до отъезда есть еще время.

Мы снова спустились к водоему. Я вытянулся на попоне, расстелив ее на земле, накинул на лицо конец своего тюрбана, словно платок, и закрыл глаза — не для того, чтобы заснуть, а чтобы обдумать наше последнее приключение. Но кто бы смог в убийственном сахарском пекле долгое время занимать свои мысли одним и тем же делом, тем более таким запутанным? Я и вправду задремал и успел проспать больше двух часов.

Отдохнув, мы отправились в путь.

Вади-Тарфои впадает в Шотт-Гарса. Следовательно, мы должны были оставить вади, если хотели попасть на восток, в Седдаду. Примерно через час мы заметили следы двух лошадей, шедшие с запада на восток.

— Ну, Халеф, узнаешь эти следы?

— Машалла, ты прав, сиди! Они едут в Седдаду.

Я спрыгнул с лошади и стал изучать отпечатки.

— Они проехали здесь всего каких-нибудь полчаса назад. Давай поедем помедленнее, иначе они нас увидят.

Отроги Джебель-Тарфои постепенно становились ниже, а когда солнце зашло и через короткое время взошла луна, мы увидели у наших ног Седдаду.

— Поедем дальше? — спросил Халеф.

— Нет, мы заночуем под деревьями, вон там, на откосе.

Мы отклонились немножко в сторону и нашли под оливковыми деревьями великолепное место для бивака. Завывание шакалов, тявканье фенека [29] и более басистый вой подкрадывающихся гиен — все эти ночные звуки не мешали нам спать. Когда мы проснулись, первым моим желанием было отыскать вчерашние следы. Я был убежден, что лошади направились в селение, но, к своему удивлению, обнаружил, что они не поехали в Седдаду, а повернули на юг.

— Почему они не поехали вниз? — спросил Халеф.

— Чтобы их не увидели. Убийца, которого преследуют, должен быть осторожным.

— Куда же они поехали?

— В любом случае — на Крис, чтобы пересечь Шотт-Джерид. Потом они покинут Алжир и будут в относительной безопасности.

— Но мы уже в Тунисе. Граница идет от Бир-эль-Халла и Бир-эль-Там через Шотт-Тарса.

— Таким людям этого недостаточно. Бьюсь об заклад, что они едут через Феццан в Куфру. Только там они будут в полной безопасности.

— Да они уже здесь в безопасности, если только получили султанский паспорт.

— Для консула или полицейского агента этот паспорт не очень-то много значит.

— Ты так считаешь? Я никому бы не посоветовал нарушать законы падишаха.

— И так говоришь ты, хотя хочешь остаться вольным арабом?

— Да. Я видел в Египте, какова власть султана. Но в пустыне я его не боюсь. А теперь мы поедем в Седдаду?

— Да, купим фиников и попьем хорошей воды. Потом мы продолжим путь.

Спустя четверть часа, отдохнув, мы последовали по конной тропе, ведущей из Седдады в Крис. Налево от нас поблескивала поверхность Шотт-Джерида. Я любовался этим пейзажем.

Заманчиво поблескивающая, но коварная равнина лежала слева от нас, когда мы скакали по дороге в Крис, откуда тропа ведет через шотт в Фитнасу, расположенную на полуострове Нифзоа. Халеф вытянул руку и показал вниз.

— Ты видишь шотт, сиди?

— Да.

— Ты когда-нибудь уже пересекал шотт?

— Нет.

— Тогда благодари Аллаха, иначе ты, может быть, был бы на том свете. А нам действительно нужно на ту сторону?

— Разумеется.

— Бисмиллах! [30] Мой друг Садик еще хочет жить.

— Кто это?

— Мой Садик — самый знаменитый проводник через Шотт-Джерид. Он еще никогда не сделал ложного шага. Он принадлежит к племени меразиг и был рожден в МуиХамеде, но живет он с сыном, храбрым воином, в Крисе. Он знает шотт как никто другой. Он — единственный человек, которому я могу доверить тебя, сиди. Поскачем прямо! в Крис.

— Как далеко мы от Криса?

— Чуть больше часа пути.

— Тогда мы свернем пока на запад. Надо попробовать найти след убийц.

— Ты думаешь, что они тоже поехали в Крис?

— Они, разумеется, тоже ночевали на открытом воздухе и будут раньше нас готовы перейти шотт.

Мы оставили прежнее направление и повернули на запад. Поблизости от тропы мы обнаружили множество следов и пересекли их. Потом следов стало несколько меньше, и наконец они совсем исчезли. Там, где тропа сворачивала в Эль-Хамид, я увидел на песке следы и, основательно изучив их, убедился, что это именно те следы, которые я искал. Мы доехали по ним почти до Криса, где они потерялись на большой дороге. Однако я был убежден, что убийцы проехали здесь.

Халеф стал задумчивым.

— Сиди, могу я тебе сказать кое-что? — спросил он.

— Так скажи!

— Это все же хорошо, когда люди умеют читать следы.

— Меня радует, что ты пришел к такому выводу. Но мы уже приехали в Крис. Где тут жилище твоего друга Садика?

— Следуй за мной!

Он обогнул на скаку место, где сгрудились под пальмами несколько шатров и хижин, и направился к группе миндальных деревьев, под защитой которых приютилась низкая широкая хижина. При нашем приближении из нее вышел араб и радостно поспешил навстречу моему маленькому Халефу.

— Садик, брат мой, любимец халифов!

— Халеф, друг мой, благословленный Пророком! Они крепко обнялись. Потом араб повернулся ко мне:

— Прости, что я забыл тебя! Войди в мой дом — теперь он ваш!

Мы исполнили его желание. Хозяин был один и выставил нам всевозможные освежающие напитки, на которые мы усердно налегли. Только теперь Халеф посчитал, что пришло время представить меня своему другу.

— Это Кара бен Немей, большой ученый из западных стран, умеющий говорить с птицами и читать на песке. Мы совершили уже много крупных дел. Я — его друг и слуга, а кроме того, должен обратить его в истинную веру.

Славный малыш как-то спросил мое имя, удержав в памяти одно только слово — Карл. Так как он не смог его выговорить, то быстро и решительно переделал его в Кара, добавив бен Немей, то есть выходец из страны немцев. К сожалению, я не смог вспомнить, где это я говорил с птицами; во всяком случае, подобное утверждение ставило меня рядом с мудрым древним царем Соломоном, который также обладал способностью говорить со всяким зверьем. Не ведал я ничего и о крупных делах, которые мы якобы совершили. Разве что однажды, когда я повис в кустарнике, а мой маленький берберский коняшка, решивший поиграть со мной в салочки, спокойно снял меня. Навязчивой идеей Халефа было, разумеется, утверждение, что я позволю обратить себя в его веру. Он заслуживал за это выговор. Поэтому я спросил Садика:

— Ты знаешь полное имя своего друга Халефа?

— Да.

— Как оно звучит?

— Оно звучит так: Хаджи Халеф Омар.

— Этого недостаточно. Оно звучит вот как: Хаджи Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара. Ты понял, стало быть, что он принадлежит к набожному, заслуженному роду, члены которого все были хаджи, хотя…

— Сиди, — прервал меня Халеф в испуге, полностью отразившемся на его лице, — не говори о достоинствах своего слуги! Ты знаешь, что я всегда буду тебя охотно слушаться.

— Надеюсь на это, Халеф. Ты не должен больше говорить о себе и обо мне. Спроси своего друга Садика, где находится его сын, о котором ты мне говорил.

— Он вправду рассказывал о нем, эфенди? — спросил араб. — Пусть Аллах благословит тебя, Халеф, за то, что ты думаешь о тех, кто тебя любит! Омар ибн Садик, мой сын, ушел через шотт в Сефтими. Сегодня он обязательно вернется.

— Мы тоже хотели бы перебраться через шотт, и ты должен нас через него провести, — сказал Халеф.

— Вы? Когда?

— Еще сегодня.

— Куда, сиди?

— В Фитнасу. Сложен ли путь на ту сторону?

— Сложен и очень опасен. Есть только две действительно безопасные дороги на противоположный берег: одна — Эль-Тосерия, между Тосером и Фитнасой, а другая — Эс-Суйда, между Нефтой и Зарзином. Дорога на Фитнасу — худшая. Здесь, в Крисе, всего двое знают ее во всех подробностях: я и Арфа Ракедим.

— Разве твой сын не знает этой дороги?

— Знает, но он по ней один еще не ходил. Зато он отлично знает путь на Сефтими.

— Но ведь этот путь частично совпадает с дорогой на фитнасу.

— На протяжении двух третей пути, сиди.

— Если мы выедем в полдень, когда будем в Фитнасе?

— До наступления утра, если у тебя хорошие лошади.

— Ты и ночью ходишь через шотт?

— Если светит луна, да. Если же темно, то путники ночуют в шотте, как раз там, где слой соли такой мощный, что может выдержать лагерь.

— Хочешь нас провести?

— Да, эфенди.

— Тогда разреши нам посмотреть на шотт поближе.

— Ты еще ни разу не ходил через шотт?

— Нет.

— Хорошо, пойдем. Ты должен увидеть Убивающую трясину. Место гибели. Море молчания. Эти места я хорошо знаю.

Мы вышли из хижины и повернули на восток. Пройдя широкую, болотистую закраину, мы попали на берег шотта. Под соляной коркой не было видно воды. Я воткнул в корку ножом и определил, что мощность соли составляет четырнадцать сантиметров, причем соляная корка была такой прочной, что могла выдержать крепкого мужчину. Корку прикрывал тоненький слой наносного песка, во многих местах сметенный ветром, — эти места сверкали голубизной.

Когда я еще занимался своим исследованием, позади нас раздался голос:

— Селям алейкум!

Я обернулся. Перед нами стоял худощавый, кривоногий бедуин, которого болезнь или ружейный выстрел лишили носа.

— Алейкум! — отвечал Садик. — Что делает здесь, у шотта, мой брат Арфа Ракедим? На нем дорожное платье. Он хочет провести чужеземцев через себху?

— Точно, — ответил тот. — Двух мужчин, которые вот-вот подъедут.

— Куда они хотят добраться?

— В Фитнасу.

Этого человека, стало быть, звали Арфа Ракедим. Он был тем другим проводником, о котором говорил Садик. Теперь он указывал на меня с Халефом и спрашивал:

— Эти двое чужестранцев тоже направляются через шотт?

— Да.

— И ты согласился их провести?

— Ты угадал.

— Точно так же они бы могли пойти со мной, чтобы тебе не иметь лишних хлопот.

— Это мои друзья. Мне не составит труда провести их через шотт.

— Я знаю: ты жаден и отбираешь у меня работу. Ты всегда выбираешь самых богатых путешественников.

— Я у тебя ни одного не отобрал. Я провожу только людей, добровольно пришедших ко мне.

— Почему же Омар, твой сын, стал проводником в Сефтими? Вы лишаете меня хлеба, но Аллах вас накажет и так направит ваши шаги, чтобы шотт поглотил вас.

Возможно, конкуренция вызвала здесь взаимную вражду, но у этого человека явно был нехороший глаз. В конце разговора стало совершенно ясно, что я ему не понравился. Он отвернулся от нас и зашагал к берегу, где в некотором отдалении показались два всадника, которых он должен был сопровождать. Это были те самые люди, которых мы встретили в пустыне и стали за ними следить.

— Сиди, — воскликнул Халеф. — Узнаешь их?

— Узнаю.

— И мы разрешим им спокойно проехать?

Он уже вскинул ружье, готовясь выстрелить. Я помешал ему:

— Оставь! Они не уйдут от нас.

— Кто эти люди? — спросил наш проводник.

— Убийцы, — ответил Халеф.

— Они убили кого-нибудь из твоего рода или из твоего племени?

— Нет.

— Ты судился с ними на крови?

— Нет.

— Тогда дай им спокойно уехать. Нехорошо вмешиваться в чужие дела.

Этот человек говорил как истинный бедуин. Он посчитал нужным рассмотреть людей, которых ему указали как убийц. Они тоже нас заметили и узнали. Я видел, как они торопились ступить на соляную корку. Когда это произошло, мы услышали презрительный смех, с которым они повернулись к нам спиной.

Мы вернулись в хижину, хорошо отдохнули за ночь, потом запаслись необходимым провиантом и пустились в опасное путешествие.

Соляная корка вместо льда — для меня это было внове. Необычный цвет, форма, хруст этой корки — все это казалось мне слишком чуждым, чтобы я чувствовал себя уверенно. На каждом шагу я испытывал прочность нашей «почвы», стараясь определить признаки ее надежности.

Только мало-мальски начав ориентироваться в столь необычной обстановке, я взобрался на жеребца, чтобы довериться не только проводнику, но и инстинкту своего животного. Казалось, мой выносливый жеребец уже не в первый раз совершает подобный путь. Он крайне весело трусил в безопасных местах, а там, где слой соли казался ненадежным, выказывал очевидное предпочтение лучшим местам тропы, часто достигавшим всего лишь одной стопы в ширину. Жеребец складывал уши, обнюхивал землю, сопел, сомневаясь или раздумывая, а несколько раз его предусмотрительность заходила так далеко, что подозрительные места он предварительно испытывал ударом копыта.

Проводник шагал впереди, я следовал за ним, а за мною ехал Халеф. Дорога так поглощала наше внимание, что говорили мы очень мало. Так двигались мы свыше трех часов, когда Садик обратился ко мне:

— Будь внимателен, сиди! Сейчас начнется самый ненадежный кусок пути.

— Из чего это видно?

— Тропа часто идет по глубокой воде, притом на большом протяжении она так узка, что ее можно перекрыть двумя ладонями.

— Корка еще достаточно крепка?

— Этого я в точности не знаю. Толщина ее меняется; и часто весьма значительно.

— Тогда я спешиваюсь, чтобы уменьшить нагрузку на лошадь.

— Сиди, не делай этого. Твоя лошадь идет увереннее, чем ты.

Здесь приказывал проводник, стало быть, мне пришлось повиноваться, и я остался в седле. Но и сегодня еще, спустя многие годы, я с дрожью вспоминаю те десять минут, что последовали за распоряжением проводника: всего лишь десять минут, но они показались целой вечностью.

Мы достигли того места, где чередовались низины и холмы. Волнообразные поднятия состояли, правда, из твердой, прочной соли, но в понижениях была тягучая, кашицеобразная масса, где лишь местами попадались отдельные узкие островки, по которым и человек, и животное только с величайшей осторожностью и величайшим риском могли пройти. И при этом вода доходила мне до бедер, хотя я сидел в седле. Следовательно, места, по которым можно было пройти, надо было сначала найти под водой. Самое худшее заключалось в том, что проводник, а также животные должны были сначала найти, а потом проверить опору, прежде чем перенести на нее весь свой вес, да еще эта опора была такой обманчивой, предательской, мимолетной, что нельзя было ни мгновения промедлить, если только не задаваться целью утонуть. Это был ужасный путь.

И вот мы добрались до места, не обещавшего на протяжении добрых двадцати метров ни единого сантиметра широкой, сколько-нибудь надежной тропы.

— Сиди, внимание! Мы здесь можем погибнуть! — крикнул проводник.

Продолжая нащупывать почву и оборотив лицо к восходу, он вслух прочитал священную Фатиху [31]: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Хвала Аллаху, господу миров, милостивому, милосердному, царю в день суда! Тебе мы поклянемся и просим помощь! Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, которых Ты облагодетельствовал, — не тех, которые…»

Позади меня Халеф тоже читал молитву; но внезапно оба одновременно онемели: из-за ближайшей гряды холмов раздался выстрел. Проводник вскинул обе руки, издал странный крик, оступился и в следующее мгновение исчез под соляной коркой, которая сейчас же снова сомкнулась над ним.

В такие мгновения человеческие чувства сохраняют живость, которая молниеносно и с четкой ясностью подсказывает сознанию целый набор идей и решений. В иных случаях для этого понадобилось бы четверть часа и даже несколько часов. Еще не затих звук выстрела и не совсем потонул проводник, а я уже все понял. Убийцы решили погубить своих обвинителей. Проводника, Арфу Ракедима, они привлекли на свою сторону, использовав его зависть к Садику. Им вовсе не надо было причинять вред непосредственно нам. Стоило убить нашего проводника, и мы бы безусловно погибли. И вот в самом опасном месте пути они устроили засаду и застрелили Садика. Теперь им оставалось только смотреть, как мы потонем.

Я заметил, что пуля попала Садику в голову, несмотря на быстроту, с которой все случилось. Не знаю, задела ли пролетающая пуля и моего коня или он просто испугался выстрела, но маленький берберский жеребец резко взбрыкнул, потерял опору, поскользнулся и рухнул.

— Сиди! — в неописуемом страхе вскричал позади меня Халеф.

Конечно, я бы погиб, если бы не одно обстоятельство: в то самое время, когда лошадь погружалась в соляную топь, напрасно пытаясь передними копытами зацепиться за твердое, я оперся обеими руками о луку седла и перепрыгнул через голову бедной лошади, которая вследствие этого прыжка была буквально вдавлена под соляную корку. В то мгновение, когда я летел по воздуху, Бог услышал самую пылкую молитву во всей моей жизни.

Я было нащупал прочную опору, но она моментально подалась подо мной; уже полу затонувший, я снова уперся ногами и собирался с силами; я тонул и выныривал, я оступался, шагал не в ту сторону, но тем не менее находил твердый грунт; я то и дело срывался и все же продвигался вперед; я больше ничего не слышал, я больше ничего не чувствовал, я больше ничего не видел, кроме трех человек там, на соляном валу, двое из которых поджидали меня с ружьями на изготовку.

И вот наконец-то у меня под ногами появилась прочная опора — прочная, широкая опора, правда, тоже соляная, но теперь корка твердо держала меня. Грохнули выстрелы — Богу было угодно, чтобы я остался жив. Я споткнулся и упал — пули просвистели мимо меня. Мое ружье все еще было за плечами; казалось чудом, что я его не потерял; но сейчас я не думал об охотничьем ружье — я бросился со сжатыми кулаками на негодяев. Конечно, они меня не ждали. Проводник удрал; старший из двоих знал, что без проводника он погибнет, и немедленно последовал за ним; я успел схватить только младшего. Но он вырвался и отпрыгнул. Я держался рядом с ним. Страх ослепил его, а меня — гнев. Мы совершенно не замечали, куда заведет нас погоня, — вдруг он испустил леденящий душу крик, и я сейчас же отскочил назад. Он исчез в соленой пене, а я остановился всего лишь в тридцати дюймах от его ужасной могилы.

В этот момент позади меня раздался испуганный вопль.

— Сиди, на помощь, на помощь!

Я обернулся. Как раз на том месте, где я только что уверенно стоял на ногах, Халеф боролся за свою жизнь. Он, правда, провалился, но там, к счастью, сохранилась под водой очень прочная соляная корка. Я подскочил к нему, сорвал ружье и протянул утопающему, а сам распластался по земле.

— Хватайся за ремень!

— Я держу его, сиди! О Аллах-иль-Аллах!

— Выбрось ноги вперед! Я не могу подойти к тебе. Держись крепче.

Он приложил последние силы, чтобы рвануться вверх, я одновременно резко дернул ружье на себя, и нам повезло — Халеф лежал на надежном грунте. Едва переведя дыхание, он встал на колени и вознес молитву Аллаху.

— Сиди, ты ранен?

— Нет. Но скажи мне, Халеф, как ты спасся?

— Я спрыгнул с лошади, как и ты, эфенди. А больше я ничего не помню. Я очухался только тогда, когда повис на краю… Но мы все равно погибли.

— Почему?

— У нас нет проводника. О Садик, друг моей души, да простит меня твой дух за то, что я был виновником твоей смерти! Но я отомщу за тебя, клянусь в этом бородой Пророка! Я отомщу за тебя, если не погибну здесь.

— Ты не умрешь, Халеф.

— Мы погибнем… Мы погибнем от голода и жажды.

— У нас будет проводник.

— Кто?

— Омар, сын Садика.

— Как же он нас здесь найдет?

— Разве ты не слышал, что он пошел в Сефтими и сегодня вернется назад?

— Хотя он и будет возвращаться, но нас он не найдет.

— Найдет. Разве не говорил Садик, что путь в Сефтими на две трети совпадает с дорогой на Фитнасу?

— Счастье для него, если он нас найдет. Иначе он может погибнуть на пройденном нами пути, так как старая тропа затонула, а он об этом не знает.

Решив отдохнуть, мы улеглись рядышком. Солнце палило так сильно, что наши одежды в несколько минут высохли и покрылись твердой коркой — настолько они пропитались солью.

Глава 2

ПЕРЕД СУДОМ

Хотя я и был убежден, что сын убитого проводника придет, но он мог сделать это и не пересекая озеро, а обогнув его. Мы с Халефом ждали в огромном напряжении — со страхом и надеждой. Близился вечер; до заката оставалось два часа; тогда-то мы и смогли различить медленно приближавшуюся к нам с востока фигуру. Наконец и человек нас увидел.

— Это он, — сказал Халеф, приложил руки рупором ко рту и крикнул: — Омар бен Садик, поспеши сюда!

Человек, к которому были обращены эти слова, ускорил шаги и через короткое время уже стоял перед нами. Он узнал друга своего отца.

— Добро пожаловать, Халеф Омар!

— Хаджи Халеф Омар! — поправил Халеф.

— Прости меня! Радость свидания с тобой стала причиной этой ошибки. Ты приходил в Крис к отцу?

— Да.

— Где же он сам? Раз ты здесь, посредине шотта, отец должен быть поблизости.

— Да, он близко, — с суровой торжественностью ответил Халеф.

— Где?

— Омар бен Садик, правоверному подобает быть сильным, когда его отмечает кисмет.

— Говори, Халеф, говори! Случилось несчастье?

— Да. Аллах забрал твоего родителя к праотцам.

Молодой араб молча стоял перед нами, не в силах сказать ни слова. Он с ужасом уставился на говорившего, и его лицо стало смертельно бледным. Наконец он снова обрел дар речи, но очень удивил меня, задав вопрос обо мне:

— Кто этот сиди?

— Это Кара бен Немей, которого я приводил к твоему отцу. Мы шли по пятам двух убийц, ушедших через шотт.

— Мой отец должен был провести вас через шотт?

— Да, он вел нас. Убийцы подкупили Арфу Ракедима и устроили нам здесь засаду. Они убили твоего отца; он и лошади утонули в трясине, а нас спас Аллах.

— Где убийцы?

— Один утонул в рапе, а другой ушел с проводником в Фитнасу.

— Значит, тропа здесь непроходима?

— Да.

— Где утонул мой отец?

— Вон там, в тридцати шагах отсюда.

— Расскажи, как все было!

Халеф принялся описывать происшедшее. Когда он закончил, Омар поднялся.

— Идем же!

Он произнес только одно это, а потом пошел вперед, возвращаясь по той же тропе, откуда только что пришел.

Мы уже преодолели самые трудные участки пути, и неожиданностей можно было не бояться, хотя мы шли весь вечер и всю ночь напролет. Утром мы вышли на берег полуострова Нифзоа и увидели лежащую перед нами Фитнасу.

— Что теперь? — спросил Халеф.

— Следуйте за мной! — ответил Омар.

Это было первое слово, которое я услышал от него со вчерашнего дня. Мы направились к хижине, расположенной ближе всего к берегу. Перед нею сидел старик.

— Селям алейкум! — приветствовал его Омар.

— Алейкум! — отозвался старик.

— Ты Абдулла эль-Хамис, весовщик соли?

— Да.

— Ты видел хабира [32] Арфу Ракедима из Криса?

— Он пришел на рассвете с чужаком.

— Что они делали?

— Хабир отдыхал у меня, а потом пошел на Бир-Рекеб, собираясь оттуда вернуться в Крис. Чужеземец купил у моего сына лошадь и отправился по дороге в Кбилли.

— Благодарю тебя.

Омар молча пошел дальше и привел нас в хижину, где мы поели немного фиников и выпили по чашке мясного бульона. Потом он повел нас дорогой на Бешни, Негуа и Эль-Мансуру, там, расспросив жителей, мы узнали, что идем по пятам преследуемого. От Эль-Мансуры недалеко до крупного оазиса Кбилли, где была тогда резиденция турецкого векиля [33], который под надзором регента Туниса [34] управлял полуостровом Нифзоа. Здесь же находился десяток приданных векилю солдат.

Прежде всего мы направились в кофейню, где Омар немного отдохнул. Потом он покинул нас, чтобы навести справки, и вернулся только через час.

— Я видел его, — сообщил Омар.

— Где?

— У векиля. Он — гость векиля и очень пышно разодет. Если вы хотите говорить с векилем, то должны идти, потому что как раз сейчас он принимает просителей.

Это меня крайне заинтересовало: преследуемый законом преступник оказался гостем султанского наместника!

Омар отвел нас через пустую площадь к низкому каменному дому, наружные стены которого не украшало ни одного окна. Перед единственной дверью онбаши [35] гонял солдат, в то время как сака [36] стоял, прислонясь к косяку двери. Мы вошли в дом, не встретив никакого сопротивления, только слуга-негр справился о цели нашего посещения. Он же провел нас в селямлык [37], бедную комнату, единственным украшением которой был старый ковер, расстеленный в одном из углов. На этом ковре сидел мужчина с расплывшимся лицом и курил хуку — допотопную персидскую трубку.

— Что вам надо? — спросил он довольно грубо.

Мне не понравился тон, которым был задан вопрос, поэтому я в свой черед ответил вопросом:

— А вы кто такой?

Он с удивлением посмотрел на меня и ответил:

— Векиль!

— Мы хотели бы поговорить с гостем, который сегодняили вчера пришел к тебе.

— Кто ты?

— Вот мой паспорт.

Я дал ему документ. Он заглянул в него, потом сложил и засунул в карман своих широких шаровар.

— А это что за человек? — продолжал он спрашивать, показывая на Халефа.

— Мой слуга.

— Как его зовут?

— Он называет себя Хаджи Халеф Омар.

— А другой спутник?

— Это проводник Омар бен Садик.

— А кто ты сам?

— Ты уже прочел в документе.

— Я не читал его.

— Мое имя записано в паспорте.

— Он заполнен знаками неверных. Кто тебе его дал?

— Французские власти в Алжире.

— Здесь французская власть не действует. Твой паспорт стоит не дороже пустой бумаги. Итак, кто ты?

Я решил сохранить имя, данное мне Халефом.

— Меня зовут Кара бен Немей.

— Ты — сын Немей? Я такого племени не знаю. Где они живут?

— Западнее Турции вплоть до стран Franzesler и Engle— terri [38].

— Они живут в одном большом оазисе или у них много мелких оазисов?

— Они живут в одном-единственном оазисе, но он так велик, что в нем проживают пятьдесят миллионов человек.

— Аллах акбар! Есть же оазисы, которые кишмя кишат Божьими тварями. Есть ли ручьи в твоем оазисе?

— В моем оазисе течет пятьсот рек и миллионы ручьев. Многие из рек так велики, что по ним ходят суда, каждое из которых вмещает больше людей, чем живет народа в Басме или Рахмате.

— Аллах керим! Вот было бы несчастье, если бы все эти суда в одночасье исчезли!.. В какого Бога верят немей?

— Они верят в твоего Бога, но называют его не Аллах, а Отче.

— Ты гяур? И осмеливаешься говорить с векилем Кбилли! Я прикажу высечь тебя, если ты не потрудишься немедленно исчезнуть с глаз моих.

— Разве я сделал что-нибудь противозаконное или оскорбительное?

— Да. Гяур никогда не смеет показываться мне на глаза. Итак, как зовут твоего проводника?

— Омар бен Садик.

— Хорошо! Омар бен Садик, как долго тебе служит твое имя?

— Со вчерашнего дня.

— Это недолго. Я постараюсь быть милостивым и прикажу дать тебе только двадцать палочных ударов. — Обратившись ко мне, он продолжал: — А как зовут твоего слугу?

— Аллах акбар, но он, к сожалению, сделал твою память такой маленькой, что ты не можешь запомнить двух имен! Как я уже тебе сказал, моего слугу зовут Хаджи Халеф Омар.

— Ты осмелился укорять меня, гяур? Я вынесу тебе приговор позже. Итак, Халеф Омар, ты называешь себя хаджи и служишь неверному? За это я удвою тебе наказание. Как долго ты находишься при нем?

— Пять недель.

— Стало быть, ты получишь шестьдесят ударов по пяткам и еще должен будешь ни есть, ни пить в течение пяти дней… А ты теперь снова скажи свое имя.

— Кара бен Немей.

Хорошо, Кара бен Немей, ты совершил три крупных преступления.

— Какие, сиди?

— Я тебе не сиди! Называй меня «ваша милость» или «ваше высочество»! Твои преступления таковы: во-первых, ты совратил двоих правоверных, взяв их к себе в услужение, — это пятнадцать палочных ударов; во-вторых, ты осмелился помешать мне, нарушив мой кейф [39], — еще пятнадцать палочных ударов; в-третьих, ты усомнился в моей памяти — двадцать палочных ударов. Итого пятьдесят ударов по пяткам. А поскольку я вправе требовать за каждый приговор налог, то все, чем ты владеешь и что носишь с собой, отныне будет принадлежать мне. Я конфискую твое имущество.

— О ваша милость, я восхищен тобой! Твоя справедливость велика, твоя мудрость — выдающаяся, твое милосердие — еще возвышеннее, а твои ум и хитрость — самые выдающиеся. Но я прошу тебя, благородный бей [40] Кбилли, позволь нам увидеть твоего гостя, прежде чем мы подвергнемся столь изощренному наказанию.

— Что ты от него хочешь?

— Я предполагаю, что он знаком со мной, и хотел бы насладиться его видом.

— Он знает, что вы должны прибыть.

— Да? Откуда же?

— Вы прошли мимо и не заметили его, а он сразу же донес мне про вас. Если бы вы не пришли сами, я бы приказал привести вас силой!

Наместник хлопнул, в ладоши, и сейчас же появился чернокожий слуга, бросившийся перед векилем ниц, словно это был сам султан. Векиль прошептал ему на ухо несколько слов, после чего африканец удалился. Через какое-то время дверь отворилась, и вошли десять солдат под предводительством онбаши. Они выглядели жалко в своих лоскутных одеяниях, которые ни в малейшей степени не напоминали военную форму. Большинство солдат были босиком. В руках у них были ружья, которыми можно было делать что угодно, но только не стрелять. Солдаты беспорядочно свалились в ноги векилю, который оглядел их как можно более воинственно, а потом скомандовал:

— Встать!

Они поднялись, и онбаши выхватил из ножен огромную саблю.

— Становись! — рыкнул он зычным голосом.

Солдаты стали один подле другого, как попало держа ружья в смуглых руках.

— Ружья на плечо! — скомандовал теперь онбаши.

Ружья взлетели, стукаясь одно о другое, задевая о стены и натыкаясь на головы статных героев, но через некоторое время все же благополучно улеглись на плечи своих хозяев.

— Ружья на караул!

Снова ружья сцепились в беспорядочный узел. Неудивительно, что одно из них вдруг потеряло… ствол. Солдат спокойно нагнулся, поднял упавший ствол, оглядел его со всех сторон и посмотрел сквозь него на свет, дабы убедиться, что дырка, из которой вылетает заряд, еще на месте. Потом вытащил из кармана веревку, сплетенную из пальмового волокна, и бережно привязал к ложу. Потом солдат с огромным удовлетворением на лице привел, наконец-то, оружие в положение, предписанное последней командой.

— Смирно и не болтать!

При этой команде солдаты с показной энергией и силой сжали губы, вскинули головы и стали буквально поедать глазами начальство в ожидании новых приказов. Солдаты уже заметили, что были вызваны охранять троих преступников, и хотели произвести должное впечатление.

Мне стоило немалого труда оставаться серьезным при этих диковинных действиях. Надо отметить, что мое веселое расположение духа удесятеряло мужество моих спутников.

И снова отворилась дверь. Вошел человек, которого мы ожидали. В нем я сразу же узнал убийцу из пустыни.

Не удостаивая нас взглядом, он прошел к ковру, опустился подле векиля и взял раскуренную трубку из рук черного слуги, вошедшего вместе с ним. Только после этого наш знакомец поднял глаза и презрительно посмотрел на нас. Большего презрения невозможно было представить. Тогда заговорил, обращаясь ко мне, наместник:

— Вот этот человек, которого ты так хотел видеть. Он знаком тебе?

— Да.

— Ты сказал правильно. Он знаком тебе, а это означает, что ты его знаешь. Но он не твой друг.

— Я поблагодарил бы его за дружеские отношения. Как его зовут?

— Его зовут Абу эн-Наср.

— Это неверно! Его имя Хамд эль-Амасат.

— Гяур, не смей обвинять меня во лжи, а то получишь на двадцать ударов больше! Моего друга и в самом деле зовут Хамд эль-Амасат. Но знай ты, собака неверного, что однажды ночью, когда я еще был миралаем [41] в Стамбуле, на меня напали греческие бандиты; случайно Хамд эль-Амасат оказался рядом. Он поговорил с ними и спас мне жизнь. С той ночи его зовут Абу эн-Наср, Отец Победы, потому что никто не может противостоять ему, даже бандиты.

Я, не в состоянии сдержать смех, покачал головой и спросил:

— Ты был в Стамбуле миралаем? В каких войсках?

— В гвардии, сын шакала.

Я приблизился к нему на шаг и поднял правую руку.

— Попробуй еще раз оскорбить меня, и я дам тебе такую пощечину, что завтра утром ты сможешь сравнить свой нос с минаретом и сравнение будет в твою пользу. Ты уверяешь меня в том, что был полковником? Можешь рассказывать свои побасенки этим героям-воякам, но только не мне. Понял?

Векиль вскочил с необычайной поспешностью. Подобным образом с ним еще никто не обращался. Это было выше его понимания. Он уставился на меня, словно я был привидением, и пролепетал потом — не знаю, во гневе ли, или во смущении:

— Человек, я мог бы стать даже лави-пашой, что соответствует генерал-майору в армиях неверных, но мне милее было место здесь, в Кбилли!

— Да, ты можешь служить образцом мужества и храбрости. Ты боролся с бандитами, которых твой друг победил, сказав им лишь несколько слов. Значит, он был очень хорошим их знакомым или даже членом шайки. Он совершил в Алжире убийство с ограблением. Он убил человека в Вади-Тарфои. Он застрелил в Шотт-Джериде моего проводника, отца этого юноши. Он хотел и меня погубить. Я преследовал его до Кбилли и вот вижу, что этот человек является другом чиновника, утверждающего, что он находится на государственной службе. Здесь я обвиняю твоего гостя в убийстве и требую, чтобы ты его задержал!

Теперь вскочил и Абу эн-Наср. Он воскликнул:

— Этот человек — гяур! Он напился вина и не знает, что говорит. Он должен проспаться, а потом уже держать ответ.

Это было уже слишком. В мгновение схватил я его за грудки, высоко поднял и швырнул на землю. Он снова вскочил и выхватил нож.

— Собака, ты поднял руку на правоверного! Сейчас ты умрешь!

При этих словах он бросился на меня. Я остановил его метким ударом. Он рухнул и остался неподвижно лежать.

— Взять его! — приказал векиль солдатам и указал им на меня.

Я ожидал, что солдаты немедленно схватят меня, однако, к своему удивлению, обнаружил, что происходит нечто вроде маневров.

Унтер-офицер выступил перед «строем» и скомандовал:

— Положить оружие!

Все одновременно нагнулись, положили ружья на пол, а потом приняли в прежнее положение.

— Направо!

Солдаты повернулись направо и теперь стояли в затылок друг другу.

— Взять человека, находящегося посреди комнаты! Марш!

Они, словно находились на плацу, подняли левую ногу, фланговый чеканил: «Левой — правой, левой — правой!» Солдаты обошли вокруг меня и остановились по команде унтера, взяв меня в кольцо.

— Схватить его!

Двадцать рук, ровно сотня грязных смуглых пальцев, протянулись ко мне сзади и спереди, слева и справа и схватили меня за бурнус. Происходящее было тем комичнее, что я мог бы освободиться одним движением из их рук.

— Ваше высочество, мы держим этого человека! — сообщил верховный главнокомандующий храброго войска.

— Больше не отпускайте его! — приказал со строгим выражением на лице наместник.

Сотня пальцев впилась еще основательнее в мой бурнус, и как раз это чопорное восточное достоинство, с которым все совершалось, достоинство, несшее в себе что-то комическимарионеточное, стало виною тому, что я громко рассмеялся.

Во время этих событий Абу эн-Наср снова поднялся. Его глаза сверкали гневом и жаждой мести, когда он прошипел векилю:

— Прикажи его расстрелять!

— Да, он должен быть расстрелян. Однако прежде я выслушаю его, потому что я справедливый судья и не могу никого приговорить, не предоставив обвиняемому возможности высказаться.

— Этот гяур, — начал убийца, — шел с проводником и со своим слугой через шотт. Он наткнулся на нас и спихнул моего спутника в трясину, в которой тот утонул.

— Почему он это сделал?

— Из мести.

— Почему он хотел мстить?

— Он убил одного человека в Вади-Тарфои. Мы как раз проезжали мимо и хотели его задержать, однако он улизнул от нас.

— Ты можешь поклясться в правдивости своих слов?

— Клянусь бородой Пророка!

— Этого достаточно!.. Ты слышал эти слова? — спросилменя векиль.

— Да.

— Что ты можешь возразить на это?

— Что он негодяй. Это он убийца. В своем обвинении он просто переменил действующих лиц.

— Он поклялся, а ты — гяур. Я верю не тебе, а ему.

— Спроси моего слугу. Он — мой свидетель.

— Но он служит неверному. Его слова ничего не стоят. Я прикажу созвать большой совет оазиса, который услышит мои слова и решит твою судьбу.

— Ты не хочешь мне верить, потому что я христианин, и тем не менее оказываешь доверие гяуру. Этот человек армянин, а следовательно, тоже христианин, а совсем не мусульманин.

— Он поклялся Пророком!

— Это низость и грех, за которые его накажет Бог. Если ты не хочешь меня выслушать, я обвиню его перед советом оазиса.

— Гяур не может обвинять правоверного, и совет оазиса не может причинить Абу эн-Насру ни малейшего вреда, так как у него есть надежный паспорт, — следовательно, он один из тех, кто стоит в тени государя, то есть находится под высочайшей защитой.

— И я один из тех, кто ходит под защитой моего короля. И у меня есть надежный паспорт. Ты положил его в свой карман.

— Он написан на языке гяуров; я осквернюсь, если прочту его. Твое дело будет изучено еще сегодня, но прежде вы получите свои колотушки: ты — пятьдесят ударов, твой слуга — шестьдесят, а проводник — двадцать. Отведите их вниз, во двор! Я спущусь следом!

— Уберите руки! — сразу же приказал унтер.

Сотня пальцев мгновенно отпустила меня.

— Взять ружья!

Герои бросились к оружию и мигом разобрали его.

— Окружить их!

В один миг они взяли в кольцо меня, Халефа и Омара. Нас вывели во двор, посреди которого квадратом стояли скамьи. Было ясно, что они предназначались для тех, кто должен был получить палочное наказание.

Глядя на то, как я спокойно позволил вывести себя, оба моих спутника пошли безо всякого сопротивления, но я прочел в их глазах, что они ожидают лишь моего знака, чтобы положить конец фарсу.

Когда мы ненадолго задержались перед скамьей, появились векиль с Абу эн-Насром. Негр вынес ковер, расстелил его на земле, а когда они уселись, подал им огонь для их погасших трубок.

— Дайте ему полсотни! Настало самое время действовать.

— Мой паспорт все еще у тебя в кармане? — спросил я веки ля.

— Да.

— Отдай мне его!

— Ты никогда не будешь держать его в своих руках!

— Это почему же?

— Чтобы ни один правоверный не мог о него замараться.

— Ты и в самом деле хочешь наказать меня?

— Да.

— Тогда я тебе покажу, как поступает немей, когда он вынужден заниматься правосудием!

Маленький дворик был с трех сторон окружен высокой стеной, а с четвертой его закрывало здание. Никакого другого выхода не было, кроме того, через который мы вошли. Зрителей тоже не было. Следовательно, нас было трое против тринадцати. Оружие нам оставили — этого требовал один из неписаных законов пустыни. Векиль был абсолютно не опасен для нас, так же как и его солдаты. Только Абу эн-Наср мог нам навредить. Я должен был прежде всего вывести из строя его.

— Есть у тебя веревка? — тихо спросил я Омара.

— Да, шнур от бурнуса.

— Развяжи его! — Обернувшись к Халефу, я добавил: — Беги к выходу и не пропускай ни единого человека!

— Ложись! — предложил мне тем временем векиль.

— Сейчас!

Не успев выговорить это слово, я прорвался через заслон солдат к Абу эн-Насру, заломил ему руки за спину и так сильно придавил ему коленом затылок, что он не мог пошевельнуться.

— Вяжи его! — сказал я Омару.

Собственно говоря, этот приказ уже был излишним, так как Омар мгновенно понял меня и уже обмотал своим шнуром руки армянина. Тот был связан, прежде чем смог сделать хоть какое-то движение. Моя внезапная атака так ошеломила векиля и его охрану, что они растерянно вытаращились на меня. Тогда я правой рукой выхватил нож, а левой вцепился армянину в шею. От ужаса он вытянул перед собой руки и ноги, словно уже был мертв. Зато тем больше жизни проснулось в солдатах.

— Оторваться от противника, позвать помощь! — заорал онбаши, который раньше всех обрел дар речи.

Его сабля стала ему помехой, он отбросил ее и помчался к выходу; остальные последовали за ним. Там уже стоял храбрый Халеф с ружьем на изготовку.

— Назад! Всем остаться на месте! — крикнул он подбегавшим солдатам.

Ошеломленные, они повернулись и разбежались в разные стороны, стараясь спрятаться по углам.

Омар тоже выхватил свой нож и стоял с мрачным видом, готовый вонзить его в сердце Абу эн-Насра.

— Ну, ты не умер? — спросил я векиля.

— Нет, но ты хочешь убить меня?

— Это зависит от тебя, о средоточие правосудия и мужества. И уверяю тебя, что твоя жизнь висит на тонюсеньком волоске.

— Что ты хочешь от меня, сиди?

Прежде чем я ответил, раздался исполненный страха женский крик. Я оглянулся и заметил маленькое тучное существо, которое крайне поспешно, как шарик, накатывалось на нас.

— Стой! — визгливо кричала она. — Не убивай его! Это мой муж!

— Да, это моя жена, Роза Кбилли, — кряхтя, подтвердил наместник.

— Как ее зовут?

— Меня зовут Мерсина, — сообщила она.

— Благодарю тебя, солнце Джерида, — польстил я ей. — Если ты пообещаешь мне, что векиль будет сидеть спокойно, его никто не обидит.

— Он превратится в соляной столп, я тебе это обещаю!

— В таком случае он может благодарить твою миловидность.

Векиль выпрямился, слегка постанывая, но покорно оставался в сидячем положении. Мерсина внимательно оглядела меня с ног до головы, а потом спросила по-дружески:

— Кто ты?

— Я немей, чужестранец, родина которого лежит далеко за морем.

— Немей — очень умные, очень храбрые и очень вежливые люди. Это я уже слышала, — заявила она. — Добро пожаловать к нам! Однако почему ты связал этого человека? Почему от тебя бежали наши солдаты? И почему ты хотел убить могущественного наместника?

— Я связал этого человека, потому что он убийца.

— Ты получишь правосудие!

Тут мною овладело убеждение, что женская туфля на Востоке обладает той же волшебной силой, как и в западных странах. Векиль увидел, что его авторитет под угрозой, и сделал попытку вновь восстановить его:

— Я праведный судья и буду…

— Ты будешь молчать! — приказала она ему. — Ты знаешь, что мне известен этот человек, который называет себя Абу эн-Наср, хотя должен был бы прозываться Абу эль-Ялани, отец лжецов. Это он виновен в том, что тебя послали в Алжир, хотя ты мог стать мюльазимом; он виновен в том, что потом ты приехал в Тунис и здесь был погребен в одиночестве. Как только он появляется здесь, ты всегда вынужден делать что-то приносящее тебе вред. Я ненавижу его и ничего не имею против, если этот чужестранец убьет его. Он заслужил такой конец!

— Его нельзя убить. Он находится в тени падишаха!

— Заткнись! Ну да, он находится в тени падишаха, а этот чужестранец находится в тени жены наместника, в моей тени, слышишь? А кто находится в моей тени, того никто не может погубить. Вставай и следуй за мной!

Векиль поднялся; она направилась к выходу, и он уже собрался последовать за своей женой. Это не входило в мои планы.

— Стой! — приказал я ему, еще раз ухватив за шиворот. — Ты останешься здесь!

Тогда Мерсина обернулась.

— Разве ты не сказал, что хочешь освободить его? — спросила она.

— Да, но при условии, что он останется на этом месте.

— Но не может же он сидеть здесь целую вечность!

— Ты права, о жемчужина Кбилли, но в любом случае он останется здесь так долго, пока дело не будет разрешено.

— Оно уже разрешилось.

— Каким образом?

— Разве я тебе не сказала, что ты желанен в нашем доме?

— Верно.

— Значит, ты стал нашим гостем и можешь жить у нас со своими людьми так долго, пока тебе не захочется снова покинуть нас.

— А Абу эн-Наср, которого ты назвала Абу эль-Ялани?

— Он останется твоим, и ты можешь сделать с ним все, что захочешь.

— Это верно, векиль?

Он медлил с ответом, но строгий взгляд его госпожи вынудил наместника выдавить из себя:

— Да…

— Ты клянешься мне в этом?

— Клянусь.

— Клянешься Аллахом и его Пророком?

— Я должен поклясться? — спросил он свою мадам, Розу Кбилли.

— Должен! — ответила она весьма решительно.

— Тогда клянусь Аллахом и его Пророком!

— Ну, теперь он может идти со мной? — спросила она меня.

— Может, — ответил я.

— Ты последуешь за нами и отведаешь за нашим столом барашка и кускус.

— А есть у тебя местечко, в котором можно надежно припрятать Абу эн-Насра?

— Нет. Привяжи его к стволу пальмы вон там, у стены. Он не убежит от тебя, потому что я прикажу охранять его нашим воинам.

— Я сам его постерегу, — ответил вместо меня Халеф. — От меня он не убежит. Он заплатит своей смертью за жизнь моего отца. Мой нож будет таким же острым, как и мой глаз.

С тех пор как он был связан, убийца не произнес ни слова, но его глаза зловеще сверкали, когда мы привязывали его к пальме.

Я действительно не намерен был лишать его жизни, но он попал под законы кровной мести, и я знал, что Омар не удовлетворит мою просьбу о снисхождении. За кровь надо платить кровью. Для меня, несмотря ни на что, лучшим выходом было бы, чтобы Абу эн-Наср улизнул — разумеется, без моего ведома. Но пока я стоял на его пути, пока он находился в моей власти, я должен был рассматривать пленника как врага и убийцу, следовательно, и обходиться с ним соответственно. Конечно, он бы меня не пощадил, имей я несчастье попасть в его руки.

Итак, я оставил его под присмотром Омара и отправился в селямлык. По дороге мой маленький слуга спросил меня:

— Ты сказал, что этот человек не мусульманин. Это верно?

— Да. Он армянин, и значит, христианин, но там, где это выгодно, выдает себя за магометанина.

Мы вошли. Векиль уже нас ожидал. Выражение его лица, с каким он встретил нас, даже отдаленно не напоминало дружеское.

— Садись! — скорее пробормотал, чем проговорил он.

Я подчинился его приглашению, усевшись очень близко от него, тогда как Халеф занялся курительными трубками, которые к тому времени уже подготовили в углу комнаты.

— Почему ты захотел увидеть лицо моей жены? — начал беседу векиль.

— Потому что я — франк, европеец, и привык постоянно видеть лицо того человека, с которым я говорю.

— У вас плохие обычаи! Наши женщины прячутся, а ваши выставляют себя напоказ. Наши женщины носят одежды, длинные сверху и короткие снизу; ваши — короткие сверху, длинные снизу, а часто — короткие и сверху и снизу одновременно. Разве вы встречали у себя когда-нибудь наших женщин? А ваши девушки приезжают к нам. Зачем?

— Векиль, и такое гостеприимство ты мне предлагаешь? С каких это пор стало обычаем встречать гостя оскорблениями? Мне не нужно ни твоего барашка, ни твоего кускуса, я лучше пойду на двор. Следуй за мной!

— Эфенди, прости меня! Я хотел только сказать тебе, что думал, но я не хотел тебя обидеть.

— Кто не хочет обижать собеседника, не должен то и дело говорить, о чем он думает. Болтливый человек подобен разбитому горшку, который никому не понадобится, потому что ничего не сохранит.

— Садись-ка опять со мной и расскажи, где ты встретил Абу эн-Насра.

Я выдал ему обстоятельный отчет о наших приключениях. Он молча выслушал, а потом покачал головой:

— Итак, ты полагаешь, что он убил купца в Блиде?

— Да.

— Но ты сам не видел.

— Это мой вывод.

— Один Аллах может делать выводы, потому что он всеведущ, а мысль человека подобна всаднику, которого непокорная лошадь несет туда, куда он вовсе не хочет скакать.

— Только лишь Аллах может делать выводы, потому что он всеведущ? О векиль, твой дух утомлен большим количеством баранины и кускуса, съеденных тобой! Именно потому, что Аллах всеведущ, он не нуждается в выводах. Их делает тот, кто ищет итог своих размышлений, не зная его заранее.

— Я слышал, что ты ученый, посетивший много школ, потому-то ты говоришь никому не понятными словами… А еще ты считаешь, что он убил человека в Вади-Тарфои?

— Да.

— Ты был при этом?

— Нет.

— Стало быть, это тебе рассказал мертвец?

— Векиль, бараны, которых ты ел, и те соображали, что мертвый не может говорить.

— Эфенди, теперь ты сам стал невежливым! Итак, ты не был при этом, и мертвый не мог тебе ничего сказать. Откуда же ты тогда знаешь, что Абу эн-Наср убийца?

— Я сделал такой вывод.

— Я уже сказал тебе, что такие мысли под силу лишь Аллаху!

— Я видел след убийцы и шел по нему, а когда я встретил Абу эн-Насра, он хотел убить меня.

— Если ты нашел след, это еще не доказательство того, что ты отыскал убийцу, потому что еще никто не убивал человека следами. А заявление, что Абу эн-Наср хотел убить тебя, не введет меня в заблуждение. Он — шутник, и в мыслях у него были только шутки.

— С убийством не шутят!

— Но шутят с человеком, а ты — человек. И ты полагаешь, что он застрелил проводника Садика?

— Да.

— Ты был при этом?

— Разумеется.

— И видел это?

— Очень четко. Хаджи Халеф Омар — тоже свидетель.

— Ну ладно, стало быть, он подстрелил проводника. Хочешь ли ты на этом основании сказать, что он убийца?

— Без сомнения.

— А если он совершил кровную месть? Разве в твоей стране нет кровной мести?

— Нет.

— Так я скажу тебе, что человек, совершающий кровную месть, никогда не бывает убийцей. Ни один судья не осудит его. Только те, к роду которых принадлежал убитый, имеют право на его преследование.

— Садик его не обижал!

— Значит, его обидело племя, к которому принадлежал Садик.

— И это не так. Векиль, хочу тебе сказать, что я не имел никаких дел с этим Абу эн-Насром, которого вообще-то зовут Хамд эль-Амасат, а до того он носил еще какое-то армянское имя. Я не имел с ним дел, пока он не трогал меня. Но он убил проводника Садика, у которого есть сын, Омар бен Садик, и именно этот человек, как ты только что объяснил, имеет право на жизнь убийцы. Так что улаживай это дело с ним, но позаботься также и о том, чтобы мне этот негодяй больше не попадался на глаза, иначе я сам с ним рассчитаюсь!

— Сиди, теперь твоя речь источает мудрость. Я поговорю с Омаром, который должен его освободить, а ты будь моим гостем столько времени, сколько тебе понравится.

Он поднялся и пошел во двор. Я знал, что все его усилия договориться с Омаром напрасны. Действительно, через некоторое время он вернулся мрачнее тучи и остался молчаливым даже тогда, когда внесли поджаренного на вертеле барана, которого приготовили умелые и хорошенькие пальчики его жены. Я и Халеф храбро набросились на еду, и как раз в тот момент, когда векиль сказал мне, что Омар должен получить свой обед во дворе, ибо ему нельзя отходить от своего пленника, снаружи раздался громкий крик. Я прислушался. Крик повторился: «Эфенди, на помощь!»

Этот призыв относился ко мне. Я вскочил и выбежал из дома. Омар лежал на земле и боролся с солдатами. Пленного не было видно. У другого выхода стоял негр и злорадно ухмылялся.

— Вперед, сиди… скачи туда!

В три прыжка я выскочил из дома и увидел, как Абу эн-Наср исчезает между пальмами. Он мчался на скаковом верблюде, имевшем, кажется, очень приличный шаг. Я сразу все понял. Векиль не добился успеха в переговорах с Омаром, но он хотел спасти Абу эн-Насра. Он отдал африканцу распоряжение привести верблюда, а солдатам приказал схватить Омара и развязать пленника. Одиннадцать героев отважились напасть на одного, и заговор удался.

Правда, они дорого заплатили за свою удачу. Омар пустил в ход свой нож, и когда я раскидал узел из сплетенных тел, то увидел у многих солдат кровоточащие раны.

— Он удрал, сиди! — задыхался от ярости и негодования молодой проводник. — Накажи здесь этих мерзавцев, эфенди, а я буду охотиться за беглецом!

— Ему оседлали скакового верблюда.

— Все равно я его настигну!

— У тебя нет лошади!

— Сиди, у меня здесь друзья; они одолжат мне благородное животное, а также дадут в дорогу фиников и сосуд с водой. Прежде чем он исчезнет за горизонтом, я пойду по его следу. Ты также найдешь мои следы, если захочешь пойти за мной. — И он умчался.

Халеф все видел и помогал мне освобождать Омара из рук солдат. Он тоже пылал гневом.

— Почему вы отпустили этого убийцу, собаки, потомки мышей и крыс?

Он еще долго продолжал бы поливать их ругательствами, если бы во дворе не появилась Мерсина. Она была снова укутана в покрывало.

— Что случилось? — спросила она меня.

— Твои солдаты напали на моего проводника…

— Ах вы негодяи, мошенники! — закричала она, топнув ногой и высвободив из-под покрывала кулаки.

— И освободили пленника…

— Ах вы плуты, обманщики! — продолжала она и, по всей видимости, собиралась броситься на них.

— По приказу векиля, — добавил я.

— Векиля? Червяк! Непослушный, никчемный, упрямец! Сейчас я ему задам, и немедленно!

Она повернулась и направилась, переполненная гневом, к селямлыку.

Глава 3

В ГАРЕМЕ

В полуденный час, когда светило в Египте заливает землю своими жаркими лучами, каждый, кого дела не гонят наружу, стремится спрятаться под сенью собственного жилища, пытаясь хоть там обрести прохладу и покой.

Вот и я лежал на мягкой кушетке в снятой мною квартире, потягивал пахучий мокко [42] и наслаждался ароматом пряного джебели [43], которым была набита моя трубка. Толстые стены без окон на улицу защищали от солнечного жара, а дырявые глиняные сосуды, через стенки которых равномерно вытекала нильская вода, настолько увлажняли духоту в помещении, что я почти не ощущал обычной при полуденном зное усталости.

Внезапно снаружи раздался звонкий голос моего слуги Халефа-аги.

Да, мой бравый маленький Халеф стал агой [44]. И кто же дал ему этот титул — спросите вы? Смешной вопрос! Кто же иначе, как не он сам!

Через Триполи и оазисы Куфра мы приехали в Египет, посетили Каир, который египтяне называют просто-напросто эль-Миср (Столица) или еще милее — эль-Кахира (Победоносный), поднялись вверх по Нилу, насколько это позволили мои ограниченные средства, а потом сняли для отдыха апартаменты. Я бы с удовольствием находился там все время, если бы роскошный диван и все ковры не были густо усыпаны готовыми к действиям кусачими созданиями, а именно блохами.

Снаружи раздался звонкий голос слуги Халефа-аги, вызвавший меня из мечтаний:

— Что? Как? Кого?

— Эфенди! — робко ответили ему.

— Ты хочешь побеспокоить эфенди, важного господина и учителя?

— Я должен поговорить с ним.

— Как это «должен»?! В то время, когда он отдыхает? Может быть, черт — Аллах, защити меня от него! — наполнил твою голову нильским илом, так что ты перестал понимать, что такое эфенди, человек, которого Пророк наполнил мудростью, и он может все, даже воскрешать мертвых, если они только поведают ему, отчего умерли!

Не стану скрывать, что здесь, в Египте, мой Халеф стал совершенно иным! Он преобразился в весьма гордого, до отвращения грубого и ужасно хвастливого человека, а это на Востоке говорит о многом.

В странах утренней зари каждый немец слывет великим садовником, каждый иностранец — хорошим стрелком или знающим врачом. На беду мне в Каире как раз попала в руки старая, полузаполненная гомеопатическая аптечка. Я испытывал ее на многих: у знакомых и у чужих людей, выдавая по пять крохотных, как зернышки, таблеток для сохранения мужской потенции. Потом, во время поездки по Нилу, я давал матросам на кончике ножа молочный сахар от всевозможных недомоганий и с неслыханной быстротой получил репутацию врача, состоящего в союзе с шайтаном, который, мол, может оживить мертвого всего лишь тремя зернышками проса.

Эта слава пробудила в Халефе разновидность мании величия, которая, однако, не мешала ему, к счастью, быть вернейшим и внимательнейшим слугой.

Среди прочего он купил на свои ограниченные средства плетку из бегемотовой кожи. Без этой плетки он себя просто не мыслил. В Египте Халеф бывал и раньше; он уверял меня, что без плетки здесь и на улицу выйти невозможно. Плетка наделает значительно больше дел, чем вежливость или деньги, которых у меня, разумеется, было вовсе не так уж много.

— Храни Бог твою речь, сиди, — снова услышал я голос просителя, — но я непременно должен увидеть твоего эфенди, великого врача из Франкистана [45], и говорить с ним.

— Сейчас это невозможно.

— Это очень нужно, иначе бы хозяин меня не послал.

— А кто твой хозяин?

— Богатый и могущественный Абрахим-Мамур, да ниспошлет ему Аллах тысячу лет жизни!

— Так скажи мне, сиди, что мне следует сделать, чтобы попасть к знаменитому врачевателю?

— Разве ты никогда не слышал о серебряном ключе, который открывает жилища мудрых?

— Я захватил этот ключ с собой.

— Так отпирай.

Я напряженно вслушивался, пока не уловил звон пересыпаемых монет.

— Всего пиастр? [46] Человек, я скажу тебе, что дыра в замке больше твоего ключа; он не подходит, так как слишком мал.

— Я смогу сделать его побольше.

Снова зазвенели монеты, вроде бы серебряные. Я не знал, смеяться мне или гневаться. Этот Халеф-ага стал настоящим пройдохой.

— Три пиастра? Хорошо. Теперь по крайней мере можно спросить, чего ты хочешь от эфенди.

— Он должен пойти со мной и взять с собой волшебное лекарство.

— Прекрасно! Итак, кто же болен?

— Жена моего хозяина.

— Я не могу этого позволить.

— Почему?

— Мой хозяин чтит Коран и презирает женщин. Прекраснейшая из женщин кажется ему скорпионом на горячем песке.

С каждой минутой мне приходилось все больше признавать талант Халефа-аги, хотя я, разумеется, испытывал большое желание пройтись по его собственной спине бегемотовой плеткой. Тем временем я услышал голос просителя:

— Ты должен знать, сиди, что он не будет касаться ее одежд, не увидит ее лица. Он только поговорит с нею через решетку.

— Удивляюсь глубине твоих слов и мудрости речи, человек. Разве ты не понимаешь, что эфенди через решетку не может с нею говорить?

— Почему?

— Потому что здоровье, которым должен ее одарить эфенди, не дойдет до женщины, а останется висеть на решетке. Пошел прочь!

— Я должен тебе еще кое-что сказать, неустрашимый ага. У нашего хозяина в сокровищнице припрятано больше кошельков, чем ты когда-либо сможешь сосчитать. Он наказал мне передать, что ты тоже можешь прийти. Ты получишь бакшиш, какого и хедивы Египта [47] не дадут.

Теперь проситель наконец-то поумнел и половчее подцепил моего Халефа на крючок, каким ловят каждого восточного человека, когда хотят его расположить к себе. Маленький управитель моего двора немедленно изменил свой тон и ответил куда как дружественнее:

— Аллах да благословит твои уста, друг мой! И все же один пиастр на моей ладони милее мне десяти кошельков на чьей-то чужой. Но твой кошелек такой тощий, словно шакал в ловушке или пустыня с той стороны Мокаттама [48].

— Так последуй же совету своего сердца, мой брат!

— Какой я тебе брат! Опомнись, человек: ты же раб, тогда как я сопровождаю и защищаю своего эфенди как свободный человек. Совет моего сердца что-то запаздывает. Как может поле приносить плоды, если с неба падает так мало капель?

— Вот тебе еще три капли!

— Еще три? Тогда я посмотрю, можно ли побеспокоить эфенди, раз уж твой хозяин действительно даст бакшиш.

Одно обстоятельство в этом деле чрезвычайно заинтересовало меня: звали лечить не мужчину, а женщину.

Но поскольку мусульманин, если не считать вечно странствующих кочевников, никогда не покажет глазам чужестранца обитателей женских покоев своего дома, то речь шла наверняка об уже немолодой женщине, которая, видимо, благодаря своим свойствам души и характера сохранила любовь Абрахим-Мамура.

Халеф-ага вошел ко мне.

— Ты спишь, сиди?

Шельмец! Здесь он звал сиди меня, а снаружи заставлял так величать себя самого.

— Нет. Что ты хочешь?

— Снаружи стоит человек, который очень хочет поговорить с тобой. Его ждет на Ниле лодка, и он сказал, что я тоже должен ехать.

Хитрый парень сделал это последнее замечание только для того, чтобы обеспечить себе обещанные чаевые.

— Пусть этот человек войдет!

Халеф вышел и впустил посланца. Тот склонился до пола, снял обувь и униженно ждал, пока я не обратился к нему.

— Подойди! Кто ты?

— Слуга великого Абрахим-Мамура, живущего выше по реке.

— Что ты хочешь мне сказать?

— Тяжелое горе пришло в дом моего хозяина, потому что Гюзель, венец его сердца, исчезает в тени смерти. Ни один врач, ни один факир, ни один волшебник не смогли поставить ее на ноги.

— Я не знаю местности, где живет твой господин. Далеко это отсюда?

— Он живет на берегу реки и посылает за тобой лодку. Через какой-нибудь час ты будешь у нас.

— Кто отвезет меня назад?

— Я.

— Хорошо, тогда едем, только подожди минуту снаружи! Он взял свои башмаки и обулся. Я поднялся, накинул дорожное платье и взял свой ящичек с аконитом [49], серой, сон-травой и разными другими средствами, которым положено быть в маленькой походной аптечке. Уже через пять минут мы сидели в четырехвесельной лодке. Я погрузился в свои мысли. Халеф-ага был горд, как паша с тремя конскими хвостами в тюрбане. За пояс он засунул обложенные серебром пистолеты, полученные мной в подарок в Каире, и острый, поблескивающий кинжал. В руках он держал неизменную бегемотовую плетку.

Мимо проплывали берега, засеянные просом, табаком, кунжутом, кассией [50], а позади полей тянулись вверх гибкие пальмы.

Когда мы приблизились к нужной ограде, я заметил, что от реки под стену уходил узкий канал, предусмотренный, несомненно, для снабжения водой тех, кто жил за оградой, чтобы обитателям не надо было утруждать себя выходом за ворота. Наш проводник шел впереди. Он обогнул два угла и подвел нас к уходящей от воды стене. Здесь он дал условный сигнал какому-то ожидавшему за воротами человеку, которые сейчас же для нас открыли.

Встретивший нас за воротами чернокожий африканец оскалил в улыбке зубы, но мы не удостоили вниманием его глубокий земной поклон и прошли мимо слуги во двор.

Посланец ввел нас через темный низкий проход в маленький внутренний дворик, середину которого занимал бассейн. Стало быть, канал, замеченный мною раньше, доходил досюда, и строитель уединенного дома умнейшим образом подумал прежде всего о том, чтобы в достатке обеспечить себя и своих ближних всем тем, что является самым необходимым и незаменимым в жарком климате этой страны. Одновременно я заметил, что вся усадьба устроена так, чтобы безо всякого ущерба переносить ежегодные разливы Нила.

То была обширная, полутемная и высокая комната, в забранные решеткой оконца которой падал приятный мягкий свет. Обои, лепные арабески и орнаменты придавали комнате жилой вид, а стоявшие в нише сосуды с холодной водой поддерживали в помещении довольно приятную температуру. Деревянный парапет разделял помещение на две половины: переднюю — для слуг и заднюю — для хозяина и гостей. Вдоль задней стены, от одного угла до другого, возвышался широкий диван. На нем восседал Абрахим-Мамур, «владелец многих кошельков».

Когда я вошел, он поднялся, но, по обычаю, остался стоять перед своим диваном. Поскольку местной обуви я не носил, то снимать свои кожаные ботинки не стал. Я пошел прямо по дорогим коврам и присел рядом с хозяином.

Где-то я уже видел эти черты, эти прекрасные, тонкие и в своей дисгармонии все же такие дьявольские черты? Испытующе, остро, колюче — нет! — буквально пробуравливая, проникал взгляд маленьких, лишенных ресниц глаз в мои зрачки и потом снова возвращался, холодный и словно бы успокоенный. Где же я встречал этого человека? Я видел его; я должен только припомнить, но чувствую, что случилось это не в дружеской обстановке.

— Селям алейкум! — медленно прозвучало под пышной, окладистой и, разумеется, черной бородой.

Голос был холоден и глух, он был лишен теплоты и всяких признаков жизни. При звуках этого голоса можно было бы испугаться.

— Алейкум! — ответил я.

— Да позволит Аллах течь бальзаму в следах твоих ног, да позволит он капать меду с кончиков твоих пальцев, лишь бы мое сердце не слышало больше собственного горя!

— Бог даст тебе мир и позволит мне найти яд, который подтачивает жизнь твоего счастья, — ответил я на его приветствие, так как врач никогда не может спросить о жене мусульманина, не преступив обычаи и законы вежливости.

— Я слышал, что ты мудрый хаким [51]. Какое медресе ты посещал?

— Никакого.

— Никакого?

— Я не мусульманин.

— Нет? А кто же ты?

— Немей!

— Немей! О, я знаю: немей — умные люди. Им известны камень мудрости и абракадабра, изгоняющая смерть [52].

— На свете нет ни камня мудрости, ни абракадабры. Он холодно посмотрел мне в глаза.

— Передо мной тебе не надобно таиться. Я знаю, что волшебник не должен говорить о своем искусстве, и я вовсе не хочу выспрашивать тебя о нем… Ты только должен мне помочь. Чем же изгоняешь ты болезнь из человека — словами или каким-нибудь талисманом?

— Ни словами, ни талисманом — лекарствами.

— Ты можешь не скрываться от меня. Я верю в тебя, потому что — хотя ты и не мусульманин — рука твоя приносит исцеление, словно ее благословил Пророк. Ведь ты найдешь болезнь и победишь ее…

— Господь всемогущ; он может спасти и погубить, и только он один заслуживает почестей. Если же я должен помочь, то говори прямо, в чем дело!

Столь откровенное требование — выдать тайну его дома, даже самую малую, — казалось, очень задело Абрахим-Мамура, хотя он должен был подготовиться к этому; по меньшей мере он сейчас же попытался скрыть свои сомнения и выполнил мое пожелание:

— Ты родом из страны неверных, где не считается позором вести речь о том, какова у матери дочь…

Я внутренне посмеялся той манере, с которой хозяин пытался избежать разговора о «своей жене», но внешне остался серьезным и ответил довольно холодно:

— Ты знаешь, что я могу тебе помочь, и все же оскорбляешь меня.

— Каким образом?

— Ты называешь мою родину страной неверных.

— Вы и есть неверные!

— Давай помолчим о вере!

— Мусульманин не может говорить о своей жене. А ты позволишь мне говорить о женщинах Франкистана?

— Позволю.

— Когда жена франка больна…

Он посмотрел на меня, как будто ожидал от меня какого-то замечания. Я только кивнул, чтобы он продолжал.

— Итак, если она больна и не принимает никакой пищи…

— Дальше!

— Если она теряет блеск своих глаз и полноту своих щек, если она устала и, несмотря на это, не знает больше отрады сна…

— Дальше!

— Если она может стоять, только на что-то опираясь, а ходит медленно, крадучись — от холода дрожит, от жары горит…

— Я слушаю. Продолжай!

— Если она от каждого шороха приходит в ужас и передергивается… Если она ничего не хочет, ничего не любит, ничего не может ненавидеть и боится ударов собственного сердца…

— И…

— Если ее дыхание похоже на дыхание маленькой птички… если она не смеется, не плачет, не говорит… если она не произносит ни слова радости, ни на что не жалуется, и даже ее вздохи больше не слышны… если она больше не хочет видеть солнечный свет, а ночами не спит и сидит, скорчившись, в углу…

Он снова посмотрел на меня, и в его горящих глазах был различим страх, который, казалось, увеличивается при каждом упомянутом симптоме болезни. Должно быть, он любил больную последним, потускневшим жаром своего почти выжженного сердца и, совсем не желая и не зная этого, выдал мне своими осторожными словами всю свою любовь к жене.

— Ты еще не закончил!

— Если она временами внезапно вскрикивает, как будто ей вонзили в грудь кинжал… если она безостановочно шепчет слово на чужом языке…

— Какое слово?

— Имя!

— Дальше!

— Если она кашляет, а потом кровь струится по ее бледным губам..

Теперь он смотрел на меня так пристально и испуганно, что я заметил: мое решение будет для него приговором, спасительным или убийственным. Я не замедлил выложить уничтожающее:

— Тогда она умрет.

Сначала он несколько мгновений сидел неподвижно, как будто его хватил удар, потом вскочил и, собравшись с духом, встал передо мной. Красная феска соскользнула с его обритой наголо головы, трубка выпала из рук; лицо подергивалось от противоречивых чувств. Это было поистине ужасное лицо, производящее неизгладимое впечатление.

— Гяур! — загремел он на меня.

— Как ты сказал? — спросил я холодно.

— Я сказал «гяур»! Осмелишься ли ты возразить мне что-нибудь, собака? Ты должен умереть, гяур!

— Я умру, когда это станет угодно Богу, а не когда тебе этого захочется.

— Молись!

— Абрахим-Мамур, — ответил я ему, как и прежде, спокойно. — Я охотился на медведей и ловил гиппопотамов; слон внимал моим выстрелам; мои пули встречали льва, «душителя стад». Благодари Аллаха за то, что ты еще жив. Моли Бога, чтобы он укротил твое сердце. Сам ты не способен на это, потому что твой дух слишком слаб. И все-таки ты, если сейчас же не смиришься, умрешь.

Это новое оскорбление было тяжелее других, и АбрахимМамур попытался схватиться со мной, прыгнув навстречу, но сразу же отскочил назад, потому что теперь и в моей руке сверкнуло оружие. Мы стояли один против другого, ведь он сразу же после того, как нам принесли кофе и трубки, прогнал прислугу.

— Я крайне удивлюсь, если наша встреча закончится миром. Ты назвал меня собакой, а я тебе говорю, что в следующее мгновение после того, как ты еще раз скажешь это слово, моя пуля застрянет в твоей голове. Прими это во внимание, Абрахим-Мамур.

— Я позову слуг.

— Зови, если хочешь увидеть их трупы, а сразу же после этого умрешь и ты.

— Ого! Ты же не Бог!

— Я немей. Ты когда-нибудь чувствовал руку немей?

Он презрительно усмехнулся.

— Прими во внимание, что ты и не заметишь этой руки, как она тебя настигнет! Она не вымыта в розовом масле, как твоя. Однако я хочу сохранить мир в твоем доме. Ты не хочешь, чтобы я победил смерть — твое желание исполнится. Господь тебя храни!

Я убрал револьвер и пошел к двери.

— Стой! — крикнул он.

Я уже почти дошел до двери и не обернулся.

— Так умри же, гяур!

Я мгновенно повернулся, успев отклониться. Его кинжал просвистел мимо меня и глубоко воткнулся в дощатую стену.

— Теперь ты мой, подлец!

С этими словами я подскочил к нему, поймал его за руку и в тот же самый момент рванул на себя и швырнул об стенку.

Несколько секунд Абрахим-Мамур пролежал неподвижно, а потом снова вскочил. Глаза его были широко открыты, жилы на лбу вздулись, губы посинели от бешенства; но я наставил на него револьвер, и он испуганно замер.

— Теперь ты узнал руку немей. Не смей еще раз дразнить меня. Не будем тратить времени. Жизнь твоей Гюзели в опасности.

Я с умыслом произнес ее имя. Это подействовало.

— Кто тебе назвал ее имя?

— Твой посланец.

— Неверный не может произносить имени правоверной!

— Я всего лишь произнес имя женщины, которая уже завтра может стать мертвой.

Опять он посмотрел на меня взглядом, в котором читалась железная непреклонность, потом закрыл лицо руками.

— Правда ли, хаким, что она уже утром может быть мертва?

— Правда.

— И нет никакого спасения?

— Возможно.

— Не говори «возможно», скажи «неминуемо». Готов ли ты мне помочь? Если она выздоровеет — требуй что хочешь.

— Я готов.

— Тогда дай мне свой талисман или свое лекарство.

— У меня нет никакого талисмана, а лекарство я сейчас тебе дать не могу.

— Почему?

— Врач только тогда в состоянии вылечить больного, когда он увидит страждущего. Давай пойдем к ней или прикажи ей выйти к нам!

Он отпрянул, словно получил удар.

— Машалла! Ты сошел с ума? Наверное, дух пустыни выжег твой мозг, и ты не знаешь, что требуешь. Ведь женщина, на которую упадет взгляд чужого мужчины, непременно умрет!

— Еще скорее она умрет, если я не смогу осмотреть ее. Я должен измерить частоту ее пульса и услышать от нее самой о многом, что касается ее болезни.

— Ты действительно не лечишь при помощи талисмана?

— Нет.

— И словом не лечишь?

— Нет.

— А молитвой?

— Я молюсь за страждущих, но Бог уже вложил нам в руки средства, чтобы сделать ее здоровой.

— Что это за средства?

— Цветы, металлы и разные почвы, чьи силы и соки мы вытягиваем.

— Это не яды?

— Я не отравил ни одного больного.

— Ты можешь поклясться в этом?

— Перед любым судьей.

— И ты непременно хочешь поговорить с ней?

— Да, о ее недомогании и обо всем, что с этой болезнью связано.

— Только об этом?

— Да.

— Ты сможешь задавать каждый вопрос мне, чтобы я разрешилс ним обратиться к больной?

— Это меня устроит.

— И ты будешь ей щупать руку?

— Да.

— Так ты в самом деле хочешь войти в мой гарем?

— Да.

— Я этого не разрешаю!

— Тогда пусть она умрет. Селям алейкум, мир с тобою и с ней!

Я отвернулся и направился к выходу. Хотя уже из перечисления симптомов я понял, что Гюзель страдает от какой-то чрезвычайной душевной болезни, однако действовал так, как будто предполагал одно лишь телесное заболевание. Именно потому, что я подозревал в ее страданиях последствия насилия, бросившего женщину во власть этого человека, я хотел разузнать как можно больше, и он опять позволил мне дойти до двери, а потом крикнул:

— Стой, хаким, останься! Можешь войти в ее покои…

Я обернулся и, не давая заметить свое удовлетворение, снова направился к Абрахим-Мамуру. Я победил и был удовлетворен уступками, которые он мне сделал.

Он удалился, чтобы отдать необходимые распоряжения, ибо ни один из его слуг не должен был догадаться, что он разрешает чужому мужчине доступ в святилище своего дома.

Абрахим-Мамур вернулся лишь долгое время спустя.

— Пора? — спросил я.

— Пошли!

Он двигался впереди, я — за ним. Сначала мы прошли через несколько почти развалившихся помещений, в которых могла обитать всякого рода ночная живность; потом мы прошли помещение, которое, казалось, служило передней, а за нею уже располагались комнаты, которые, по всей видимости, использовались непосредственно под женские покои. Вокруг я заметил лежащие мелочи женского туалета.

— Вот комнаты, которые ты хотел видеть. Смотри, сможешь ли ты найти в них демона болезни! — с полуиронической улыбкой сказал Абрахим-Мамур.

— А что за помещение рядом?

— Там и находится больная. Сейчас мы туда войдем, но прежде я должен убедиться, сокрыто ли ее лицо от чужих глаз. Не смей за мной следовать, жди спокойно, пока я не вернусь!

Он вышел, и я остался один.

Итак, там, за этой стеной, находилась Гюзель. Это имя буквально означает «прекрасная». И это обстоятельство, и все поведение египтянина разрушили мое прежнее предположение, что речь идет о пожилой особе.

Я позволил себе оглядеть комнату. Она была обставлена подобно комнате хозяина: ковры, кушетка, ниша с сосудами, наполненными охлажденной водой.

Через некоторое время вернулся Абрахим.

— Ты проверил комнату? — спросил он меня.

— Да.

— Ну?

— Я ничего не могу сказать, пока не побываю у больной.

— Так пойдем, эфенди. Но позволь еще раз предупредить тебя!

— Ладно! Я сам знаю, что мне делать.

Мы вошли в соседнюю комнату. У задней стены стояла женщина, закутанная в широкие одежды и тщательно прикрытая паранджой. Видны были только маленькие, засунутые в бархатные туфельки ступни.

Я стал задавать вопросы, тактичность которых полностью удовлетворила египтянина, потом я заставил ее слегка пошевелиться и наконец попросил ее протянуть мне руку. Несмотря на серьезную ситуацию, я чуть было не расхохотался вслух. Рука была завязана в такой толстенный платок, что было совершенно невозможно различить хотя бы форму или положение какого-нибудь пальца. Предплечье также было закутано подобным образом.

Я повернулся к Абрахиму.

— Мамур, эти повязки надо удалить.

— Почему?

— Я не могу померить пульс.

— Сними платки! — приказал он.

Она сняла повязки с предплечий, и показалась нежная ручка, на безымянном пальце которой я заметил узенький перстенек с жемчужиной. Абрахим с напряженным вниманием наблюдал за каждым моим движением. Приложив три пальца к ее запястью, я склонился пониже, словно желая не только почувствовать, но и услышать пульс и… не разочаровался, так как через покрывало прозвучало тихо, почти неслышно:

— Спаси Зеницу!

— Ты закончил? — спросил Абрахим, быстро приближаясь.

— Да.

— Чем она страдает?

— У нее какая-то большая, глубокая боль, самая большая из тех, что бывают у людей, но я спасу ее.

Три последних слова, медленно и с нажимом произнесенные, я адресовал скорее ей, чем ему.

— Как называется недуг?

— У него чужеземное название. Его понимают только врачи.

— Долго ли ждать, пока она выздоровеет?

— Это может произойти и быстро, и не так скоро, смотря по тому, как вы будете выполнять мои рекомендации.

— В чем я должен тебя слушаться?

— Ты должен регулярно давать ей мое лекарство.

— Это я буду делать.

— Ее надо оставить одну и оберегать от неприятностей.

— Так и будет.

— Мне необходимо ежедневно говорить с ней.

— Тебе? Зачем?

— Чтобы определять дозу лекарства в зависимости от состояния больной.

— Я сам буду тебе сообщать, как она себя чувствует.

— Ты не сможешь, потому что не сумеешь определить состояние больной.

— О чем же ты с ней будешь говорить?

— Только о том, что ты мне позволишь.

— А где будут происходить эти разговоры?

— Да в этой же комнате, что и сегодня.

— Скажи точно, как долго будет продолжаться лечение?

— Если вы будете слушаться меня, то через пять дней, начиная с сегодняшнего, она избавится от своей болезни.

— Так дай ей лекарство.

— У меня его нет с собой; оно находится внизу, во дворе, у моего слуги.

— Пойдем к нему!

Я обернулся к женщине, чтобы без слов попрощаться с ней. Она подняла руки под одеждой, как бы передавая безмолвную просьбу, и отважилась на три слога:

— Эвв Аллах! [53]

Тотчас же он оборвал ее жестом:

— Замолчи! Будешь говорить, когда тебя спросят!

— Абрахим-Мамур, — ответил я очень серьезно, — разве я не сказал, что ее надо оберегать от любого гнева, от любого горя? Так не обращаются с больной, вблизи которой уже витает смерть!

— В таком случае она сама прежде всего должна позаботиться о том, чтобы ее не огорчали. Она знает, что не должна ничего говорить. Идем!

Вернувшись в селямлык, я послал за Халефом, который вскоре и появился с аптечкой. Я прописал Ignatia [54], дал необходимые наставления, а потом собрался уходить.

— Когда ты придешь завтра?

— В это же время.

— Как и сегодня, я пришлю за тобой лодку. Сколько с меня?

— Пока ничего. Если больная выздоровеет, ты можешь мне дать столько, сколько захочешь.

Тем не менее Абрахим-Мамур полез в карман, вытащил богато расшитый золотом кошелек, вынул несколько монет и протянул их Халефу.

— Вот, возьми!

Добропорядочный Халеф-ага принял монеты с таким выражением на лице, как будто дело шло о величайшей милости по отношению к самому египтянину.

В сопровождении хозяина мы вышли в сад, где слуга открыл для нас дверцу в стене. Когда мы остались одни, Халеф полез в карман, чтобы рассмотреть полученное.

— Три золотых цехина, эфенди! Пусть Пророк благословит Абрахим-Мамура и позволит его жене как можно дольше оставаться больной!

Мы подошли к лодке, где нас уже ожидали гребцы. Наш прежний проводник сидел у руля.

Мы пристали совсем близко от дахабии [55], которая бросила якорь во время нашего отсутствия. Такелаж ее был закреплен, паруса убраны, и, по благочестивому мусульманскому обычаю, рейс, капитан судна, собирал своих людей на молитву: «Хай-аль эль-салах!» («Все наверх, готовьтесь к молитве!»)

Мне показалось, что я узнал этот голос, и поэтому быстро обернулся. Его интонации показались мне очень хорошо знакомыми. Действительно ли это был Хасан, которого называли Абу эль-Рейсан, Отец судоводителей? Он встретился нам с Халефом в Куфре, куда он ездил навестить сына. Вместе мы вернулись в Египет. Мы подружились, и я был убежден, что он очень обрадуется, встретив меня здесь. Я подождал окончания молитвы и крикнул в сторону корабля:

— Хасан эль-Рейсан!

Сейчас же он повернул к нам свое старое, доброе, бородатое лицо и спросил:

— Кто это? О, Аллах акбар! Не сын ли это мой, Немей Кара-эфенди?

— Это он, Абу Хасан.

— Поднимайся на борт, сын мой. С радостью обниму вас!

Я поднялся по сходням и был принят самым сердечным образом.

— Что ты здесь делаешь?

— Отдыхаю от путешествия. А ты?

— Я со своим кораблем прибыл из Донголы [56], где взял груз. На судне открылась течь, и я должен был пристать здесь.

— Как долго ты здесь останешься?

— Только на завтрашний день. Где ты живешь?

— Там вон, направо, в отдельно стоящем доме.

— У тебя хороший хозяин?

— Здешний деревенский судья. Я им очень доволен. Ты проведешь этот вечер со мной, Абу Хасан?

— Я приду, если твои трубки еще не разбиты.

— У меня только одна трубка. Стало быть, ты должен принести свою трубку, но ты будешь курить самый изысканный джебели, который где-либо есть.

— Конечно, приду. А ты еще надолго останешься здесь?

— Нет. Я хочу вернуться в Каир.

— Так поезжай со мной. Я пристану в Булаке [57].

Такое приглашение навело меня на одну мысль.

— Хасан, ты по-прежнему считаешь меня своим другом?

— Да, это так. Требуй от меня, что хочешь, и ты получишь, если только это будет в моих силах!

— Я хотел попросить тебя об одном очень большом деле.

— Под силу ли оно мне?

— Думаю, да.

— Тогда считай, что оно уже заранее исполнено.

— Скажу вечером, когда будем пить вместе кофе.

— Приду и… Однако, сын мой, я забыл, что уже приглашен.

— Куда?

— В тот же самый дом, в котором ты живешь.

— К судье?

— Нет, к одному человеку из Стамбула, который плыл со мной двое суток, а здесь сошел на берег. Он нанял комнату для себя и койку для слуги.

— Что он собой представляет?

— Этого я не знаю. Он мне о себе не рассказывал.

— Но мог сказать его слуга.

Капитан рассмеялся, что было для него непривычно.

— Слуга его шельма; он слышал все языки мира, но многому ни на одном не научился. Он курит, свистит и целый день поет, а когда его спрашивают, он отвечает, но его ответы сегодня верные, а завтра нет. Позавчера он был турком, вчера черногорцем, сегодня он друз [58], и один Аллах знает, кем он станет завтра или послезавтра.

— Значит, ты не придешь ко мне?

— Приду, но после того, как выкурю трубку с тем человеком. Аллах да хранит тебя, а мне еще надо работать.

Халеф уже ушел вперед. Теперь я последовал за ним и, добравшись до своего жилища, растянулся на кушетке, желая обдумать сегодняшнее происшествие. Однако мне это не удалось, потому что вскоре ко мне вошел хозяин.

— Селям алейкум!

— Алейкум!

— Эфенди, я пришел за твоим разрешением. В моем доме появился чужой сиди и попросил сдать ему комнату, что я и сделал.

— Где расположена эта комната?

— Наверху.

— Ну, так этот человек мне не мешает. Делай, что тебе нравится, шейх!

— Твоя голова много думает, а у него слуга, который, кажется, слишком много свистит и поет.

— Когда мне это не понравится, я ему прикажу умолкнуть.

Озабоченный хозяин удалился, и я снова остался один, однако опять не смог спокойно поразмышлять, потому что услышал шаги двух мужчин, один из которых шел со двора, а другой — с улицы, и как раз возле моей двери они встретились.

— Что ты здесь делаешь? Кто ты? — спросил один. Я узнал голос Халефа, моего маленького слуги.

— Сам-то ты кто и что тебе надо в этом доме? — спросил в ответ другой.

— Я? Я принадлежу к числу обитателей этого дома! — крайне возмущенно сказал Халеф.

— Я тоже!

— Кто ты?

— Хамсад аль-Джербая.

— А я — Хаджи Халеф Омар-ага, спутник и защитник моего хозяина.

— Кто твой хозяин?

— Великий врач, живущий в этой комнате.

— Великий врач? Что же он лечит?

— Все.

— Только не умничай! Есть лишь один человек в мире, который может лечить все.

— Кто же это?

— Я!

— Ты тоже врач?

— Нет, но я тоже защитник своего хозяина.

— Кто же твой хозяин?

— Этого никто не знает. Мы ведь только что въехали в этот дом.

— Вы могли бы остаться снаружи.

— Почему?

— Потому что вы невежливые люди и не даете ответа, когда вас спрашивают. Скажешь ты мне, кто твой хозяин?

— Да.

— Ну?

— Он… он… мой, а не твой хозяин.

— Шутник…

После этого последнего слова я услышал, как мой Халеф в большом возмущении удалился. Другой, насвистывая, остался стоять у входа, потом он начал что-то тихо бурчать и зудеть себе под нос, потом наступила пауза, а за нею он вполголоса затянул песню.

Я чуть не подпрыгнул от радостного изумления. Правда, он пел по-арабски, но эти арабские стихи, которые замечательно рифмовались, звучали в переводе на один из немецких диалектов следующим образом:

Что там за шуршанье в кустах, что за шум?

Я думаю, это — Наполиум [59].

Что ищет он там весь день и всю ночь?

Живее, камрад, гони его прочь!

Кто вывел в поля посредине страны

Солдат, облаченных в чудные штаны?

Зачем там стоять им день и всю ночь?

Живее, камрад, гони-ка их прочь!

И мелодия была той же самой — нота за нотой, звук за звуком. Когда он закончил вторую строфу, я подскочил к двери, открыл ее и посмотрел на поющего. Он был одет в широкие белые шаровары, такого же цвета курточку, обут в кожаные ботинки, а на голове носил феску — самый обычный в этих краях вид.

Увидев меня, он уперся кулаками в бока, притворился, что его не смущает мое появление, и спросил:

— Нравится, эфенди?

— Очень! Откуда ты знаешь эту песню?

— Сам сочинил.

— Скажи это кому-нибудь другому! И мелодию сам сочинил?

— А ее-то тем более!

— Врун!

— Эфенди, я Хамсад аль-Джербая, я не позволю себя оскорблять!

— Возможно, что ты Хамсад аль-Джербая и тем не менее большой обманщик. Я-то знаю эту мелодию.

— Значит, тебе ее кто-то напел или насвистел, услышав ее от меня.

— А ты от кого ее услышал?

— Ни от кого.

— Кажется, ты неисправим. Это мелодия немецкой песни.

— О эфенди, что ты знаешь о Германии?

— Песня называется «Что там за шуршанье в кустах, что за шум? Я думаю…»

— Ура! — радостно оборвал он меня, потому что я произнес эти слова по-немецки, — Может быть, вы сами немец?

— Разумеется!

— Действительно? Немецкий эфенди? Откуда же вы, господин хаким-баши, позвольте спросить?

— Из Саксонии.

— Саксонец! Вы должны были приехать сюда еще до заключения мира [60]. И уже стали турком?

— Нет. А вы пруссак?

— Конечно! Пруссак из Ютербога.

— Как вы сюда попали?

— По железной дороге, потом — на пароходе, на лошадях и верблюдах, а еще пешком.

— А кем вы были прежде?

— Ну, скажем, цирюльником. В один прекрасный день мне это разонравилось, и тогда я пошел поглядеть на белый свет, туда-сюда, пока вот не добрался до этих мест.

— Вы обо всем должны мне рассказать. Кому вы теперь служите?

— Мой хозяин — сын константинопольского купца. Зовут его Исла бен Мафлей. У него ужасно много денег.

— Что он здесь делает?

— А я откуда знаю? Кого-то вроде ищет.

— Кого же?

— Кажется, женщину.

— Женщину? Это просто замечательно!

— Возможно, он ее найдет.

— И кто эта женщина, которую он так настойчиво ищет?

— Какая-то черногорка — то ли Зенича, то ли Зеница, или как там это произносится?

— Что-о-о? Ее зовут Зеницей?

— Да.

— Ты это точно знаешь?

— Разумеется! Во-первых, он держит у себя ее портрет; во-вторых, он постоянно делает… Стоп, слышу, что он хлопнул в ладоши. Господин-эфенди, я должен идти наверх!

Я не мог успокоиться и беспрерывно ходил по комнате. Хотя этот цирюльник из Ютербога [61], столь поэтично назвавший себя Хамсадом аль-Джербаей, был мне и интересен в высшей степени, но еще больше пробудилось во мне участие к его хозяину, который здесь, на Ниле, искал черногорку по имени Зеница.

Тем временем стемнело. Пришел капитан дахабии и поднялся наверх, но через каких-то полчаса снова послышалась его шаркающая походка, и он вошел ко мне. Халеф подал табак и кофе, а потом удалился. Некоторое время спустя я услышал, как он спорит с ютербогским турком.

— Что, течь на судне уменьшилась? — спросил я Хасана.

— Еще нет. Я смог сегодня только выкачать воду и законопатить щель. Завтра Аллах снова даст день.

— И когда ты отплываешь?

— Ранним утром послезавтра.

— Ты взял бы меня с собой?

— Моя душа обрадовалась бы, если ты будешь со мной.

— А если бы еще кое-кого прихватить?

— На моей дахабии много места. Кто он?

— Это не мужчина, а женщина.

— Женщина? Ты купил себе рабыню, эфенди?

— Нет. Она жена другого.

— Он тоже поедет с нами?

— Нет.

— Так ты ее купил у него или нет?

— Да нет же.

— Он подарил ее тебе?

— Нет. Я отниму ее у него.

— Аллах керим! Ты хочешь взять у него жену без разрешения?

— Что-то вроде.

— Ты знаешь, как это называется? Похищение.

— Конечно.

— Похищение жены у правоверного наказывается смертью. Разве твой разум помрачился, разве стала сумрачной душа, что ты решился на преступление?

— Нет. Все гораздо сложнее. Я знаю, ты мой друг и умеешь молчать. Я все тебе расскажу.

— Открой врата своей души, сын мой. Я слушаю!

Я рассказал ему о своем сегодняшнем приключении, и он внимательно меня выслушал. Когда я окончил, он поднялся.

— Встань, сын мой, возьми свою трубку и следуй за мной!

Я догадался о его замысле и последовал за ним. Капитан вел меня наверх, в комнату купца. Слуги его не было на месте, поэтому мы вошли, предварительно объявив о себе легким покашливанием.

Нам поднялся навстречу совсем молодой мужчина. Ему было лет двадцать шесть. Дорогая трубка, которую он курил, свидетельствовала о том, что уроженец Ютербога был, видимо, прав относительно «ужасных денег». На первый взгляд купец выглядел весьма симпатичным, и я сразу же, в первую минуту знакомства, почувствовал к нему расположение.

Старый Абу эль-Рейсан взял слово.

— Это оптовый торговец Исла бен Мафлей из Стамбула, а это эфенди Кара бен Немей, мой друг, которого я очень люблю.

— Приветствую вас обоих у себя. Садитесь! — ответил молодой человек.

— Хочешь доставить мне удовольствие, Исла бен Мафлей? — спросил старик.

— Охотно. Скажи мне, чего ты хочешь.

— Расскажи вот этому человеку историю, которую ты поведал мне.

На лице купца отразились удивление и досада.

— Хасан эль-Рейсан, — сказал он, — ты дал мне клятву молчания и уже проболтался!

— Спроси моего друга, сказал ли я хоть одно слово!

— Почему же ты тогда привел его сюда и желаешь, чтобы я рассказал свою историю еще и ему?

— Ты говорил мне, что во время рейса, куда бы я ни пристал вечером, я должен держать глаза и уши открытыми и справляться о твоей пропаже. И вот я открыл свои глаза и уши и привел к тебе этого человека, который, возможно, сообщит тебе важные сведения.

Исла резко вскочил, отбросив трубку.

— Это так? Ты можешь сообщить мне нужные сведения?

— Мой друг Хасан не перемолвился со мной ни единым словом, поэтому я не знаю, чем я могу тебе помочь. Спрашивай.

— Эфенди, если ты только сможешь сказать мне то, что я хотел бы услышать, я заплачу тебе так щедро, как этого не сможет сделать ни один паша!

— Я не требую никакой платы. Говори!

— Я ищу девушку, которую зовут Зеницей.

— Что ж, я знаю женщину, которая так назвала себя.

— Где? Где, эфенди? Говори скорей.

— Не мог ли бы ты сначала описать мне ее?

— О, она красива, как роза, и прекрасна, как утренняя заря; она благоухает, как цветок резеды…

Я прервал его движением руки.

— Исла бен Мафлей, это вовсе не то описание, которого я ждал. Говори со мной не языком жениха, а голосом рассудка! Когда она пропала?

— С тех пор прошло две луны.

— Не было ли при ней какой-нибудь вещи, по которой ее можно было бы узнать?

— О эфенди! Что же это должно быть?

— Какое-нибудь украшение: кольцо, возможно, цепочка…

— Кольцо, кольцо! Да! Я ей подарил кольцо, золотой ободок которого так тонок, словно он бумажный, но на нем укреплена прекрасная жемчужина.

— Я видел его.

— Где, эфенди? О, скажи это скорее! И когда?

— Сегодня, несколько часов назад.

— Где?

— Недалеко от этого места, не дальше, чем в часе пути отсюда.

Молодой человек опустился передо мной на колени и положил мне обе руки на плечи.

— Это верно? Ты не обманываешь меня? Ты не ошибаешься?

— Это правда, и я не ошибаюсь.

— Так пойдем. Вставай! Мы должны идти к ней.

— Не получится.

— Выйдет, должно выйти! Я дам тебе тысячу пиастров… две… три тысячи, если ты меня приведешь к ней!

— Даже если ты мне дашь сто тысяч пиастров, я не смогу тебя сегодня привести к ней.

— Когда же? Завтра? Ранним утром?

— Возьми свою трубку, зажги ее и садись! Кто слишком быстро берется за дело, тот медленно достигает цели. Мы должны посоветоваться.

— Эфенди, я не могу. Вся моя душа горит.

— Зажги свою трубку!

— У меня на это нет времени. Я должен…

— Хорошо! Если у тебя нет времени на разумные слова, то я пойду.

— Стой! Я сделаю все, что ты хочешь. — Он вернулся на свое место и взял из тазика тлеющий уголек, чтобы поджечь табак в трубке. — Я готов. Теперь говори! — потребовал он от меня после этого.

— Сегодня один богатый египтянин послал за мной, потому что заболела его жена… Он следил за мной все время, но женщина все же нашла время тихо шепнуть мне: «Спаси Зеницу!» Следовательно, таково ее настоящее имя, хотя хозяин дома называл ее Гюзель.

— Что ты ей ответил?

— Что я ее спасу.

— Эфенди, я люблю тебя. Тебе принадлежит моя жизнь! Он похитил ее и увез. Он захватил ее обманом. Пойдем, эфенди, мы должны идти. Я должен по меньшей мере увидеть дом, в котором ее держат в плену!

— Ты останешься здесь! Завтра я снова пойду к ней и…

— Я пойду с тобой, сиди!

— Ты останешься здесь! Знакомо ей вот это кольцо, которое ты носишь на пальце?

— Она очень хорошо его знает.

— Можешь ты мне одолжить его?

— Охотно. Но зачем?

— Завтра я буду говорить с нею и постараюсь устроить все так, чтобы она увидела кольцо.

— Сиди, это просто замечательно! Она сразу же догадается, что я нахожусь где-то поблизости. А потом?

— Расскажи сначала о том, что мне необходимо знать.

— Ты все должен узнать, господин. Наше дело — одно из крупнейших в Стамбуле. Я — единственный сын у отца, и в то время как он хозяйничает на базаре и присматривает за слугами, я совершаю необходимые путешествия. Очень часто я бывал по делам в Скутари [62] и увидел там Зеницу, когда она с подругой прогуливалась вдоль озера. В следующий раз я опять ее увидел. Отец ее живет не в Скутари, а в Черногории, а она иногда приезжала в этот город, чтобы навестить свою подругу. Когда же два месяца назад я снова приехал на то озеро, подруга исчезла вместе со своим отцом — и Зеница тоже!

Ее отец, храбрый Оско, оставил свои горы, чтобы найти своего ребенка хоть на краю земли, а я вынужден был поехать в Египет. Этого настоятельно требовали наши дела. И вот на Ниле мне повстречался пароход, поднимавшийся вверх по реке. Когда лодка, на которой я находился, скользила мимо него, я услышал, что на судне называют мое имя. Я посмотрел туда и узнал Зеницу, скинувшую с лица чадру. Возле нее стоял красивый, но угрюмый мужчина, который сразу же опять набросил ей яшмак [63], — больше я ничего не видел. С этого часа я ищу ее следы.

— Стало быть, ты не знаешь, добровольно или по принуждению она оставила родину?

— Конечно, ее увезли силой.

— Я доберусь до нее — в этом ты можешь быть уверен.

— А что потом? Хасан эль-Рейсан, готов ли ты взять эту женщину на свою дахабию?

— Готов, хотя я и не знаю человека, у которого она находится.

— Он называет себя Мамуром, как я уже сказал.

— Если бы он действительно был мамуром, то есть начальником провинции, то тогда он достаточно силен, чтобы погубить всех, если ему удастся поймать нас, — сказал капитан с очень серьезным выражением на лице. — Чикарма — похищение жены у правоверного — карается смертью. Друг мой Кара бен Немей, завтра ты должен продумывать каждый свой шаг.

Мы еще долго обсуждали план действий, а потом расстались, отправившись спать, однако я был убежден, что для Ислы бен Мафлея эта ночь окажется бессонной.

Глава 4

ПОХИЩЕНИЕ

Спать мы легли очень поздно, поэтому не было ничего удивительного в том, что я проснулся наутро не слишком рано. Может быть, я спал бы и дольше, если бы не пение цирюльника, который прислонился снаружи к входной двери и, казалось, хотел в мою честь использовать весь свой запас немецких песен.

Я разрешил певцу войти, желая немного поболтать с ним, и обнаружил в его лице очень добродушного, но легкомысленного парня, которого я, даже несмотря на всю свою любовь к родине, конечно, не обменял бы на моего бравого Халефа. Тогда я не мог представить, при каких неприятных обстоятельствах встречусь с ним позже.

Перед обедом я зашел на корабль к Абу эль-Рейсану, и едва только управился с едой, как появилась лодка, которая должна была отвезти меня. Путь повторял вчерашний, но сегодня, естественно, я был внимательнее ко всему, что могло мне оказаться полезным. В саду, который мы должны были пройти, лежало много крепких и довольно длинных жердей. Как внешние, так и внутренние ворота были всегда закрыты широкими деревянными засовами, конструкцию которых я запомнил в деталях. Собак я нигде не видел, а от лодочника узнал, что в число обитателей усадьбы, кроме хозяина и больной и старой сиделки, входят одиннадцать феллахов. По ночам они также спали в доме. Сам же хозяин всегда спал на диване в своем селямлыке.

Лишь только я вошел в дом, хозяин направился мне навстречу. У него было куда более приветливое выражение лица, чем накануне, в те минуты, когда он прощался со мной.

— Добро пожаловать, эфенди! Ты — великий врач!

— А кто в этом сомневается?

— Она уже вчера поела.

— Надо же!

— Она говорила с сиделкой!

— Приветливо?

— Приветливо и много.

— Это хорошо. Может статься, она полностью выздоровеет и раньше чем за пять дней.

Он опять довел меня только до той комнаты, где мне пришлось ожидать вчера. Там мне надлежало остаться и сегодня. Я огляделся повнимательнее. Окон в комнате не было, а узкие отверстия для света были зарешечены. Деревянная решетка, ограждавшая комнату, была устроена так, что ее можно было открыть, вытянув длинную палочку-задвижку. Быстро решившись, я вытянул эту палочку и так припрятал ее за решеткой, что задвижка стала незаметной глазу. Едва я управился с этим, как снова появился Абрахим. За ним вошла Зеница.

Я приблизился к ней и начал задавать свои вопросы. В то же время я как бы в забывчивости играл кольцом, которое мне дал Исла, и притом так усердно, что оно соскользнуло с моего пальца. Кольцо подкатилось к ее ногам; она быстро наклонилась и подняла его. Сейчас же к ней подошел А6рахим и взял кольцо из ее рук. Как ни быстро это произошло, у нее все-таки было время бросить на него взгляд. Что Зеница его узнала, я понял, увидев, как она вздрогнула, и уловив невольное движение ее руки к груди. Теперь мне здесь больше нечего было делать.

Абрахим спросил, что я думаю о состоянии пациентки.

— Бог добр и всемогущ, — ответил я, — он посылает верующим помощь часто прежде, чем они об этом подумают. Если Бог этого захочет, она будет уже завтра здоровой. Она может принять лекарство, которое я ей пришлю, и пусть ждет моего следующего прихода.

Сегодня он отпустил меня, не рискнув сказать ни слова. В селямлыке уже ждал Халеф с аптечкой. Я дал больной только сахарную пудру. За доставку «лекарства» маленький ага получил еще больший бакшиш, чем вчера. А потом мы снова поплыли вниз по течению.

Капитан уже ждал меня в комнате у купца.

— Ты ее видел? — крикнул мне купец.

— Да.

— Узнала она кольцо?

— Уверен, что она его узнала.

— Значит, она поняла, что я нахожусь поблизости!

— Она догадывается об этом. И если она верно истолковала мои слова, то знает, что сегодня ночью ее спасут.

— А как?

— Хасан эль-Рейсан, ты управился с починкой судна?

— До вечера обязательно управлюсь.

— Готов ли ты принять нас на борт и отвезти в Каир?

— Конечно.

— Так слушай меня! В дом ведут две двери. Разумеется, они запираются изнутри. Войти через них мы не сможем. Но есть еще другой путь, хотя он тоже трудный. Исла бен Мафлей, ты умеешь плавать?

— Да.

— Хорошо. От Нила под ограду, к бассейну, находящемуся посреди двора, ведет канал. Вскоре после полуночи, когда все спят, мы там встретимся, ты проникнешь по каналу в бассейн, выберешься во двор и сразу же отыщешь дверь. Она заперта на засов, который отодвигается очень легко. Когда откроешь дверь, то попадешь в сад, калитку которого можно открыть точно таким же образом. Как только двери будут открыты, войду я. Мы вытащим из сада жердину и приставим ее к стене, чтобы подняться к решетке, за которой расположены женские покои. Решетку я уже открыл изнутри.

— А потом?

— Что должно произойти потом, определится само собой. На лодке мы доберемся до того места, где первой нашей заботой будет привести в негодность лодку Абрахим-Мамура, чтобы он не смог преследовать нас. Тем временем рейс приготовит к плаванию свою дахабию.

Я взял в руки карандаш и на листке бумаги нарисовал план дома, чтобы Исла бен Мафлей смог ориентироваться, когда сегодня вечером он выберется из бассейна. День уже подходил к концу, и когда настал условленный час, я позвал Халефа и дал ему необходимые указания.

Халеф быстро собрал наши пожитки. Плата за комнату была внесена вперед.

Я отправился к Хасану, а Халеф с вещами поспешил за мной. Корабль был готов к плаванию, надо было только отчалить от берега. Через некоторое время явился Исла со своим слугой. И вот мы сели в длинную узкую лодку, спущенную с дахабии. Слуги гребли, а я сидел у руля.

Была одна из тех ночей, когда думаешь, что на всем обширном земном шаре нет ничего опасного.

Осуществить задуманное было нелегко, но нас в ожидании событий уже охватывала нервная дрожь. Начни мы действовать, стало бы, как обычно, гораздо спокойнее. Скорее уж мы могли бы обвинить Абрахим-Мамура перед судом, но мы не знали, каково будет соотношение сил, какими законными или незаконными средствами он располагает, чтобы отстоять свое право на Зеницу. Только от нее могли мы получить необходимые сведения, чтобы выступить против Абрахима в суде, а добыть их мы могли только тогда, когда Зеница окажется в наших руках.

Не прошло и часа, как появились темные очертания здания в окружении каменной ограды. Мы пристали чуть ниже ограды, а потом я вышел один на берег — провести разведку. Во всей округе я не обнаружил ни малейшего следа жизни. И внутри ограды все, казалось, погрузилось в глубочайший покой. У входа в канал стояла лодка Абрахима с веслами.

Я забрался в нее и отогнал поближе к нашей.

— Вот эта лодка, — сказал я слугам. — Спуститесь немного по течению, наполните ее камнями и затопите. Весла нам могут понадобиться. Мы возьмем их в свою лодку. Ее вы не крепите, а держите наготове, чтобы мы могли сразу отплыть, лишь только займем места в лодке. Исла бен Мафлей, пошли со мной!

Мы подкрались к каналу. Вода была грязновата. Я бросил в воду камень и убедился, что канал неглубок. Исла разделся и вошел в воду. Она доходила ему до подбородка.

— Пойдешь? — спросил я его.

— Плыть лучше, чем идти. В канале столько тины, что она доходит мне почти до колен.

— Ты не раздумал?

— Нет. Отнеси мою одежду к воротам. Вперед! Он оттолкнулся ногами, вытянул вперед руки и исчез в отверстии стены, через которое в усадьбу попадала вода из Нила.

Я не сразу покинул это место, а еще немного постоял на всякий случай. Оказалось, что я поступил верно, потому что, едва лишь отойдя, принужден был вернуться, когда в отверстии снова появилась голова пловца.

— Я не смог пройти. Стена слишком высока. Но если бы она и была пониже, то это бы тоже не помогло, так как дом крепко заперт. И канал тоже — крепкой деревянной решеткой.

— Ты не смог ее снять?

— Она устояла перед моим натиском.

— Как далеко она отсюда?

— Решетка, должно быть, находится возле фундамента дома.

— Дай-ка я сам взгляну. Оденься, подержи мое платье и жди меня здесь.

Теперь я скинул одежду, зашел в воду и поплыл. Канал и в саду не был открытым. Его прикрывали каменные плиты. Когда я, по моему расчету, должен был достичь дома, передо мной возникла решетка. По ширине и высоте она полностью заполняла сечение канала. Она состояла из крепких, хорошо подогнанных деревянных брусьев и была прикреплена к стене железными скобами. Загородка, несомненно, было доставлена с целью преградить доступ в бассейн животным. Я попробовал тряхнуть ее. Она не поддалась, и я понял, что выломать ее целиком не удастся. Я схватился обеими руками за один брус, уперся высоко поднятыми коленками в стенку — рывок изо всех сил, и деревяшка треснула и надломилась. Теперь появилась брешь, и я за две минуты вырвал еще четыре бруса. Так образовалось отверстие, сквозь которое я мог протиснуться.

Стоит ли возвращаться, чтобы уступить дальнейшее Исле? Нет, это было бы потерей времени. Я уже все равно вымок, а местность знал лучше его.

Я пробрался сквозь проделанное мною отверстие и поплыл дальше в мутной воде. Когда я посчитал, что должен уже находиться под внутренним двориком, свод резко пошел вниз, почти сблизившись с поверхностью воды. Теперь я знал, что нахожусь где-то вблизи бассейна. Канал превратился в трубу, заполненную водой. Следовательно, я должен был проползти или проплыть под водой, что было не только крайне неудобно и утомительно, но еще и связано с большой опасностью. А что будет, если на пути встретится второе непредвиденное препятствие и я не смогу вернуться, чтобы перевести дыхание?.. А если меня заметят, когда я вынырну? Можно же было предположить, что кто-то окажется во дворе.

Но на раздумья не было времени. Я набрал полные легкие воздуха, нырнул и стал медленно продвигаться вперед то вплавь, то шагом — так быстро, как только можно.

Я уже оставил за собой приличный отрезок пути, и воздуха у меня оставалось в обрез, когда и в самом деле я натолкнулся на новое препятствие. Это, как я почувствовал на ощупь, была сетка из проржавевшего железа.

Теперь мне стало действительно страшно. Вернуться назад я уже не мог: я, конечно, захлебнусь, прежде чем достигну места, где повышающийся свод канала позволит мне вынырнуть и глотнуть воздуха. К тому же решетка казалась укрепленной очень прочно. У меня, естественно, остались только две возможности: или мне удастся справиться с решеткой, или я бесславно утону. Нельзя было терять ни мгновения.

Я уперся в решетку — никакого результата. Я надавил на нее всей своей тяжестью, но снова безуспешно. А если я не пройду, если к тому же сразу же за решеткой не откроется бассейн, я погибну. Воздуха и сил у меня еще оставалось на какую-то секунду; мне казалось, как будто какая-то ужасная сила разрывает легкие… Еще одно последнее, самое последнее напряжение. Господи Боже на небесах, помоги! И действительно: решетка подалась, она выскочила из пазов. Я рванулся вперед. Долгий-долгий, глубокий вдох, мгновенно вернувший меня к жизни, и я снова нырнул. Во дворе кто-нибудь мог заметить мою голову, торчащую посреди маленького водоема, поэтому я подобрался к его краю, осторожно поднялся и огляделся.

Луны не было, но южные звезды давали достаточно света, что позволило мне различить все предметы. Я вышел из бассейна и хотел тихо прокрасться к стене, когда услышал тихий стук. Я посмотрел на решетку, за которой находилась женская половина. Здесь, надо мною, чуть правее, было то место, откуда я вынул задвижку, а левее я заметил щель в решетке той комнаты, в которую так и не смог войти. Конечно, это была спальня Зеницы. Неужели она бодрствовала, поджидая меня? Может быть, тот стук раздался от решетки, открытой ею в своей комнате? Если бы это было так, то она видела, как я выхожу из воды, а теперь снова отступила в глубину комнаты, потому что не могла узнать меня.

Я прокрался ближе и приложил ладони ко рту.

— Зеница! — прошептал я.

Щель увеличилась. Появилась темная головка.

— Кто ты? — прошептала она.

— Хаким, навещавший тебя.

— Ты пришел, чтобы спасти меня?

— Да. Ты догадалась об этом и поняла мои слова?

— Да. Ты один?

— Да. Исла бен Мафлей за стеной.

— Ах! Абрахим его убьет. Он не спит ночью. Он сторожит. А сиделка спит в комнате рядом со мной. Стой… слушай! О, беги быстрей!

За дверью, ведущей в селямлык, послышался шум. Щель наверху закрылась, и я мгновенно поспешил назад, к бассейну. Там было единственное место, где можно было найти убежище. Осторожно, чтобы по воде не пошли волны, которые бы выдали меня, я соскользнул в бассейн.

Едва это произошло, как открылась дверь и появился Абрахим. Осматривая все закоулки, он медленно обошел двор. Я стоял в воде по самый рот, а голова была прикрыта бортиком, так что египтянин меня не обнаружил.

Я опять выбрался из воды, проскользнул в воротам; отодвинув засов и открыв их, я оказался в саду. Быстро пройдя его, я открыл входные ворота в стене. Я уже хотел повернуть за угол, чтобы привести Ислу бен Мафлея, как он сам появился.

— Хамдульиллах, эфенди! Тебе это удалось?

— Да. Хотя и пришлось тяжело. Дай мне одеться!

Штаны и рубашка были совершенно мокрыми. Я накинул куртку и сказал ему:

— Я уже поговорил с Зеницей. Она меня поняла и ждет нас.

— О, пойдем! Быстрей, быстрей!

— Сейчас.

Я пошел в сад, чтобы принести жердь, которую заметил прежде. Потом мы вошли во двор. Щель наверху, в решетке, уже снова приоткрылась.

— Зеница, звезда моя, моя… — воскликнул Исла приглушенным голосом, когда я указал вверх.

Я прервал его:

— Ради всего святого в мире, тише! Сейчас не время для сердечных излияний. Ты молчи, говорить буду я. Потом я обратился к Зенице:

— Готова ли ты идти с нами?

— О да!

— Через комнату пройти нельзя?

— Нет. Но на той стороне, за деревянными колоннами, есть приставная лестница.

Нам, стало быть, не понадобится ни жердь, ни захваченная с собой веревка. Я пошел и отыскал лестницу. Она оказалась прочной. Когда я ее приставил, Исла полез вверх.

Я же тем временем подкрался к селямлыку, чтобы прислушаться.

Прошло немного времени, прежде чем я увидел девушку. Она спускалась, а Исла ее поддерживал. В тот самый момент, когда девушка ступила на землю, она нечаянно толкнула лестницу. От толчка лестница качнулась и с громким шумом рухнула.

— Бегите! Быстрее к лодке! — предупредил я.

Они побежали к воротам, а я в то же самое время услышал за дверью шаги. Встревоженный шумом, Абрахим спешил к выходу. Я должен был прикрывать отход беглецов, а поэтому не очень быстро шел за ними. Египтянин заметил меня. Увидел он также рухнувшую лестницу и открытую решетку.

Он испустил такой крик, что его точно услышали все обитатели дома:

— Вор, грабитель, стой! Сюда, сюда! Эй, люди! Эй, рабы! На помощь!

С громким рыком он устремился за мной. Другие разбуженные шумом и криком обитатели дома присоединились к нему.

Египтянин догонял меня. У выходных ворот я оглянулся. Он был всего в десяти шагах, а во внутренних воротах уже показался второй преследователь.

Оказавшись за стеной, я заметил, что Исла бен Мафлей с Зеницей бегут направо, и повернул налево. Абрахим позволил себя обмануть. Он не заметил беглецов. Он видел только меня и побежал за мной. Я прыгнул за угол, находившийся от дома выше по течению реки, тогда как наша лодка ждала меня ниже дома. Я помчался вдоль берега.

— Стой, негодяй, стреляю! — раздавались сзади возгласы.

Наверное, это не пустые угрозы — он вооружен. Я побежал дальше. Если его пуля настигнет меня и даже если я не буду убит сразу, то попаду в плен, потому что за Абрахимом следовали его слуги, как я понял по крикам. Грохнул выстрел. Абрахим целился плохо — на бегу, вместо того чтобы остановиться, и пуля просвистела мимо. Но я притворился, будто она попала в меня, и бросился на землю.

Абрахим пробежал мимо, потому что теперь он заметил лодку, в которую как раз забирались Исла с Зеницей. Лишь только он миновал меня, я снова вскочил. Несколькими длинными прыжками я настиг Абрахима, обхватил его за шею и сшиб с ног.

Крик феллахов раздавался теперь почти рядом, потому что я потерял в схватке время; но я все же достиг лодки и запрыгнул в нее. Халеф немедленно оттолкнулся от берега, и, когда преследователи подбежали к воде, мы уже отплыли на расстояние в несколько корпусов лодки.

Абрахим тем временем поднялся на ноги. Он мгновенно оценил ситуацию.

— Назад, назад, эй вы, люди!.. Назад к нашей лодке! — заревел он.

Все свернули к каналу, к тому месту, где стояла их лодка. Первым добрался туда Абрахим. Яростный крик вырвался из его груди, когда он увидел, что лодка исчезла.

Тем временем мы вышли из спокойных прибрежных вод и достигли быстрины. Халеф и ютербогский цирюльник гребли. Я тоже взял одно из весел, позаимствованных в лодке Абрахима. Исла последовал моему примеру, и наша лодка устремилась вниз по течению.

За все время мы еле успели перевести дух и не произнесли ни единого слова. Наше состояние не располагало к разговорам.

Прошло уже много времени с той поры, как мы отправились в путь. Так что теперь горизонт покраснел и можно было рассмотреть освободившиеся от тумана нильские дали. Позади на берегу остался Абрахим с его людьми, столпившимися на берегу, а дальше, вверх по течению, появился парус, огнем вспыхнувший в свете утренней зари.

— Сандал! — сказал Халеф.

Да, это был сандал, одна из тех узких барок, скорость которых столь значительна, что они почти выдерживают соперничество с пароходом.

— Абрахим окликнет сандал и догонит нас на нем, — сказал Исла.

— Будем надеяться, что это купеческий сандал, капитан которого не будет его слушать!

— Если Абрахим предложит рейсу приличную сумму, тот не станет отказываться.

— Даже в этом случае преимущество будет у нас. Пока сандал пристанет и рейс договорится с Абрахимом, пройдет какое-то время. Да еще Абрахим, прежде чем ступить на борт, должен запастись всем необходимым для сравнительно дальнего путешествия, так как он не знает, каким долгим будет преследование.

Парус исчез из нашего поля зрения, а мы так усердно заработали веслами, что всего лишь через полчаса увидели дахабию, на которой должны были плыть дальше.

Старый Абу эль-Рейсан стоял на корме, облокотясь о фальшборт. Он видел, что в лодке сидит женщина, следовательно, понял, что наше предприятие удалось, по меньшей мере, на первом этапе.

— Причаливай! — крикнул он. — Спустить трап!

Мы поднялись на борт, а лодку матросы закрепили за кормой. Потом подняли парус. Корабль отвернулся бушпритом [64] от берега; ветер наполнил полотнище, и течение понесло нас. Я подошел к рейсу.

— Все прошло хорошо? — спросил он меня.

— Очень хорошо. Я расскажу тебе, но сначала разъясни мне, может ли хороший сандал догнать твой корабль?

— Мое судно очень хорошее, но добрый сандал догонит любую дахабию.

— Тогда нам только остается молиться, чтобы нас не преследовали!

Прошло часа два с момента нашего отплытия, когда я заметил позади нас парус, становившийся с каждой минутой все больше и больше. Когда стал различим корпус судна, я узнал тот сандал, который мы видели утром.

— Ты видишь корабль? — спросил я рейса.

— Он принадлежит рейсу Халиду бен Мустафе.

— Ты знаешь этого рейса?

— Да, но мы не друзья.

— Почему?

— Честный человек не дружит с нечестным.

— Хм, нечто подобное я подозревал.

— Что?

— Что на борту находится Абрахим-Мамур.

— Увидим.

— Что ты станешь делать, если сандал захочет подойти к борту дахабии вплотную?

— Я должен разрешить им это. Так велит закон.

— А если я не соглашусь на это?

— Что ты собираешься предпринять? Я, рейс своего корабля, должен поступать в соответствии с предписаниями закона.

— А я — рейс своих желаний.

К нам присоединился Исла. Я не хотел докучать ему своими вопросами, но он сам завел речь:

— Кара бен Немей, ты мой друг, лучший изо всех, кого я встречал в жизни. Ты хочешь узнать о том, как Зеница попала в руки египтянина?

— Весьма охотно бы выслушал твой рассказ, но для такого разговора нужны время и внимание, а сейчас не то положение.

— Ты чем-то обеспокоен?

Он еще не заметил гнавшийся за нами корабль.

— Обернись и посмотри на этот сандал позади нас.

Он обернулся, увидел приближающееся судно и спросил:

— У них на борту Абрахим?

— Вполне возможно, потому что рейс этого судна такой негодяй, что вполне мог продаться.

— Откуда ты знаешь, что он негодяй?

— Об этом мне сказал Абу эль-Рейсан.

— Да, — подтвердил тот. — Я знаю этого капитана и знаю его судно. Даже если бы он был очень далеко, я узнал бы его по парусу, сшитому из кусков и многократно залатанному.

— Что мы будем делать? — спросил Исла.

— Прежде всего надо убедиться, находится ли на судне Абрахим.

— А если он там?

— На борт нашего судна он не должен ступить.

Наш судоводитель сравнил скорость сандала и собственного корабля, а потом сказал:

— Он все быстрее приближается к нам. Я прикажу поставить еще один парус.

Сказано — сделано. Но уже через несколько минут выяснилось, что решение лишь оттягивается, но не отменяется. Сандал подходил к нам все ближе и ближе. Наконец он оказался на расстоянии длины корпуса. На сандале убрали один парус, чтобы уменьшить скорость судна. Мы увидели стоящего на палубе Абрахим-Мамура.

— Он там! — сказал Исла.

— Где он стоит? — спросил рейс.

— На самом носу, возле бушприта.

— Этот? Кара бен Немей, что нам делать? Они нас окликнут, и мы должны им ответить.

— Кто, по вашим законам, должен отвечать?

— Я, владелец судна.

— Слушай, что я тебе скажу, Абу эль-Рейсан. Готов ли ты сдать мне свое судно в аренду, пока мы не достигаем Каира?

Капитан удивленно посмотрел на меня, однако сразу же понял, какую цель я преследовал.

— Да, — ответил он.

— И ты, как рейс, должен делать то, что хочу я?

— Да.

— Итак, я владелец?

— Да.

— И ты ни за что не отвечаешь?

— Нет.

— Хорошо. Собери своих людей.

По его команде все собрались, и капитан объяснил им:

— Люди, я говорю вам, что этот эфенди, которого зовут Кара бен Немей, нанял нашу дахабию до самого Каира. Так?

— Да, так, — подтвердил я.

— Значит, вы сможете засвидетельствовать, что я больше не являюсь хозяином судна?

— Мы подтвердим это.

— Тогда идите по своим местам. Разумеется, вы должны знать, что я сохраняю командование судном, так как это приказал Кара бен Немей.

Они удалились, заметно удивленные столь странным сообщением.

Тем временем сандал поравнялся с нами. Капитан, старый, долговязый и очень худой человек с пером цапли на тарбуше, подошел к фальшборту и спросил:

— Эй, на дахабии, кто у вас рейс? Я поклонился ему и ответил:

— Рейс Хасан.

— Хасан Абу эль-Рейсан?

— Да.

— Хорошо. Я его знаю, — ответил он со злорадным выражением лица. — У вас на борту женщина?

— Да.

— Выдайте ее.

— Халид бен Мустафа, ты, наверное, сошел с ума!

— Увидим. Мы швартуемся к вам.

— Этого мы вам не позволим.

— Каким это образом ты не позволишь?

— Сейчас тебе покажу. Посмотри-ка на перо, прикрепленное к твоему тарбушу!

Я быстро поднял ружье, незаметно для него подготовленное мною для выстрела, прицелился и нажал на спусковой крючок. Перо слетело с тарбуша. Даже самое ужасное несчастье не смогло бы так напугать достойного бен Мустафу, как этот предупредительный выстрел. Он дернулся, словно его тощие конечности были резиновые, схватился обеими руками за голову и укрылся за мачтой.

— Теперь ты знаешь, как я стреляю, бен Мустафа, — закричал я ему вслед. — Если твой сандал еще хотя бы минуту останется у нашего борта, я не перо с тарбуша снесу, а вырву душу из твоего тела. Можешь быть уверен в этом!

Угроза подействовала. Он поспешил к рулю, вырвав его из рук вахтенного, и сменил курс. Через пару минут сандал находился уже так далеко от нас, что моя пуля его бы уже не настигла.

— Теперь мы какое-то время будем в безопасности, — сказал я.

— Он больше не подойдет так близко, — согласился Хасан, — но он не выпустит нас из виду, пока мы не пристанем там, где он рассчитывает прибегнуть к помощи закона. Правду сказать, этого я не боюсь. Опасаюсь я другого.

И он указал рукой на воду, и мы сейчас же поняли, о чем он думал.

Уже некоторое время назад мы заметили, что струи воды стремились вперед с большей силой и скоростью, чем прежде, а ставшие скалистыми берега сходились ближе. Мы достигли одной из тех стремнин, более или менее опасных для судоводителей, которые ставят судоходству по Нилу почти непреодолимые препятствия. В таких местах людская вражда должна умолкнуть. Все внимание поглощает природная угроза. Голос рейса громом прокатился над палубой:

— Взгляните, люди, приближается шелляль! [65] Соберитесь и читайте Священную Фатиху!

Люди последовали его призыву и начали:

— Храни нас, о Аллах, от дьявола, побитого тобою камнями!..

— Во имя Аллаха милостивого, милосердного! — затянул рейс.

Со страшной силой бились теперь волны о скальные блоки, едва прикрытые водой; волны, пенясь, опрокидывались на палубу, и их шум перекрывал любую, даже самую громкую команду. Судно стонало и кряхтело по всем швам; весла отказывались загребать, и дахабия, не слушаясь руля, рыскала по кипящей воде.

Стремительно ринулись мы в теснину. Весла были убраны. Теперь мы находились в тесной щели, стены которой так приблизились, что мы почти касались их руками. Бешеная сила течения, словно желая выкинуть судно в воздух, швырнула нас через искристый, брызжущий пеной гребень порога, и мы полетели вниз, в самое жерло котла. Вокруг нас клокотало, брызгало, бушевало, неистовствовало, гремело и ревело. Потом непреодолимая сила снова подхватила нас и толкнула вниз, по круто падающей плоскости, водная поверхность которой виделась нам гладкой и приветливой, но за этой гладью нас подстерегала коварная ловушка — мы не плыли, нет! — мы падали, стремительно низвергались по обрывистому пути и…

— Аллах керим! — раздался голос Хасана, теперь такой пронзительный, что все его услышали. — Аллах-иль-Аллах, за весла, юноши, мужчины, герои, тигры, пантеры и львы! Смерть перед вами. Разве вы этого не видите? За работу, за работу, ради Аллаха, за работу, собаки, трусы и негодяи! Работайте, герои, работайте, хорошие, храбрые, несравнимые, испытанные, отборные!

Судно устремилось к горловине. Вот она открылась перед нами, а в следующий момент она наверняка нас уничтожит. Скалы такие острые, а поток такой крутой, что, кажется, от судна останутся разве что щепки…

— О Спаситель, помоги нам! Левее, левее, собаки, стервятники, пожиратели крыс, поглотители дерьма! Левее, левее, славные, великолепные, отцы всех героев! Аллах, Аллах, машалла!

Судно повиновалось почти нечеловеческим усилиям и промчалось мимо скал. На несколько мгновений мы оказались на свободном фарватере, и все рухнули на колени, чтобы поблагодарить Всемогущего.

— Эш, хету ину-ля иль-ляха иль-Аллах! [66] — торжествующе зазвучало над палубой. — Помилуй нас!

Сразу же за нами пронеслось что-то, словно вытолкнутое тетивой лука. Это был сандал, на котором люди пережили те же самые опасности, что и мы. Его скорость опять превысила нашу, и вот он пролетел мимо. Но открытый фарватер был настолько узким, что лишь с большим трудом мы смогли уклониться от столкновения. Сандал пронесся, едва не задев наш борт. На сандале, прислонясь к мачте, стоял Абрахим-Мамур, пряча за спиной правую руку. Оказавшись напротив меня, он прижался щекой к укрываемому до этого момента старенькому кремневому ружью… Я откинулся, почти упал навзничь… Пуля просвистела надо мной, а в следующий момент сандал уже был далеко впереди нас.

Все видели покушение на убийство, но ни у кого не было времени на удивление или гнев, потому что нас снова подхватило течение и потащило в лабиринт среди остроугольных утесов.

В это время спереди донесся громкий крик. Силой шелляля сандал был брошен на скалу. Матросы отчаянно колотили веслами по воде, и корабль, только слегка поврежденный, был снова подхвачен потоком и, освобожденный, устремился прочь. Но при ударе один человек из команды сандала выпал за борт. В полном отчаянии он полувисел, цепляясь из последних сил за скалу. Я схватил канат, сплетенный из пальмового луба, и бросил его несчастному. Он ухватился за конец, и его потянули к борту. Тонувший оказался Абрахимом.

Как только он выбрался на палубу и выжал воду из одежды, он, сжав кулаки, набросился на меня.

— Собака, разбойник, обманщик!

Я спокойно поджидал его, и мое спокойствие подействовало. Он остановился передо мной, так и не решившись начать драку.

— Абрахим-Мамур, будь вежлив — ведь ты находишься не в своем доме. Скажи только еще одно слово, которое мне не понравится, и я прикажу привязать тебя к мачте и высечь кнутом.

Побои являются величайшим оскорблением для араба, а вторым, не менее обидным по значению, — угроза их нанести. Абрахим рванулся ко мне, но мгновенно овладел собой.

— Ты держишь на борту мою жену!

— Нет.

— Ты говоришь мне неправду.

— Я сказал правду, потому что находящаяся на борту женщина не является твоей женой. Она обручена вот с этим молодым человеком, который стоит возле тебя.

Он бросился в каюту, но путь ему преградил Халеф.

— Абрахим-Мамур! Я — Хаджи Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас. Видишь, у меня в руках два пистолета. Я уложу тебя, как только ты захочешь пойти туда, куда мой хозяин запрещает ходить!

Мой маленький Халеф сделал такое лицо, что египтянин понял: эта угроза серьезная. Поэтому он отвернулся и фыркнул:

— Я буду жаловаться, как только вы ступите на сушу, чтобы высадить своих матросов.

— Жалуйся. Однако до тех пор, пока ты ведешь себя мирно, ты не враг мне, а гость.

Мы счастливо преодолели самые опасные места шелляля и могли теперь при необходимости перейти к делу.

— Теперь ты нам расскажешь, как Зеница попала в руки этого человека? — спросил я Ислу.

— Я позову ее, — ответил он, — она сама вам это расскажет.

— Нет, она должна оставаться в каюте, потому что ее появление озлобит и до крайности возбудит египтянина. Скажи нам прежде всего, мусульманка она или христианка.

— Она христианка.

— Какой конфессии?

— Вы называете ее греческой.

— Она не стала его женой?

— Он купил ее.

— Как! Возможно ли такое?

— Да. Черногорки не закрывают лица. Он увидел ее в Скутари и сказал ей, что любит ее и что она должна стать его женой. Она, конечно, высмеяла его. Тогда он поехал в Черногорию к ее отцу и предложил за нее очень крупную сумму. Тот, однако, выгнал этого человека. Тогда египтянин подкупил отца подруги, к которой часто ходила Зеница, и тот вступил в сделку с этим человеком.

— Каким образом?

— Он выдал ее за свою рабыню, продал Абрахим-Мамуру и составил расписку, в которой представил Зеницу рабыней.

— Так вот почему так внезапно исчезла подруга вместе со своим отцом?

— Только поэтому. Абрахим привез Зеницу на корабль и переправил ее сначала на Кипр, а потом в Египет. Остальное вы уже знаете.

— Как зовут того человека, который ее продал? — невольно спросил я.

— Баруд эль-Амасат.

— Эль-Амасат… Эль-Амасат… Имя кажется мне очень знакомым. Где я его слышал? Этот человек турок?

— Нет, армянин.

Армянин! О, теперь я вспомнил! Хамд эль-Амасат, тот армянин, который хотел убить нас в Шотт-Джериде, а потом убежал из Кбилли… Не он ли это был?.. Нет, вроде бы не сходилось по времени.

— Не знаешь ли ты, — спросил я Ислу, — нет ли у этого Баруда эль-Амасата брата?

— Нет. Зеница тоже не знает; я ее очень подробно расспрашивал об этом семействе.

В это время подошел слуга Хамсад эль-Джербая и обратился ко мне:

— Эфенди, я хочу кое-что сказать.

— Говори!

— Как зовут этого египетского шалопая?

— Абрахим-Мамур.

— Так! Следовательно, он был мамуром?

— Разумеется.

— Не заставляйте только меня верить этой басне, потому что я знаю этого человека лучше, чем он меня!

— А! Кто же он?

— Я видел его в числе тех, кто подвергся палочному наказанию, а так как это была первая экзекуцию подобного рода, на которой я присутствовал, то я очень обстоятельно разузнал о наказанном.

— Ну, так кто же он?

— Он занимал пост атташе при персидской миссии, или какой-то другой значительный пост, и выдал государственную тайну. Или совершил похожее преступление. Его должны были приговорить к смерти, но у него оказался покровитель, так что остановились на отстранении от должности и палочном наказании. Его имя Дауд Арафим.

Случайно оказалось, что цирюльник из Ютербога знал этого человека. Теперь у меня словно пелена с глаз спала. Я увидел его в Исфагане, на площади Альмай-ден-Шах, где его привязали к спине верблюда, чтобы доставить в качестве пленника в Константинополь. Очень недолгое время мой путь совпадал тогда с этим караваном. Так случилось, что и он меня видел, а теперь, видимо, вспомнил.

— Благодарю тебя, Хамсад, за сообщение. Разумеется, пока больше никому не говори об этом.

Теперь меня нисколько не беспокоила мысль, что Абрахим будет жаловаться. Не знаю, как эта мысль пришла ко мне, но я никак не мог избавиться от подозрения, что с Барудом эль-Амасатом, продавшим ему Зеницу, Абрахим познакомился не только при покупке девушки. Абрахим был разжалованным чиновником, потом оказался в плену, был присужден к наказанию, а теперь выдает себя за мамура, владеет большим состоянием — над этими обстоятельствами я крепко задумался.

Я решил никому не говорить о сообщении цирюльника, чтобы Абрахим не заметил, что его раскусили.

На ближайшей стоянке нам надо было высадить матросов, нанятых выше шелляля, поэтому наш корабль пристал в берегу.

— Бросим якорь? — спросил я рейса.

— Нет. Я отойду сразу, как только люди покинут судно.

— Почему?

— Чтобы избежать встречи с полицией.

— А Абрахим?

— Он сойдет на берег вместе с матросами.

— Я не боюсь полиции.

— Ты чужой человек в стране и находишься под защитой своего консула. Значит, тебе ничего не сделают… А!

Последнее восклицание относилось к лодке с вооруженными мрачными людьми. Это были хавасы, полицейские.

Лодка пристала к нашему борту, и все сидевшие в ней поднялись к нам на палубу еще прежде, чем мы достигли берега. Команда сандала, тоже высадившаяся здесь, рассказала о том, что Абрахим утонул в шелляле, а также сообщила о похищении женщины. После этого старый рейс Халид бен Мустафа, как мы позднее узнали, впопыхах прибежал к судье и произнес такую пламенную обвинительную речь против меня, убийцы из числа неверных, мятежника, разбойника, бунтовщика, что я, в сущности, должен был бы быть безмерно довольным уже тем, что меня просто повесят.

Поскольку во многих восточных странах правосудие редко принимает во внимание документальные доказательства, то при судебных разбирательствах поступают чрезвычайно быстро и просто.

— Кто рейс этого корабля? — спросил полицейский начальник.

— Я, — ответил Хасан.

— Как тебя зовут?

— Хасан Абу эль-Рейсан.

— Находится у тебя на борту некий эфенди, хаким, неверный?

— Вот он стоит. Его зовут Кара бен Немей.

— А есть ли на твоем судне еще и женщина по имени Гюзель?

— Она в каюте.

— Хорошо. Все вы — мои пленники. Следуйте за мной к судье. Судно будут охранять мои люди.

Дахабия пристала к берегу, и ее команда вместе с пассажирами была вся выведена на сушу. Зеница, уже полностью закутанная в покрывало, поднялась в заранее приготовленные носилки. Она должна была последовать за нашей процессией, которая с каждым пройденным шагом становилась все многолюднее, потому что и стар и млад, большие и маленькие присоединялись к ней. Хамсад эль-Джербая, бывший цирюльник, шел за мной и храбро насвистывал прусский марш «Я должен, я должен из города уйти!».

Сахбет-бей, или начальник полиции, сидел со своим секретарем, ожидая нашего прихода.

Он носил звание бимбаши [67], командующего тысячью человек, но, несмотря на это, выглядел отнюдь не воинственно и не слишком интеллигентно. Как и весь экипаж сандала, он считал Абрахим-Мамура утонувшим и принял воскресшего с явным уважением, что было полной противоположностью брошенному в нашу сторону презрительному взгляду.

Мы разделились на два лагеря: по одну сторону — команда сандала вместе с Абрахимом и несколькими его слугами, которых он прихватил с собой, по другую — люди с дахабии с Зеницей, Ислой, мною, Халефом и цирюльником.

— Прикажешь подать трубку, господин? — спросил мнимого мамура сахбет-бей.

— Пусть принесут!

Он получил трубку, а также коврик, чтобы усесться. Потом начался разбор дела.

— Ваше превосходительство, скажи мне твое благословенноеАллахом имя!

— Оно звучит: Абрахим-Мамур.

— Так ты был маму ром? В какой провинции?

— В Эн-Насире.

— Ты обвиняешь. Говори; я выслушаю и буду судить.

— Я обвиняю этого гяура, хакима, в похищении женщины. Я обвиняю капитана дахабии в содействии похищению женщины. Насколько замешаны в это дело слуги этих двоих людей и матросы дахабии, ты сможешь установить сам, о бимбаши.

— Расскажи, как было совершено похищение. Абрахим рассказал. Когда он окончил, были заслушаны его свидетели, следствием чего стало обвинение меня капитаном сандала, господином Халидом бен Мустафой, еще и в попытке убийства.

В глазах сахбет-бея сверкнула молния, когда он повернулся ко мне.

— Гяур, как твое имя?

— Кара бен Немей.

— Как называется твоя родина?

— Джерманистан.

— Где расположена эта горсть земли?

— Горсть земли? Хм, бимбаши, ты показываешь свое незнание!

— Собака! — вскочил он. — Что ты этим хочешь сказать?

— Джерманистан — великая страна. Жителей в ней в десяток раз больше, чем во всем Египте. Конечно, ты этого не знаешь. Ты вообще плохо разбираешься в географии и поэтому позволяешь обмануть себя Абрахим-Мамуру.

— Осмелься сказать еще хотя бы слово в таком тоне, и я прикажу пришпилить твое ухо к стене.

— Осмелюсь! Этот Абрахим говорит, что он был мамуром провинции Эн-Насира. Но мамуры существуют только в Египте…

— А разве Эн-Насира не в Египте, гяур? Я сам там бывал и знаю мамура как собственного брата, даже как себя самого!

— Ты лжешь!

— Пришпильте его покрепче! — приказал судья.

Я вытащил свой револьвер, а Халеф, увидев это, — свой пистолет.

— Бимбаши, предупреждаю тебя, что уложу первого, кто до меня дотронется, а потом тебя! Ты лжешь, говорю это еще раз. Эн-Насира — это маленький, очень незначительный оазис между Эль-Хамрой и Тигертом в Триполитании. Там нет никакого мамура, а правит бедный шейх, которого зовут Мамра ибн Алеф Абузин и которого я очень хорошо знаю. Я мог бы и дальше ломать комедию и позволять тебе расспрашивать, но не хочу терять времени. Как случилось, что ты заставляешь стоять истцов, тогда как обвиняемый, преступник, может сидеть и даже получить от тебя трубку?

Бравый вояка смущенно посмотрел на меня.

— Ты так полагаешь, гяур?

— Предупреждаю тебя: не оскорбляй меня этим словом! У меня с собой паспорт и путевое свидетельство от паши Египта, а это мой спутник родом из Стамбула. У него есть султанский паспорт, следовательно, он находится под покровительством падишаха.

— Покажи свидетельство!

Я дал ему свой документ, а Исла предъявил свой. Он прочитал их и со смущенным видом вернул нам.

— Говори дальше.

Такое его поведение показывало: он не знал, что ему делать. Итак, я снова пошел в наступление.

— Ты сахбет-бей и бимбаши, а не знаешь своей службы. Когда ты читаешь собственноручное письмо султана, то должен сначала прижать его ко лбу, глазам и устам и потребовать от всех присутствующих согнуться в поклоне, как будто здесь присутствует сам его величество. Я расскажу хедиву и великому визирю в Стамбуле, какое уважение ты им оказываешь.

Такого он не ожидал. Начальник полиции так испугался, что вытаращил глаза и раскрыл рот, не говоря ни слова. Я продолжал:

— Ты хотел узнать, что я имел в виду, сделав только что свое заявление? Я, обвинитель, вынужден стоять, а этот человек, обвиняемый, может сидеть!

— Кто его обвиняет?

— Я, он, он — все мы.

Абрахим удивился, но ничего не сказал.

— В чем ты его обвиняешь? — спросил сахбет-бей.

— В тех самых преступлениях, в которых он обвинил нас.

Я увидел, что Абрахим забеспокоился. Судья попросил меня:

— Говори!

— Мне очень жаль, бимбаши, что ты должен испытатьтакое огорчение.

— Какое огорчение?

— Ты должен осудить человека, которого знаешь так же хорошо, как своего брата, даже как себя самого. Ты даже бывал у него в Эн-Насире и доподлинно знаешь, что он мамур. Но я говорю тебе, что тоже его знаю. Зовут его Дауд Арафим. Он был султанским чиновником в Персии, но его отстранили от должности и всыпали к тому же палок.

Теперь Абрахим поднялся.

— Собака!.. Сахбет-бей, этот человек потерял рассудок!

— Сахбет-бей, слушай меня дальше, тогда выяснится, чья голова сидит лучше и прочнее — моя или его!

— Говори!

— Эта женщина христианка, свободная христианка из Черногории. Он ее похитил и силой вывез в Египет. Вот этот мой друг — ее законный обрученный, поэтому он и приехал в Египет и снова забрал ее. Ты знаешь нас, потому что прочел наши документы. Его же ты не знаешь. Это — похититель женщин и обманщик. Прикажи ему предъявить документ, или я пойду к хедиву и расскажу ему, как ты вершишь правосудие на должности, которую он тебе доверил. Теперь решай!

Естественно, бравый вояка оказался в затруднительном положении. Он, конечно, не мог опровергать свои слова и поступки, однако он очень хорошо понимал, что я прав. И он решился действовать так, как это может сделать только лишь египтянин.

— Пусть народ очистит помещение и идет по домам! — приказал он. — Я обдумаю это дело, а суд состоится после обеда. Вы все, конечно, мои пленники!

Хавасы палками выгнали зрителей. Потом увели Абрахима и команду сандала и, наконец, вывели нас во двор здания, где мы могли свободно, без помех передвигаться. Стоящие у выхода хавасы, казалось, охраняли нас. Через четверть часа они исчезли.

Я разгадал задумку сахбет-бея и подошел к Исле бен Мафлею, сидевшему подле Зеницы, у фонтана.

— Ты думаешь, что мы сегодня выиграем процесс?

— Я этого вовсе не думаю. Я доверяю тебе, — ответил он.

— А если мы его выиграем, что станет с Абрахимом?

— Ничего. Я знаю этих людей. Абрахим даст бимбаши деньги или дорогой перстень, который он носит на пальце, и начальник полиции освободит его.

— Ты хочешь его смерти?

— Нет. Я нашел Зеницу — этого мне достаточно.

— А что об этом думает Зеница?

Зеница ответила сама:

— Эфенди, я была такой несчастной, но теперь я свободна. Я не хочу больше думать о нем.

Это меня удовлетворило. Надо было еще спросить Абу эль-Рейсана. Тот категорически заявил мне, что будет очень рад, если отделается как можно дешевле. Успокоенный таким образом, я стал проводить рекогносцировку.

Сандала у берега не было. Он словно растворился. Во всяком случае, достойный Халид бен Мустафа еще раньше нас понял намерения судьи и улизнул со своим судном и экипажем.

Но где находился Абрахим-Мамур?

Дахабия подняла якорь, и мы продолжили свое прерванное путешествие с приятным сознанием того, что счастливо выпутались из весьма скверной истории.

Глава 5

АБУЗЕЙФ

За спиной осталась земля Осириса и Исиды, страна сфинкса и пирамид, страна, в которой народ божий нес ярмо рабства и таскал на себе скалы Мокаттама, возводя одно из чудес света, которое еще и сегодня вызывает восхищение путешествующих по Нилу. Там, в тростниках издревле почитаемой реки, царская дочь нашла мальчонку, призванного освободить свой народ от рабства и дать ему Закон в десяти божественных заповедях, которые еще и тысячелетия спустя составляют основу всех законов и уложений.

У ног моих в жгучем сиянии солнца искрились воды Арабского залива [68]. Эти воды когда-то, повинуясь голосу Иеговы-Саваофа, образовали две стены, между которыми порабощенный народ страны Гесем нашел путь к свободе, тогда как армия их угнетателей и преследователей обрела ужасную гибель. Это были те самые воды, в которых в более позднюю эпоху чуть не погиб «великий султан» Наполеон Бонапарт.

Желая добраться до Красного моря, я шел из Каира до Суэца необычным путем. Пространство, лежащее между этими городами, уже давно не заслуживает названия «пустыня». Прежде она устрашала как полным отсутствием воды, так и разбойниками-бедуинами, которые занимались своим ремеслом в глухих урочищах. Теперь положение изменилось; это и стало причиной моего уклонения к югу. Скачка по пустошам была для меня много интереснее путешествия по проторенной дороге. Поэтому я и теперь намеревался миновать Суэц, который мог предложить мне только уже виденное мною, уже известное.

Мы поскакали, и вскоре перед нами появились голые высотки Джеком и Даад, а когда справа стал виден высоченный Джебель-Гариб, мы поняли, что Гроб Фараона остался позади. Слева от нас море образовало бухту, в которой стоял на якоре корабль.

Это была одна из тех барок, которые на Красном море называют самбук. Матросы покинули корабль. Они сидели или лежали на мелководье, окунувшись в теплую морскую воду. Несколько в стороне, на мате, сидел в важной позе капитан или владелец судна. Я сразу же увидел, что это был турок. Самбук нес султанскую символику, а команда была одета в турецкую военную форму.

Когда мы приблизились, ни один из моряков не сдвинулся с места. Я подъехал чуть не вплотную к предводителю, поднял правую руку к груди и намеренно приветствовал его не по-турецки, а по-арабски.

— Аллах да сохранит тебя! Ты капитан этого судна?

Он поднял на меня гордый взор, обстоятельно и долго меня разглядывал и наконец ответил:

— Я.

— Куда направляется твой самбук?

— Во все концы.

— Чем ты загружен?

— Разными грузами.

— Не возьмешь ли пассажира?

— Этого я не знаю.

Такой ответ уже не назовешь неразговорчивостью — это была грубость. Я покачал головой и сказал сочувственно:

— Ты, видно, келле [69]. Коран призывает правоверных проявлять сострадание к таким людям. Мне жаль тебя!

Он посмотрел на меня с гневом и изумлением.

— Ты меня жалеешь? Ты называешь меня несчастным?

— Аллах наградил твои уста даром речи, но душа твоя нема. Обратись к Мекке и проси Аллаха, чтобы он возвратил твоей душе язык, иначе она не сможет попасть в рай!

Он презрительно засмеялся и положил руку на пояс, за который были засунуты два внушительных размеров пистолета.

— Молчать лучше, чем болтать. Ты болтун, но верги-баши Myрад Ибрахим предпочитает молчать.

— Верги-баши? Старший сборщик таможенных налогов? Значит, ты очень важный человек, во всяком случае, известный. Несмотря на это, ты должен отвечать мне, когда я тебя спрашиваю.

— Ты намерен угрожать мне? Оказывается, я верно предположил, что ты из племени джехеинов.

Арабы из этого племени известны на Красном море как контрабандисты и разбойники. Сборщик таможенных податей посчитал меня одним из них. В этом была причина его неприязни ко мне.

— А ты боишься бени-джехеин? — спросил я его.

— Myрад Ибрахим еще никогда не боялся!

Какой надменностью засветились при этих словах его глаза! Однако в лице его проявилось нечто заставлявшее сомневаться в его храбрости.

— А если бы я действительно был джехеином?

— Я бы тебя не испугался.

— Конечно. С тобой двенадцать моряков и восемь слуг, а со мной только трое. Но никакой я не джехеин. Я никогда не принадлежал к бени-араб, я приехал из стран заката.

— Из стран заката? Но на тебе же одежда бедуина, и говоришь ты по-арабски!

— Разве это запрещено?

— Нет. Ты франсез или ингли?

— Я принадлежу к немей.

— Немей! — сказал он пренебрежительно. — Так ты бостанджи [70] или безирган [71]?

— Ни тот ни другой. Я — язмакджи [72].

— Писатель? Вай-вай! А я-то принял тебя за храброго бедуина! Что такое писатель? Это не мужчина: он только грызет перья и пьет чернила. У писателя нет ни крови, ни сердца, ни мужества, ни…

— Остановись, — прервал его мой слуга. — Мурад Ибрахим, ты видишь, что у меня в руке?

Халеф спустился с лошади и стоял перед турком с бегемотовой плеткой в руках. Тот нахмурился, но ответил:

— Плетка.

— Чудесно. Меня зовут Хаджи Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара. Этот сиди — Кара бен Немей. Он никого не боится. Мы пересекли Сахару и весь Египет, совершили много героических дел. О нас говорят во всех кофейнях и на всех кладбищах мира. И если ты осмелишься сказать еще хотя бы одно слово, которое не понравится моему эфенди, ты отведаешь вот этой плетки, хотя ты и верги-баши, а при тебе состоит множество людей!

Угроза возымела исключительно быстрое действие. Оба бедуина, бывшие до сих пор моими провожатыми, отскочили на несколько шагов — как будто увидели изготовившегося к укусу скорпиона. Матросы и другие спутники турка вскочили и рванулись к оружию, сам же верги-баши поднялся с поразительной легкостью. Он схватился за свой пистолет, но Халеф уже приставил к его груди ствол своего собственного ружья.

— Хватайте его! — приказал верги-баши, в то время как сам он осторожно опускал свой пистолет.

Храбрецы сохранили, правда, угрожающее выражение на своих лицах, но ни один не осмелился дотронуться до Халефа.

— Угрожать плетью верги-баши? Знаешь ли ты, что это означает? — спросил турок.

— Знаю, — ответил Халеф. — Угроза плетью означает, что верги-баши отведает ее, если осмелится и дальше говорить в прежнем тоне. Ты — турок, государев раб, я же — свободный араб!

Я заставил своего верблюда опуститься на колени, сошел на землю и вытащил свой паспорт.

— Мурад Ибрахим, ты видишь, что вас мы боимся меньше, чем вы нас. Ты сделал очень большую ошибку, оскорбив эфенди, который находится под покровительством падишаха!

— Под покровительством падишаха, да благословит его Аллах? Кого ты имеешь в виду?

— Себя.

— Себя. Ты немей, стало быть, гяур…

— Опять ты меня оскорбляешь, — прервал я его.

— Ты — неверный, а о гяурах в Коране сказано: «О вы, которые уверовали! Не берите себе близких друзей, кроме вас самих. Они не преминут вам вредить, они хотели бы того, чтобы вы попали в беду». Как же может неверный быть под покровительством государя, являющегося защитником правоверных?

— Знаю я слова, которые ты говоришь. Они содержатся в третьей суре Корана, в суре Имран. Но раскрой свои глаза и склонись в смирении перед паспортом, данным падишахом. Вот он.

Верги-баши взял пергамент, прижал его ко лбу, глазам, груди, отдал земной поклон и прочел. Потом он вернул мне паспорт.

— Почему ты мне не сказал сразу, что ты аркадаш [73] султана, то есть находишься под его опекой? Я бы не назвал тебя гяуром, хотя ты и принадлежишь к неверным. Добро пожаловать, эфенди!

— Ты приветствуешь меня и, не переводя дыхания, позоришь мою веру! Мы, христиане, знаем законы вежливости и гостеприимства лучше вас: мы не называем вас гяурами, потому что наш Бог един с тем, кого вы зовете Аллахом.

— Ты — эфенди, а образованный господин всегда сможет найти основания и доказательства, даже если он не прав… Откуда ты прибыл?

— Из страны Гипт [74], там, на западе.

— А куда ты направляешься?

— В Эт-Тур.

— А потом?

— В монастырь на Джебель-Синай.

— Так тебе надо переправиться через море?

— Да. Куда идет твой корабль?

— Тоже в Эт-Тур.

— Не возьмешь ли меня с собой?

— Если ты хорошо заплатишь и позаботишься о том, чтобы мы не осквернились от тебя.

— Об этом не заботься. Сколько ты за это хочешь?

— За всех четверых да еще за животных?

— Только за меня и моего слугу Хаджи Халефа. Эти двое мужчин вернутся со своими животными назад.

— Чем ты будешь платить? Деньгами или чем другим?

— Деньгами.

— Еда наша?

— Нет. Вы дадите нам только воды.

— В таком случае ты заплатишь за себя десять, а за своего Хаджи Халефа восемнадцать мисри [75].

Я рассмеялся бравому малому в лицо. Это было чисто по-турецки: за короткий переезд и несколько глотков воды потребовать восемнадцать мисри, то есть почти тридцать четыре талера.

— За день ты дойдешь примерно до бухты Наязат, где твое судно станет на ночь на якорь? — спросил я.

— Да.

— Значит, к полудню мы будем в Эт-Туре?

— Да. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что за такую короткую поездку я не дам восемнадцати мисри.

— Тогда ты останешься здесь и будешь вынужден плыть с каким-нибудь другим капитаном, который запросит еще больше.

— Я не останусь здесь и не поплыву с другим. Я отправлюсь с тобой.

— Тогда ты дашь ту сумму, которую я назначил.

— Слушай, что я тебе скажу! Эти двое проводников дали мне своих верблюдов и сопровождали меня пешком от Каира всего за четыре талера Марии-Терезии. Во время хаджа каждый паломник перебирается через море всего за один талер. Я дам тебе за себя и за слугу три талера — этого достаточно.

— Тогда ты останешься здесь. Мой самбук — не торговое судно — он принадлежит султану. Я взимаю закат [76] и не могу брать на борт пассажиров.

— Как раз потому, что твой самбук принадлежит султану, ты и должен меня взять. Посмотри-ка еще раз в мой паспорт! Здесь написано: «Оказывать любую помощь, даже бесплатно, заботиться о безопасности». Ты понял? Частному лицу я должен был бы заплатить, сколько он потребует. Слуге же султана мне платить не надо. Я добровольно даю тебе эти три талера. Если ты еще не понял, то я сделаю так, что ты возьмешь меня даром.

Ему стало ясно, что я загнал его в угол, и он несколько умерил свои требования. Наконец, после долгого спора он протянул мне руку.

— Пусть будет так. Ты находишься под покровительством падишаха, и я возьму тебя с собой за три талера. Давай их!

— Я заплачу их, сходя с корабля в Эт-Туре.

— Эфенди, все ли христиане такие жадные, как ты?

— Они не жадные, они предусмотрительные. Позволь мне пройти на борт. Я хочу спать на корабле, а не на берегу.

Я расплатился с проводниками, которые, получив еще и бакшиш, немедленно взобрались на своих верблюдов и, несмотря на поздний час, отправились в обратный путь. Потом мы с Халефом поднялись на борт. Палатки у меня с собой не было. Странствующие по пустыне страдают как от полуденной жары, так и от сравнительно резкой ночной прохлады. Тот, кто беден и не наскребет на палатку, чтобы согреться, прижимается ночью к своему верблюду или к своей лошади. Сейчас со мной больше не было животных, и я вынужден был искать убежища за перегородкой на корме самбука.

Крик с суши прервал мой отдых. Турок призывал своих людей к вечерней молитве.

Но едва стихла молитва, как я услышал другой голос. Он раздавался за скалой, закрывавшей вид на север.

— В Аллахе находим мы полное удовлетворение; и великолепен Он, Милостивый! Нет никакой власти, никакой силы, кроме той, что от Бога, Высочайшего, Великого. О Господи наш, йа-Аллах, о Охотно Прощающий, о Всемогущий! Йа-Аллах, Аллах-ху!

Эти слова были произнесены глубоким басом, однако имя Аллаха молящийся каждый раз произносил на квинту выше. Я узнал эти слова и эти восклицания: так привыкли молиться воющие дервиши. Турки поднялись и посмотрели в том направлении, откуда раздавался голос. Вскоре появился маленький плот, на котором стоял на коленях человек, работающий коротким веслом и в такт гребкам приговаривавший молитву. Вокруг его красного тарбуша был обмотан белый тюрбан. Белой была и вся остальная одежда. Это свидетельствовало о принадлежности к дервишскому ордену кадирийя, состоявшему по большей части из рыбаков и моряков и учрежденному Абд-аль-Кадером аль-Джилани. Увидев самбук, гребец на мгновение насторожился, а потом закричал:

— Ля-илла иль-Аллах!

— Иль-Аллах! — ответили хором остальные.

Он держал курс на судно, подогнал плот к самому борту и поднялся на палубу. Мы, то есть Халеф и я, не одни находились на борту: за нами на судно проследовал рулевой. К нему-то и обратился дервиш:

— Аллах тебя храни!

— Меня и тебя! — гласил ответ.

— Как ты себя чувствуешь?

— Так же хорошо, как и ты.

— Кому принадлежит этот самбук?

— Его величеству султану, любимцу Аллаха.

— А кто ведет его?

— Наш эфенди, верги-баши Мурад Ибрахим.

— Чем вы загружены?

— У нас нет фрахта. Мы направляемся от одного места к другому, собирая закат, предписанный великим шерифом Мекки.

— Много подают правоверные?

— Ни один не отказывается, потому что тому, кто подает милостыню, Аллах отплатит вдвойне.

— Куда вы направляетесь?

— В Эт-Тур.

— Завтра вы туда не попадете.

— Мы заночуем у Рас-Наязат. Куда ты хочешь попасть?

— В Джидду.

— На этом плоту?

— Да. Я дал обет добраться до Мекки на коленях.

— Но подумай про банки, рифы, отмели, свирепые ветры, которые то и дело здесь дуют, про акул, которые стаями будут окружать твой плот!

— Аллах — единственная сила. Он меня защитит. Кто эти люди?

— Гя… Немей со своим слугой.

— Неверный? Куда он едет?

— В Эт-Тур.

— Разреши-ка мне здесь поесть фиников; потом я отправлюсь дальше.

— А тебе не хотелось бы остаться на ночь у нас?

— Я должен плыть дальше.

— Но ведь это очень опасно.

— Правоверному нечего бояться. Его жизнь и ее конец отмечены в Книге судеб.

Он сел и вытащил пригоршню фиников.

Вход за перегородку я нашел запертым на задвижку. Мы отошли на край палубы, и я перевесился через фальшборт. Оба собеседника были на приличном удалении от меня, а я очень пристально смотрел на воду, и они могли подумать, что я не понимаю их разговор. Дервиш спросил:

— Это немей? Он богат?

— Нет.

— Откуда ты это знаешь?

— Он дал только шестую часть суммы, затребованной нами. Но у него есть государев паспорт.

— В таком случае, он, безусловно, очень важный человек. Много у него багажа при себе?

— Совсем никакого багажа. Правда, много оружия.

— Он будет носить оружие, чтобы только пощеголять. Ну, вот я и управился с едой. Теперь мне надо отправляться дальше. Поблагодари своего хозяина за то, что он позволил ступить на свой корабль бедному факиру [77]!

Несколько мгновений спустя он уже опять стоял на коленях на своем плоту. Он схватил весло, заработал им в такт, подпевая при этом своим «Ля-Аллах, Аллах-ху!».

Этот человек произвел на меня странное впечатление. Почему он забрался на судно, а не пристал к берегу? Почему он спрашивал, богат ли я, а во все время разговора буквально обшаривал палубу взглядом, остроту которого так и не смог скрыть. Внешне у меня не было ни малейшей причины для опасений, и тем не менее этот человек показался мне подозрительным. Я готов был поклясться, что он не был дервишем.

Когда он уже больше не мог меня видеть невооруженным глазом, я направил на него подзорную трубу. Хотя в тех краях сумерки очень короткие, все-таки еще было достаточно светло, чтобы различить его в окуляре. Он уже не стоял на коленях, как это предписывал бы дервишу взятый им обет, а удобно уселся и, наполовину развернув свой плот, греб к противоположному берегу. Да, что-то было «неладно в датском королевстве».

Халеф стоял возле меня и наблюдал за мной. Он, казалось, занимался тем, что пытался проникнуть в мои мысли.

— Ты еще видишь его, сиди? — спросил он меня.

— Да.

— Он думает, что мы больше не можем наблюдать за ним, и гребет к берегу?

— Это так. Каким образом ты об этом догадался?

— Только Аллах всеведущ, но и у Халефа глаза еще зоркие.

— И что видели эти глаза?

— Что этот человек не дервиш и не факир.

— Да?!

— Да, сиди. Или ты когда-нибудь видел и слышал, чтобы человек из ордена кадирийя говорил и пел причитания воющих дервишей?

— Верно. Однако почему он выдает себя за дервиша?

— Это надо попытаться отгадать, эфенди. Он сказал, что будет грести и ночью. Почему он этого не сделал?

Здесь наш разговор прервал рулевой. Он подошел и спросил:

— Где ты будешь спать, эфенди?

— Я лягу за загородкой.

— Не пойдет.

— Почему?

— Потому что там хранятся деньги.

— Тогда ты принесешь нам ковры, чтобы мы могли в них завернуться. Мы будем спать на палубе.

— Ты получишь ковры, сиди. А что бы ты стал делать, если бы на наше судно напали враги?

— Каких врагов ты имеешь в виду?

— Разбойников.

— А что, здесь есть разбойники?

— Поблизости живут джехеины. Они повсюду известны как самые большие мошенники, и ни одно судно, ни один человек не защищены от них.

— Я думал, что ваш хозяин, верги-баши Мурад Ибрахим, герой, отчаянный человек, что он никого не боится: ни разбойников, ни джехеинов.

— Да, таков он и есть. Однако разве он один может справиться с разбойниками, что мы все сможем предпринять против Абузейфа, Отца Сабли, который опаснее и ужаснее льва в горах или акулы в море?

— Абузейф? Я его не знаю. Я никогда еще о нем не слышал.

— Это потому, что ты чужестранец. Джехеины пригоняют свои стада на выпас на острове Либна и Джебель-Хасан, оставляют с ними очень немного пастухов, а остальные отправляются грабить и воровать. Они нападают на барки и либо забирают все, что там найдут, либо вымогают большой выкуп. А предводительствует этими разбойниками Абузейф.

— И что делает против них правительство?

— Какое?

— Разве вы не находитесь под защитой падишаха?

— Она не распространяется на джехеинов. Это свободные арабы, которым покровительствует великий шериф Мекки.

— Так помогите себе сами! Поймайте разбойников!

— Эфенди, ты говоришь как франк, который не понимает сути дела. Кто может поймать и убить Абузейфа?

— Он всего лишь человек.

— Ему помогает шайтан. Абузейф может сделаться невидимым. Он может летать по воздуху и ходить по морю. Абузейфа не ранит ни сабля, ни нож, ни пуля, а его собственная сабля заколдована. Он проникает сквозь двери и стены. Одним ударом он разъединяет душу и тело у сотни врагов, и даже больше.

— Хотел бы я его увидеть!

— Вай-вай, не желай этого, эфенди! Черт скажет ему, что ты хочешь его видеть, и тогда можешь быть уверен, что он придет. Схожу-ка за коврами для вас, а ты потом ложись спать, но прежде моли своего Бога, чтобы он охранил тебя от всех грозящих тебе опасностей.

— Благодарю за совет, но я молюсь обычно перед сном.

Он принес нам легкие коврики, в которые мы и закутались. Очень скоро мы заснули, потому что очень устали с дороги.

Ночью несколько матросов охраняли на суше спящих товарищей, а на борту — деньги. Утром все собрались на судне. Подняли якорь, подтянули снасти, развернули парус, и самбук направился на юг.

Мы шли под парусами примерно три четверти часа, когда заметили лодку, шедшую перед нами в том же направлении, но на веслах. Когда мы подошли поближе, то увидели в лодке двух мужчин и двух полностью закутанных в покрывала женщин.

Лодка вскоре остановилась, и мужчины дали знак, что намерены переговорить с самбуком. Рулевой приказал опустить парус и тем самым снизил скорость нашего судна. Один из гребцов поднялся в лодке и крикнул:

— Самбук, куда?

— В Эт-Тур.

— Мы тоже туда. Не возьмете ли нас?

— Заплатите?

— Охотно.

— Тогда давайте на борт.

Корабль лег в дрейф, и четыре человека поднялись на борт, а лодку взяли на буксир, после чего самбук продолжил плавание.

Верги-баши отправился в каюту — конечно, для того, чтобы устроить места женщинам. Вскоре они скрылись от взглядов мужчин. Женщины должны были пройти мимо меня. Мне, европейцу, не надо было отворачиваться, и, к своему удивлению, я заметил, что их вовсе не окружает аромат духов. Женщины стран солнечного восхода привыкли так умащивать себя благовониями, что запах чувствуется уже на значительном расстоянии. Впрочем, запах меня поразил — запах, который, словно невидимый шлейф, тянулся за ними, тот самый запах, что знаком каждому на Востоке: наполовину верблюжий, наполовину табачный — неочищенного табака, который привыкли курить многие бедуины. У меня было впечатление, как будто мимо меня прошли два погонщика верблюдов.

Поэтому я очень внимательно посмотрел им вслед, пока они не исчезли за дверью перегородки, но ничего особенного больше не смог заметить. Может быть, они совершили долгое путешествие на верблюдах, так что испарения «корабля пустыни» еще задержались в их одеждах.

Оба их спутника сначала долго говорили с рулевым и баши; потом один из них подошел ко мне.

Не дав ему опомниться, я схватил его, развернул в нужном направлении и дал такого пинка, что он далеко отлетел по палубе. Но в тот же момент он был уже опять на ногах.

— Горе тебе, ты оскорбил правоверного! Ты умрешь!

Он вытащил свой ханджар [78] и бросился на меня. Его спутник последовал за ним, тоже с обнаженным оружием.

Я быстро выхватил из-за пояса у Халефа бегемотовую плеть, чтобы отделать ею нападающих. Но делу не суждено было зайти так далеко, потому что в этот момент открылась дверь в перегородке и появилась одна из женщин. Она молча подняла руку, а потом отступила. Оба араба сдержали свои шаги и, не говоря ни слова, отошли в сторону. Но, уловив их взгляды, я понял, что хорошего мне от них ждать нечего.

Турки с поразительным равнодушием взирали на происходящее. Если бы кого-то на судне убили, они бы посчитали, что это совершился его кисмет — и ничего больше.

— Сиди, — сказал Халеф, не отходивший от меня ни на шаг, — ты ее видел?

— Кого? Или что?

— Бороду?

— Бороду! Какую бороду?

— Ту, которая была у…

— Женщины? У женщины была борода?

— На ней была чадра, но не двойная, как раньше, а простая, и тогда я увидел растительность.

— Усы?

— Нет, бороду. Это вовсе не женщина, а мужчина. Сказать об этом баши?

— Да, но так, чтобы этого никто не слышал.

Он ушел. В любом случае он не ошибался. Поскольку я знал, что вполне можно довериться его зорким глазам, то невольно связал это новое обстоятельство с появлением дервиша. Я видел, как Халеф говорит с баши. Тот покачал головой и рассмеялся — он явно не верил. При этом Халеф с крайне возмущенным выражением на лице отвернулся от него и вернулся ко мне.

— Сиди, этот баши так глуп, что даже меня посчитал ненормальным.

— Как так?

— А тебя еще ненормальнее.

— Так…

— Он сказал, что у женщин никогда не бывает бороды, а мужчина никогда не напялит женскую одежду. Сиди, что ты думаешь об этих женщинах, которые носят бороды? Может быть, это джехеины?

— Именно так я и считаю.

— Тогда мы должны держать глаза открытыми, сиди.

— Это единственное, что мы можем сделать. К тому же самое главное заключается в том, что мы должны попытаться спрятать свое недоверие и свою настороженность. Держись от меня в стороне, но так, чтобы мы в любой момент могли соединиться.

Он удалился на порядочное расстояние, а я улегся на ковер. Потом я занялся записью наблюдений в дневник, однако при этом сохранял в поле зрения как перегородку перед каютой, так и обоих арабов. Мне казалось, что в любой момент надо ждать неприятностей. Однако день прошел, а ничего внушающего опасения не случилось.

Уже темнело, когда мы бросили якорь в маленькой бухте, образованной подковообразным изгибом Джебель-Наязат, частицы крупного скалистого блока Синая.

Я охотно бы осмотрел несколько ближайших трещин и расселин, но, к сожалению, прежде, чем турки сошли на берег, чтобы разжечь, как обычно, костер, уже наступил вечер.

Обе вечерние молитвы, одна через час после другой, торжественно прозвучали в окружении крутых скалистых склонов. Если здесь кто-то прятался, то наверняка услышал о нашем присутствии, даже не увидев нашего костра. Как и накануне, я предпочел провести ночь на судне. Мы договорились с Халефом попеременно дежурить. Позднее несколько матросов вернулись на борт, чтобы сменить вахтенных, и тогда из-за перегородки вышли обе женщины — насладиться на палубе свежим вечерним воздухом. Они снова укутались в двойные покрывала. Это я заметил, потому что южные звезды светили так ярко, что было нетрудно осмотреть всю палубу. Но вскоре женщины вернулись в свою каюту, за дверью которой я мог наблюдать, хотя и лег на этот раз на баке.

Халеф спал шагах с пяти от меня. Когда наступила полночь, я украдкой разбудил его и прошептал:

— Выспался?

— Да, сиди. Теперь ты спи!

— Могу я на тебя положиться?

— Как на себя самого!

— При малейшем подозрении буди меня!

— Будет исполнено, сиди!

Я тщательно завернулся в ковер и закрыл глаза. Я хотел спать, но мне никак не удавалось заснуть. Я стал повторять в уме таблицу умножения — и это не помогло. Тогда я вспомнил про средство, всегда помогавшее мне заснуть. Я закрыл глаза и так закатил их, что зрачки были направлены вертикально вверх, а потом попытался ни о чем не думать. Подступила дремота и… Стоп, что это было?

Я высунул голову из-под ковра и внимательно посмотрел в сторону Халефа. Он тоже насторожился, потому что вытянулся, как бы прислушиваясь к звукам на судне. Теперь я ничего не слышал, но только опять приложил ухо к палубе, звукопроводность которой была лучше, чем воздух, как снова услышал странный шорох, прогнавший мою дремоту, хотя и был он чрезвычайно тихим.

— Халеф, ты что-нибудь слышишь? — прошептал я.

— Да, сиди. Что это такое?

— Не знаю.

— Я тоже. Слушай!

Едва уловимый ухом всплеск донесся теперь с кормы. Огонь на берегу потух.

— Халеф, я схожу на несколько минут на корму. Стереги мое оружие и одежду.

Из тех троих, что вернулись на борт, двое уже спали, улегшись прямо на палубу. Третий присел на корточки… и тоже спал. Возможно, за мной наблюдали из каюты, поэтому мне надо было проявлять величайшую осторожность. Я отложил ружье и штуцер, а также снял тюрбан и бедуинский плащ хаик, которые могли меня выдать своим белым цветом. Потом, пригибаясь к палубе, я добрался до борта и медленно пополз, пока не достиг того места, где вдоль бакборта хлипкое сооружение, что-то вроде куриного насеста, вело на крышу перегородки и к рулю. Я медленно, как кошка, полез наверх — необходимо было соблюдать осторожность.

Мой план удался, и тогда я пополз вниз, в гребной отсек. Разъяснился и странный шорох. Лодка, доставившая женщин и взятая самбуком на буксир, была привязана так плотно, что находилась прямо под люком в широкой корме корабля. Из этого-то люка в тот самый момент, когда я осторожно подсматривал сверху, спустили на линьке маленький, но нелегкий предмет. Трение линька о край люка и вызывало слабенький шорох, который, правда, можно было различить только тогда, когда ухо прижималось к доскам палубы. Внизу, в лодке, находились трое мужчин; они приняли неизвестный предмет, а потом подождали, пока линь снова пошел вверх и с корабля смайнали [79] вторую посылку.

Мне все сразу стало ясным. В лодку перегружали золото верги-баши, то есть тот налог, который он собрал, и… Для дальнейших предположений у меня не было времени.

— Взгляните наверх — нас предали! — крикнул низкий голос с высокого берега, откуда можно было видеть всю палубу; одновременно хлопнул выстрел, и пуля вонзилась в доску рядом со мной.

Второй выстрел раздался сверху. Пули, по счастью, летели мимо, но я не мог дальше рисковать. Я только успел увидеть, как линь снизу обрубили, а лодку отогнали; потом я спрыгнул с надстройки на палубу.

В этот же самый момент открылась дверь каюты, и я заметил, что в задней стенке не хватает двух досок и через это отверстие бесшумно поднимаются несколько человек. Женщин я не увидел, но человек девять набросились на меня.

— Халеф, сюда! — громко крикнул я.

Вытащить оружие я не успел. Трое нападавших схватили меня и позаботились о том, чтобы я не смог дотянуться до пояса. Трое прыгнули навстречу Халефу, а остальные повисли у меня на руках, когда я попытался защищаться. На берегу раздались выстрелы, зазвучали проклятия, крики о помощи. Временами густой бас, знакомый мне с недавних пор, отдавал команды. Это был голос дервиша.

— Это немей. Не убивайте его, а только свяжите! — приказал один из тех, что держали меня в своих объятиях.

Я попытался освободиться, но это не удалось. Шестеро против одного! Где-то недалеко от меня сухо щелкнул пистолетный выстрел.

— На помощь, сиди, я ранен! — крикнул Халеф.

Мощным толчком я отбросил державших меня на несколько шагов.

— Оглушите его! — раздался задыхающийся голос.

Меня опять схватили — еще крепче, и я, несмотря на отчаянное сопротивление, получил несколько ударов по голове, повергнувших меня на палубу. В моих ушах словно шумел морской прибой. Посреди этого гула я слышал, как щелкали ружья и звучали голоса. Потом мне показалось, что меня стянули по рукам и ногам шнуром и поволокли. Потом я уже совершенно ничего не ощущал.

Когда я очнулся, то почувствовал жгучую пульсирующую боль в затылке. Вокруг меня было полностью темно, но громкое внятное бульканье позволило мне предположить, что я нахожусь в трюме быстро идущего корабля. Мои руки и ноги были так крепко связаны, что я не мог пошевелить ими. Правда, путы не врезались в тело, тому что связали меня не веревками или ремнями, а тряпками, но они все равно мешали отгонять судовых крыс, очень тщательно обследовавших меня.

Прошло много времени, а в моем положении ничего не менялось. Наконец я услышал шум шагов, однако не смог ничего увидеть. Мои путы развязали, и чей-то голос приказал мне: «Вставай, пойдем с нами!»

Я поднялся. Меня вывели из трюма через полутемную среднюю палубу наверх. По пути я осмотрел свою одежду и обнаружил — как к своему удивлению, так и успокоению, — что ни малейшей вещи, кроме оружия, у меня не отобрали.

Выйдя на палубу, я заметил, что нахожусь на маленьком барке со строгими очертаниями, несшем два треугольных паруса и один трапециевидный. Такой такелаж на этом обильном штормами, шквалами, рифами и мелями море требовал от капитана хорошего разумения своего дела, мужества и хладнокровия. Команды на корабле было по меньшей мере втрое больше, чем нужно, а на носу стояла пушка, так замаскированная ящиками, тюками и бочками, что ее нельзя было заметить с другого судна. Команда состояла из шумных обветренных матросов, каждый из которых нашпиговал свой пояс стреляющим, ударным и колющим оружием. На корме сидел мужчина в красных штанах, зеленом тюрбане и голубом кафтане. Его длинный жилет был богато украшен золотом, а в служившей ему поясом сотканной в Басре шали сверкало дорогое оружие. Я сразу же узнал в нем дервиша.

Возле него стоял араб, которого я на самбуке повалил на палубу. Меня подвели к ним. Араб разглядывал меня мстительно, дервиш — презрительно.

— Знаешь ли, кто я? — спросил меня дервиш.

— Нет, но догадываюсь.

— Ну, так кто я?

— Ты Абузейф.

— Верно. На колени передо мной, гяур!

— Разве не написано в Коране, что поклоняться должно одному только Аллаху?

— На тебя это не распространяется, потому что ты неверный. Я приказываю тебе стать на колени, чтобы выразить свою покорность.

— Я еще не знаю, заслуживаешь ли ты почтения, и даже если бы я узнал это, то выразил свое уважение к тебе другим способом.

— Гяур, ты встанешь на колени, или я снесу тебе голову!

Он встал и выхватил свою кривую саблю. Я приблизился к нему еще на один шаг.

— Ты в самом деле Абузейф или палач?

— Я — Абузейф и сдержу свое слово. На колени, или я положу твою голову к своим ногам!

— Береги свою собственную!

— Гяур!

— Трус!

— Что! — зашипел он. — Ты назвал меня трусом!

— Почему ты напал на самбук ночью? Почему переодел своих шпионов в женское платье? Почему ты показываешь отвагу здесь, окруженный и защищенный своими людьми? Стал бы ты против меня один на один — посмотрел бы я на твою удаль.

— Я Абузейф, Отец Сабли, и десять человек, таких, как ты, ничего не смогут сделать против моего клинка!

— Так смело можно говорить, когда боишься действовать!

— Действовать? Разве этот десяток на месте? Будь это так, я бы доказал тебе в одно мгновение, что говорю правду!

— Десятка не надо… Достаточно одного.

— Может быть, ты и хочешь стать этим одним?

— Ба! Ты же этого не позволишь!

— Почему это?

— Потому что ты боишься. Ты убиваешь языком, а не саблей.

После своих слов я ожидал от разбойника усиленного взрыва гнева, однако был разочарован. Он спрятал свой гнев под холодным, убийственным спокойствием, снял саблю с пояса у своего соседа и протянул ее мне.

— Вот, бери и защищайся! Скажу тебе открыто: даже если ты обладаешь ловкостью Афрама и силой Келада, при третьем моем ударе ты станешь трупом.

Я взял саблю.

В странной ситуации я оказался. Видимо, Отец Сабли фехтовал, по восточным понятиям, отлично, но я знал, что восточный человек чаще всего оказывается в сравнении с европейцем столь же плохим фехтовальщиком, как и плохим стрелком. Мне еще не довелось скрестить клинки с восточным противником по всем правилам фехтовального искусства, и хотя врученная мне сабля была довольно непривычной — слишком легкой для парирования ударов, но весьма тяжелой для обманных движений, — я испытывал большое удовольствие, готовясь продемонстрировать Отцу Сабли превосходство европейской школы владения холодным оружием.

Вокруг нас собрался весь экипаж. Кажется, никто не сомневался, что при третьем ударе Абузейфа я в самом деле стану мертвецом.

Отец Сабли напал на меня столь быстро и резко, не признавая никаких правил, что у меня не было времени занять оборонительную позицию. Я парировал нечеткий удар из кварты [80] и тут же попытался использовать ослабление его защиты. К моему удивлению, от удара наотмашь он ловко увернулся под моим клинком. Абузейф поставил защиту и попытался сделать обманное движение, но неудачно. Я в свою очередь точно так же защитился и поразил его кончиком сабли. Мой укол пришелся в задницу, поскольку я вовсе не собирался серьезно ранить его. Разъярившись, Отец Сабли забылся, отступил для разгона и в прыжке попытался снова нанести удар из кварты. Я сделал полшага вперед, поставил жесткий заслон — оружие вырвалось у него из руки, описало в воздухе широкую дугу и, перелетев через фальшборт, упало в воду.

Все вокруг замерли. Я отступил и опустил оружие. Отец Сабли стоял передо мной, неподвижно уставившись мне в глаза.

— Абузейф, ты очень искусный фехтовальщик!

Мои слова вернули его в сознание, но вопреки своему ожиданию я увидел на его лице не признаки гнева, а изумление.

— Человек, ты — неверный, а все же победил Абузейфа.

— Ты облегчил мне поединок, потому что фехтовал необдуманно. Мой второй удар стоил тебе крови, а третий выбил у тебя оружие. Да, я совершенно не был готов к своему третьему удару, тогда как твой должен был меня поразить насмерть. Вот твоя сабля — я в твоих руках.

Разумеется, этот взвешенный призыв к его благородству возымел успех.

— Да, ты в моей власти, ты мой пленник, но свою судьбу ты держишь в собственных руках.

— Как это?

— Если ты сделаешь то, что я от тебя потребую, ты скоро снова станешь свободным.

— Что я должен сделать?

— Ты обещаешь, что будешь заниматься со мной фехтованием?

— Да.

— И учить меня так, как этому учат у немей?

— Что ж, могу.

— И пока будешь плыть на моем корабле, ты не дашь увидеть себя ни одному чужому глазу?

— Хорошо.

— Ты должен немедленно покидать палубу по моему приказу, когда на горизонте покажется любой другой корабль.

— Согласен.

— Своему слуге ты не скажешь ни единого слова.

— Где он?

— Здесь, на корабле.

— Связанный?

— Нет, он болен. Точнее, ранен в руку, а еще у него сломана нога, так что он не может подняться.

— Тогда я не могу дать такое обещание. Мой слуга — мой друг, за которым я должен ухаживать. Тебе придется разрешить мне видеться с ним!

— Я не разрешаю этого, но обещаю тебе, что о нем будут хорошо заботиться.

— Этого мне недостаточно. Если он сломал ногу, я должен ему ее выправить. У вас на судне нет, пожалуй, никого, кто бы понимал в этом.

— Я сам в этом понимаю. Не хуже врача. Я перевязал ему рану и положил ногу в лубок. У него уже нет болей. У тебя есть друзья среди инглис?

— Да.

— Это значительные люди?

— Среди них есть паши.

— Значит, они тебя выкупят.

Это было нечто совершенно новое! Стало быть, убивать он меня не хотел. Он требовал только, чтобы я оплатил свою свободу.

— И сколько же ты желаешь?

— У тебя при себе очень мало золота и серебра. Сам ты не сможешь себя выкупить.

Значит, мои карманы он уже проверил. Но то, что я зашил в рукава моей турецкой куртки, он не нашел. Впрочем, этого было мало для выкупа. Поэтому я ответил:

— У меня ничего нет — я небогат.

— Я верю этому, хотя у тебя отличное оружие, да еще ты возишь с собой неизвестные мне инструменты. Но ты знатен и знаменит! Ты сам сказал это на самбуке вот этому человеку.

— Я пошутил.

— Нет, ты говорил ему серьезно. Кто так силен и так умеет владеть саблей, как ты, тот должен быть офицером высокого ранга, за которого твой падишах охотно заплатит выкуп.

— Мой король ничего не будет платить за свободу. Он потребует ее от тебя безвозмездно.

— Я не знаю никакого короля немей. Как же он будет говорить со мной, как он вынудит освободить тебя?

— Он сделает это через своего посланника.

— Но и этого человека я не знаю. В здешних краях нет никаких посланников немей.

— Посланник находится в Стамбуле, при дворе султана. У меня хороший паспорт, стало быть, я — один из тех, кто находится под покровительством султана.

Он рассмеялся.

— Падишах не властен над этими краями. Здесь правит великий шериф Мекки. Но я сильнее их обоих. Я не стану торговаться о тебе ни с твоим королем, ни с его посланником.

— С кем же тогда?

— С инглис.

— Почему с ними?

— Потому что они должны обменять тебя.

— На кого?

— На моего брата, который находится у них в руках. Он на своем барке напал на один из их кораблей и был взят в плен. Инглис отправили его в Аден и хотели убить. Теперь они вынуждены будут освободить его в обмен на твою голову.

— Видимо, ты заблуждаешься. Я не принадлежу к инглис. Они, пожалуй, оставят меня в твоих руках, а твоего брата убьют.

— Тогда ты тоже умрешь. Ты умеешь писать и составишь к ним письмо, которое я прикажу передать инглис. Если ты напишешь письмо хорошо, они обменяют тебя, напишешь плохо — сам себя убьешь. Итак, хорошенько обдумай содержание письма. У тебя в запасе еще много дней.

— Сколько?

— Перед нами бурное море, но я буду плыть и ночью, насколько это будет возможно. Если удержится благоприятный для нас ветер, через четыре дня мы будем в Джидде. Оттуда до Саны, где я спрячу свой корабль, почти столько же. Стало быть, у тебя целая неделя, чтобы подумать над посланием, потому что только в Сане я распоряжусь отправить посла.

— Я напишу письмо.

— И ты обещаешь мне не предпринимать никаких попыток к бегству?

— Этого я тебе не могу обещать.

Какое-то время он серьезно смотрел мне в лицо.

— Аллах акбар, а я-то верил тому, что среди христиан тоже есть почтенные люди. Стало быть, ты хочешь убежать от меня?

— Использую любую возможность для этого.

— Тогда мы не станем фехтовать. Ты можешь меня убить и спрыгнуть в воду, чтобы спастись вплавь. Ты умеешь плавать?

— Да.

— Подумай, ведь в этих водах плавают такие рыбы, которые сожрут тебя.

— Я знаю это.

— Я прикажу строго охранять тебя. Вот этот человек, что стоит рядом со мной, будет постоянно находиться возле тебя. Ты его оскорбил, и он не спустит с тебя глаз, пока ты либо станешь свободным, либо умрешь.

— Что станет в любом из этих случаев с моим слугой?

— С ним ничего не случится. Правда, он совершил большой грех, став слугой неверного, но он турок, не гяур; он получит свободу вместе с тобой или после твоей смерти. Теперь ты можешь оставаться на палубе, однако как только вахтенный прикажет, ты должен спуститься вниз, где тебя запрут в каюте. — На этих словах он отвернулся и ушел.

Я же пошел снова на бак, потом стал прогуливаться вдоль релинга. Устав, я улегся прямо на палубе. Араб постоянно оставался вблизи меня, поотстав на пять-шесть шагов. Это было столь же излишне, сколь и неприятно для меня. Ни один человек не говорил со мной ни слова. Молча протягивали мне воду, кускус и горсточку фиников, Как только к нам приближался какой-нибудь корабль, я вынужден был спускаться в свою каморку, у дверей которой мой страж занимал пост столько времени, пока я не получал возможность снова появиться наверху. Вечерами дверь запирали на засов, да еще устраивали завалы из разного ненужного барахла.

Глава 6

СНОВА СВОБОДЕН!

Миновало три дня. Я больше заботился о больном Халефе, чем о себе самом; но все мои усилия пробраться к нему не дали результата. Я знал, что он тоже находится в трюме, как и я, однако любая попытка подать за спиной сторожа знак моему храброму слуге только повредила бы нам обоим.

Плавание наше между тем шло быстро. Мы дошли до тех краев между Джебель-Эюбом и Джебель-Келая, откуда берега вплоть до самой Джидды становятся все более низменными и пологими. Приближался час сумерек. На севере — вот редкость! — появилось маленькое облачко, что-то вроде пелены, которое Абузейф разглядывал с озабоченным видом. Наступила ночь, и мне пришлось отправиться в трюм. Было куда более душно, чем обычно, и эта духота час от часу усиливалась. К полуночи я еще не заснул. И вот я услышал отдаленный глухой шум, грохот и раскаты грома, которые стремительно приближались, настигая корабль. Я почувствовал, как он нырнул носом в волны, выровнялся, а потом с удвоенной скоростью снова ринулся вниз. Во всех корабельных швах стонало и кряхтело. Мачта треснула у самого основания, а по палубе туда-сюда перебегала команда с криками страха, воплями и молитвами.

Между тем раздавались громкие рассудительные команды вожака. Мне казалось, что только он не потерял хладнокровия. По моим приблизительным подсчетам, мы приближались к высоте Рабиг, а к югу от нее по морю было рассеяно бесконечное множество скал и коралловых рифов, что делало судоходство опасным даже днем. Там находился также остров Гават, а между ним и мысом Хатиба высятся две коралловые скалы. Проход между ними даже при солнечном свете и в спокойную погоду связан с величайшим риском, и поэтому судоводители, приближаясь к этому месту, всегда подбадривают себя молитвой. Этот проход называется Ом-эль-Хаблайн (Место Двух Канатов), — название намекает на способ, при помощи которого в прежние времена пытались избавиться от опасности.

К этому проходу и гнал нас с бешеной скоростью ураган. Высадиться на берег до прохода было невозможно.

Я встал со своего ложа. Если судно наскочит на скалу, то я все равно погибну, ибо моя каморка заперта.

Вдруг мне показалось, как будто в реве стихии я услышал какой-то шум перед дверью. Я подошел ближе и прислушался. Я не ошибся. Кто-то разбирал хлам, наваленный перед дверью, а потом эта дверь открылась.

— Сиди!

— Кто там?

— Слава Аллаху, который позволил мне найти нужное место! Разве ты не узнаешь голос своего верного Халефа?

— Халеф! Но этого не может быть! Его не может здесь быть. Халеф сломал ногу и не может ходить.

— Да, сиди, я ранен пулею в руку — впрочем, легко. Ногу я не ломал.

— Значит, Абузейф лгал мне.

— Нет, это я его обманул. Я вынужден был притворяться, чтобы помочь моему доброму сиди. И вот три дня я лежал с перевязанной ногой внизу, в трюме, а сегодня ночью снял гипс и выбрался на разведку.

— Храбрый Халеф! Этого я тебе никогда не забуду!

— Я еще кое-что узнал.

— Что именно?

— Абузейф бросит якорь невдалеке от Джидды. Он задумал совершить паломничество в Мекку. Ему необходимо помолиться, чтобы Аллах даровал его брату снова свободу. Многие из его людей пойдут с ним.

— Может быть, тогда нам удастся убежать.

— Посмотрим. Это произойдет завтра. Твое оружие сложено в каюте Абузейфа.

— Ты придешь опять завтра вечером, если этой ночью мы не лишимся жизни?

— Приду, сиди.

— Но ведь это опасно, Халеф!

— Сегодня так темно, что меня никто не смог увидеть, а приглядывать за нами у них нет времени, сиди. Завтра Аллах нам поможет.

— У тебя что-нибудь болит?

— Нет.

— Что случилось с самбуком? Я был без сознания и ничего не помню.

— Они украли все деньги, которые лежали в каюте капитана, и связали команду. Только нас двоих они взяли с собой, чтобы в обмен на тебя освободить брата Абузейфа.

— Ты уверен в этом?

— Я подслушал их разговоры.

— А как появился барк в ту ночь?

— Он стоял на якоре недалеко от нас, за скалами, и поджидал нас… Доброй ночи, сиди!

— Доброй ночи!

Он выскользнул, задвинул засов и снова восстановил баррикаду у двери.

Проснулся я на почти неподвижном судне. Дверь моей каюты была открыта, снаружи стоял мой сторож.

— Хочешь наверх? — спросил он меня.

— Да.

— Наверху ты сможешь оставаться только до полуденной молитвы.

Я вышел на палубу и не нашел уже никаких следов шторма. Судно стояло на якоре в очень узкой бухте, глубоко врезавшейся в сушу.

Почти до полудня я оставался на палубе, не заметив ничего необычного. Потом Абузейф призвал меня к себе. Он находился не на палубе, а в своей каюте, где я увидел развешанным по стенам все мое оружие. Здесь был и патронташ. Кроме того, я заметил несколько больших сумок из козьей кожи, лежащих на полу и, очевидно, наполненных порохом. Абузейф при моем появлении немедленно захлопнул большой сундук, тем не менее у меня было достаточно времени заметить, что в нем содержатся чистые холщовые мешочки, а в них, возможно, находятся похищенные с самбука деньги.

— Немей, я хочу поговорить с тобой, — сказал он. — Ты все еще отказываешься дать мне обещание не предпринимать никаких попыток к бегству?

— Я не лжец и поэтому скажу тебе откровенно, что убегу, как только мне представится возможность.

— У тебя не будет такой возможности. Но ты вынуждаешь меня обходиться с тобой строже, чем я хотел бы. Два дня меня не будет на борту. За это время ты не сможешь покидать свою конуру и будешь лежать там со связанными руками.

— Это жестоко.

— Да, но ты сам виноват.

— Я вынужден покориться.

— Можешь идти. Запомни, однако, что я отдал приказ немедленно убить тебя, как только ты попытаешься освободиться от пут. Если бы ты был правоверным, я попросил бы тебя стать моим другом. Ты гяур, но у меня нет к тебе ни ненависти, ни презрения. Я поверил бы твоему обещанию, однако ты не хочешь его дать. И вот теперь тебе придется выносить последствия твоего отказа. А сейчас ступай вниз!

Меня увели в подпалубное помещение и заперли там. Какой это было мукой — лежать связанным в духоте и в тесном, замкнутом трюмном отсеке! Видимо, было уже далеко за полночь, когда мне показалось, что раздался тихий шум за дверью.

Я насторожился, однако, разумеется, ничего больше не смог услышать. Говорить я ни в коем случае не мог. Видимо, пробежала крыса.

Какое-то время все оставалось спокойным. Потом я услышал приближающиеся шаги, за которыми последовал тот легкий шум, который возникает, если на полу расстилают ковер или циновку. Послышался короткий, приглушенный стон, а потом снаружи послышался тихий голос:

— Сиди, сиди; я держу его!

Это был Халеф.

— Кого? — спросил я.

— Твоего сторожа.

— Я не могу ничем помочь тебе, Халеф. У меня связаны руки.

— Ты привязан к стене?

— Нет. Выйти к тебе я могу.

— Так иди, дверь открыта.

Когда я вышел из своей тюрьмы, то осознал, что араб судорожно подергивается на дощатой палубе, а Халеф придавил его коленями и сжал руками ему шею.

— Пошарь-ка у него за поясом, сиди… нет ли там ножа?

— Подожди! Что-то есть.

Крепко связанными в запястьях руками я все же смог вытащить нож, крепко зажал его рукоятку зубами и перепилил путы.

— Получилось, сиди?

— Да, теперь руки у меня свободны. Слава Богу, он жив.

— Сиди, он заслуживает смерти.

— И тем не менее мы его свяжем, заткнем рот и положим в мою каморку.

— Тогда он выдаст нас мычанием.

— Я развяжу ему тюрбан и обмотаю голову. Ослабь немного хватку, чтобы он мог дышать! Так… вот кляп… вот его пояс, чтобы связать руки и ноги… опусти шею и держи его ноги… так, готово. Понесли его в каюту!

Задвинув за пленником засов, я глубоко вздохнул и ступил за Халефом на трап.

— И что теперь, сиди? — спросил он меня.

— Как все получилось?

— О, очень просто. Они меня совсем не охраняли, потому что думали, будто я не могу двигаться. На палубе я услышал, что Отец Сабли с двенадцатью матросами отправился в Джидду. Он взял с собой много денег, чтобы передать их великому шерифу Мекки. Потом я услышал, что стерегший тебя араб хочет спать у твоей двери. Он ненавидит тебя и давным-давно убил бы, если бы не опасался наказания Абузейфа. Если я хотел попасть к тебе, то мне надо было опередить его. Тогда я прокрался по палубе так, что меня никто не заметил. Ты учил меня этому в пустыне. Лишь только я пробрался к двери, пришел и он.

— А, так это был ты! Я тебя слышал.

— Когда он улегся, я прихватил его за шею. Остальное ты знаешь, сиди!

— Благодарю тебя, Халеф! Возьми оружие этого человека себе. Теперь идем. Я пойду впереди.

Пока мы пробирались наверх, я не мог удержаться от улыбки. Абузейф хотел сделать великому шерифу подарок, но это была лишь малая часть того, что этот пират раньше похитил у самого шерифа. Высунувшись из люка, я почувствовал тот запах, который распространяется близ опийного шинка. На баке в беспорядке валялись люди, и нельзя было понять, спят они или только ожидают упоения одуряющим ядом. По счастью, путь в капитанскую каюту был свободен. Согнувшись в три погибели, мы пробрались к ней. По причине восточной беззаботности замка на двери не было. Петли оказались нескрипучими, потому что были сделаны из кусочков кожи, набитых сверху и снизу на косяк и саму дверь.

Я открыл ее ровно на столько, сколько было нужно, чтобы проскользнуть внутрь, а когда мы оказались в каюте, снова прикрыл дверь. Теперь я почувствовал себя так уверенно и свободно, словно оказался в комнате собственного дома. Здесь висело мое оружие, а в пяти шагах от него находился борт судна, с которого одним прыжком можно было достичь суши. Часы, компас, деньги были у меня с собой.

— Что мне взять? — спросил Халеф.

— Одно из одеял, которые лежат там, в углу. Они нам пригодятся. Я тоже одно возьму.

Мы оставили каюту и без помех добрались до борта. Расстояние до берега было все же больше, чем я предполагал. Это видно было даже в слабом свете звезд.

— Ты перепрыгнешь, Халеф? — озабоченно спросил я. Я знал, что он хороший прыгун. Правда, здесь не было места для разбега.

— Осторожно, сиди!

Он поднялся, поставил ногу на планшир и уже в следующее мгновение очутился на берегу. Я не замедлил последовать его примеру.

— Хамдульиллах! Теперь мы свободны. Но что делать дальше? — спросил Халеф.

— Пойдем в Джидду.

— Ты знаешь дорогу?

— Нет.

— Может, у тебя есть карта, которая покажет путь?

— Тоже нет. Но нам надо держаться только на юг. Абузейф пошел пешком. Это верный признак того, что город расположен не слишком далеко от этой бухты. Давай прежде всего осмотрим оружие.

Мы отошли за ближайший же куст молочая, достаточно прикрывший нас, потому что это был не мелкий арабский, а высокий ост-индский вид. Мое оружие было заряжено. Разумеется, никто из пиратов не умел обращаться с револьвером, штуцером и тяжелым «медвежебоем», которому матросы особенно удивлялись. Араб привык к длинному, легкому ружью. Есть племена, которые все еще вооружены кремневыми ружьями странной, допотопной конструкции.

Убедившись, что наше бегство никто не заметил, мы отправились незнакомой дорогой. Нам следовало как можно дольше идти вдоль берега, поэтому приходилось обходить многочисленные бухточки, то более, то менее крупные, так что вперед мы продвигались очень медленно. В восемь часов утра мы увидели перед собой минареты города, обнесенного высокой, довольно хорошо сохранившейся стеной.

— Давай узнаем, не Джидда ли это, сиди, — предложил Халеф.

Уже с час мы встречали арабов, но не заговаривали с ними.

— Нет, и так совершенно ясно, что это Джидда.

— А что мы там будем делать?

— Прежде всего я хочу осмотреться.

— И я тоже.

— Как долго ты пробудешь в Мекке?

— Семь дней.

— Ты найдешь меня в Джидде. Но будет ли твой хадж действительным? Он же совершается не в месяц паломничества?

— Будет. Смотри, вот ворота. Как они могут называться?

— Видимо, это северные ворота, Баб-Эль-Медина. Выполнишь ли ты одну мою просьбу?

— Да, так как я знаю, что ты мне не прикажешь ничего такого, что я не смогу сделать.

— Ты здесь не должен говорить ни одному человеку, что я христианин.

— Как ты скажешь, так я и сделаю.

— Ты должен все делать так, словно я мусульманин.

— Да. Но ты тоже выполнишь одну мою просьбу?

— Какую?

— Я должен купить в Мекке азиз-кумахш [81] и много подарков, а также раздать милостыню…

— Не беспокойся. Ты получишь свои талеры еще сегодня.

— Их-то мне, может быть, и не надо, потому что они отчеканены в стране неверных.

— Тогда я дам тебе ту же сумму в пиастрах.

— У тебя есть пиастры?

— Пока нет, но я получу их у менялы.

— Благодарю тебя, сиди! И у меня будет достаточно денег, чтобы съездить еще и в Медину?

— Я думаю, достаточно, если ты будешь бережлив. Путешествие туда тебе дорого не обойдется.

— Почему?

— Я поеду с тобой.

— В Медину, сиди? — спросил он задумчиво.

— Да. Разве это запрещено?

— Путь туда для тебя свободен, но войти в Медину ты не сможешь.

— А если я тебя подожду в Янбу [82]?

— Это прекрасно, сиди, это можно!

— Стало быть, мы договорились.

— А потом куда ты хочешь?

— Прежде всего в Мадаин-Салих [83].

— Господин, тогда ты сам отдашь себя на смерть. Разве ты не знаешь, что это — город призраков, которые не потерпят у себя смертных?

— Они вынуждены будут примириться с моим присутствием. Это очень таинственное место. О нем рассказывают удивительные вещи, и поэтому я хочу его увидеть.

— Ты его не увидишь, потому что духи закроют нам путь, но я тебя не покину, даже если должен буду умереть вместе с тобой. Тогда я уже стану настоящим хаджи, которому всегда открыты небеса. А потом куда ты пойдешь?

— Или на Синай, в Иерусалим и Стамбул, или в Басру и Багдад.

— А меня возьмешь с собой?

— Да.

Мы достигли городских ворот. С внешней стороны у городской стены ютилось множество отдельно стоящих хижин из соломы или пальмовых листьев, в которых жили бедные поденщики или еще более бедные торговцы дровами и овощами. Оборванный парень закричал мне:

— Здоров ли ты, эфенди? Как дела? Как твое самочувствие?

Я остановился. На Востоке всегда надо располагать временем, чтобы ответить на привет.

— Благодарю тебя! Я здоров, дела идут хорошо, и мое самочувствие превосходное. А как твое здоровье, сын храброго отца, как идут твои дела, наследник благочестивейшего среди всех мусульман племени?

Я употребил эти слова, увидев на лице парня мешале. Джидда, хотя она в новейшее время и открыта для посещения христиан, считается священным городом, а жители таких городов получают привилегию носить особый знак. Через четыре дня после рождения ребенка ему наносят по три разреза на щеку и по два — на каждый висок, шрамы от которых остаются на всю жизнь. Это и есть мешале.

— Твои слова подобны цветам. Они пахнут, как гурии, дочери рая, — ответил человек. — И у меня все хорошо, и я доволен делом, которым занимаюсь. Оно будет полезным и для тебя.

— Какое у тебя дело?

— У меня есть три осла. Мои сыновья погонщики, а я им помогаю.

— Они у тебя дома?

— Да, сиди. Не привести ли мне двух ослов?

— Сколько я должен тебе заплатить?

— Куда ты хочешь поехать?

— Я здесь впервые и хотел бы найти себе жилище.

Он окинул меня странным взглядом. Чужеземец — и пешком! Это его поразило.

— Сиди, — спросил он, — не хочешь ли туда, куда я отвел твоих братьев?

— Каких братьев?

— Вчера, во время вечерней молитвы, пришли пешком, так же, как и ты, тринадцать человек. Я отвел их в большой хан [84].

Несомненно, это был Абузейф со своими людьми.

— Никакие они мне не братья. Я не хочу жить ни на постоялом дворе, ни в гостинице. Я хочу снять дом.

— Какое счастье! Я как раз знаю дом, где ты найдешь квартиру, которая даже для принца слишком хороша.

— Сколько ты потребуешь, если мы поедем на твоих ослах?

— Всего два пиастра.

Это составляло примерно двадцать пфеннигов с человека.

— Веди животных.

Он удалился тяжелым шагом и вскоре вывел из-за ограды двух ослов, таких маленьких, что они, казалось, могут пробежать у меня между ног.

— Они нас выдержат?

— Сиди, любой из них увезет нас троих.

Конечно, это было преувеличением, однако мое животное вело себя так, будто ему было не слишком тяжело. Не раз оно, почувствовав на спине всадника, пробовало пуститься бодрой рысью, однако быстро успокаивалось, а сразу же за городской стеной и вовсе перешло на шаг.

— Стой, — вдруг раздался трескучий голос откуда-то со стороны, — давай деньги!

В проломе стены справа от меня зияла четырехугольная дыра. В ней торчала голова. Прежде всего в глаза бросались огромные очки, в которых сохранилось только одно стекло. Ниже этого стекла я разглядел огромный нос, а пониже — большое отверстие, из которого, вероятно, исходили только что услышанные мною слова.

— Кто это? — спросил я нашего провожатого.

— Городской сторож. Он взимает султанский налог.

Я подтолкнул своего ослика к пролому и, чтобы позабавиться, вытащил паспорт.

— Что тебе надо?

— Денег!

— Вот!

Я сунул ему под незащищенный стеклом глаз султанскую печать.

— Прошу прощения, ваша милость!

Отверстие под носом закрылось, голова исчезла, и сразу же после этого я увидел, как в сторонке из-за остатков стены выскочил какой-то худой человек. Одет он был в старую, поношенную янычарскую форму: широкие голубые шаровары, красные чулки, зеленую куртку, а на голову был нахлобучен белый колпак с длинным, свисающим на спину концом. Это был храбрый привратник.

— Почему он убежал? — спросил я провожатого.

— У тебя есть паспорт от государя, и тебе ничего не надо платить. Стало быть, он, требуя денег, оскорбил тебя и теперь испугался твоей мести.

Мы двинулись дальше и через минут пять добрались до дверей дома, который, что бывает довольно редко в мусульманских странах, глядел на улицу четырьмя зарешеченными окнами.

— Здесь!

— Кому принадлежит дом?

— Ювелиру Тамару. Он сделал мне заказ.

— Ювелир сейчас дома?

— Да.

— Тогда можешь возвращаться. Вот тебе еще и бакшиш! Расточая благодарности, провожатый залез на одного из своих ослов и уехал прочь. Я вместе с Халефом вошел в дом, и чернокожий слуга провел меня в сад, где находился хозяин дома. Я высказал ему свои пожелания, и он сейчас же повел меня опять в дом, где показал несколько пустых комнат. Две из них я снял на неделю, за что должен был заплатить два талера, что надо было рассматривать как очень приличную плату. Но зато меня никто не будет выпытывать. Я назвал только имя, которым меня наградил Халеф.

После обеда я пошел осматривать город.

Джидда оказалась очень красивой. Я убежден, что она с полным правом носит свое имя: ведь Джидда переводится как «богатая». Гуляя, я все раздумывал о возможности посетить Мекку и не замечал, как вокруг меня становится все безлюдней. Вдруг внезапно — не сон ли это? — от воды донеслось:

Теперь пойду к канатчику…

Родная песенка на немецком языке! И где — здесь, в Джидде! Я оглянулся и увидел лодку, в которой сидели двое. Один из них был местный, что я заключил по цвету кожи и одежде. Лодка, конечно, принадлежала ему. Другой стоял в маленьком суденышке. Это была в высшей степени странная личность. На голове у него был накручен голубой тюрбан. Он носил красные турецкие шаровары, а поверх них — европейский сюртук устаревшего покроя. Вокруг шеи был обвязан желтый шелковый платок, а из платка вправо и влево торчали два стоячих воротничка того самого типа, который на моей дорогой родине обычно называют «фатер-мердер», то есть «отцеубийцей». На весьма обширную талию этот человек повесил саблю в таких громадных ножнах, что можно было предположить в них наличие сразу трех клинков.

Именно он-то и пел. Заметив, что я от удивления остановился, он мог подумать, что встретил среди бедуинов восторженного поклонника пения, потому что приложил левую руку ко рту, повернулся поэффектнее направо и запел:

Когда и турок, и русак

Вдвоем насядут на меня…

Радость моя была еще большей, чем тогда, когда ютербуржец Хамсад аль-Джербая удивил меня своей песней в Доме на Ниле! Я тоже приложил руку ко рту.

— Пой дальше! — крикнул я певцу.

Не знаю, понял ли он меня, но немедленно предоставил возможность услышать себя еще раз. Тогда я и решился ответить йодлем [85].

Тут он испустил громкий радостный крик, бросил с головы тюрбан, выхватил из ножен саблю и замахал ею высоко над головой. Потом он снова отправил саблю на место, надел тюрбан, вцепился в руль и направил лодку к берегу.

Я пошел ему навстречу. Он выпрыгнул на берег, но, рассмотрев меня вблизи, остался, озадаченный, стоять.

— Турок, говорящий по-немецки? — с сомнением в голосе спросил он.

— Нет, я немец и лишь немножко говорю по-турецки.

— Значит, правда! Я не хотел верить своим ушам. Вы выглядите совсем арабом. Могу ли я спросить, кто вы?

— Писатель. А вы?

— Я… я… я… хм! Скрипач, театральный комик, судовой кок, личный секретарь, бухгалтер, супруг, купец, вдовец, рантье, а теперь турист, возвращающийся домой.

— Здесь вы, конечно, многое испытали! Стало быть, вы хотите домой?

— Да. Собственно говоря… в Триест, если по дороге не передумаю. А вы?

— Я снова увижу родину только через несколько месяцев. Что вы делаете здесь, в Джидде?

— Ничего. А вы?

— Тоже ничего. Может быть, мы поможем друг другу?

— Конечно, если вас это устроит.

— Само собой разумеется! У вас есть квартира?

— Да, уже целых четыре дня.

— А у меня примерно столько же часов.

— Значит, вы еще не устроились. Могу я вас пригласить к себе?

— Конечно. Когда?

— Да прямо сейчас. Идемте! Это недалеко.

Он полез в карман и заплатил своему лодочнику, а потом мы зашагали назад, к гавани. По пути, пока не пришли в одноэтажный домик, разделенный входной дверью на две половины, мы обменялись лишь общими замечаниями. Он открыл правую дверь, и мы вошли в маленькое помещение, единственной мебелью в котором был длинный деревянный помост, прикрытый длинной циновкой.

— Вот моя квартира. Добро пожаловать! Располагайтесь!

Мы еще раз пожали друг другу руки, и я уселся на циновку, тогда как он пошел в соседнюю комнату и открыл стоявший там рундук.

— Для такого гостя я стану беречь эти прелести? — крикнул он мне оттуда. — Смотрите, что я вам подам!

Разумеется, он предложил мне одни изысканные кушанья.

— Вот горшок с апельсиновыми пирожными, только вчера испеченными в кофейной машине. Это самое лучшее, чем можно насладиться в такую жару. Вот два блинчика, выпеченные в банке из-под табака — каждый в отдельности. Вот остаток английского пшеничного хлеба, немножко черствый, но он, конечно, еще сгодится. У вас, как я вижу, хорошие зубы. Тогда вот полпалки бомбейской колбасы — может быть, с небольшим запашком, но это ничего. А в этой бутылке — настоящий старый коньяк. Когда вина нет, это все-таки лучше, чем вода. Стакана у меня нет, да он и не нужен. Потом в этой банке… табак нюхаете?

— К сожалению, нет.

— Жаль. Табачок отличный. Курите?

— Охотно.

— Вот! Здесь только одиннадцать сигар, но мы их разделим: десять вам, а одна мне.

— Или наоборот!

— Не выйдет.

— Давайте обождем с этим. А там, в этой жестяной коробке, что у вас?

— Догадайтесь!

— Покажите-ка!

Он дал мне коробку, и я к ней принюхался.

— Сыр!

— Угадали! К сожалению, нет масла. Теперь угощайтесь! Нож у вас, разумеется, есть, вот вилка.

Мы ели с большим удовольствием.

— Я саксонец, — сказал я ему и назвал свое имя. — Вы родились в Триесте?

— Да. Меня зовут Мартин Албани. Мой отец был сапожником. Я хотел стать кем-нибудь позначительнее, точнее говоря — купцом, однако мне приятнее было общаться со скрипкой, чем с цифрами и всем остальным. Растила меня мачеха. Ну… Вы знаете, как в таких случаях обыкновенно поступают. Отца я очень любил, однако познакомился с компанией арфистов из Прессница [86] и присоединился к ним. Мы поехали в Венгрию, Милан, а потом еще южнее, по всей Италии, пока наконец не добрались до Константинополя. Вы знаете людей такого типа?

— Конечно. Такие люди часто странствуют в далеких странах.

— Сначала я играл на скрипке, а потом стал комиком. К сожалению, с нами случилась беда, и я был рад, что нашел место на торговом судне. Так я добрался до Лондона, а оттуда на одном английском корабле отплыл в Индию. В Бомбее я заболел и попал в госпиталь. Заведовал им порядочный человек, конечно, не мастак в счете и письме. Он дал мне работу, когда я выздоровел. Позднее я перешел счетоводом к одному торговцу; тот умер от лихорадки, а я женился на его супруге. Хотя Бог и не послал нам детей, мы жили счастливо до самой ее смерти. А теперь я тоскую по родине…

— Почему вы прямо не едете в Триест?

— Мне надо было привести в порядок кой-какие счета в Маскате и Адене.

— Так вы, значит, все же привыкли к счетоводству?

— Разумеется, — сказал он, смеясь. — А теперь… Дела меня не торопят, я сам себе хозяин… Что случится, если я погляжу на Красное море? Вы же тоже этим заняты!

— Конечно. Как долго вы здесь останетесь?

— Пока не случится подходящей оказии. Вы, верно, думали найти во мне баварца или тирольца, когда услышали мое пение?

— Да, но я не чувствую разочарования… Мы ведь все-таки земляки и радуемся, что встретились.

— Как долго вы здесь останетесь?

— Хм! Мой слуга совершает паломничество в Мекку. Пожалуй, я прожду его с неделю.

— Это меня радует. В таком случае мы сможем побыть вместе подольше.

— Согласен. Но два дня мы все же не будем общаться.

— Почему?

— Мне бы тоже хотелось пойти в Мекку.

— Вам? Я думал, что христианам это запрещено!

— Это так. Но… разве меня узнают?

— Верно. Вы говорите по-арабски?

— Да, насколько это нужно для моей кухни.

— И вы знаете в точности, как вести себя паломнику?

— И это тоже. Каждый примет меня за мусульманина, и я смогу спокойно вернуться.

— Это кажется абсолютно безопасным, и тем не менее путешествие все-таки рискованное. Я читал, что христианин может в крайнем случае приблизиться к священному городу на девять миль.

— Тогда мы не смогли бы находиться в Джидде, если только не подразумеваются английские мили. На пути отсюда до Мекки расположено одиннадцать кофеен. Я буду спокойно заходить во все, вплоть до девятой, и при этом говорить, что я христианин. Времена сильно изменились. Теперь достаточно не позволить христианам входить в город. Однако я попытаюсь войти.

Я настолько настроил себя на такое путешествие, что теперь мое решение посетить Мекку стало твердым. С этой мыслью я заснул и проснулся с ней. Халеф принес мне кофе. Я сдержал слово и дал ему его деньги еще накануне.

— Сиди, когда же ты разрешишь мне отправиться в Мекку? — спросил он меня.

— Ты уже познакомился с Джиддой?

— Еще нет, но я скоро закончу осмотр.

— Как ты поедешь? С каким-нибудь делилем?

— Нет, проводник слишком дорог. Я подожду, пока наберется побольше паломников, а потом двинусь в путь на наемном верблюде.

— Ты можешь отправляться, когда захочешь.

Делили — это особого рода чиновники, которые сопровождают чужеземных паломников и смотрят за тем, чтобы те не нарушили ни одного предписания. Среди паломников бывает очень много женщин и девушек. Но так как незамужним женщинам посещение святынь запрещено, делили извлекают из этого прибыль: за отдельную плату они женятся на свободных паломницах, которых они вывозят из Джидды, сопровождают в Мекку, а потом, по завершении паломничества, дают им свидетельство о разводе.

Едва Халеф ушел из моей комнаты, как я услышал голос снаружи:

— Дома твой хозяин?

— Говори по-арабски! — ответил Халеф на заданный по-немецки вопрос.

— По-арабски? Этого я не могу, мой мальчик! Самое большее — я мог бы сказать несколько турецких слов. Но подожди, я сам сейчас дам знать о себе, потому что твой хозяин точно уж торчит там, за дверью.

Это был Албани. И сразу же раздалось его пение.

Конечно, Халеф застыл от удивления там, снаружи, и если я не отвечал, то произошло это из-за моего слуги: он должен был еще кое-что выслушать. Через очень недолгое время триестинец продолжал, а когда и это нежное воспоминание не возымело успеха, Албани пригрозил:

И вот я новый бей теперь,

Позволь же мне сказать:

Коль сам ты не откроешь дверь —

Придется мне ломать!

Я не мог позволить, чтобы дело зашло так далеко, поднялся и открыл дверь.

— Ага, — сказал он и рассмеялся, — помогло! Я почти был уверен, что вы уже отправились в Мекку.

— Тсс! Мой слуга ничего не должен знать об этом.

— Прошу прощения! Отгадайте сначала, с какой просьбой я пришел?

— С желанием реванша за ваше вчерашнее гостеприимство? Мне очень жаль! В случае необходимости я мог бы поделиться боеприпасами, но не провиантом, по меньшей мере — не такими яствами, какие были в вашем меню.

— Ба! У меня действительно просьба или скорее вопрос.

— Говорите!

— Вчера мы немного побеседовали о ваших приключениях. Отсюда я предположил, что вы уверенно держитесь в седле.

— Разумеется, я немного езжу верхом.

— Только на лошади или на верблюде тоже?

— И на лошади, и на верблюде. И даже на осле, к чему меня как раз вчера вынудили.

— А я еще никогда не ездил на верблюде. И вот сегодня утром я услышал, что совсем близко сдают верблюдов внаем, при этом у меня остается возможность хоть однажды поиграть в бедуина.

— А, вы хотите отважиться на прогулку?

— Именно так!

— С вами случится приступ морской болезни.

— Неважно.

— Против этого даже доза креозота [87] не поможет.

— А я загорелся этой идеей. Объехать берега Красного моря и не покататься на верблюде! Могу ли я пригласить вас сопровождать меня?

— Время у меня есть. Куда вы хотите ехать?

— Мне все равно. Может быть, вокруг Джидды?

— Согласен. Кто займется верблюдами? Вы или я?

— Конечно, я. Вы возьмете слугу?

— Как вы распорядитесь. Здесь никогда не знаешь, что случится, а слуга на Востоке, в сущности, никогда не бывает лишним.

— Тогда пусть он едет.

— Когда я должен прийти?

— Через час.

Он ушел. Я произнес перед ним речь умышленно, так как первому выезду новичка на верблюде неизменно сопутствует романтическое настроение.

Когда через три четверти часа я вместе с Халефом вошел в жилище Албани, тот был увешан оружием.

— Идемте. Владелец верблюдов уже ждет. Или вы хотите сначала перекусить? — спросил он меня.

— Нет, я сыт.

— Тогда мы возьмем продукты с собой. Моя сумка забита ими.

— Вы ждете приключений и берете с собой продукты? Бросьте это! Если мы проголодаемся, то разыщем палатки кочевников. Там мы найдем финики, муку, воду, а может быть, и чекир.

— Чекир? Что это такое?

— Пирог, в который запекают молотых кузнечиков.

— Ну и ну!

— Да он изумительно вкусный! Кто-то обожает устриц, виноградных улиток, птичьи гнезда, лягушачьи ляжки и прокисшее молоко с личинками. Такой гурман воспримет саранчу как деликатес. А знаете, кто долгое время питался саранчой с диким медом?

— Я думаю, это какая-нибудь библейская личность.

— Разумеется, и притом очень возвышенный и святой человек. Попона у вас есть?

— Вот.

— Хорошо. Надолго ли вы наняли верблюдов?

— На весь день.

— С проводником?

— Без.

— Это хорошо. Правда, в этом случае вам пришлось оставить залог, зато никто нам не помешает. Пошли!

Владелец верблюдов жил через два дома. Я сразу же узнал в нем турка. Во дворе стояли три верблюда, над судьбой которых можно было бы лить горькие слезы.

— Где твой загон? — спросил я турка.

— Там!

Он указал на стену, разделявшую двор на две части.

— Открой дверь!

— Для чего?

— Потому что я хочу посмотреть, есть ли у тебя верблюды получше.

— Есть там, внутри.

— Покажи-ка их мне!

Видимо, он не очень-то доверял мне, но все же приоткрыл дверь и позволил мне бросить взгляд в отгороженную часть двора. Там лежали восемь прекраснейших верблюдов. Я подошел ближе и рассмотрел их.

— Сколько ты хочешь получить за тех трех верблюдов, что предназначил для нас?

— Пять махбубских цехинов за всех.

— И за такую цену мы получим вьючных животных с израненными ногами! Взгляни, ты можешь смотреть сквозь их бока насквозь! Их губы отвисли, как рваные рукава твоей куртки, а их горбы… о, у них вообще нет горбов! Они проделали длительное путешествие; они истощены и бессильны, так что и седла-то выдержать не смогут. А как выглядят эти седла! Поторопись и дай нам других верблюдов, другие седла и другие попоны!

Он посмотрел на меня со смешанным чувством недоверия и гнева.

— Кто ты такой, чтобы отдавать мне подобные приказы?

— Смотри сюда! Видишь султанский паспорт? Может быть, я должен рассказать ему, что ты обманщик, что ты терзаешь до смерти своих бедных животных? Ну-ка быстрей, седлай вот тех трех хеджинов, бурых справа и серого в углу, иначе руки тебе удлинит мой кнут!

Бедуин немедленно схватился бы за пистолет или нож, но этот человек был турком. Он поспешил исполнить мой приказ, и вскоре три лучших верблюда под очень богатыми седлами лежали перед нами. Я повернулся к Халефу:

— Теперь покажи этому сиди, как надо садиться в седло! Он показал, а потом я встал на сдвинутые передние ноги верблюда, на котором должен был ехать Албани.

— Внимание! Как только вы коснетесь седла, хеджин станет подниматься, причем сначала на передние ноги, так что вы запрокинетесь назад, а потом он выпрямит задние ноги, и вы качнетесь вперед. Оба этих толчка вы должны компенсировать движениями своего тела в противоположную сторону.

— Попытаюсь.

Он набрался сил и взобрался в седло. Животное сразу же поднялось, хотя я не снимал своей ступни с верблюжьих ног. Бравый певец частушек откачнулся назад, но не упал, потому что крепко вцепился в луку седла. Но когда верблюд подбросил вверх свой зад, Албани, все еще не расцепивший рук, вылетел из седла и, перелетев через голову животного, упал на песок.

— Гром и молния! Это совсем не такое легкое дело! — сказал он, поднимаясь и потирая плечи. — Но я все же должен быть в седле. Поставьте верблюда опять на колени!

— Рррээ!

Услышав команду, верблюд снова улегся. Вторая попытка удалась, хотя всадник и испытал два резких толчка. Я же вознамерился устроить еще один выговор хозяину:

— Деведжи [88], ты сам-то умеешь ездить на джеммеле?

— Да, господин.

— И управлять тоже можешь?

— Да.

— Нет, ты этого не можешь, потому что ты совсем не знаешь, что для управления верблюдом нужен метрек [89].

— Прости, господин.

Он сделал знак слугам, и те принесли погонялки. Теперь и я забрался на верблюда.

Сейчас мы производили совсем другое впечатление, чем оно было бы в том случае, если бы мы удовлетворились жалкими вьючными верблюдами. Наши седла были очень красиво отделаны кистями и пестрым шитьем, а попоны так велики, что полностью закрывали животных. Мы выехали на улицу.

— Куда? — спросил я Албани.

— Выбор я предоставляю вам.

— Хорошо. Значит, через Баб-эль-Медину!

Мой новый знакомый притягивал взгляды всех встречных: его одежда слишком бросалась в глаза. Поэтому я пустился в путь по многочисленным боковым улочкам и после нескольких объездов счастливо выбрался к воротам.

До сих пор Албани сносно держался в седле. Но вот наши верблюды пошли «медвежьей рысью», их обычным аллюром, из-за которого новички получают великолепную возможность познакомиться с морской болезнью, не увидев даже ни одной капли соленой воды. Вначале Албани еще смеялся над самим собой. Он не владел умением смягчать толчки животного собственными движениями. Он клонился то туда, то сюда, то вперед, то назад. Его длинное арабское кремневое ружье мешало ему, а огромная сабля, бряцая, била верблюда по боку.

Вскоре мы оставили за собой небольшую возвышенность, и теперь перед нами открылась широкая равнина. Албани, казалось, все больше и больше осваивался в седле: он уже не жаловался. Так мы преодолели за час, наверное, две немецкие мили, когда перед нами возникла фигура одинокого всадника. Он был примерно в полумиле от нас и ехал, по всей видимости, на отличном верблюде, потому что расстояние между нами буквально таяло, и всего лишь через десять минут мы оказались лицом к лицу.

На всаднике была одежда состоятельного бедуина, а капюшон его бурнуса был глубоко надвинут на лицо. Его верблюд стоил дороже трех наших, вместе взятых.

— Селям алейкум! — приветствовал он меня, обнажая руку, чтобы откинуть капюшон.

— Алейкум! — ответил я. — Куда путь держишь в этой пустыне?

Его голос звучал мягко, почти как голос женщины. Его рука была хотя и загорелой, но маленькой и нежной, а когда он откинул капюшон, я увидел совершенно безбородое лицо, карие глаза живо рассматривали меня… Это была… женщина.

— Мой путь ведет меня всюду! — ответила она. — А куда ведет тебя твой?

— Я еду из Джидды, объезжаю своего верблюда, а потом снова вернусь в город.

Ее лицо помрачнело, а взгляд стал недоверчивым.

— Так ты живешь в городе?

— Нет, я приезжий.

— Ты паломник?

Что я должен был отвечать? У меня были планы выдать здесь себя за магометанина; но когда спросили вот так прямо, я не осмелился ответить ложью.

— Нет, я не хаджи.

— Ты чужой в Джидде и, несмотря на это, приехал сюда не для того, чтобы отправиться в Мекку? Или ты был в священном городе раньше, или ты не правоверный.

— Я еще не был в Мекке, так как моя вера не похожа на вашу.

— Ты еврей?

— Нет, я христианин.

— А эти двое?

— Один христианин, как и я, а другой мусульманин, который собирается отправиться в Мекку.

При этих словах ее лицо внезапно просветлело, и она обратилась к Халефу:

— Где твоя родина, чужестранец?

— На западе, далеко отсюда, за великой пустыней.

— У тебя есть жена?

Халеф почти так же, как я, удивился этому вопросу, высказанному вопреки обычаям Востока. Он ответил:

— Нет.

— Ты друг или слуга этого эфенди?

— Я ему и друг, и слуга.

Тогда она снова обратилась ко мне:

— Сиди, поехали со мной!

— Куда?

— Ты любишь поболтать или просто боишься женщины?

— Ба! Вперед!

Она повернула своего верблюда и поскакала назад, по тому самому следу, который ее животное оставило на песке. Я держался рядом с нею, остальные поотстали.

Женщина была далеко не юной, и лучи пустынного солнца, а также лишения и напряженный труд задубили кожу ее лица и уже изрезали ее морщинами; но когда-то она, конечно, была привлекательной, и это было отчетливо видно по ней. Что привело эту одинокую всадницу в пустыню? Почему она ехала в Джидду, а теперь возвращалась с нами назад? Почему она была явно обрадована, когда услышала, что Халеф собрался в Мекку, и почему она не сказала, куда везет нас? Она была для меня загадкой. При ней было ружье, а на поясе виднелся ятаган; да! — в седельных ремнях верблюда торчал даже дротик, который может быть таким опасным в руке умелого араба. Она производила впечатление свободолюбивой бесстрашной амазонки, и это слово здесь было совершенно уместно, так как подобные воинственные женщины во всех краях Востока встречаются чаще, чем на Западе, где все-таки женщине предоставляется больше свобод.

— Какой это язык? — спросила она меня, услышав ответ Албани.

— Это язык немцев.

— Значит, ты немей?

— Да.

— Немей, должно быть, храбрые люди.

— Почему?

— Самым храбрым человеком был Султан эль-Кебир, Наполеон… и тем не менее его победили немей… шимаклер, северные немей, немси-немлекетлер, то есть австрийцы, и московиты. Почему твои глаза так пристально меня рассматривают?

Значит, она слышала и о Наполеоне, и об исходе европейской войны. Ясно, что у нее было необычное прошлое.

— Прости меня, если мой взгляд тебя оскорбил, — ответил я. — Я не привык в твоей стране встречать таких женщин, как ты.

— Женщин, носящих оружие? Женщин, убивающих мужчин? Женщин, даже управляющих своим племенем? Разве ты не слышал про Галие?

— Галие? — спросил я, вспоминая. — Разве она не из племени бегум?

— Вижу, что ты ее знаешь.

— Она была подлинным шейхом своего племени и разбила в сражении под Тарабой войска Мехмеда Али, которыми командовал Тунсун-бей?

— Да. Теперь ты видишь, что женщина может сравниться с мужчиной?

— Что говорит об этом Коран?

— Коран? — спросила она с выражением пренебрежения. — Коран — это книга; вот у меня ятаган, ружье и дротик. Во что ты веришь? В Книгу или в оружие?

— В оружие. Итак, ты видишь, что меня нельзя назвать гяуром, потому что я думаю то же самое, что и ты.

— Ты тоже веришь в свое оружие?

— Да, но еще больше в священную книгу христиан.

— Я ее не знаю, но твое оружие вижу.

Это был, безусловно, комплимент в мой адрес, потому чтоараб привык судить о человеке по оружию, которое тот носит при себе. Женщина продолжала:

— Кто убил больше врагов — ты или твой друг?

Албани, судя по его оружию, должен был, разумеется, казаться храбрее меня. Однако я был убежден, что добряк-триестинец со своей огромной саблей не был, конечно, опасен еще ни одному человеку. Я ответил уклончиво:

— Мы с ним об этом еще не говорили.

— Как часто ты исполнял кровную месть?

— Еще ни разу в жизни. Моя вера запрещает мне убивать даже врага. Его должен судить закон.

— А если сейчас появится Абузейф и захочет тебя убить?

— Тогда я стану защищаться и в случае необходимости убью его, потому что при самообороне это разрешается… Ты говоришь об Отце Сабли. Ты его знаешь?

— Я его знаю. Ты тоже назвал его прозвище. Ты о нем слышал?

— Я не только слышал об Абузейфе, но и видел его. Она резко повернулась ко мне:

— Видел? Когда?

— Несколько часов назад.

— Где?

— В последний раз на его собственном корабле. Я был его пленником, а вчера убежал от него.

— Где стоит его корабль?

Я указал направление, в котором, как я предполагал, Находилось судно.

— Он стоит вон в той стороне, укрывшись в бухте.

— А сам Абузейф на корабле?

— Нет, он поехал в Мекку, чтобы преподнести подарок великому шерифу.

— Великого шерифа нет в Мекке. Сейчас он находится в Эт-Тайфе. Благодарю тебя за важное известие. Поехали.

Крайне нетерпеливо она погнала своего верблюда и через какое-то время повернула направо, к видневшейся на горизонте гряде холмов. Когда мы к ним приблизились, я заметил, что эти холмы сложены из того же красивого серого гранита, который я позднее видывал в Мекке. В долине с крутыми склонами я увидел палатки. Женщина показала на эти палатки рукой и сказала:

— Там они живут.

— Кто?

— Проклятые люди из племени атейба.

— Я думал, что атейба живут в Эль-Заллале, Тале и вдоль вади Эль-Нобейат.

— И там они тоже живут, но поехали. Ты должен все узнать!

Перед палатками лежали штук с тридцать верблюдов и несколько лошадей, а когда мы приблизились, свора тощих мохнатых собак подняла озлобленный вой, на звук которого появились обитатели палаток. Они схватились за оружие и выглядели очень воинственно.

— Подожди здесь! — приказала повелительница.

Она заставила своего верблюда опуститься на колени, ступила на землю и подошла к мужчинам. Ни Халеф, ни Албани не слышали нашего с нею разговора.

— Сиди, — спросил Халеф, — к какому племени принадлежат эти люди?

— К племени атейба.

— Я слышал об этом племени. К нему причисляют себя самые храбрые люди в этой пустыне. Всякому каравану паломников угрожают их пули. Они — злейшие враги джехеинов, к которым принадлежит Абузейф. Что от нас хочет эта женщина?

— Пока не знаю.

— Так мы еще узнаем об этом. Но держи свое оружие наготове, сиди. Я им не верю, потому что они отвергнуты и прокляты.

— Откуда ты это знаешь?

— А ты разве не знаешь, что все бедуины, живущие в окрестностях Мекки, собирают капли с восковых свечей, пепел от воскурении и пыль с порога Каабы, а потом натирают себе лбы? У этих же людей на лбу ничего нет. Они не могут пойти ни в Мекку, ни к порогу Каабы, потому что они прокляты.

— Почему их отвергли?

— Возможно, это мы узнаем от них.

Тем временем наша знакомая перебросилась парой слов с мужчинами, после чего один из них приблизился к нам. Это был почтенного вида старик.

— Пусть Аллах благословит ваше прибытие! Войдите в наши палатки. Вы будете нашими гостями.

Сие заверение убедило меня в том, что среди атейба нам не угрожает никакая опасность. Если араб однажды произнес слово «гость», ему можно полностью доверять. Мы спустились со своих верблюдов и пошли в палатку, где опустились на серир, низкую, покрытую циновкой деревянную табуретку. Нас угостили скромной пищей.

Пока мы ели, никто не произнес ни слова. Потом каждому из нас протянули по дешевой трубке «бери», и под едкий дым томбакского табака, привезенного то ли из Багдада, то ли из Басры, началась беседа.

Мы получили только по одной «бери» — это было верным признаком бедности этих людей.

В палатке находилось свыше двадцати человек. Слово взял приветствовавший нас старик:

— Я — шейх этого лагеря и буду говорить с тобой, сиди. Обычай запрещает мучить гостя вопросами, но тем не менее я должен тебя спросить кое о чем. Ты позволишь мне это?

— Позволяю.

— Ты принадлежишь к нессара?

— Да, я христианин.

— Что ты делаешь здесь, в стране правоверных?

— Хочу изучить эту страну и ее жителей.

Всем своим видом он выразил сомнение.

— А когда ты все изучишь, что ты будешь делать потом?

— Вернусь к себе на родину.

— Аллах акбар, а мысли нессара неисповедимы! Ты мой гость, и я поверю всему, что ты скажешь. Этот человек твой слуга? — при этом он показал на Халефа.

— Мой слуга и мой друг.

— Мое имя Малик. Ты говорил с дочерью шейха Малика. Она сказала мне, что твой слуга хочет совершить хадж.

— Это так.

— И ты будешь ждать, пока он вернется?

— Да.

— Где?

— Я еще не знаю.

— Ты чужестранец: но ты понимаешь язык правоверных. Знаешь ли ты, что такое делиль?

— Делилем называется проводник, который показывает паломникам святые места и достопримечательности Мекки.

— Это ты знаешь. Однако делиль делает и кое-что другое. Незамужним женщинам запрещено находиться в священном городе. Если девушка хочет попасть в Мекку, она отправляется в Джидду и фиктивно выходит замуж за какого-нибудь делиля. Он везет ее в Мекку как свою жену, там она выполняет положенные священные обряды. Когда хадж кончается, делиль снова дает ей свободу. Она остается девушкой, а делиль получает плату за свой труд.

— И это я знаю.

Пространное введение старого шейха пробудило мое любопытство. Какие такие планы позволили ему связать паломничество Халефа со службой делиля? Это я получил возможность узнать немедленно, потому что шейх безо всякого перехода попросил:

— Разреши своему слуге стать на время хаджа делилем!

— Зачем? — спросил я его.

— Это я скажу тебе после того, как ты дашь разрешение.

— Не знаю, сможет ли он. Ведь делили — чиновники, поставленные властями.

— Кто же запретит ему жениться на девушке, а после паломничества снова освободить ее?

Это верно. Что касается меня, то я охотно дам свое разрешение, если ты думаешь, что оно необходимо. Он — свободный человек. По этому поводу ты можешь сам к нему обратиться.

Было форменным наслаждением наблюдать за лицом моего доброго Халефа. Он был по-настоящему смущен.

— Хочешь ты это сделать? — спросил его старик.

— А девушку я могу прежде увидеть?

Шейх слегка усмехнулся, а потом ответил:

— Почему ты хочешь увидеть ее прежде? Стара она или молода, красива или безобразна — это же безразлично, потому что после хаджа ты ее освободишь.

— Та, которую нельзя видеть, дочь араба или турка?

— Дочерям арабов не пристало прятать свои лица. Ты увидишь девушку.

По его знаку один из присутствующих поднялся и покинул палатку. Вскоре он вернулся с девушкой, очень похожей на ту амазонку, которую я сразу же посчитал матерью этой девушки.

— Вот она. Посмотри на нее! — сказал шейх.

Халеф жадно воспользовался этим разрешением. Кажется, ему понравилась эта, видимо, пятнадцатилетняя, но уже полностью повзрослевшая темноглазая красавица.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Ханне, — ответила она.

— Твой взор блестит подобно лунному свету; твои щеки горят, как цветы; губы пылают, как плод граната, а ресницы тенисты, словно листва акаций. Мое имя звучит Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара. Если смогу, я буду исполнять твои желания.

Глаза моего Халефа тоже светились, но не как лунный, а как солнечный свет; его речь распускалась цветами восточной поэзии. Возможно, он остановился на краю той самой пропасти, в которую рухнули планы его отца и деда, Абулаббаса и Дауда аль-Госсара, — пропасти, в которую их влекли любовь и брачные узы.

Девушка снова удалилась, и шейх спросил Халефа:

— Ну, как же звучит твое решение?

— Спроси моего хозяина. Если он не отсоветует, я выполню твое пожелание.

— Твой хозяин уже сказал, что он дает тебе разрешение.

— Верно! — согласился я. — Но теперь скажи нам, почему эта девушка хочет в Мекку и почему она не отыщет делиля в Джидде?

— Ты знаешь Ахмед-Иззет-пашу?

— Губернатора Мекки?

— Да. Ты должен его знать, потому что каждый чужеземец, посещающий Джидду, обязательно представляется ему ради получения покровительства.

— Значит, он живет в Джидде? Я не был у него. Я не нуждаюсь в покровительстве турка.

— Ты, правда, христианин, но и ты человек. Покровительство паши получают только за высокую цену. Да, он не живет в Мекке, куда, собственно говоря, и назначен; он живет в Джидде, потому что там находится порт. Его жалованье превышает миллион пиастров, но он умеет превысить эту сумму в пять раз. Каждый должен ему платить, даже контрабандисты и пираты, и именно поэтому он живет в Джидде. Мне сказали, что ты видел Абузейфа…

— Я видел его.

— Ну, этот разбойник — хороший знакомый паши.

— Быть того не может!

— Почему же? Что лучше: умертвить вора или оставить его в живых, чтобы постоянно вытягивать из него деньги? Абузейф принадлежит к джехеинам, я — к атейба. Два этих племени живут в смертельной вражде, несмотря на это, он осмелился прокрасться к нашим палаткам и похитить мою дочь. Он вынудил ее стать его женой. Конечно, она сбежала от него и вернулась с дочерью назад. Ты видел обеих: с моей дочерью ты приехал, а ее дочь только что была здесь, в палатке. С того самого времени я ищу его, чтобы с ним рассчитаться. Однажды я нашел его. Это было в серале [90] наместника. Тот стал защищать разбойника и позволил ему ускользнуть, пока я караулил у ворот. Позднее шейх моего племени послал меня с этими вот людьми совершить жертвоприношение в Мекке. Мы стали лагерем недалеко от ворот ар-Рама. Там я увидел Абузейфа с несколькими его людьми. Он намеревался посетить святилище. Гнев овладел мной; я напал на него, хотя вблизи Каабы любая ссора запрещена. Я не хотел его убивать. Я собирался только заставить его последовать за мной, чтобы драться с ним вне городских стен. Он защищался, и его люди помогали ему. Завязалась потасовка, которая кончилась тем, что подоспели евнухи и пленили нас. Но Абузейфу и его людям оставили свободу. Нам же в наказание запретили доступ к святым местам. Все наше племя было проклято и вынуждено было изгнать нас, чтобы освободиться от проклятия. Теперь мы вне закона. Однако мы отомстим за себя и покинем эти края. Ты был пленником Абузейфа?

— Да.

— Расскажи, как это случилось.

Я кратко рассказал ему о своих приключениях.

— Точно ли ты знаешь место, где прячется корабль?

— Я бы нашел его и ночью.

— Проведешь нас туда?

— Вы убьете джехеинов?

— Да.

— В таком случае моя вера запрещает мне быть вашимпроводником.

— Ты не хочешь отомстить за себя?

— Нет, потому что наша религия требует от нас любить всех, даже своих врагов. Только законные власти имеют право наказывать злодеев, а вас никто не уполномочил быть судьями.

— Твоя религия милостива, но мы не христиане, мы наказываем врага, потому что он нашел бы защиту у судьи. Ты описал мне место, и я найду корабль даже без твоей помощи. Только обещай мне, что ты не предупредишь джехеинов.

— Я не буду их предупреждать, потому что у меня нет желания еще раз стать их пленником.

— Так мы договорились. Когда Халеф поедет в Мекку?

— Завтра, если ты мне позволишь, сиди, — ответил слуга вместо меня.

— Ты можешь ехать завтра.

— Тогда пусть он останется с нами, — попросил шейх. — Мы будем сопровождать его до священного города — до тех пор, куда нам можно приблизиться, а потом доставим его тебе.

Здесь мне пришла в голову мысль, и я ее высказал:

— Я мог бы поехать с вами и ожидать его возвращения у вас.

Я заметил, что это пожелание вызвало общую радость.

— Эфенди, я вижу, что ты не презираешь отверженных, — ответил шейх. — Добро пожаловать к нам! Ты останешься с нами и поможешь нам вечером заключить брак.

— Так не пойдет. Сначала я должен вернуться в Джидду, чтобы уладить дела. Мой хозяин должен знать, где я нахожусь.

— Тогда я буду сопровождать тебя до самых ворот города. В Джидду мне также нельзя входить, потому что это тоже священный город. Когда ты хочешь ехать?

— Немедленно, если тебе угодно. Мне потребуется очень немного времени, и я снова вернусь к тебе. А надо ли для заключения этого брака привезти кади [91] или муллу [92]?

— Ни кади, ни мулла нам не нужны. Я — шейх своего лагеря, и все, что мною совершается, имеет законную силу.

Но пергамент или бумагу, на которых мы напишем контракт, ты мог бы прихватить. Воск и печать у меня есть.

Чуть ли не моментально приготовили верблюдов, и мы забрались в седла. Маленький отряд состоял, кроме нас троих, из шейха, его дочери и еще пятерых атейба. Я последовал за стариком без возражений, хотя он и поехал не прямым путем, а ближе к морю, гораздо правее. Албани теперь держался на верблюде увереннее. Длинные ноги джеммелов буквально отбрасывали назад расстояние.

Но вот шейх остановился и указал рукой в сторону.

— А знаешь, эфенди, что находится там?

— Что?

— Бухта, в которой укрылся корабль разбойников. Что, я угадал?

— Ты можешь так думать, но ты не должен спрашивать меня.

Он угадал верно и теперь молчал. Мы поехали дальше. Через какое-то время на горизонте показались две маленькие точки как раз в том направлении, где лежала Джидда. Мне показалось, они двигались не нам навстречу, а как раз в только что упомянутую бухту. В подзорную трубу я различил, что это были пешеходы; здесь, в пустыне, это просто поражало. Нетрудно было догадаться, что это были люди Абузейфа. Возможно, мой сторож уже сумел сообщить капитану о нашем бегстве. В таком случае эти двое были бы гонцами, возвращавшимися на корабль.

Малик тоже опознал их и очень внимательно наблюдал за ними. Потом он повернулся к своим людям и шепотом отдал распоряжение. Сейчас же трое из них повернули назад в том самом направлении, откуда мы приехали. Я разгадал замысел. Малик предположил то же самое, что и я; он хотел захватить этих людей в плен. А чтобы осуществить свой план, он должен был отрезать им путь к бухте. И сделать это таким образом, чтобы разбойники ничего не заметили. Поэтому он не послал свою троицу наперерез, а приказал им сделать вид, что они возвращаются назад, а потом, лишь только они исчезнут из поля зрения встречных, описав дугу, обогнать их. В то время как оставшиеся продолжали путь, шейх спросил:

— Эфенди, не мог бы ты немного подождать нас? Или ты поскачешь в город, а потом мы встретим тебя у ворот?

— Ты хочешь говорить со встречными, и я останусь подле тебя, пока ты будешь с ними беседовать.

— Вполне возможно, что это джехеины!

— Возможно. Трое твоих людей отрежут их от корабля; ты поскачешь прямо за встречными, а мы с Халефом будем продолжать скакать в прежнем направлении, чтобы джехеинам не пришло на ум убежать в Джидду.

— Твой совет хорош; я последую ему.

Он повернул, и я дал Албани знак присоединиться к шейху. Албани тем охотнее выполнил мой приказ, что мы с Халефом должны были скакать самым быстрым галопом. Мы вдвоем летели словно в атаку и, оказавшись на одном уровне с преследуемыми, повернули им за спину. Только теперь они поняли наши намерения и пришли в замешательство. Позади себя они увидели меня и Халефа, сбоку к ним приближался Малик, и только путь вперед казался еще свободным. Они удвоили скорость, но ушли совсем недалеко, когда перед ними выросли три всадника атейба. Хотя на расстоянии им было невозможно узнать хотя бы одного из нас, однако путники предположили в окружающих их всадниках врагов и попытались убежать. Возможность для этого им представилась.

Они были вооружены. Если бы встречные разделились, мы тоже должны были бы это сделать, ну а уверенно целящемуся хладнокровному пешеходу вполне возможно было помериться силами с двумя или даже тремя всадниками. Однако либо им эта идея не пришла в голову, либо им не хватило мужества осуществить ее. Путники остались стоять рядом, и мы окружили их. Я сразу узнал в этих двоих моряков с разбойничьего корабля.

— Откуда вы идете? — задал им вопрос шейх.

— Из Джидды, — ответил один из них.

— И куда направляетесь?

— В пустыню, искать трюфели.

— Но у вас же нет ни верховых животных, ни корзинок!

— Мы только хотели сначала посмотреть, растут ли они здесь, а потом мы приедем с корзинками.

— Из какого вы племени?

— Мы живем в городе.

Разумеется, они нагло лгали — ведь должны же были эти люди понять, что я их узнал. Халефа тоже разозлила их дерзость. Он раскрутил свою плетку и сказал:

— Не думаете ли вы, что этот эфенди и я ослепли? Вы — негодяи и лжецы! Вы — джехеины из команды Абузейфа. Если вы сейчас же не признаетесь в этом, я научу вас говорить, отстегав плеткой!

— Что вам за дело до того, кто мы такие?

Я спрыгнул с верблюда, не заставляя его опускаться на передние ноги, и взял у Халефа плетку.

— Не будьте посмешищем! Слушайте, что я вам скажу. Меня не касается, что у вас произошло с этими воинами из племени атейба, что они от вас хотят; зато мне вы должны дать ответ на несколько вопросов. Если ответите, вам нечего меня бояться. Не ответите — я так вас разукрашу этой плеткой, что вы никогда больше не сможете показаться на глаза ни одному храбрецу из свободных арабов!

Пригрозить побоями — одно из величайших оскорблений для бедуина. Оба немедленно схватились за ножи.

— Мы убьем тебя раньше, чем ты сможешь ударить, — с угрозой в голосе сказал один из них.

— Вы, верно, еще не поняли на своей шкуре, как крепок кнут из шкуры нильского бегемота. Он острый, как ятаган; он обрушивается тяжелее, чем дубина, и он быстрее пули из вашего пистолета. И разве вы не видите, что оружие всех этих людей направлено на вас? Оставьте же свои ножи за поясом и отвечайте! Вы были посланы к Абузейфу?

— Да, — медленно процедили они, осознав, что молчать они дальше не могут.

— Чтобы рассказать ему о моем бегстве?

— Да.

— Где вы его встретили?

— В Мекке.

— Как же вы так быстро сходили в Мекку и обратно?

— В Джидде мы наняли верблюдов.

— Как долго останется Абузейф в священном городе?

— Очень недолго. Он направляется в Таиф, где сейчас находится шериф-эмир.

— Тогда у меня к вам больше нет вопросов.

— Сиди, ты хочешь отпустить этих разбойников? — закричал Халеф. — Я их застрелю, чтобы они больше никому не навредили.

— Я дал им слово, и ты его вместе со мной будешь держать. Следуй за мной!

Я снова вскочил на верблюда и поскакал прочь. Халеф держался позади меня. Албани несколько отстал. Он обнажил свою длинную саблю, но мне это показалось лишь театральным жестом — настолько я верил в него. Он хладнокровно оставался в седле, когда атейба спешились, чтобы схватить джехеинов. Это им удалось, после того как они обменялись с соперниками несколькими безвредными ножевыми ударами. Каждого пленника привязали к верблюду, и всадники повернули назад, увозя джехеинов в свой лагерь. Остальные атейба последовали за нами.

— Ты пощадил их, сиди, но они тем не менее умрут, — сказал Халеф.

— Их судьба ни меня, ни тебя не касается! Подумай лучше, что ты будешь делать сегодня вечером. Жених должен быть настроен миролюбиво!

— Сиди, я знаю, что ты никогда не станешь женихом, но я-то им уже стал, а поэтому мое сердце подобно носу, вдыхающему ароматы цветов.

Наши спутники нас догнали. Никто не проронил ни слова о происшедшем, а когда показалась городская стена, шейх дал приказ придержать джеммелов. Он прихватил заранее двух свободных животных, которыми мы должны были воспользоваться на обратном пути.

— Я подожду тебя здесь, сиди, — сказал он. — Сколько пройдет времени, пока ты снова не окажешься с нами?

— Я вернусь, прежде чем солнце проделает путь, равный по длине твоему копью.

— А пергамент ты не забудешь?

— Нет. Я захвачу также чернила и перо.

— Сделай милость. Да хранит тебя Аллах, пока мы снова не увидим тебя!

Атейба присели на корточки возле своих верблюдов, а мы втроем поскакали в город.

— Ну, разве это не приключение? — спросил я Албани.

— Разумеется, приключение — и еще какое! Ведь почти произошло убийство. Я серьезно готовился к бою.

— Да. Вы выглядели как Неистовый Роланд, которому пальца в рот не клади. Пошла ли вам впрок поездка?

— Конечно. Вначале вы-таки заставили меня подсуетиться, но потом все пошло сносно. И все-таки для себя я предпочитаю удобный немецкий диванчик!.. А вы хотите уехать с этими арабами?.. Тогда мы, верно, больше не увидимся.

— Может быть, потому что вы собираетесь уехать при первой возможности. Однако я столько раз переживал неожиданные встречи, что не исключаю, что новое наше свидание вполне возможно.

Потом эти слова и в самом деле исполнились. А пока мы, вернув верблюдов хозяину, простились так сердечно, как это только положено землякам, встретившимся на чужбине. Потом я вместе с Халефом отправился на квартиру — запаковать пожитки и проститься с Тамару, нашим хозяином. Не думал я, что столь быстро откажусь от квартиры. На двух нанятых ослах мы снова выехали из города. Там мы пересели на ожидавших нас верблюдов, после чего вместе с атейба двинулись в их лагерь.

Глава 7

В МЕККЕ

Мы скакали почти в полном молчании. Неразговорчивее всех оказалась дочь шейха. Она не промолвила ни слова, но в ее глазах горел злой огонь, а когда она бросала взгляд налево, где за ровным горизонтом угадывался корабль Абузейфа, ее правая рука постоянно хваталась либо за рукоять ханджара, либо за приклад длинноствольного ружья, пристроенного поперек седла.

Когда мы были вблизи лагеря, Халеф подъехал ко мне.

— Сиди, — спросил он, — каковы обычаи твоей страны? Делает ли там некто, берущий жену, подарок невесте?

— Конечно, у нас это делает каждый, как и у вас.

— Да, таков обычай и в Джезират эль-Араб [93], и вообще на Востоке. Но поскольку Ханне должна стать моей женой только для видимости, на несколько дней, я и не знаю, нужен ли подарок.

— Подарок — знак вежливости, всегда вызывающей добрые чувства. Я бы на твоем месте проявил вежливость.

— Что же мне ей дать? Я беден и ничего не приготовил к свадьбе. Как ты считаешь, может быть, преподнести ей мой адешлик?

Он купил себе в Каире маленькую коробочку из папьемаше и хранил в ней спички. Вещь была для него весьма ценной, потому что он заплатил раз в двадцать дороже торговцу за коробочку, которая не стоила и тридцати пфеннигов. Любовь заставила его пойти на подвиг: отказаться от своей драгоценности.

— Отдай ей эту коробку, — ответил я как можно более серьезно.

— Хорошо, она ее получит! Но отдаст ли она ее назад, когда перестанет быть моей женой?

— Она оставит ее у себя.

— Аллах керим! Аллах не лишит меня моего имущества! Что мне делать, сиди?

— Ну, если тебе так дорог адешлик, дай ей что-нибудь другое!

— Но что же? У меня больше ничего нет. Не могу же я отдать ей свой тюрбан, свое ружье или бегемотовую плетку!

— Так не давай ничего.

Он озабоченно покачал головой:

— Так тоже не пойдет, сиди. Она моя невеста и должна что-нибудь получить. Что подумают атейба о тебе, если твой слуга возьмет женщину, не одарив ее?

Мое счастье, что мы уже добрались до лагеря.

Во время нашего отсутствия одну из палаток передвинули и подготовили для меня. Вступив во владение ею, я достал кожаный мешочек и вынул медальон, под стеклянной крышкой которого двигался маленький чертенок. Он был точно так же обработан, как, например, запонка, имитирующая черепаховый панцирь, и висел на цепочке из стекляшек, которые на свету играли всеми цветами радуги. В Париже такое украшение, конечно, стоило бы не больше двух франков.

Я показал его Халефу. Он бросил взгляд на медальон и испуганно отступил.

— Машалла! Это же шайтан, которого Бог хотел проклясть! Сиди, как получил ты в свою власть черта? Ля-илла иль-Аллах, ве Мохаммед ресул Аллах! Храни нас, Господи, от трижды побитого камнями черта, так как не ему, а тебе одному хотим мы служить!

— Он тебе ничего не сделает, потому что крепко заперт.

— Он не сможет выйти? Нет, правда?

— Конечно, не сможет.

— Поклянись своей бородой.

— Клянусь бородой!

— Тогда покажи-ка еще разок, сиди! Однако, если ему удастся освободиться, я погиб, а моя душа перейдет на тебя и твоих предков!

Он очень осторожно взял цепочку кончиками пальцев, положил медальон на землю и наклонился, чтобы поподробнее его рассмотреть.

— Валлахи… биллахи… таллахи… [94] это — шайтан! Видишь, как он разевает пасть и высовывает язык? Он вращает глазами и покачивает рожками, он скручивает кольцом хвост, угрожает когтями и трясет кулаком! Ах, если он разорвет оболочку!

— Этого он не сможет сделать. Это же только искусственная фигурка!

— Искусственная фигурка, сделанная человеческими руками? Эфенди, ты обманываешь меня, чтобы я осмелел. Кто может сделать черта? Никто не сможет: ни один человек — ни правоверный, ни христианин, ни еврей не сможет. Ты самый великий талеб и самый смелый герой, какого только носит земля, потому что ты победил шайтана и запер его в эту тесную тюрьму! Хамдульиллах, теперь земля защищена от него и от его дьявольских духов, и все последователи Пророка могли бы ликовать и радоваться мучениям, которые испытывает здесь шайтан! Почему ты показал мне эту цепь, сиди?

— Ты можешь подарить ее своей невесте.

— Я?.. Эту цепь, которая ценнее всех алмазов в троне самого Великого Могола? Кто владеет этой цепью, будет знаменит среди всех сыновей и дочерей правоверных. Ты действительно хочешь ее подарить?

— Да.

— Так будь добр, сиди, и позволь мне оставить ее у себя! Лучше уж я подарю девушке коробку со спичками.

— Нет, ты дашь ей эту цепь. Я тебе приказываю!

— В таком случае я вынужден повиноваться. Но где были эта штука и другие вещи, пока вчера ты не положил их в мешочек?

— Путь сюда из Каира лежал через опасные края, и поэтому я носил их при себе, в штанинах турецких шаровар.

— Сиди, твой ум и предусмотрительность превышают хитрость черта, которого ты вынудил жить в своих шароварах. А когда я должен отдать цепь Ханне?

— Как только она станет твоей женой.

— Она станет самой знаменитой среди всех дочерей арабов, так как все племена будут рассказывать о ней и восхвалять ее, держащую в плену шайтана. А могу я посмотреть и другие сокровища?

Но до этого дело не дошло, потому что шейх прислал за нами. В его палатке мы застали всех атейба.

— Сиди, ты принес пергамент? — спросил Малик.

— У меня есть бумага столь же хорошая, как и пергамент.

— Ты напишешь договор?

— Если ты хочешь…

— Итак, мы можем начать?

Халеф, к которому был обращен этот вопрос, кивнул, и сразу же поднялся один из присутствующих мужчин.

— Как звучит твое полное имя?

— Меня зовут Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара.

— Из какой страны ты родом?

— Я родом с запада, где солнце заходит за великую пустыню.

— К какому племени ты принадлежишь?

— Отец моего отца — пусть обоих благословит Аллах! — жил в знаменитых племенах уэлад-селим и уэлад-бу-себа, что в высоких горах Шуршум.

Задавший вопрос был родственником невесты. Теперь он обратился к шейху:

— Все мы знаем тебя, о мужественный, о храбрый, о мудрый и справедливый. Ты — Хаджи Малик эфенди ибн Ахмед Хади эль-Айни бен Абуали эль-Бесами Абушихаб А6дуллатиф эль-Ханифи, шейх храброго племени бени-атейба. Вот этот человек, герой племен уэлад-селим и уэлад-бу-себа, которые живут в горах, поднимающихся до неба и называющихся Шуршум. Он носит имя Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара и является другом великого эфенди из Франкистана, которого мы принимаем в нашей палатке как гостя. У тебя есть дочь. Ее имя Ханне. Ее волосы подобны шелку, глаза — маслу, а ее добродетели незапятнанны и сверкают, как хлопья снега, лежащие на вершинах гор. Халеф Омар желает взять ее в жены. Скажи, о шейх, все, что ты на это должен ответить!

Шейх как мог изобразил полную достоинства задумчивость, а потом ответил:

— Ты сказал, сын мой. Садись и слушай мою речь. Этот Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара — герой, слава о котором уже много лет назад дошла до нас. Его рука непобедима, его бег сравним с бегом газели, его глаз сродни орлиному. Он бросает джерид [95] на много сотен шагов. Его пуля всегда бьет наверняка, а его ханджар уже видел кровь многих врагов. К тому же он выучил Коран, а в совете он — один из умнейших и опытнейших. К тому же этот могучий бей из страны франков считает его дружбу очень ценной… Так почему же я должен отказать ему в руке моей дочери, если он готов выполнить мои условия?

— Какие условия ты ему ставишь? — спросил предыдущий оратор.

— Девушка — дочь могущественного шейха, поэтому он не может получить ее за обычный выкуп. Я требую кобылицу, пять верховых верблюдов, десять вьючных верблюдов и пятьдесят овец.

При этих словах лицо Халефа сделалось таким, словно он проглотил прямо со шкурой и шерстью эти пятьдесят овец, десять вьючных и пять верховых верблюдов да еще и лошадь в придачу. Откуда ему взять этих животных?

К счастью, шейх продолжал:

— Однако я даю ей утренний подарок [96] из одной кобылицы, пяти верховых и десяти вьючных верблюдов и пятидесяти овец. Мудрость ваша признает, что при таком идеальном равенстве выкупа и подарка совершенно не нужно обмениваться ими. Я только требую, чтобы он рано утром, во время фагра, молитвы при восходе солнца, отправился в паломничество в Мекку, взяв с собой жену. Он исполнит там священные обряды и немедленно вернется назад к нам. Он будет обходиться со своей женой как с девственницей, а после своего возвращения откажется от нее. За эту службу он получит одного верблюда и полный мешок фиников. Но если он воспримет свою жену не как чужую женщину, то ничего не получит и будет убит. Вы свидетели того, что я именно так высказался.

Распорядитель обернулся к Халефу:

— Ты слышал слова шейха. Каков твой ответ?

Было видно, что Халефу не подходит один пункт, а именно, требование возвратить свою жену. Однако он догадался покориться обстоятельствам и ответил:

— Я принимаю эти условия.

— Так подпиши договор, эфенди, — попросил шейх. — Подпиши его дважды: один раз за меня, другой — за него!

Я выполнил его желание, а потом прочитал написанное. Там содержалось согласие шейха, который приказал капнуть воском на каждый экземпляр и воспользовался головкой эфеса своего кинжала в качестве печати. Потом договор подписали он и Халеф.

Итак, когда были выполнены формальности, можно было начинать неизбежные свадебные торжества. Они оказались очень скромными, поскольку речь шла только о фиктивном браке. Забили и зажарили барана. Пока он поджаривался на вертеле, воины племени устроили имитацию боя. Стрельбы, по понятным причинам, не устраивали.

Когда наступила ночь, состоялся пир. Ели только мужчины, и лишь когда они насытились, остатки получили женщины.

Близилась полночь, когда я удалился в палатку поспать. Халеф составил мне компанию.

Сон мой был таким крепким, что разбудил меня только верблюжий топот. Горизонт на востоке уже посветлел, а над районом бухты он был окрашен светло-красным заревом. Там что-то пылало, и предположение о том, что это пылало, упрочилось царившим в лагере оживлением. Ночью мужчины куда-то уезжали. Теперь они возвращались назад, сами увешанные добычей и нагрузив ею своих верблюдов. Дочь шейха тоже была с ними, и, когда она спрыгнула с верблюда, я заметил, что ее одежда забрызгана кровью. Малик поприветствовал меня и сказал, показывая на зарево:

— Ты видишь, что мы нашли корабль? Когда мы пришли, они спали, а сейчас они все собрались у псов, своих предков.

— Ты убил их и ограбил корабль?

— Ограбил? Смотря что понимать под этим словом… Разве не принадлежит победителю собственность побежденного? Кто захочет оспорить у нас то, что мы завоевали?

— Налоговые деньги, похищенные Абузейфом, принадлежат шерифу-эмиру.

— Шерифу-эмиру, который нас изгнал? Да даже если деньги и принадлежали бы ему, он бы не получил их назад. Но ты на самом деле думаешь, что это был закат? Тебе лгали. Только шериф имеет право собирать этот налог, и он никогда бы не доверил это право турку. Турок, которого ты принял за сборщика налогов, был либо контрабандистом, либо таможенником египетского паши, да поразит его Аллах!

— Ты его ненавидишь?

— Его ненавидит каждый свободный араб! Ты разве ничего не слышал о гнусных преступлениях, которые свершились здесь во времена ваххабитов [97]? Неважно, кому принадлежат деньги, паше или судье, — они останутся моими. Однако близится время утренней молитвы. Будь готовым следовать за нами. Мы не сможем дольше здесь оставаться.

— Где ты разобьешь свой лагерь?

— Я направлюсь в такое место, откуда смогу наблюдать за дорогой из Мекки в Джидду. Абузейф не сможет от меня уйти.

— Учел ли ты грозящие тебе опасности?

— Ты полагаешь, что человек из племени атейба боится опасностей?

— Нет, однако даже самый храбрый человек должен одновременно соблюдать осторожность. Если Абузейф попадет тебе в руки и ты его убьешь, ты должен будешь немедленно оставить эти края. Возможно, ты также потеряешь ребенка своей дочери, которая в это время будет находиться с Халефом в Мекке.

— Я скажу Халефу, где он нас найдет в таком случае. Ханне должна отправиться в Мекку раньше, чем мы выступим. Она — единственная среди нас, кто не побывал в священном городе, а позднее она, может быть, туда не попадет. Поэтому я уже давно выискивал для нее делиля.

— Ты решил, куда ты переберешься?

— Мы направляемся в пустыню Эн-Нахман, к Маскату, а оттуда, возможно, отправим посланца на Евфрат, к племенам бени-шаммар и бени-обеид, чтобы те приняли нас в свой состав.

После непродолжительных сумерек наступил день. Из-за горизонта встало солнце, и арабы преклонили колени для молитвы. Вскоре после этого палатки были свернуты, и караван пришел в движение. Только теперь, когда стало светло, я увидел, сколь много предметов присвоили себе атейба на судне. В результате этого налета они в одночасье стали богатыми людьми, поэтому были необычайно оживлены.

Я ничего не сказал. Я был подавлен, потому что вынужден был считать себя невольным виновником гибели джехеинов. Конечно, мне не в чем было упрекнуть себя, но стоило все же спросить у своей совести, не должен ли был я действовать иначе. Близость Мекки также многое мне обещала! Вот она рядом, священная, запретная! Должен ли я избегать ее или надо рискнуть и попытаться посетить город? Все в ней притягивало меня, и тем не менее я должен был серьезно отнестись к возникшим у меня сомнениям. В случае удачи я только и смогу сказать, что был в Мекке — и больше ничего. А если меня раскроют, моя смерть станет неизбежной. И что это будет за смерть! Но в этом вопросе обдумывание и взвешивание причин ни к чему не вели, и я решил отдаться на волю обстоятельств. Ведь я часто так делал, и удача сопутствовала мне.

Шейх совершил крюк, чтобы встретить в пути как можно меньше людей. Только вечером он разрешил всем отдохнуть. Мы оказались в узком ущелье, сжатом крутыми гранитными стенками, между которыми немного прошли вперед, пока не достигли некоторого подобия котловины, не имевшей, казалось, никакого другого выхода. Здесь мы спешились. Поставили палатки, и женщины разожгли костер. Сегодня была весьма обильная и разнообразная трапеза, заимствованная, конечно, на судовом камбузе. После ужина наступил долгожданный момент дележа добычи.

Поскольку я ни на что не претендовал, то оставил арабов за этим занятием и пошел прогуляться по котловине. В одном месте мне показалось, что все же можно подняться вверх по склону, и я попытался это сделать. Звезды светили ярко, и подъем удался. Примерно через четверть часа я стоял на вершине и смотрел во все стороны. Вдали на юге я увидел вереницу голых гор, над которыми поднимался тот белесоватый отблеск, который отбрасывают вечерами огни больших городов. Там — Мекка!

Снизу до меня доносились громкие голоса атейба, споривших из-за доли в добыче. Прошло немало времени, пока я возвратился к ним. Шейх встретил меня упреком:

— Эфенди, почему ты не остался с нами? Ты должен был прежде всех получить свою часть из того, что мы нашли на корабле!

— Но меня при взятии судна не было, следовательно, мне и ничего не полагается.

— Разве мы нашли бы джехеинов, если бы не встретили тебя? Ты был как бы нашим проводником и поэтому должен получить то, что причитается.

— Я ничего не возьму.

— Сиди, я слишком мало знаю твою веру и поэтому не смогу ее оскорбить, к тому же ты мой гость, но если эта вера запрещает тебе взять добычу, то она неправильна. Враги мертвы, и их корабль потоплен. Разве должны мы были жечь или ломать эти так необходимые нам вещи?

— Не будем спорить. Вы оставите себе все, что у вас есть!

— Нет, не оставим. Позволь отдать свою часть Халефу, твоему спутнику, хотя он уже получил свое.

— Тогда отдайте ему мою часть.

Маленький Халеф Омар не знал, куда деваться от счастья. Он получил оружие и кое-что из платья, а кроме того, кошелек с серебряными монетами. Он не отказался, и я еще должен был пересчитать его серебро, чтобы убедиться, каким исключительно богатым человеком он стал сегодня. Сумма, впрочем, составляла почти восемьсот пиастров и была вполне достаточной, чтобы сделать счастливым бедного араба.

— На эти деньги ты пятьдесят с лишним раз покроешь издержки своего пребывания в Мекке, — заметил шейх.

— Когда мне надо идти в священный город? — спросил его Халеф.

— Завтра утром.

— Я еще никогда там не был. Как мне вести себя там?

— Я тебе расскажу. Обязанность каждого паломника — немедленно после прибытия пойти в Эль-Харам, Большую мечеть. Так, значит, ты подъедешь туда, оставишь верблюда и подойдешь к мечети. У входа найдешь провожатого, он всему тебя и обучит. Только обязательно проси его о цене, перед тем как идти в мечеть, а не после, иначе тебя обманут. Как только ты увидишь Каабу, исполнишь два риката, дважды падешь ниц с предписанными при этом молитвами — в благодарность за то, что счастливо достиг святых мест. Потом подойдешь к кафедре и снимешь обувь. Туфли оставишь, за ними будут смотреть. Здесь не разрешают, как в других мечетях, держать обувь в руках. Потом нужно семикратно повторить таваф, обход Каабы.

— В какую сторону?

— Направо, так, чтобы Кааба постоянно оставалась с левой стороны. Первые три обхода совершаются быстрым шагом.

— Почему?

— В память о Пророке. Пошел слух, что он опасно болен, и чтобы опровергнуть этот слух, он трижды быстро обежал Каабу. Последующие обходы совершаются медленно. Ты знаешь молитвы, которые при этом произносят. После каждого такого обхода целуют священный камень. Потом, когда закончишь таваф, ты прижмешься грудью к двери Каабы, раскинешь руки и громко попросишь Аллаха об отпущении всех твоих грехов.

— И все?

— Нет еще. Теперь ты должен подойти к Эль-Маджему, маленькому, выложенному мрамором углублению, из которого Ибрахим с Исмаилом должны были брать известь, когда строили Каабу, и совершить два риката перед «макам Ибрахим», камнем, который при строительстве служил Ибрахиму подставкой для ног. Потом ты пойдешь к священному источнику Земзем и после короткой молитвы выпьешь столько воды, сколько сможешь. Я дам тебе с собой несколько бутылок. Ты их наполнишь и привезешь мне, ибо святая вода Земзема помогает при всех болезнях души и тела.

— Это церемония у Каабы. А что дальше?

— Дальше последует пробежка от ас-Сафы до ал-Марвы. На горе ас-Сафа стоят три открытых арки. Ты пойдешь к ним, повернешь лицо к мечети, поднимешь руки к небу и попросишь у Аллаха помощи на святом пути. Потом ты пробежишь шестьсот шагов до балкона ал-Марвы. По дороге увидишь четыре каменных столба, мимо которых ты должен пробежать вприпрыжку. На вершине ал-Марвы снова помолишься, а потом еще шестикратно преодолеешь тот же путь.

— И тогда все процедуры будут проделаны?

— Нет, потому что теперь ты должен позволить обрить себе голову и посетить Джамру [98], которая расположена на таком же расстоянии от города, на каком мы теперь от него находимся. Потом совершишь священные обряды и можешь возвращаться. В месяц большого паломничества правоверный должен выполнить больше обрядов, и времени ему больше надо, потому что в город стекаются многие тысячи пилигримов. Тебе же будет достаточно двух дней, а на третий ты снова окажешься с нами.

За этим инструктажем последовали еще какие-то объяснения на пальцах. Мне они были неинтересны, поскольку были связаны с Ханне. Я лег отдыхать. Когда наконец появился Халеф, он прислушался, не сплю ли я. Заметив, что я еще не сплю, он спросил:

— Сиди, кто тебе будет прислуживать во время моего отсутствия?

— Никто. Я обойдусь. Халеф, хочешь доставить мне удовольствие?

— Да. Ты же знаешь, что я для тебя сделаю все, что смогу.

— Ты должен привезти шейху воды из священного источника Земзем. Привези и мне одну бутылку!

— Сиди, требуй от меня все, но только не это. Такое я не смогу выполнить. Пить воду из этого источника разрешено только правоверным. Если я привезу тебе хоть немного этой воды, то не уберегусь от вечного ада!

Ответ был дан с такой твердой убежденностью, что я больше и не пытался настаивать. После некоторой паузы Халеф спросил:

— Не хочешь ли ты сам принести себе святую воду?

— Я же не смогу!

— Сможешь, если только перед этим перейдешь в истинную веру.

— Давай-ка спать, — сказал я вместо ответа.

На следующее утро Халеф выехал из лагеря со своей женой как достойный супруг. При отъезде он получил наказ: говорить, что прибыл из дальних стран, и никоим образом не выдавать, что его спутница, которая, впрочем, тщательно закуталась в покрывала, принадлежит к племени атейба. Часть пути с ними проскакал воин, которому было поручено наблюдать за дорогой из Мекки в Джидду. Часового выставили и у входа в наше ущелье.

Первый день прошел без особых происшествий. На другое утро я попросил у шейха разрешения отправиться в недолгую поездку по окрестностям. Он дал мне верблюда и наказал соблюдать осторожность, чтобы не было раскрыто место нашей стоянки. Я надеялся совершить поездку в одиночестве; но, когда я уже собирался взобраться на верблюда, ко мне подошла дочь шейха и спросила:

— Эфенди, могу ли я поехать с тобой?

— Конечно, можешь.

Когда мы выехали из ущелья, я непроизвольно выбрал направление на Мекку. Я думал, моя спутница предупредит меня; однако она держалась рядом, не проронив ни слова. Только когда мы проскакали в этом направлении уже около четверти часа, она свернула направо и попросила меня:

— Следуй за мной, эфенди!

— Куда?

— Хочу посмотреть, на месте ли наш сторож.

Всего через пять минут мы его увидели. Он сидел на возвышении и пристально смотрел на юг.

— Он не должен нас видеть, — сказала дочь шейха. — Поехали, сиди, я провожу тебя, куда ты хочешь!

Что она этим хотела сказать? Она поскакала налево и при этом с улыбкой посмотрела на меня, потом пустила своего верхового в галоп и наконец остановилась в какой-то узкой долине, где она спешилась и опустилась на землю.

— Подсаживайся ко мне и давай поболтаем, — сказала она.

Дочь шейха становилась для меня все загадочнее, однако я принял ее приглашение.

— Ты считаешь свою веру единственно правильной, эфенди? — начала она странную беседу.

— Конечно! — ответил я.

— Я тоже, — ответила она спокойно.

— Ты тоже? — спросил я удивленно, потому что впервые мусульманские уста делали мне подобное признание.

— Да, эфенди, я знаю, что только твоя религия истинна.

— Откуда ты это знаешь?

— От себя самой. Первым из данных человеку мест был рай. Там все Божьи творения жили вместе, не причиняя друг другу страданий. Так хотел Аллах, и поэтому только та религия истинна, которая к этому призывает. Такова религия христиан.

— Ты с ней знакома?

— Нет, но один старый турок как-то рассказывал нам о ней. Скажи, мог бы христианин похитить девственницу?

— Нет. Если он это сделает, то будет сурово наказан.

— Ты видишь, что ваша религия лучше нашей? У вас Абузейф не похитил бы меня и не вынудил бы стать его женой. Ты знаешь историю этой страны?

— Да.

— В таком случае ты знаешь, как свирепствовали здесь турки и египтяне, хотя мы одной с ними веры. Они позорили наших матерей, а наших отцов тысячами сажали на кол, четвертовали, жгли, отрубали им руки и ноги, носы и уши, выкалывали глаза и убивали детей. Я ненавижу эту веру, однако должна в ней оставаться.

— Почему ты должна хранить свою веру? Ты можешь в любой момент…

— Молчи! — грубо оборвала она меня. — Я делюсь с тобой своими мыслями. Учителя мне не требуются! Я сама знаю, что надо делать: буду мстить всем тем, кто меня обижал.

— И тем не менее ты считаешь, что христианская религия истинна?

— Да. Но разве должна я только любить и прощать? Даже за то, что мы, атейба, не можем посещать священный город, я отомщу. Догадайся как?

— Подскажи мне.

— У тебя ведь есть тайное желание посетить Мекку?

— Кто тебе это сказал?

— Я сама знаю. Отвечай!

— Конечно, я хотел бы увидеть город.

— Это очень опасно, но я хочу отомстить за себя и поэтому привезла тебя в это место. Если бы ты оказался в Мекке, стал бы ты участвовать в обрядах?

— Предпочел бы уклониться от этого.

— Значит, ты не хочешь оскорбить свою веру и поступаешь правильно. Ступай в Мекку; я подожду тебя здесь!

Ну, разве это было не удивительно? Она хотела отомстить исламу, позволив ноге неверного осквернить священный город. Оказывается, в роли миссионера я мог, хотя и с большими затратами времени и энергии, выполнить эту задачу, невозможную для праздного гуляки.

— Где находится Мекка? — спросил я.

— Перейдя эту гору, ты разглядишь ее в долине.

— Почему надо идти, а не ехать верхом?

— Если ты приедешь, в тебе признают паломника и не оставят без присмотра. Если же ты войдешь в город пешком, то каждый будет думать, что ты уже был там и только выходил на прогулку.

— И ты действительно будешь меня ждать?

— Да.

— Как долго?

— Вы, франки, назвали бы этот отрезок времени «четыре часа».

— Это мало.

— Задумайся над тем, что тебя очень легко могут раскрыть, если ты там будешь долго. Ты сможешь только разок пройтись по улицам и увидеть Каабу. Этого достаточно.

Она была права. Хорошо было уже то, что я поддался искушению. Она показала на мое оружие и покачала головой:

— Ты полностью похож на местного жителя, но разве араб может носить такое оружие? Оставь свое ружье здесь, а мое возьми.

В первое мгновение после этих слов меня охватили сомнения, но у меня не было никаких оснований не доверять дочери шейха, поэтому я поменял ружья и начал подъем. Когда я достиг гребня, то увидел Мекку, лежащую передо мной на расстоянии получаса ходьбы в долине между голыми, безлюдными высотами. Я различил цитадель и минареты нескольких мечетей. Эль-Харам, главная мечеть, была расположена в южной части города.

Туда я прежде всего и направился. Настроение у меня было как у солдата, который участвовал в нескольких мелких стычках, и вот внезапно услышал гром настоящего сражения.

В город я попал беспрепятственно. Дорогу мне не надо было расспрашивать, ибо я запомнил расположение мечети. Дома, мимо которых я шагал, были построены из камня, а улицы были посыпаны песком из пустыни. Уже через короткое время я стоял перед прямоугольником Большой мечети. Я медленно стал огибать его. Ограда состояла из нескольких рядов колонн, над которыми возвышались шесть минаретов. Я насчитал в ограде двести сорок шагов в длину и двести пять — в ширину. Внешний вид я решил рассмотреть позднее и вошел через проход во внутренний двор. В проходе сидел местный житель и торговал медными фляжками.

— Селям алейкум! — с достоинством поприветствовал я его. — Сколько стоит такой куле?

— Два пиастра.

— Да благословит Аллах твоих сыновей, а также сыновей твоих сыновей, потому что твоя цена низка. Вот тебе два пиастра, я беру куле.

Я забрал фляжку и пошел между колонн. Оказавшись вблизи кафедры, я снял башмаки и стал рассматривать внутренний двор святого дома. Точно в центре находилась Кааба. Она была полностью покрыта черной шелковистой материей. Вид у нее был какой-то странный. К святилищу вели семь мощеных дорожек, а между ними зеленели лужайки. Возле Каабы я заметил священный источник Земзем, перед которым несколько служителей раздавали паломникам воду. Святилище вовсе не произвело на меня впечатления святости. Туда-сюда сновали со своим грузом носильщики паланкинов и чемоданов. Под колоннадами сидели писари.

Я увидел даже торговцев фруктами и разнообразными мучными изделиями.

Взглянув случайно через одну из колоннад, я заметил верхового верблюда, как раз опустившегося в тот миг на колени, чтобы дать возможность сойти на землю всаднику. Животное было удивительно красиво. Всадник повернулся ко мне спиной и подозвал служку, в обязанности которого входило наблюдать за верховыми животными паломников. Все это я видел краем глаза, пока шел к источнику. Прежде всего я хотел наполнить свою фляжку, но вынужден был некоторое время подождать, пока очередь дойдет до меня. Я преподнес раздающему маленький подарок, потом закрыл фляжку и крепко прижал ее к себе. Потом я повернулся и… оказался меньше чем в десяти шагах от Абузейфа.

Внезапный страх охватил меня, но, к счастью, не парализовал. В такие мгновения человек думает и решает с необыкновенной быстротой. Стараясь не привлекать к себе внимания, я широким шагом направился к колоннам, за которыми лежал верблюд Абузейфа. Только это животное и могло меня спасти. Это был тот блеклого цвета хеджин, какого можно встретить в горах Шаммар.

Башмаки мои, конечно, пропали. У меня уже не было времени обуть их, потому что за спиной я уже слышал крик: «Гяур! Гяур! Стражи святилища, хватайте его!»

Воздействие этих слов было могучим. У меня не хватило времени оглянуться, но я услышал гул водопада, вой урагана, топот тысячеголового стада буйволов. Теперь не было нужды умерять шаг. Я помчался по двору, проскочил между колоннами, вспрыгнул на три ступеньки и оказался перед верблюдом, ноги которого, по счастью, остались неспутанными. Удар кулака отбросил в сторону сторожа, и в следующее мгновение я уже был в седле, с револьвером в руках. Но… подчинится ли животное?

Слава Богу! Под знакомый возглас хеджин поднялся в два толчка, а потом с быстротой ветра помчался прочь. Позади меня затрещали выстрелы… Только вперед, вперед!

Если бы, как это нередко случается, верблюд оказался упрямым, я бы погиб.

Не прошло трех минут, как я выехал за пределы города.

Оглянуться я отважился, только когда позади осталась половина подъема. Там, внизу, все кишело от преследовавших меня всадников, ибо, услышав крик Абузейфа, мусульмане поспешили в ближайшие дворы и конюшни и вскочили на находившихся там лошадей и верблюдов.

Куда мне надо было направиться? К дочери шейха, предав тем самым ее? Однако надо же было ее предупредить! Я подгонял верблюда беспрерывными выкриками. Его скорость оказалась несравненной. Наверху, на гребне, я еще раз оглянулся и заметил, что нахожусь уже в безопасности. Только один-единственный всадник находился сравнительно близко ко мне. Этим всадником был Абузейф. Ему как назло попалась очень быстрая лошадь.

Вниз по склону я буквально летел. Дочь Малика высматривала меня. Мое появление на верблюде, да еще такое поспешное, позволило ей догадаться о случившемся. Она немедленно вскочила на своего верблюда, а того, на котором приехал я, взяла за недоуздок.

— Кто тебя раскрыл? — крикнула она мне.

— Абузейф.

— Аллах акбар! Этот мерзавец гонится за тобой?

— Он уже близко.

— А остальные?

— Они пустились в погоню слишком поздно.

— Так держись подальше от меня и скачи все время прямо через гребни и долины.

— Зачем?

— Ты увидишь.

— Сначала мне надо приблизиться к тебе. Дай мне мое ружье!

Мы обменялись ружьями на скаку. Потом дочь пустыни спряталась за выступ скалы. Теперь я догадался о ее намерении: она хотела взять Абузейфа в клещи. Через несколько мгновений он показался наверху, на гребне. Я намеренно поехал чуть медленнее и заметил, что теперь он стремится быстрее меня нагнать. Пока я взбирался на следующий косогор, он галопом несся по долине, даже не заметив по следам, что я там был не один. Когда я достиг вершины, то увидел с высоты еще несколько преследователей, а далеко внизу — свою спутницу, выехавшую из-за скалы. Ее замысел удался: Абузейф оказался между нами, а поскольку второго верблюда она больше не держала за повод, пустив его бежать свободно за собой, то разбойник, даже если бы обернулся, принял бы ее за одного из преследователей.

За себя я больше не боялся и, поскольку другие преследователи отставали все дальше и дальше, решил позаботиться о том, чтобы Абузейф не ушел от нас. Поэтому я поспешил выбраться из мелкосопочника и выехать на равнину, только в противоположном от лагеря атейба направлении. Одновременно я все больше сдерживал своего джеммела.

Мы скакали уже три четверти часа, пока я наконец не выбрался на равнину. Я держал такую скорость, чтобы Абузейф все время оставался на расстоянии, превышающем дальность выстрела. Теперь и дочь шейха достигла подножия холмов, но тут же я увидел, как на последнем гребне появился еще один преследователь. Должно быть, он скакал на отличном верблюде, потому что неумолимо приближался к нам. По скоростным качествам его верблюд далеко превосходил лошадь Абузейфа.

Я уже стал опасаться — правда, не за себя, а за свою спутницу, как вдруг с изумлением установил, что этот всадник свернул в сторону, как будто хотел обогнать нас, срезав путь. Я попридержал своего верблюда и пристальнее посмотрел назад. Возможно ли это? Маленький паренек на летящем хеджине выглядел точно так же, как мой Халеф. Где достал он такого скорохода и как он догнал нас? Я снова придержал своего верблюда, чтобы еще раз, и притом поточнее, приглядеться к всаднику. Да, это был Халеф! Он старался, чтобы я узнал его, и махал руками, как будто хотел поймать ласточку.

Теперь я совсем остановил верблюда, уселся поудобнее в седле и взял в руки ружье. Преследователь должен был услышать мой голос.

— Ррррреее, ты, Отец Сабли! Не приближайся, иначе я встречу тебя пулей!

— Ах ты собака! — закричал он. — Я возьму тебя живым и приведу в Мекку, осквернитель святыни!

Мне не оставалось ничего другого: я прицелился и выстрелил. Щадя его, я целился в грудь лошади. Она кувыркнулась и погребла Абузейфа под собой. В конвульсиях лошадь еще несколько раз дернулась и испустила дух.

Я ожидал, что всадник постарается поскорее выбраться, но этого не произошло. Либо он сильно ушибся, либо только притворялся, подпуская к себе поближе. Очень осторожно я подъехал к нему. Одновременно возле него оказалась женщина из племени атейба. Он лежал с закрытыми глазами на песке и не двигался.

— Эфенди, твоя пуля опередила мою! — пожаловалась женщина.

— Я стрелял только в лошадь, а вовсе не в него. Однако он мог сильно удариться или сломать себе шею. Я посмотрю.

Я спешился и осмотрел Абузейфа. Если не случилось каких-нибудь внутренних разрывов, то он был только оглушен. Атейба вынула свой ханджар.

— Что ты хочешь делать?

— Взять себе его голову.

— Ты этого не сделаешь, потому что я тоже имею право на нее.

— Мое право старше!

— А мое больше; это я заставил его упасть.

— По обычаям этой страны, ты прав. Ты убьешь его?

— Что ты сделаешь, если я его не убью, а отпущу или просто оставлю лежать здесь?

— В таком случае ты откажешься от своего права, а я воспользуюсь своим.

— От своего права я не отказываюсь.

— Тогда давай возьмем его с собой, и пусть судьба решит за нас.

В этот момент к нам подъехал Халеф.

— Откуда у тебя такой великолепный верблюд?

— Сиди, ты знаешь, что у меня появилось очень много денег. Зачем же мне носить их в кармане? Я захотел купить себе джеммела и пошел к одному торговцу, который живет на южном конце города. Ханне была со мной. В то время как я рассматривал его животных, среди которых это было самым лучшим и таким дорогим, что оплатить его мог бы только паша или эмир, снаружи поднялся большой шум. Мы с торговцем поспешили на улицу и услышали, что гяур осквернил храм и убежал. Я сразу же подумал о тебе, сиди, а мгновение спустя увидел тебя спешащим наверх. Все заторопились во двор к торговцу скотом, чтобы взять коня или верблюда для преследования нечестивца. Я сделал то же самое и схватил этого хеджина. После этого я наказал Ханне спешно отправляться в лагерь и рассказать шейху о происшествии, дал тумаков торговцу, не хотевшему одолжить мне верблюда, и поскакал ловить тебя. Все прочие отстали. Теперь у меня есть и ты, и джеммел.

— Он же не принадлежит тебе.

— Об этом мы поговорим после, сиди. Преследователи все еще гонятся за нами. Здесь нам оставаться нельзя. Что мы сделаем с Отцом Сабли и обмана?

— Привяжем к свободному верблюду и возьмем с собой. Он скоро придет в себя.

В шесть рук мы быстро привязали его к верблюду, на котором я выехал из лагеря. Все, что Абузейф носил при себе, взяла дочь Малика. Потом мы снова сели в седла и поспешили на юго-восток.

Итак, бегство мне все же удалось. Тогда я не предполагал, что мне удастся еще раз увидеть Мекку, а поэтому я оставляю описание города и его окрестностей на будущее.

Окрестности Мекки очень бедны водой. Любой источник сразу становится центром деревни или по меньшей мере долговременной стоянки. Но таких мест мы вынуждены избегать, и так получилось, что, несмотря на дневную жару, мы не делали остановок, пока не достигли местности, изобиловавшей растрескавшимися скалами. Мы следовали за атейба по гальке и валунам, а то и между мощными каменными блоками, пока не достигли трещины в скале. Внизу трещина была такой широкой, что в нее мог протиснуться верблюд.

— Вот она, пещера, — сказала наша провожатая. — Животные тоже могут войти внутрь, если мы снимем седельные подушки.

— Мы останемся здесь? — спросил я.

— Да, пока не прибудет шейх.

— А он приедет?

— Наверняка, потому что Ханне дала ему знать. Если кто-либо из атейба не появится в лагере, его ищут здесь, в пещере. Слезай и следуй за мной!

Абузейф уже пришел в сознание, но во время скачки он не издал ни звука и постоянно держал глаза закрытыми. Его прежде всего внесли в пещеру. Трещина все время расширялась, пока наконец не образовала зал, достаточно большой, чтобы вместить сорок — пятьдесят человек вместе с животными. Крупным достоинством подземного зала была лужица воды, скопившейся в его тыльной части. Оставив в безопасности пленного и верблюдов, мы отправились на поиски ратама [99], травы, обладающей одним очень ценным свойством: она и зеленая горит столь же хорошо, как и высушенная. Траву мы заготовляли на ночь, так как днем нам не пришло в голову разжечь костер, дым от которого очень легко выдал бы наше убежище.

Вообще-то мы не очень боялись оказаться раскрытыми. Мы ехали по такому каменистому пути, что преследователи наверняка не смогут разобрать наши следы.

Обследуя седельный карман своего верблюда, я сделал своеобразное открытие: там было довольно много денег.

Наши верблюды устали, и мы тоже; веревки, которыми был связан пленник, были прочны, поэтому мы могли соснуть. Конечно, я разделил с Халефом вахты. Так прошли последние дневные часы, и наступила ночь. Моя вахта была на рассвете. Мое внимание привлек приближающийся легкий шорох. Я высунулся из трещины и увидел крадущегося человека. Я сразу же узнал в нем представителя племени атейба и вышел из расселины.

— Хвала Аллаху, что я вижу тебя, эфенди! — приветствовал он меня. — Шейх выслал меня вперед, чтобы разведать, здесь ли вы. Теперь мне не надо возвращаться, так как это и будет знаком того, что я встретил вас здесь.

— Кого ты еще надеешься найти здесь, кроме меня?

— Твоего слугу Халефа, дочь племени атейба и, возможно, даже Абузейфа — как пленника.

— Почему ты считаешь, что все они здесь?

— Эфенди, об этом нетрудно догадаться. Ханне приехала в лагерь одна с двумя верблюдами и рассказала, что ты был в Мекке и бежал. Дочь Малика уехала с тобой и наверняка тебя не бросила, хотя ты и совершил великий грех. Халеф поехал за тобой, а в горах преследователи нашли застреленную лошадь джехеина, его же самого там не было. Следовательно, вы забрали его с собой. Конечно, об этом могли догадаться только мы, но не другие.

— Когда шейх будет здесь?

— Может быть, через час.

— Тогда пойдем внутрь.

Он едва удостоил пленника взглядом и сразу же улегся спать. В указанное время к пещере прибыл маленький караван. Его разгрузили, убрав все вещи внутрь. Я ожидал от шейха упреков, но первый его вопрос был совсем о другом:

— Ты пленил джехеина?

— Да.

— Он здесь?

— Здесь, целый и невредимый.

— Тогда мы будем его судить!

Пока все устроились, наступил полдень. Скоро должен был начаться суд. Люди собрались в круг, в середину которого внесли Абузейфа. Меня тоже пригласили участвовать в переговорах и усадили рядом с шейхом Маликом.

— Эфенди, — начал тот, — я слышал, ты утверждаешь, что имеешь права на этого человека, и я знаю, что это правда. Не хочешь ли уступить нам свои права или решить его судьбу вместе с нами?

— Я буду решать вместе с вами и с Халефом, так как у него тоже есть право на месть Абузейфу.

— В таком случае развяжите пленного!

Его развязали, но пленник остался неподвижно лежать, словно был мертв.

— Абузейф, встань, чтобы дать ответ! Пленник не двигался. Он даже не поднял век.

— Он потерял язык. Вы видите это, люди. Почему же тогда мы должны говорить с ним? Он знает, что сделал, и мы об этом также знаем. К чему здесь вопросы, к чему слова? Я говорю, что он должен умереть, став пищей шакалам, гиенам и коршунам. Кто согласен с моими словами, может это высказать.

Все согласились. Один я хотел наложить вето на смертную казнь, но мне помешало непредвиденное происшествие. А именно, при последних словах шейха пленный внезапно вскочил на ноги и рванулся между двумя атейба к выходу. Раздался громкий крик, потом все тоже вскочили, порываясь преследовать беглеца. Он очень сильно провинился и по законам пустыни заслуживал непростой смерти. Тем не менее я не мог проголосовать за такое наказание. Возможно, Абузейфу удастся уйти. Но если бы это случилось, мы не смогли бы ни часу оставаться в пещере.

Я надолго остался один. Старый шейх вернулся первым. Он не мог тягаться с молодыми.

— Почему ты не поспешил за ним, эфенди? — спросил он меня.

— Потому что твои храбрецы поймают его без моей помощи. Схватят они его?

— Этого я не знаю. Он хорошо бегает, и, когда мы выскочили из пещеры, его уже и след простыл. Если мы его не поймаем, то должны будем немедленно бежать отсюда, потому что он узнал про нашу пещеру.

Один за другим возвращались люди атейба. Они не обнаружили беглеца и даже не заметили его следов. Позднее пришел Халеф и, наконец, последней — дочь шейха, у которой даже ноздри раздувались от ярости. Короткие переговоры показали: беглеца никто не видел. Он получил преимущество из-за всеобщего замешательства. Помогло ему и то, что в узком проходе за ним мог погнаться только один человек. Грунт же снаружи был таков, что следы на нем были незаметны.

— Слушайте, люди, — сказал шейх, — он выдаст наше убежище. Что мы предпочтем — немедленно выступать или попытаться еще раз поймать его, на этот раз отправившись верхом? Если мы оцепим окрестности, вполне возможно, что заметим Абузейфа.

— Мы не побежим, мы будем искать его, — сказала дочь шейха.

Остальные согласились.

— Хорошо, тогда возьмите своих верблюдов и следуйте за мной. Тот, кто доставит беглеца — живого или мертвого, — получит много денег.

Тогда выступил Халеф и сказал:

— Я уже заслужил награду. Отец Сабли лежит мертвый у входа в пещеру.

— Где же ты его отыскал? — спросил шейх.

— Господин, ты должен знать, что мой сиди великолепно разбирается как в ведении боя, так и в чтении следов. Он научил меня отыскивать следы на песке и в траве, на голой земле и в скалах. Он научил меня, как надо рассуждать в ходе преследования беглеца. Я первым, вслед за Абузейфом, вырвался из пещеры, но увидеть его уже не смог. Я рванулся сначала налево, потом направо, вверх по склону и вниз, но никаких следов беглеца не заметил. Тогда я подумал, что Абузейф умнее всего поступил бы, если бы спрятался сразу же у выхода из пещеры. Я заглянул за ближайший камень и обнаружил его. Мы схватились, и мой нож достал до его сердца. Я покажу вам мертвеца.

Все атейба пошли за Халефом, чтобы увидеть мертвого Абузейфа, а я снова остался в пещере. Вскоре они, торжествуя, возвратились.

— Что ты потребуешь в награду? — спросил шейх маленького храбреца.

— Господин, я прибыл из далекой страны, в которую, может быть, никогда не вернусь. Если ты посчитаешь меня достойным, то прими в свое племя.

— Ты хочешь стать одним из атейба? Что на это скажет твой хозяин?

— Он согласен с этим. Не правда ли, сиди?

— Да, — сказал я. — Я соединяю свое желание с твоим.

— Что касается меня, я бы сразу согласился, — разъяснил шейх. — Но я должен сначала спросить своих людей. Усыновление чужого — важное дело, которое требует много времени. Есть у тебя родственники здесь, поблизости?

— Нет.

— Не возлагал ли ты на себя кровную месть?

— Нет.

— Ты суннит или шиит?

— Последователь сунны.

— У тебя на самом деле еще не было ни жены, ни детей?

— Нет.

— Если это так, мы бы могли сейчас же посоветоваться с остальными.

— А не можешь ли ты посоветоваться сейчас о чем-нибудь другом!

— О чем?

— Сиди, разве ты не хочешь сказать вместо меня?

Я поднялся и принял достойную позу. Потом начал речь:

— Слушай мои слова, о шейх, и пусть Аллах откроет тебе сердце, чтобы нашли они дорогу в милосердие твоей воли. Я, Кара бен Немей, эмир среди талебов и героев во Франкистане, приехал сначала в Африку, а потом в эту страну, чтобы посмотреть на ее жителей и совершить великие дела. Для этого мне был нужен слуга, понимающий все наречия на востоке и западе, умный и мудрый, не боящийся ни львов, ни гепардов, ни людей. Я нашел этого Хаджи Халефа Омара бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Гассара и был очень дружен с ним до сего дня. Он силен, как дикий вепрь, верен, как левретка, умен, как фенек, и быстр, как антилопа. Мы сражались над солеными безднами шотта. Мы проваливались под соль, но все же выжили. Мы победили степных и пустынных зверей. Мы сопротивлялись злому самуму. Мы даже проникли до границ Нубии и освободили пленницу, цветок среди самых дорогих цветков, из власти ее мучителя. Потом мы доехали до Белад эль-Араба, а что мы здесь пережили, вы уже знаете и сами стали свидетелями этого. Потом он уехал в Мекку с Ханне, твоей внучкой. Она для видимости стала его женой, и он подписал договор, что отдаст ее назад. Но тем временем Аллах руководил их сердцами, и они полюбили друг друга так, что теперь уже никогда не смогут разлучиться. Ты, Хаджи Малик эфенди ибн Ахмед Хади эль-Айни бен Абуали Эль-Бесами Абушихаб Абдуллатиф эль-Ханифи, мудрый и неустрашимый шейх сынов атейба. Твоя проницательность скажет тебе, что такого спутника, как Халеф, я ни за что от себя не отпустил бы. Однако я желаю, чтобы он стал счастливым, а поэтому обращаюсь к тебе с просьбой принять его в племя атейба и разорвать договор, в котором он обещал тебе отдать свою жену. Я знаю, что ты выполнишь эту мою просьбу, а я, если когда-нибудь вернусь к себе на родину, стану распространять по всем западным странам хвалу тебе и твоим людям. Селям!

Все внимательно меня слушали. По окончании моей речи Малик ответил:

— Эфенди, я знаю, что ты — знаменитый эмир народа немей, хотя ваши имена такие короткие, словно клинок женского ножа. Ты явился султаном, который неузнанным вершит великие деяния, и еще дети наших детей будут рассказывать о твоем геройстве. Хаджи Халеф Омар состоит при тебе как бы визирем, чья жизнь принадлежит только его султану. Вы пришли в наши палатки, чтобы оказать нам высокую честь. Мы любим тебя и его… и мы соединим свои голоса, чтобы сделать его сыном нашего племени. Я поговорю с его женой, и если она захочет остаться с ним, я разорву договор, как ты об этом попросил, потому что Хаджи Халеф Омар — храбрый воин, убивший Абузейфа, вора и разбойника. А теперь позволь нам приготовить трапезу, чтобы отпраздновать смерть врага, а потом мы устроим достойный совет. Ты — наш друг и брат, хотя и принадлежишь к другой, не нашей вере. Селям, эфенди!

Глава 8

НА ТИГРЕ

Совсем перед закатом мы причалили на лодке к берегу Тигра. Вся местность вправо и влево от реки представляла собой кладбище, одно большое ужасающе пустынное место погребения. Руины Древнего Рима и античных Афин освещаются лучами солнца. Гигантские памятники Древнего Египта возвышаются до неба. Они достаточно ясно свидетельствуют о могуществе, богатстве и художественном вкусе всех народов, которые их возводили. А здесь, на Тигре и Евфрате, лежат только заброшенные груды развалин, мимо которых небрежно проскачет бедуин, даже не замечая, что под копытами его лошади лежат погребенные радости и стенания многих тысяч людей.

Вместе с атейба я перебрался в пустыню Эн-Наман, поскольку не осмелился показаться на западе Аравии. Близость Маската соблазнила меня посетить этот город. Я поехал туда один, безо всякого сопровождения, и осмотрел его прославленные крепостные стены, его укрепленные улицы, его мечети и построенные португальцами церкви; я восхищался набранной из белуджей [100] личной гвардией имама и, наконец, устроился в одной из открытых кофеен, чтобы позволить себе наслаждение чашечкой кешре. Этот напиток варится из скорлупы кофейных зерен, приправляемых корицей и гвоздикой. Из задумчивости меня вывела чья-то фигура, загородившая вход. Я взглянул в этом направлении и увидел лицо, достойное более подробного описания.

Высокий серый цилиндр украшал удлиненную голову, которая была сущей пустыней, если говорить о волосах. Бесконечно широкий рот с тонкими губами наступал на нос, который, правда, и так уже был острым и довольно длинным и стремился, кажется, достать до подбородка. Голая, тощая шея торчала из очень широкого, отложного, безукоризненно отглаженного воротничка рубашки; ниже виднелся серый клетчатый сюртук и серые клетчатые брюки, точно такие же гетры и пыльно-серые сапоги. В правой руке этот серо-клетчатый человек держал инструмент, очень похожий на кирку, а в левой — двуствольный пистолет. Из внешнего наружного кармана выглядывал сложенный листок газеты.

— Vermyn kahve [101]! — картаво произнес он голосом, напоминавшим воробьиный щебет.

Серо-клетчатый опустился на некое сооружение, которое, собственно говоря, должно было служить столом, но пришелец использовал его как сиденье. Он получил кофе, склонил к напитку нос, втянул его запах, потом выплеснул содержимое на улицу, а чашку поставил на земляной пол кофейни.

— Vermyn tutun [102]! — опять приказал он.

Гость получил уже раскуренную трубку, один раз затянулся, выпустил дым через нос, сплюнул и бросил трубку возле чашки.

— Vermyn… — Он задумался, но турецкое слово никак не приходило на ум, а арабским серо-клетчатый, видимо, не владел. Поэтому он без обиняков прокартавил: — Vermyn ростбиф!

Хозяин кофейни его не понял.

— Ростбиф! — повторил гость, исполняя сложную пантомиму, в которой приняли участие рот и все десять пальцев.

— Кебаб! — пояснил я хозяину, который сейчас же исчез за дверью, чтобы приготовить блюдо. Оно состояло из маленьких четырехугольных кусочков мяса, жарившихся над огнем на вертеле.

Тецерь англичанин одарил своим вниманием и меня.

— Араб? — спросил он.

— No.

— Турок?

— No.

Тогда он, полный надежды, вскинул жидкие брови.

— Englishmen?

— Нет, я немец.

— Немец? Что здесь делать?

— Пить кофе!

— Very well! Кто вы такой?

— Я… writer.

— А! Что писатель здесь, в Маскате, делает?

— Осматривает город.

— А потом?

— Пока не знаю.

— Деньги есть?

— Да.

— Как звать?

Я назвался. Его рот открылся так, что тонкие губы образовали равносторонний четырехугольник, позволивший увидеть широкие и одновременно длинные зубы англичанина. Брови поднялись еще выше, чем прежде, а нос вильнул кончиком, как будто хотел разведать, чем разродится на это отверстие под ним. Потом он схватился на отворот сюртука, вытащил из внутреннего кармана записную книжку, перелистал ее и только потом протянул руку вверх, чтобы снять шляпу и слегка поклониться мне.

— Welcome, sir! Я знаю вас!

— Меня?

— Yes, очень!

— Могу спросить, откуда?

— Я друг сэра Джона Раффли, члена Traveller-Club [103], Лондон, Mear Street, 47.

— В самом деле? Вы знаете сэра Раффли? Где он теперь?

— В путешествии, но где, не знаю. Вы были с ним на Цейлоне?

— Разумеется.

— Охотились на слонов?

— Да.

— А потом на море в Girl-Robber [104]?

— Точно.

— Время у вас есть?

— Хм! Почему вы задали этот вопрос?

— Я читал про Вавилон… Ниневию… раскопки… поклонников дьявола. Я хочу… тоже копать… Достать Fowling bulls… [105] Подарить Британскому музею. Я не знаю арабского… С удовольствием возьму желающего. Примете участие? Я заплачу хорошо, очень хорошо.

— Могу я узнать ваше имя?

— Линдсей, Дэвид Линдсей… Титула нет… Не надо говорить «сэр Линдсей».

— Вы действительно направляетесь на Тигр и Евфрат?

— Yes. У меня есть пароход… поднимусь вверх… сойду на берег… пароход подождет или вернется назад в Багдад — куплю лошадь и верблюда… Буду путешествовать, охотиться, делать раскопки, находки передам в Британский музей. Вы примете участие?

— Мне милее всего путешествовать самостоятельно.

— Естественно! Но вы можете меня оставить, когда захотите… Я хорошо заплачу, отлично заплачу… Примите только участие.

— Будет еще кто-нибудь?

— Сколько захотите… но лучше: я, вы, двое слуг.

— Когда вы отправляетесь?

— Послезавтра… завтра… хоть сегодня!

Более удачного предложения мне нельзя было ожидать. Я раздумывал недолго и принял его. Конечно, я выторговал условие: в любое время за мной оставляется возможность пойти своим путем. Англичанин провел меня в гавань, где стоял прелестный маленький пароходик, и уже через полчаса я заметил, что не мог бы пожелать себе лучшего спутника. Он хотел охотиться на львов и прочих всевозможных зверей, посетить поклонников дьявола и обязательно откопать Fowling bull, как он его называл, — крылатого быка, чтобы подарить его Британскому музею. Планы были авантюрными, и именно поэтому они нашли полную мою поддержку. В своих странствиях я встречал и более чудаковатых людей.

К сожалению, он не отпустил меня к атейба. За моими вещами отправили посланца. Тот же самый человек должен был известить Халефа, куда я еду. Когда посланный вернулся, он рассказал мне, что Халеф еще с одним атейба поедут по суше к арабским племенам абу-зальман и шаммар, чтобы переговорить с ними о присоединении атейба. Он возьмет с собою моего хеджина и сумеет меня найти.

Получить такое известие мне было приятно. То, что в посланники выбрали Халефа, еще раз доказывало мне, что паренек стал любимцем своего тестя.

Мы прошли по Персидскому заливу, осмотрели Басру и Багдад, а потом отправились вверх по Тигру, к тому самому месту, возле которого пристали нынче вечером.

Чуть повыше нашей стоянки в Тигр впадал Малый Заб, и берега по обе стороны реки поросли густыми тростниковыми джунглями. Как уже сказано раньше, наступила ночь. Несмотря на это, Линдсей настоял на том, чтобы сойти на берег и поставить палатки. Мне не очень хотелось это делать, но я не мог бросить его одного на берегу, а поэтому последовал за ним. Команда парохода состояла из четырех человек; с рассветом они должны были возвращаться в Багдад, и англичанин, вопреки моему совету, принял решение выгрузить все, даже четырех лошадей, купленных в Багдаде.

— Было бы лучше, если бы мы не делали этого, сэр, — предупредил я его.

— Почему?

— Потому что мы могли бы это сделать завтра днем.

— Пойдет и вечером… Хорошо заплачу!

— И нам, и лошадям на судне безопаснее, чем на суше.

— Здесь есть воры… грабители… убийцы?

— Арабам иногда не надо верить. Мы еще не устроились.

— Не верить им и тем не менее устраиваться… У нас есть ружья. Любой мошенник будет убит!

Он не отступил от своего намерения. Только через два часа мы справились с работой. Мы поставили две палатки, а между ними и берегом привязали лошадей. После ужина отправились спать. Мне досталась первая вахта, слугам — вторая и третья, Линдсею — четвертая. Ночь была чудесной.

Когда моя вахта закончилась, я разбудил слугу и надлежащим образом проинструктировал его. Слугу звали Билл. Он был ирландцем и производил такое впечатление, будто сила его мускулов раз в тридцать превышает силу духа. Он лукаво ухмыльнулся моим наставлениям, а потом стал расхаживать туда-сюда. Я заснул.

Проснулся я не сам — меня дергали за руку. Линдсей стоял передо мной в своей клетчатой одежде, которую он даже в пустыне не собирался снимать.

— Сэр, проснитесь!

Я вскочил на ноги и спросил:

— Что случилось?

— Хм… да!

— Что?

— Неприятность!

— Что?!

— Лошадей нет!

Я вышел и осмотрел колья, к которым были привязаны лошади. На них еще висели концы веревок — их перерезали.

— Их украли!

Губы Линдсея вытянулись в ромб, и он, очень довольный, рассмеялся.

— Yes! Кто?

— Воры!

Он сделал еще более довольное лицо.

— Very well, воры… Где они?.. Как их зовут?

— А я откуда знаю?

— No… я тоже не знаю… Хорошо, очень хорошо!.. Это есть приключение!

— С момента кражи не прошло и часа. Подождем еще пяток минут. Тогда будет достаточно светло, чтобы разобрать следы воров.

— Хорошо… Отлично! Мы — охотники прерий… Искать следы… преследовать… убивать… Превосходно… Хорошо заплачу, очень хорошо! — Он вошел в свою палатку, чтобы заняться необходимыми приготовлениями.

Через короткое время в сумеречном свете утра я различил следы шести человек и поделился с ним этим открытием.

— Шестеро? А нас сколько?

— Только двое. Еще двоих мы должны оставить при палатках, а пароход тоже останется, пока мы не вернемся.

— Yes! Отдать необходимые распоряжения, а потом — вперед!

— Вы быстрее передвигаетесь, или я должен взять с собой Билла?

— Билл? Зачем же я приехал на Тигр! Приключения! Я бегаю хорошо… Бегаю, как олень!

Отдав необходимые распоряжения, он забросил ружье и загадочную кирку за спину и последовал за мной. Наша задача заключалась в том, чтобы догнать воров, прежде чем они встретятся с более крупным отрядом, а поэтому я шел так быстро, как только мог. Длинные, облаченные в клетчатые одежды ноги моего спутника тоже не отставали.

Не успели мы немного отойти, как брюки наши окрасились цветочной пыльцой. Несмотря на высокие травы, следы читались очень отчетливо. Наконец они привели нас к протоке, шумно сбегавшей с Джебель-Джехеннем. В этом месте следы вывели нас к месту, вытоптанному копытами лошадей. Подробное изучение местности показало, что отсюда уходят следы не четырех, а десяти лошадей. Двое из шести конокрадов до нападения на наш лагерь бежали, а не ехали верхом. Здесь воры прятали своих лошадей.

Линдсей состроил недовольную мину.

— Плохо… Я в ярости!

— Чем она вызвана?

— Они уйдут!

— Почему?

— У них у всех теперь есть лошади… а мы бежим.

— Ба! Тем не менее я их догоню, если только… вы выдержите. Но это совершенно не нужно. Придется не только смотреть, но и стрелять.

— Так стреляйте!

— Намеренно ли воры пришли в наш лагерь?

— Хм!

— Возможно, пожалуй, и нет. Мне кажется, что они следовали за судном по берегу, к которому мы вчера пристали. Случайно ли их след уходит на запад, или это объясняется только тем, что воры не решились переправиться через реку при высокой воде, да еще с чужими лошадьми?

— Значит, они делают обход?

— Да. Они ищут брод или более удобное место для переправы, а потом опять повернут в прежнем направлении.

— Хорошо, очень хорошо… прекрасно! — Он сбросил одежду и подошел к берегу.

— Да, сэр! Вы хороший пловец?

— Yes!

— Здесь не самое подходящее место для переправы, если вы, конечно, хотите сохранить одежду и оружие сухими. Накрутите одежду тюрбаном на вашу шляпу!

— Хорошо… очень хорошо… Сделаю!

Я тоже скатал из одежды тюк и укрепил его на голове. Потом мы вошли в воду. Этот англичанин был на самом деле столь же искусным пловцом, как и выносливым бегуном. Мы удачно переправились и снова оделись.

Линдсей полностью смирился с моим главенством. Мы поспешно преодолели еще примерно две английские мили, направляясь на юг, а потом повернули к западу, где гряда холмов давала далекий обзор. Мы поднялись на высоту и огляделись. Куда только хватало глаз, нигде не было видно живого существа.

— Nothing! Ничего… ни души… скверно!

— Хм, и я ничего не вижу!

— Если вы заблуждаетесь… что тогда?

— Тогда у нас еще есть время преследовать их там, на речке. У меня еще никто безнаказанно не крал лошадь, и я вернусь, лишь когда отберу четырех наших лошадок.

Я тоже.

— Нет. Вы должны оставаться при своих вещах.

— Вещи? Ба! Пропадет — куплю новые… Охотно заплачу за приключение… Очень хорошо.

— Стоп! А вон там, на горизонте, вы не видите какое-то движение?

И я указал рукой направление. Он вытаращил глаза, широко раскрыл рот и расставил ноги. Его ноздри раздувались — он выглядел так, словно его орган обоняния тоже наделен свойством видения или по меньшей мере даром предвидения.

— Верно… я тоже вижу!

— Это приближается к нам.

Yes! Если это они, я их всех перестреляю!

— Сэр, это же люди!

— Это воры! Их надо застрелить… непременно!

— Мне жаль, но в таком случае я вынужден вас оставить.

— Оставить? Почему?

— Я защищаю свою жизнь, если на меня нападут, но без нужды людей не убиваю. Думаю, вы истинный англичанин?

— Well! Englishmen… Nobleman… Gentleman… [106] не будет убивать… только возьмет лошадей!

— Кажется, вы в самом деле такой.

— Yes! Десять точек… правильно!

— Четыре свободных, шесть под всадниками.

— Хм! Вы хороший охотник… Вы правы… Сэр Джон Раффли много рассказывал… Оставайтесь со мной… Хорошо заплачу, очень хорошо!

— Стреляете вы метко?

— Хм, очень нормально!

— Так пойдемте. Мы должны отступить, чтобы они нас не заметили. Наша позиция будет внизу, между холмами и рекой. Мы пройдем еще минут десять дальше к югу. Там холм так плотно подходит к воде, и ускользнуть им от нас не будет никакой возможности.

Теперь мы торопливо сбежали вниз и скоро достигли указанного мною места. Река была окаймлена тростниками и бамбуком, а у подножия холма росли мимозы и высоченная полынь. Для укрытия у нас было достаточно места.

— И что теперь? — спросил англичанин.

— Вы устроитесь здесь, в тростниках, и позволите людям пройти. Я спрячусь за мимозами, у выхода из этой теснины. Когда воры окажутся между нами, мы оба выступим. Стрелять буду я один, потому что я, видимо, лучше разбираюсь в обстановке, а вы употребите свое оружие только по особому моему приказу или если вашей жизни будет грозить серьезная опасность.

— Well… Хорошо, очень хорошо… Великолепное приключение!

Он исчез в тростнике, я тоже выбрал себе укромное место. Уже через короткое время мы услышали стук копыт. Они поехали мимо Линдсея без какого-либо дурного предчувствия, не озираясь, после чего я увидел вынырнувшего из тростников англичанина и вышел из укрытия. Мгновенно они остановили лошадей. Ружье висело у меня за спиной, в руках был штуцер.

— Селям алейкум!

Дружеский привет ошеломил их.

— Алейк… — начал было один из них. — Что ты здесь делаешь?

— Жду моих братьев, которые должны мне помочь.

— Какая помощь тебе нужна?

— Видишь, я без лошади. Как смогу я теперь проехать по пустыне? У тебя четыре лишних лошади. Не хочешь ли продать мне одну из них?

— Мы не продадим ни одной из этих лошадей!

— Я слышал, что ты любимец Аллаха. Ты только потому не хочешь продавать лошадей, что твое доброе сердце желает подарить ее мне.

— Да исцелит Аллах твой разум! И дарить тебе лошадь я не буду.

— О, образец милосердия, ты когда-нибудь четырехкратно отведаешь райское блаженство, потому что ты не хочешь продать мне одну лошадь — ты собираешься подарить все четыре.

— Аллах керим! Этот человек несомненно и по-настоящему сошел с ума.

— Подумай, брат мой, что сумасшедшие берут то, что им не отдают добровольно! Обернись-ка! Возможно, ты дашь тому человеку то, в чем отказываешь мне.

Только теперь, при виде англичанина, ситуация стала им полностью ясной. Они наставили копья, словно готовились в атаку.

— Что вы хотите? — спросил меня говоривший.

— Вернуть наших лошадей, которых вы на рассвете у нас украли.

— Человек, ты действительно безумен! Если бы мы у тебя взяли лошадей, то ты бы не смог догнать нас пешком!

— Ты думаешь? Вы знаете, что эти четыре лошади принадлежат франкам, которые прибыли на пароходе. Как могли вы подумать, что франков можно безнаказанно обкрадывать и что они не умнее вас! Я знал, что вы сделаете крюк по реке, приплыл сюда и оказался здесь быстрее вас. Но вы ошиблись. Я не хочу проливать кровь, поэтому прошу вас отдать мне лошадей подобру-поздорову. Тогда вы сможете ехать, куда хотите.

Он засмеялся:

— Вас двое, а нас шестеро.

— Хорошо! Пусть каждый делает то, что ему нравится.

— Освободи дорогу!

Он выставил украшенное страусиными перьями копье и направил свою лошадь прямо на меня. Я вскинул штуцер: раздался выстрел, конь и всадник упали. Мне и минуты не потребовалось, чтобы еще пять раз прицелиться и пять раз нажать на спусковой крючок. Все лошади рухнули на землю, и только наши, связанные вместе, остались невредимыми. Тот, кто держал их вначале на привязи, отпустил. Мы воспользовались минутным замешательством, вскочили на лошадей и помчались прочь.

В спину нам слышался яростный крик арабов. Мы не обратили на него внимания, привели в порядок сбрую и, смеясь, помчались в направлении нашего лагеря.

— Magnificent… Великолепно… прекрасное приключение… Стоит ста фунтов! Нас двое, а их шестеро… они у нас взяли четырех лошадей, мы у них отобрали шесть… Отлично… великолепно! — сказал Линдсей и засмеялся.

— Счастье, что это так отлично, так великолепно прошло, сэр. Будь наши животные боязливыми, мы бы не уехали так быстро и могли очень легко получить несколько пуль.

— Мы тоже сделаем крюк или поедем прямо?

— Прямо. Мы знаем наших лошадей — они преодолеют переправу.

Скоро мы вернулись к своим палаткам. Почти сразу после нашего прибытия пароход отчалил, и мы остались одни в пустыне.

— Теперь — только на Тигре, — сказал он. — Теперь отправимся на поиски Fowling bulls и других древностей!

Бравый англичанин, конечно, очень много читал и слышал о раскопках в Хорсабаде, Куфьюнджике, Хаммум-али, Нимруде, Кешафе и Эль-Хатаре; при чтении ему пришла в голову мысль: опираясь только на свои силы, обогатить собрание Британского музея и благодаря этому стать знаменитым.

— Сейчас же? — спросил я его. — Не выйдет!

— Почему? Я прихватил с собой кирку.

— О, этим вы много не сделаете. Кто хочет здесь копать, должен сначала договориться с правительством…

— Правительством? Каким?

— Турецким.

— Ба! Разве Ниневия принадлежала туркам?

— Разумеется, нет, потому что тогда турок и в помине не было. Но теперь развалины находятся на турецкой земле, хотя здесь рука султана не столь могуча. Настоящие хозяева здесь — арабские кочевники, и тот, кто хочет вести раскопки, прежде всего должен установить дружеские отношения с ними, потому что иначе он не будет уверен в сохранности ни своего имущества, ни собственной жизни. Поэтому я вам и советовал взять подарки для местных властей.

— Шелковые одежды?

— Да, их здесь больше всего спрашивают, да и по месту они удобны.

— Well… Так вы хотите установить дружественные связи… но сейчас же, немедленно… нет?

Я знал, что он не отступится от своих планов, и не намеревался, конечно, теперь в них вмешиваться.

— Я согласен. Только спрашивается, какому главарю надо прежде всего засвидетельствовать свое почтение.

— Посоветуйте!

— Самое могущественное племя называется эль-шаммар. Их пастбища расположены вверх по течению, на южных отрогах гор Синджар и на правом берегу Тартара.

— Как далеко отсюда Синджар?

— Ровно градус широты.

— Очень далеко. А другие арабские племена здесь есть?

— Обеиды, абу-зальман, абу-ферхан… однако никогда нельзя точно определить, где надо искать эти орды, ибо они постоянно перемещаются. Когда их стада съедят все в округе, кочевники складывают палатки и меняют место жительства. При этом отдельные племена живут в постоянной кровавой вражде между собой; они избегают друг друга, и это в немалой степени способствует бродячей их жизни.

— Прекрасная жизнь… Интересные приключения… Найти развалины… Много рассказывать… Отлично… Великолепно!

— Самое лучшее — заехать в пустыню и спросить у первого встречного бедуина о месте стоянки ближайшего племени.

— Хорошо… Well… Очень хорошо! Сразу же поскачем и спросим!

— Сегодня мы бы могли еще остаться здесь!

— Остаться и не копать? Нет… не пойдет! Долой палатку и прочь отсюда!

Я вынужден был предоставить ему свободу действий, тем более что, поразмыслив, убедил себя: из-за сегодняшнего столкновения лучше поскорей оставить эти места. Итак, мы сняли легкие палатки. Их должны были принять на себя лошади наших слуг. Потом мы вскочили в седла и направились к озеру Сабака.

Это была великолепная скачка по усыпанной цветами степи. Каждый шаг лошадей поднимал в воздух все новые и новые благоухания. Даже обширные и сочнейшие североамериканские прерии я не мог бы сравнить с этим краем. Выбранное нами направление оказалось удачным, поскольку не позднее чем через час впереди появились три всадника. Они производили неизгладимое впечатление в своих развевающихся плащах и в тюрбанах, увенчанных страусиными перьями. С громким воинственным криком они мчались прямо на нас.

— Они что-то кричат. Они будут нас колоть? — спросил англичанин.

— Нет. Таковы приветствия у этих людей. Кто при этом испугается, тот больше не считается мужчиной.

— Давайте будем мужчинами.

Он сдержал слово и даже глазом не моргнул, когда один из всадников направил острие своего копья прямо ему в грудь и только тогда, вздыбив своего коня, остановил его, когда кончик копья почти коснулся груди Линдсея.

— Селям алейкум! Что вы здесь ищете? — приветствовал нас всадник.

— Из какого ты племени?

— Из племени хаддединов, которые принадлежат к великой нации шаммаров.

— Как имя твоего шейха?

— Его зовут Мохаммед Эмин.

— Он далеко отсюда?

— Если ты хочешь попасть к нему, мы будем вас сопровождать.

Они развернулись и присоединились к нам. В то время как мы — и слуги вместе с нами — сидели в седлах в достойных позах, арабы скакали вокруг нас по широкой дуге, показывая свое искусство верховой езды. Их главный трюк заключался в том, чтобы остановиться на полном скаку, причем мне бросилось в глаза, что их лошади были, конечно, утомленными и немножко загнанными. Я полагаю, что вправе сделать некоторое обобщение: этих всадников в любом отношении превзошел бы первый попавшийся индеец на своем мустанге. Однако англичанину понравилось представление.

— Великолепно! Хм, так я не могу… сломал бы шею!

— Я видывал и лучших всадников.

— А! Где?

— Скачку не на жизнь, а на смерть в американском диком лесу, на замерзшей речке, когда у лошади нет подков, или в каменистом каньоне — это нечто совершенно иное!

— Хм! Я тоже поеду в Америку… Скакать в диком лесу… по речному льду… в каньоне… Прекрасное приключение!.. Что говорят эти люди?

— Они поприветствовали нас и спросили, зачем мы приехали. Они довезут нас до своего шейха. Его зовут Мохаммед Эмин, и он вождь хаддединов.

— Это храброе племя?

— Все эти люди называют себя храбрыми и до определенной степени такими оказываются. Это неудивительно. Женщина здесь должна делать все, мужчина же — ничего, только лишь скакать, курить, грабить, воевать, болтать и бить баклуши.

— Прекрасная жизнь… великолепная… Я хотел бы стать шейхом… много копать… найти много Fowling bulls и послать их в Лондон… Хм!

Равнина становилась все оживленнее, и мы поняли, что приближаемся к стоянке хаддединов. Большая часть племени еще находилась на перекочевке.

Мы очутились посреди многотысячных стад овец и верблюдов. Куда только ни бросишь глаз — справа и слева от нас, впереди и позади нас — волновалось море пасущихся, бродящих животных. Мы видели длинные вереницы волов и ослов, нагруженных черными палатками, пестрыми коврами и огромными котлами. На эти горы утвари привязывают стариков и старух, которые больше не в состоянии ни ходить, ни держаться в седле без опоры. Иногда какое-нибудь животное перевозит малышей, так глубоко посаженных в седельные сумки, что в маленькие отверстия выглядывают только головки. В таких случаях для сохранения равновесия на другой бок вьючному животному приторачивают молодых ягнят и козочек, которые с нежным блеянием выглядывают из сумок. За стадами идут девушки, одетые только в плотно прилегающие к телу длинные арабские рубашки, матери с детьми на плечах, мальчишки, подгоняющие перед собой барашков. Погонщики одногорбых дромадеров, сидя верхом на своих царственных животных, ведут рядом с собой, в поводу, своих благородных лошадей. И наконец шествие замыкают многочисленные всадники, которые, вооружившись опушенными перьями копьями, гоняются по равнине за отбившимся, не желающим выдерживать порядок движения скотом.

Особые группы образуют скаковые верблюды, предназначенные в основном для перевозки женщин. Я очень часто видел в Сахаре джеммелов, на которых женщины путешествовали в похожих на люльки корзинах. Но такого приспособления, как здешнее, мне еще не встречалось. Оно составлено из двух солидных жердей длиной по десять локтей, а то и больше, которые кладутся поперек верблюжьей спины — перед горбом и за ним. Концы жердей сближают и связывают стеблями тростника или веревками. Это сооружение украшается бахромой и шерстяными кистями всех цветов, нитками жемчуга и ракушками точно так же, как седло и сбруя. Между жердями, на самом горбу, покоится устройство, состоящее из толстого бруса и матерчатого перекрытия, очень похожего на полицейскую будку. Оно тоже увешано разного рода кистями. Все сооружение необыкновенно вытянуто в высоту, и когда оно появляется на горизонте, колышущееся от покачиваний верблюда, то его можно принять за огромную бабочку или гигантскую стрекозу, то поднимающую, то опускающую крылья.

Наше появление вызывало в каждой группе бедуинов плохо скрываемый интерес. Конечно, я привлекал куда меньшее внимание, чем сэр Линдсей, в котором, так же как и в его слугах, с первого взгляда можно было признать европейцев. В своем серо-клетчатом наряде Линдсей поражал здешних жителей куда больше, чем это сделал бы араб в живописной одежде на какой-нибудь людной площади Мюнхена или Лейпцига.

Мы двигались за своими проводниками до тех пор, пока не заметили очень большую палатку, перед которой было воткнуто в землю множество копий, свидетельствующих, что мы оказались перед палаткой вождя. Вокруг в это самое время вырастали другие палатки.

Двое арабов-проводников спрыгнули на землю и вошли в шатер вождя. Через несколько мгновений они появились вновь в сопровождении третьего, имевшего наружность патриарха. Именно так должен был выглядеть Авраам, когда вышел из своего дома у дубравы Мамре, чтобы приветствовать своих гостей: снежно-белая борода свисала ему на грудь, тем не менее старик производил впечатление бодрого человека, способного перенести любой недуг. Его темные глаза смотрели на нас не очень-то приветливо и дружелюбно. Он поднес руку к сердцу и поздоровался: «Селям!»

Таково приветствие ревностного магометанина, когда к нему приходит неверный. А каждого правоверного он принимает словами «селям алейкум!».

— Алейкум! — ответил я и соскочил с лошади.

Он посмотрел на меня, словно осмысливая мой ответ, а потом сказал:

— Ты мусульманин или гяур?

— С каких это пор сын благородного племени шаммаров принимает своих гостей подобным вопросом? Разве не предписывает Коран поить и кормить чужестранца, разве не призывает дать ему отдохнуть, не интересуясь ни его происхождением, ни доходом? Да простит тебе Аллах то, что ты принимаешь своих гостей, словно турецкий полицейский!

Как бы защищаясь, он поднял руку.

— Шаммары и хаддедины рады каждому, но только не лжецам и предателям.

При этом он бросил характерный взгляд на англичанина.

— Кого ты имеешь в виду? — спросил я.

— Людей, прибывающих с запада, чтоб натравливать пашу на сынов пустыни. А иначе зачем нужен Королеве Островов консул в Мосуле?

— Эти трое не принадлежат к консульской службе. Мы просто усталые путешественники. Мы не хотим от тебя ничего иного, кроме глотка воды для себя и горстки фиников для наших лошадей.

— Если вы не из консульства, то получите то, что желаете. Входите, добро пожаловать!

Мы привязали лошадей к воткнутым в землю копьям и проследовали в палатку. Там нам дали по кружке верблюжьего молока. Еда состояла только из тонкой черствой, полусожженной ячменной лепешки — знак того, что шейх не рассматривает нас как гостей. За то недолгое время, пока мы ели, он, не говоря ни слова, подозрительно разглядывал нас. У него, верно, были важные причины не доверять чужим. По виду же его было заметно, что ему очень хочется узнать о нас побольше.

Линдсей оглядел палатку и спросил меня:

— Плохой парень, не так ли?

— Кажется.

— Он выглядит так, как будто хочет нас съесть. Что он сказал?

— Он приветствовал нас как неверных. Мы еще не его гости, и нас здесь очень боятся.

— Не его гости? Мы же едим и пьем у него!

— Он не дал нам хлеб из своих рук и соль — тоже! Он признал в вас англичанина, а эту нацию он, кажется, ненавидит.

— Почему?

— Не знаю.

— Так спросите!

— Нельзя. Это было бы невежливо. Но я думаю, что мы это еще узнаем.

Мы управились с закуской, и я поднялся.

— Ты дал попить и поесть, Мохаммед Эмин; мы благодарим тебя и будем прославлять твое гостеприимство везде, куда только попадем. Прощай! Пусть Аллах благословит тебя и твоих подданных!

Такого быстрого прощания он не ожидал.

— Почему вы так быстро покидаете меня? Останьтесь, отдохните у нас!

— Мы пойдем, потому что солнце твоей милости светит не нам.

— Все же здесь, в моей палатке, вы в безопасности.

— Ты так думаешь? Я не верю в безопасность в черной палатке араба эш-шаммар.

Он потянулся рукой к кинжалу.

— Ты хочешь оскорбить меня?

— Нет, я только хочу сообщить тебе свои мысли. Палатка шаммара не дает даже гостю безопасности. Стало быть, куда меньше тому, кто не пользуется обычным гостеприимством.

— За такие слова я могу и заколоть тебя. Разве какой-либо шаммар нарушил законы гостеприимства?

— Они нарушаются не только в отношении чужих, но даже и в отношении членов собственного племени.

Конечно, я высказал ужасное обвинение, однако я не понимал, почему мне надо быть вежливым с человеком, который принял нас как нищих. Я продолжал:

— Ты не заколешь меня, шейх, ибо, во-первых, я сказал тебе правду и, во-вторых, мой кинжал поразит тебя прежде, чем твой — меня.

— Докажи, что ты прав!

— Я расскажу тебе одну историю. Однажды случилось, что большое могучее племя распалось на мелкие племена.

Этим племенем управлял великий храбрый шейх, в сердце которого, однако, уживались хитрость и фальшь. Его соплеменники были недовольны им и один за другим уходили. Они становились подданными вождя другого племени. Тогда шейх послал за этим вождем, велев ему явиться к себе на разговор. Тот не пришел. Тогда шейх послал собственного сына. Это был отважный и мужественный юноша, очень любивший правду. Он сказал вождю: «Следуй за мной. Аллахом тебе клянусь, что ты можешь уверенно зайти в палатку моего отца. Ручаюсь своею жизнью за твою!» Тогда ответил вождь: «Я не пошел бы к твоему отцу, даже если бы он дал тысячу клятв пощадить меня, но тебе я верю. И чтобы показать это, я пойду с тобой безо всякого сопровождения». Они сели на лошадей и поехали. Когда они вошли в палатку шейха, там было полно воинов. Вождя пригласили сесть на место шейха. Он получил угощение, он слушал дружеские речи, но после трапезы на него напали. Сын шейха хотел его спасти, но его схватили воины. Дядя шейха свалил вождя себе под ноги, зажал коленями его голову и перерезал глотку преданному главарю, как это делают с бараном. Сын шейха разорвал на себе одежды и стал упрекать отца. Конечно, он вынужден был бежать, иначе и его убили бы. Знаешь ты эту историю, шейх Мохаммед Эмин?

— Не знаю. Подобной истории не могло произойти.

— Но она тем не менее произошла, и именно в твоем собственном племени. Преданного звали Неджрис, сына шейха — Ферхан, дядю — Хаджар, а шейхом был знаменитый Софук.

Он смутился.

— Откуда ты знаешь это имя? Ты не шаммар, не обеид, не абу-зальман. Ты говоришь языком западных арабов, а твое оружие не похоже на арабское. От кого ты узнал эту историю?

— Позор всякого племени расходится столь же широко, как и слава какого-либо народа. Ты знаешь, что я сказал правду. Как я могу тебе верить? Ты хаддедин, а это племя принадлежит к шаммарам, и ты отказал нам в гостеприимстве. Мы уходим.

Взмахом руки он выразил протест.

— Ты хаджи, а находишься в обществе гяуров!

— Откуда ты взял, что я хаджи?

— По твоему хамайлю [107]. Только хаджи привыкли носить Коран в украшенной золотом сумочке на шее. Ты можешь быть свободным. Однако эти неверные должны заплатить обычный налог, прежде чем уйдут.

— Они не будут платить, потому что находятся под моей защитой.

— Они не нуждаются в твоей защите, потому что находятся под защитой своего консула, да пошлет ему Аллах погибель!

— Он твой враг?

— Да, он мой враг. Он подговорил губернатора Мосула арестовать моего сына. Он натравил на меня обеидов, абу-хаммед и джовари. Они похитили мои стада, а теперь хотят объединиться, чтобы погубить меня и мое племя.

— Так позови на помощь другие племена шаммаров!

— Они не смогли бы прийти, поскольку губернатор собрал войско, чтобы напасть на их пастбища в горах Синджар. Мне не на кого надеяться. Да защитит меня Аллах!

— Мохаммед Эмин, я слышал, что племена обеидов, абу-хаммед и джовари — сущие разбойники. Я их не люблю, я друг шаммаров, потому что шаммары — самые благородные и самые храбрые арабы из тех, которых я знаю. Желаю, чтобы ты смог победить всех своих врагов!

Я не намеревался говорить ему комплименты — они скорее соответствовали моему искреннему убеждению. Пожалуй, это прозвучало в том тоне, как я говорил, ибо я увидел, что они произвели благоприятное впечатление.

— Ты на самом деле друг шаммаров? — спросил меня шейх.

— Да, и мне очень жаль, что между вами посеян раздор, так что ваше могущество теперь почти сломлено.

— Сломлено? Аллах велик, и шаммары еще достаточно храбры, чтобы побороться со своими врагами. Кто тебе рассказал о нас?

— Я уже давно читал и слышал про вас, но последние сведения получил в Белад-эль-Араб, в Аравии, у сыновей атейба.

— Как? — спросил он изумленно. — Ты жил у атейба?

— Да.

— Они многочисленны и могущественны, но на них лежит проклятие.

— Ты думаешь о шейхе Малике, который был изгнан? Он подскочил.

— Машалла, ты знаешь Малика, моего друга и брата?

— Я знаю его и людей его.

— Где ты встретил их?

— Я столкнулся с ним близ Джидды, а потом прошел с атейба через Белад-эль-Араб до Эн-Наман, пустыни близ Маската.

— Так ты знаешь их всех?

— Всех.

— И… Прости, что я говорю о женщине, но она не уступает мужчине… Ты знаешь и Амшу, дочь Малика?

— Я ее знаю. Она была женой Абузейфа и решила отомстить ему.

— И она отомстила?

— Да. Его уже нет на этом свете. Хаджи Халеф Омар, мой слуга, исполнил приговор, а за это получил в жены Ханне, дочь Амши.

— Твой слуга? Выходит, ты не обычный воин?

— Я — сын уэлад-герман и путешествую по разным странам в поисках приключений.

— О, теперь мне все известно. Ты поступаешь так, как делал Харун ар-Рашид [108]; ты — шейх, эмир, и ты отправляешься на войну или на поиски приключений. Твой слуга убил могущественного Отца Сабли. Ты, как его хозяин, должен быть еще большим героем, чем твой спутник. Где сейчас находится этот храбрый Хаджи Халеф Омар?

Мне, конечно, и в голову не пришло что-либо возражать. Я ответил:

— Возможно, что скоро ты его увидишь. Шейх Малик посылает его, чтобы спросить у шаммаров позволения перейти вместе со своими людьми под вашу защиту.

— Я рад их видеть, очень рад. Расскажи мне, о эмир, расскажи мне о них!

Он снова уселся. Я последовал его примеру и поведал ему о моей встрече с атейба, насколько я посчитал это нужным. Когда я закончил, он протянул мне руку.

— Прости, эмир, я этого не знал. С тобой пришли эти англичане, а они — мои враги. Но теперь они должны стать моими гостями. Разреши мне уйти и распорядиться об угощении.

Он протянул мне свою руку, и только сейчас я оказался в безопасности. Я полез за пазуху и вытащил фляжку со «святой водой».

— Ты закажешь еду у бинт амми?

Так называют кузину у местных арабов. Упоминание бинт амми — единственная возможность поговорить с арабом о его жене.

— Да.

— Так передай ей привет от меня и окропи ее несколькими каплями из этого сосуда. В нем содержится вода из источника Земзем. Да пребудет с нею Аллах!

— Сиди, ты — храбрый герой и великий святой. Иди и окропи ее сам. Женщины племени шаммар не боятся показывать лицо мужчинам.

Я слышал, конечно, что женщины и девушки шаммаров не дружат с чадрой, да и во время сегодняшней поездки видел многих из них с непокрытыми лицами. Он снова поднялся и сделал мне знак следовать за ним. Путь был недалек. Поблизости от его палатки стояла еще одна. Когда мы туда вошли, я заметил трех арабок и двух черных девушек. Африканки были, конечно, рабынями, остальные — женами шейха. Две из них перетирали ячмень в муку между камнями, третья, восседая на возвышении, руководила этой работой. Очевидно, она была здесь начальницей.

В одном углу палатки громоздилось много мешков, заполненных рисом, финиками, кофе, ячменем, фасолью и прикрытых сверху дорогим ковром. Они-то и образовывали трон повелительницы. Она была еще молодой, гибкой и отличалась более светлым, чем у других жен, лицом; черты его были правильными, а глаза привлекали темным блеском. Губы у повелительницы были алыми, брови подкрашены черным, и притом так, чтобы они соединялись на переносице. Лоб и щеки были покрыты мушками, а на голых руках и ногах были видны густо-красные татуировки. Из ушей до самой талии свисали большие золотые кольца, такое же кольцо торчало и в носу, но на нем сверкало множество крупных драгоценных камней — должно быть, оно сильно мешало при еде. На затылке полукругом были подвешены толстые нитки жемчуга, кораллов, ассирийских цилиндриков и поделочных камней, а щиколотки, запястья, локти свободно охватывали серебряные браслеты. Другие женщины были украшены гораздо скромнее.

— Селям! — приветствовал обитательниц палатки шейх. — Вот я привел вам героя из племени герман, великого святого, который хочет одарить вас благодатью Земзема.

Едва шейх произнес эти слова, все женщины попадали на землю. Повелительница тоже проворно соскользнула с импровизированного трона и опустилась на колени. Я вылил на ладонь несколько капель воды и окропил ими всю группу.

— Примите это, цветки пустыни! Бог всех народов сохранит вас ласковыми и веселыми, и пусть ваш аромат услаждает сердце вашего повелителя!

Убедившись, что я уже засовываю сосуд на прежнее место, за пояс, они поднялись и поспешили поблагодарить меня. Их благодарность заключалась в простом рукопожатии — ну прямо как на Западе. Потом шейх приказал:

— Теперь поспешите приготовить пищу, достойную этого человека. Я приглашу гостей — пусть будет полной моя палатка, пусть все радуются чести, выпавшей на нашу долю сегодня.

Мы возвратились в палатку шейха. Я вошел, а он задержался перед входом, отдавая приказания нескольким бедуинам.

— Где вы были? — спросил сэр Линдсей.

— В женской палатке.

— О! Невозможно!

— И все же.

— Эти женщины разрешают смотреть на себя?

— А почему же нет?

— Хм! Чудесно! Остаться здесь! И тоже посмотреть на женщин!

— Это уж как удастся. Меня считают набожным человеком, потому что у меня есть вода из источника Земзем, одна капля которой, по верованиям этих людей, делает чудеса.

— Ах, я несчастный! У меня нет воды Земзема!

— Она бы вам все равно не помогла, потому что вы не знаете арабского!

— Есть здесь развалины?

— Нет, но я полагаю, что нам не надо далеко ходить, чтобы найти их.

— Тогда надо спросить! Найти руины, выкопать Fowling bull! Впрочем, здесь была ужасная еда!

— Все впереди. Мы сейчас попадем на истинно арабский пир!

— А! Мне показалось, что шейх не расположен к этому.

— Его мнение о нас изменилось. Я знаю нескольких его друзей, и это придало нам здесь статус гостей. Отправьте слуг. Это может оскорбить арабов, если они будут вынуждены делить с ними одно помещение.

Через некоторое время собрались все приглашенные. Их было так много, что палатка и в самом деле заполнилась до отказа. Гости расположились по кругу, в соответствии со своим рангом, тогда как шейх сел между мною и англичанином. Вскоре рабыни и несколько бедуинов внесли еду.

Тогда хозяин поднял руки.

— Бисмилла! — крикнул он и дал тем самым знак к началу пира.

Он копался руками в мисках, блюдах, корзинах и то, что считал лучшим, подкладывал сначала мне, а потом англичанину. Конечно, я охотнее пустил бы в ход собственные руки, но вынужден был предоставить свободу действий хозяину, ибо иначе нанес бы ему несмываемое оскорбление. Мастер Линдсей, когда первая порция лапши забила ему рот, скривил губы известным мне способом и закрыл свой рот только тогда, когда я предупредил его:

— Ешьте, сэр, если не хотите смертельно оскорбить этих людей!

Он захлопнул рот, проглотил комок, а потом сказал:

— Брр! У меня же с собой в несессере и вилка и нож!

— Оставьте их лежать там! Мы должны вести себя согласно обычаям местного населения.

— Но ведь они отвратительны!

— Что говорит этот человек? — спросил шейх.

— Он восхищен твоей щедростью.

— О, вы мне очень нравитесь!

При этих словах он залез рукой в кислое молоко и поднес достопочтенному английскому мастеру очередную порцию прямо под его длинный нос. Тот, «осчастливленный», засопел, чтобы набрать воздуха и храбрости, а потом попытался слизнуть языком с нижней части своего лица этот благосклонный дар.

— Ужасно! — снова пожаловался он. — И это необходимо терпеть?

— Да!

— Без каких-либо возражений?

— Без! Но вы можете отомстить.

— Каким образом?

— Посмотрите, как делаю я, и попытайтесь повторить!

Я залез рукой в лапшу и засунул солидную порцию шейху прямо в рот. Он еще не успел проглотить, как Дэвид Линдсей зачерпнул ладонью масло. Произошло то, чего я никак не ожидал от шейха: он, мусульманин, принял дар от неверного безо всякого сопротивления. Правда, он мог позднее умыться и в результате более или менее длительного поста очиститься от этого проступка.

Пока нас кормил шейх, я обильно одаривал других пирующих. Они почитали за особую привилегию получить мой дар и с видимым удовольствием подставляли свои рты. Вскоре на столе уже было пусто.

Тогда шейх хлопнул в ладоши. Принесли сини, очень большое, украшенное орнаментом и арабской вязью блюдо почти шести футов в окружности. Его заполняло биргани, смесь риса с бараниной, плавающая в растопленном масле. Потом подали вара-маши, сильно сдобренное пряностями рагу из бараньей вырезки, а вслед за ним — кебаб, маленькие кусочки жаркого, насаженные на заостренные деревянные палочки, потом — киму, вареное мясо, обложенное гранатами, яблоками и айвой, и наконец — рахат, знакомое нам сладкое блюдо того типа, каким и мы привыкли лакомиться на десерт.

Когда я уже полагал пир оконченным, подали главное блюдо: барана, зажаренного на вертеле целиком. Я уже не в силах был больше есть.

— Хамдульиллах! — воскликнул я, сунул свои руки в горшок с водой и вытер их об одежду.

Этот знак показывал, что я сыт. В странах Востока не знают за столом тягостного принуждения. Того, кто произнес магическую фразу, больше просто не будут замечать. Это уловил и англичанин.

— Хамдульиллах! — закричал он и полез руками в воду, а потом… очень смущенно посмотрел на них.

Шейх приметил это и подал ему свой хаик.

— Скажи своему другу, — обратился он ко мне, — что я разрешаю ему вытереть руки о мое платье. Англичане, видимо, не очень заботятся о чистоте: у них даже нет одежды, о которую можно утереться.

Я разъяснил Линдсею предложение шейха, и он им не замедлил воспользоваться.

Затем отведали араки, и наконец каждый получил трубку и чашечку кофе. Только тогда шейх снизошел представить меня:

— Мужчины племени хаддедин-эль-шаммар, человек, которого вы видите перед собой, — великий эмир и хаджи из страны уэлад-герман. Его имя…

— Хаджи Кара бен Немей, — прервал я его речь.

— Да, его зовут Хаджи Кара бен Немей. В своей стране он известен как великий воин и умнейший талеб. Он носит при себе источник Земзем и ездит по всем странам в поисках приключений. Теперь вы знаете, кто он такой? Он — джихад, то есть тот, кто выступает за веру, идет сражаться за веру. Давайте посмотрим, понравится ли ему пойти вместе с нами против наших врагов!

Эти слова шейха поставили меня в неожиданное положение. Что я должен был ответить? А ответа от меня ждали — это читалось в устремленных на меня взглядах. Я быстро решился:

— Я всегда боролся за добро и справедливость, против всего, что не право и ложно. Мои руки принадлежат вам, но прежде я должен вот этого человека, моего друга, привести туда, куда я обещался его проводить.

— Куда это?

— Сейчас объясню. Много тысяч лет назад в этой стране жил народ, который владел большими городами и великолепными дворцами. Этот народ исчез с лица земли, а его города и дворцы теперь засыпаны землей. Кто копнет поглубже, тот может смотреть и учиться, как и что было тысячелетия назад. Это-то и хочет делать мой друг. Он хочет отыскать под землей старые знаки и письмена, чтобы разгадать и прочитать их…

— И золото, чтобы унести его с собой, — язвительно заметил шейх.

— Вовсе нет, — ответил я. — Он достаточно богат, у него есть и золото, и серебро, которого ему хватает. Он ищет только письмена и изображения. Все прочее он хочет оставить жителям этой страны.

— А ты что будешь при нем делать?

— Я должен проводить его на место, где он найдет то, что ищет.

— Для этой цели ты ему не нужен, но ты мог бы поехать с нами на войну. Мы покажем ему много таких мест. В здешней стране полно руин и развалин.

— Но никто не сможет говорить с ним, если меня не будет. Вы не понимаете его языка, а он не знает вашего.

— Тогда и он сначала мог бы отправиться с нами в поход, а потом мы покажем вам много мест, где вы найдете письмена и изображения.

Линдсей догадался, что речь идет о нем.

— Что они говорят? — спросил он меня.

— Они спросили у меня, что вы ищете у них в стране?

— Вы им сказали, сэр?

— Да.

— Что я хочу выкопать Fowling bulls?

— Да.

— Ну и…

— Они хотят, чтобы я остался с ними.

— Зачем это?

— Хотят, чтобы я отправился с ними на войну. Они считают меня великим героем.

— Хм! А где же я найду Fowling bulls?

— Они покажут вам кой-какие места.

— А… Но я не понимаю этих людей!

— Я им сказал об этом.

— Что они ответили?

— Сначала вы должны отправиться с ними в поход, а потом они нам покажут места, где встречаются надписи и все такое.

— Well! Так поедем с ними!

— Не выйдет!

— Отчего же?

— При этом мы подвергнем себя опасности. Какое нам дело до чужой вражды?

— Нет дела. И поэтому мы сможем поехать с кем хотим.

— Это надо хорошенько обдумать.

— Вы боитесь, сэр?

— Нет.

— Я думаю! Итак, поедем с ними! Скажите это им.

— Вы не передумаете?

— Нет.

Он отвернулся, явно показывая, что сказал свое последнее слово. И вот я снова повернулся к шейху.

Я уже сказал тебе, что борюсь за все правое и доброе. Справедливое ли ваше дело?

— Мне следует тебе о нем рассказать?

— Да.

— Слышал ли ты о племени джехеш?

— Да. Это вероломное племя. Оно очень часто соединяется с племенами абу-зальман и таи-арабами, чтобы ограбить соседей.

— Ты знаешь это. Оно напало на нас и увело многие из наших стад, но мы поспешили за ними и все вернули. Тогда шейх джехешей пожаловался губернатору и подкупил его. Тот послал за мной, приказав мне явиться вместе со знатнейшими воинами моего племени на переговоры в Мосул. Я был ранен, не мог ни ходить, ни ездить, поэтому послал своего сына с пятнадцатью воинами. Губернатор проявил вероломство, взял их в плен и отправил в какую-то крепость; в какую точно, я пока не узнал.

— Ты вел разведку?

— Да, но безуспешно, потому что ни один человек из моего племени не рискнет войти в Мосул. Эта измена возмутила племена шаммар. Они убили нескольких солдат губернатора. Теперь он вооружается против шаммаров, а одновременно натравил на меня племена обеидов, абу-хаммед и джовари, хотя те не находятся под властью его высочества, а повинуются Багдаду.

— Где расположились твои друзья?

— Они еще только готовятся.

— А ты не хочешь соединиться с другими племенами шаммаров?

— Где мы найдем пастбища для нашего скота?

— Ты прав. Вы хотите разделиться и заманить губернатора в пустыню, чтобы погубить его там?

— Именно так. Он со своей армией ничего не сможет сделать шаммарам. Иное — с моими врагами. Они арабы, и я не могу им позволить дойти до наших пастбищ.

— Сколько воинов насчитывает твое племя?

— Одиннадцать сотен.

— А твои противники?

— Раза в три больше.

— Сколько времени надо воинам твоего племени, чтобы собраться?

— Один день.

— Где находится лагерь обеидов?

— В низовьях Малого Заба.

— А лагерь абу-хаммед?

— Поблизости от Эль-Фатах, в том месте, где Тигр прорывается через горы Хамрин.

— На какой стороне реки?

— На обоих.

— А лагерь джовари?

— Между Джебель-Кернина и правым берегом Тигра.

— Ты выслал разведчиков?

— Нет.

— Это нужно было сделать.

— Не выйдет. Каждого шаммара сразу узнают, и он погибнет, если его встретят. Но…

Он остановился и испытующе посмотрел на меня.

— Эмир, ты в самом деле друг Малика из племени атейба?

— Да.

— И наш друг тоже?

— Да.

— Пойдем со мной. Я кое-что тебе покажу. Он вышел из палатки. Я последовал за ним вместе с англичанином и всеми присутствующими арабами. Возле большой палатки за время нашего пира разбили маленькую, для слуг, и я, проходя мимо, заметил, что их тоже снабдили пищей и питьем. За кругом палаток стояли привязанными лошади шейха. Он вел меня к ним. Все лошади были отличными, однако две из них совершенно меня восхитили. Одна была молодой сивой кобылой — прекраснейшая лошадь из когда-либо виденных мною. Уши у нее были длинные и тонкие, ноздри высокие, раздутые, грива и хвост шелковистые.

— Великолепно! — невольно вырвалось у меня.

— Скажи «машалла»! — попросил меня шейх, ибо арабы очень суеверны к сглазу.

Если кому-то что-либо понравится, тот говорит: «Машалла!» — когда не хочет вызвать сильное неудовольствие.

— Машалла! — сказал и я.

— Поверишь ли, я на этой кобылке гнал диких ослов Синджара, пока они не падали?

— Быть того не может!

— Клянусь Аллахом, это правда! Они могли бы подтвердить это!

— Да, да, подтверждаем! — закричали арабы.

— Эту кобылу я отдам только вместе с жизнью, — заявил шейх. — Какая другая лошадь тебе нравится?

— Вот этот жеребец. Посмотри на его сложение: сколько симметрии, сколько благородства; какая редкая окраска: черное, переходящее в голубизну.

— Это еще не все. У жеребца есть три высочайших добродетели хорошей лошади.

— Какие?

— Быстрота ног, смелость и долгое дыхание.

— По каким признакам ты это узнал?

— Волоски на крупе закручиваются — это показывает, что конь быстроног. Они закручиваются в основании гривы — это показывает, что у него долгое дыхание. Они закручиваются посреди лба — это показывает, что он обладает огненной отвагой. Он никогда не сбросит всадника, а пронесет его хоть сквозь тысячный строй врагов. Ты когда-нибудь сидел на такой лошади?

— Да.

— А! Тогда ты очень богатый человек.

— Это мне ничего не стоило — то был мустанг.

— Что такое мустанг?

— Дикая лошадь, которую надо сначала поймать и обуздать.

— Купил бы ты этого вороного жеребца, если бы я тебе его предложил?

— Я купил бы его сразу.

— Ты можешь его заслужить!

— Это невозможно!

— Да. Ты получишь его в подарок.

— На каких условиях?

— Если ты сообщишь нам точные данные о том, где соединятся обеиды, абу-хаммед и джовари.

Я чуть не воскликнул «ура!». Цена была высокой, но конь — еще дороже. Не раздумывая, я спросил:

— Когда тебе надо получить это известие?

— Когда ты его сможешь доставить.

— А когда я получу коня?

— Когда вернешься.

— Ты прав. Раньше мне нельзя требовать, но тогда я не смогу выполнить твое поручение.

— Почему?

— Осуществление твоего плана, возможно, зависит от того, что подо мною будет конь, на которого я смогу всегда и во всем положиться.

Шейх уставился в землю.

— Ты знаешь, что в таком предприятии очень легко потерять коня?

— Знаю, но это зависит также от всадника. Если я поеду на таком коне, не найдется человека, который смог бы поймать меня или животное.

— Ты так хорошо ездишь верхом?

— Я езжу не так, как вы; сначала я должен приучить к себе лошадь шаммаров.

— Так мы превосходим тебя!

— Превосходите?.. А стрелки вы хорошие?

— Скача галопом, мы подстреливаем голубя.

— Хорошо. Одолжи мне коня и пошли за мной десяток воинов. Я удалюсь не больше чем на тысячу длин копья от твоего лагеря и дам разрешение стрелять в меня, когда им только захочется. Они не попадут в меня и не поймают.

— Ты шутишь, эмир?

— Нет, я говорю серьезно.

— А если я тебя поймаю на слове?

— Хорошо!

Глаза арабов сияли от удовольствия. Конечно, каждый из них был превосходным наездником. Им очень хотелось, чтобы шейх принял мое предложение.

А тот все еще нерешительно рассматривал землю перед собой.

— Я знаю, какие мысли тревожат твое сердце, о шейх, — сказал я ему. — Посмотри на меня. Расстанется ли человек с таким оружием, какое ношу я?

— Никогда!

Я снял с себя ружье и положил его к ногам шейха.

— Смотри, вот я кладу ружье к твоим ногам в залог того, что я не пришел похитить у тебя коня, а если и этого еще недостаточно, то пусть залогом станет мое слово, а также мой друг, остающийся здесь.

Успокоенный шейх улыбнулся.

— Итак, будет десять человек?

— Да, а то и двенадцать и пятнадцать.

— И они могут стрелять по тебе?

— Да. Если я буду убит, их не следует упрекать. Выбирай среди своих воинов лучших стрелков!

— Ты смел, эмир!

— Ну, это преувеличение. Они могут скакать, как и куда им захочется, чтобы поймать меня или сразить пулей.

— Аллах керим, значит, ты уже сейчас мертвый!

— Но как только я снова окажусь на этом месте, игра окончится!

— Хорошо, раз ты не прислушиваешься к словам разума. Я поскачу на своей кобыле, чтобы все видеть.

— Позволь мне прежде испробовать коня!

— Изволь.

Я вскочил на вороного и, пока шейх определял воинов, которые должны меня ловить, почувствовал, что могу целиком и полностью на него положиться. Потом я спрыгнул и снял седло. Гордое животное заметило, что произошло нечто необычное; его глаза сверкали, грива вздыбилась, а ноги переступали подобно ногам танцовщицы, желающей испробовать, достаточно ли натерт паркет зала. Я обвязал повод вокруг шеи коня, а на боку, возле подпруги, сделал петлю.

— Ты снимаешь седло? — спросил шейх. — И для чего эти обвязки?

— Очень скоро ты это увидишь. Ты выбрал воинов?

— Да. Вот этот десяток!

Хаддедины уже сидели на своих лошадях точно так же, как все арабы, находившиеся поблизости, тоже уселись в седло.

— Тогда можно начинать. Видите одинокую палатку в шестистах шагах отсюда?

— Мы ее видим.

— Как только я доберусь до нее, можете в меня стрелять.

Я вспрыгнул на коня, и он помчался стрелой. Арабы последовали за нами почти вплотную. Вороной был роскошен. Я не преодолел еще и половины намеченного расстояния, а ближайшие преследователи уже отставали шагов на пятьдесят.

Тогда я склонился, чтобы всунуть руку в обвязанный вокруг шеи ремень, а ногу — в петлю на боку. Не доезжая до одинокой палатки, я оглянулся: все десять преследователей держали на изготовку свои длинноствольные ружья и пистолеты. Я бросил коня направо. Один из преследователей осадил своего скакуна с той уверенностью, какая присуща только арабам; он остановился, как из металла отлитый. Всадник поднял ружье, грохнул выстрел.

— Аллах-иль-Аллах, йа-Аллах, валлахи, таллахи! — закричали арабы.

Они думали, что я сбит на землю, потому что не видели больше меня. Я же, подобно индейцу, свалился с коня, оставшись висеть на ремнях с невидимой преследователям стороны. Из-под шеи своего воронка я бросил взгляд на хаддединских воинов и убедился, что никто уже больше не целится. Немедленно я снова оказался на конской спине, развернул вороного направо и помчался дальше.

— Аллах акбар, машалла, Аллах-иль-Аллах! — забушевало позади меня. Бравые воины не могли понять, в чем дело.

Они заторопились и снова подняли свои ружья. Я повернул вороного влево, нагнулся и поскакал под острым углом вдоль их фланга. Они не могли стрелять, боясь задеть коня. Хотя охота внешне и выглядела опасной, она — при полном превосходстве моего вороного — была лишь детской игрой. Подобную игру я никогда бы не осмелился затеять с индейцами. Несколько раз мы обогнули исключительно протяженный лагерь, а потом я, повиснув на боку коня, галопом пролетел посреди своих преследователей к тому месту, где начались скачки.

Когда я соскочил с вороного, на нем не оказалось ни малейшего следа пота или пены. Такого коня действительно нельзя было купить ни за какие деньги. Один за другим подъезжали преследователи. Всего в меня сделали пять выстрелов — и все безуспешно. Старый шейх схватил меня за руку:

— Хамдульиллах! Слава Аллаху, что ты не ранен! Я боялся за тебя. В целом племени шаммаров нет такого наездника, как ты!

— Ты заблуждаешься. В твоем племени есть очень много таких, кто держится в седле лучше меня… гораздо лучше. Но они не знали, что всадник может спрятаться за собственную лошадь. Если я не был задет ни пулей, ни человеком, то благодарить за это надо не меня, а этого коня. Ты, может быть, позволишь, чтобы мы изменили правила игры?

— Как?

— Пусть все останется, как раньше — с той только разницей, что я тоже возьму ружье и смогу вести огонь по этим десятерым.

— Аллах керим! Он сохранит нас от такого несчастья. Ведь ты же можешь перестрелять нас всех!

— Теперь ты поверишь, что я не испугаюсь ни обеидов, ни абу-хаммед, ни джовари, если у меня будет этот конь?

— Эмир… я верю в это. — В нем явно боролись два противоречивых решения; потом шейх добавил:

— Ты, Хаджи Кара бен Немей, друг моего друга Малика, и я доверяю тебе. Возьми коня и скачи в сторону восхода. Если ты ничего не разведаешь, конь останется моим. Если ты привезешь ценные сведения о противнике, конь твой. Тогда я расскажу тебе про его тайну.

Каждая арабская лошадь, если она только хоть чуть-чуть получше средней, имеет свою тайну. Это означает, что она приучена к определенному знаку, по которому развивает свою максимальную скорость, не уменьшая ее до тех пор, пока не рухнет или пока ее не остановит всадник. Владелец лошади не выдаст тайный знак даже своему другу, отцу или брату, даже своему сыну или своей жене. Раскрывает он этот знак только тогда, когда окажется в самом преддверии смерти.

— Только тогда? — ответил вопросом я. — Разве не может так случиться, что только эта тайна и сможет спасти коня и меня?

— Ты прав, но ты еще не стал хозяином этого коня.

— Я стану им! — крикнул я с надеждой. — А если я им не стану, то тайна будет погребена так глубоко в моей душе, что о ней никто не узнает.

— Пойдем!

Он отвел меня в сторону и тихо прошептал:

— Когда конь должен лететь, как сокол в небе, положи ему руку между ушей и громко крикни «Ри!».

— «Ри» означает «ветер».

— Да, Ри — это кличка коня, потому что он быстрее ветра.

— Благодарю тебя, шейх. Я выполню твое задание так же хорошо, как будто я стал сыном хаддединов или как будто поехал ты сам. Когда я должен отправляться?

— Завтра на рассвете, если ты сможешь.

— Какие финики мне взять для вороного?

— Он ест только балахат. Надо ли тебе говорить, как ухаживать за столь ценным конем?

— Нет.

— Проведи сегодняшнюю ночь вместе с конем и прошепчи ему прямо в ноздри сотую суру, в которой речь идет о быстро мчащемся коне. Тогда он будет тебя любить и повиноваться тебе до последнего вздоха. Ты знаешь ее?

— Да.

— Прочти-ка ее сейчас!

Он в самом деле тревожился за своего коня и за меня.

Я повиновался шейху и на одном дыхании прочитал нужные строфы.

— Да, ты знаешь эту суру. Я тысячу раз читал ее по ночам коню. Делай то же самое, и он заметит, что ты стал его господином. А теперь вернемся в палатку.

Англичанин был до сих пор только зрителем. Теперь он подошел ко мне.

— Почему в вас стреляли?

— Я хотел им показать кое-что, чего они еще не знали.

— А-а, прекрасно… Роскошная лошадь!

— Знаете, сэр, кому принадлежит этот конь?

— Шейху!

— Нет.

— Кому же еще?

— Мне.

— Сэр, мое имя Дэвид Линдсей, и я не позволю кормить себя небылицами. Запомните это!

— Завтра утром я вас покину.

— Почему?

— Я отправляюсь в разведку! О предстоящих военных действиях вы уже знаете. Я должен попытаться определить, когда и где соберутся вражеские племена, а за это я получу в подарок, если разведка удастся, вот этого самого вороного.

— Дитя удачи! Я буду скакать рядом, прислушиваться, вынюхивать!

— Это не пройдет.

— Почему же?

— Пользы вы мне не принесете, только лишь навредите. Ваша одежда…

— Ба! Так накиньте на меня бурнус.

— Вы не понимаете ни слова по-арабски.

— Верно!.. Как долго вы будете отсутствовать?

Я еще не знаю. Несколько дней. Я должен переправиться через Малый Заб, а он достаточно далеко отсюда.

— Скверный путь! Среди худшего из всех арабов народа?

— Я буду остерегаться.

— Если мне пойдут навстречу, я останусь здесь.

— Что вы задумали?

— Изучать не только бедуинов.

— Что же еще?

— Живописные руины. Я должен копать, найти Fowling bull, послать в Лондон, в музей!

— Положитесь на них и делайте свое!

— Well! Готово, начинаем!

Мы расселись по своим прежним местам в палатке и провели остаток дня, как это любят делать арабы, в увлекательных беседах. Вечером хозяин пригласил музыкантов, причем было только два инструмента: ребаб, разновидность цитры, у которого всего одна струна, и табл, маленький барабан, производивший, однако, по сравнению с тихими однообразными тонами ребаба ужаснейший шум. Весь вечер арабы пели. Потом прочитали ночную молитву, и мы пошли отдыхать.

Англичанин спал в палатке шейха, я же пошел к коню, улегшемуся на земле, и занял место между его передними и задними ногами. Читал ли я ему сотую суру Корана действительно в самые ноздри? Разумеется! При этом вовсе не суеверие руководило мною. Ведь конь привык к такому обращению: при помощи такой процедуры мы скорее станем доверять друг другу, а так как при чтении я дышал ему в самые ноздри, конь выучился, как принято выражаться, узнавать чутьем своего нового повелителя. Я лежал в окружении ног коня, словно ребенок в лапах верного, понятливого ньюфаундленда.

Когда занялся день, палатка шейха открылась, и наружу вышел англичанин.

— Спали, сэр? — спросил он.

— Да.

— А я — нет.

— Почему?

— Было очень оживленно в палатке.

— Много спящих?

— Нет.

— Тогда что же?

— Fleas, lices and gnats [109]!

Кто разбирается в английском, знает, что он имел в виду. Я был вынужден улыбнуться.

— К таким вещам вы скоро привыкнете, сэр Линдсей.

— Никогда. А еще я не мог спать, потому что думал о вас.

— В связи с чем?

— Вы могли бы уехать, не поговорив со мной.

— В любом случае я бы простился с вами.

— Возможно, было бы слишком поздно.

— Почему?

— Я хочу о многом вас спросить.

— Так спрашивайте теперь.

Уже накануне вечером я должен был давать ему всевозможные пояснения. Вот и теперь он вытащил свою записную книжку.

— Я прикажу отвести себя на развалины. Я должен говорить по-арабски. Скажите мне несколько слов. Как на арабском будет «друг»?

— Ашаб.

— А «враг»?

— Киман.

Он выспросил у меня несколько сотен слов и все их записал. К тому времени в лагере уже зашевелились, и я должен был пойти в палатку шейха, чтобы позавтракать.

Во время еды мы еще о многом посоветовались; потом я простился, сел на коня и покинул место, куда, скорее всего, уже не вернусь.

Глава 9

В РАЗВЕДКЕ

Прежде всего моей целью было разыскать самое южное племя — джовари. Самый удобный путь к ним лежал вдоль реки Тартар, текущей почти параллельно Тигру; разумеется, я допускал, что на ее берегах могут пасти свои стада обеиды, и поэтому держался немного западнее долины. Я рассчитывал достичь Тигра всего в одной миле выше Тикрита. Тогда я наверняка наткнулся бы на разыскиваемое племя.

Провиантом меня снабдили в достатке, воды для коня не требовалось, ибо травы были в полном соку. И мне, таким образом, вовсе не надо было заботиться о том, как выдержать выбранное направление, уклоняясь от любой неприятной встречи. Одну из этих задач обеспечивали умение ориентироваться, солнце и компас, а другую — подзорная труба, при помощи которой я мог узнать обо всем, прежде чем обнаружат меня самого.

День прошел без каких-либо приключений, а вечером я прикорнул за одинокой скалой. Прежде чем я уснул, мне пришла в голову мысль: не лучше ли было бы доехать до Тикрита, поскольку там я, не привлекая внимания, мог узнать все, что мне нужно. Но такая поездка оказалась бы излишней, как выяснилось на следующее утро. Спал я очень крепко и проснулся только от громкого фырканья моей лошади. Поднявшись, я увидел пятерых всадников, приближавшихся ко мне с севера. Они были так близко, что уже заметили меня. О бегстве я и не помышлял, хотя мой вороной быстро унес бы меня от любой опасности. Итак, я поднялся, уселся поудобнее, готовый ко всему, и как бы небрежно взял в руки штуцер.

Они подскакали галопом, осадив лошадей в считанных шагах от меня. Не найдя в выражении их лиц ни малейшей враждебности, я тоже не выказывал пока беспокойства.

— Селям алейкум! — поприветствовал меня один из них. — Алейкум! — ответил я.

— Ты спал этой ночью здесь?

— Именно так.

— Разве у тебя нет палатки, в которой ты смог бы отдохнуть?

— Нет. Аллах разделил свои дары по-разному. Одному он дал крышу из войлока, а покрывалом другому оставил небо.

— Но у тебя могла бы быть палатка. Лошадь же у тебя есть, а она стоит дороже сотни палаток.

— Это мое единственное имущество.

— Не продашь ли его?

— Нет.

— Ты, видно, из племени, расположившегося недалеко отсюда.

— Почему?

— Твой жеребец совсем свежий.

— И все же мое племя живет за много дней пути отсюда, далеко за священными городами Запада.

— Как называется твое племя?

— Уэлад-герман.

— Да, там, в Магрибе, чаще говорят «уэлад» вместо «бени» или «абу». Почему ты так далеко уехал из своей страны?

— Я побывал в Мекке, а теперь еще хочу повидать поселения кочевников и расположенные в Персии города, чтобы побольше рассказать своим соплеменникам, когда вернусь домой.

— И куда же твой путь лежит сейчас?

— Все время на восход солнца, куда ведет меня Аллах.

— Тогда ты можешь поехать с нами.

— А какова ваша цель?

— Мы едем к скалам Кернина. Чуть повыше их, на берегах Тигра и на островах, пасутся наши стада.

Хм! Может быть, эти люди как раз и есть джовари? Они спрашивали меня, значит, не покажется невежливым, если и я кое-что разузнаю. И спросил:

— Какому племени принадлежат эти стада?

— Племени абу-мохаммед.

— А поблизости есть еще и другие племена?

— Да. Ниже по течению живут алабеиды, которые платят дань шейху Кернины, а выше — джовари.

— А те кому платят дань?

— Сразу видно, что ты прибыл из дальних стран. Джовари никому ничего не платят. Наоборот, они сами собираютдань.

— Вы с ними воюете?

— Да. Мы объединились с алабеидами. Если хочешь совершить подвиг, будем воевать вместе. Но почему ты спал здесь, под Львиным холмом?

— Я не знаю этих мест. Я устал и прилег отдохнуть, вот и все.

— Аллах керим… Ты — любимец Аллаха, иначе Людоед разорвал бы тебя. Ни один араб не смог бы здесь пролежать и часа, потому что вокруг этой скалы водятся львы.

— На реке Тигр водятся львы?

— Да, в нижнем течении; зато дальше вверх ты встретишь только леопардов… Хочешь поехать с нами?

— Если смогу быть вашим гостем.

— Ты — наш гость. Вот тебе наши руки. Давай обменяемся финиками!

Мы соединили ладони, а потом я получил от каждого по финику и сразу же съел их, отдав взамен пять своих, также немедленно употребленных в пищу. После этого мы направились на юго-восток. Через некоторое время мы переправились через Тартар, и равнина стала более холмистой.

Пять моих спутников оказались почтенными кочевниками; в их сердцах не было места для фальши. Они ездили на свадьбу в дружественное племя и теперь возвращались, полные веселых воспоминаний о празднествах и пирах, в которых принимали участие.

Местность становилась все выше, но потом вдруг снова стала понижаться. С правой стороны вдали показались руины старого Текрита, с левой, также на большом удалении — Джебель-Кернина, а прямо перед нами раскинулась долина Тигра. За полчаса мы добрались до реки. В этом месте она была широкой, пожалуй, с английскую милю, а воды ее разделялись большим, вытянутым в длину и поросшим зеленью островом, на котором я заметил множество палаток.

— Поедешь с нами на ту сторону? Наш шейх очень обрадуется такому гостю!

— Но как нам удастся переправиться?

— Ты это сейчас увидишь, потому что нас уже заметили. Следуй за нами вверх по течению. Там пристает келек.

Келеком здесь называют паром, длина которого раза в два больше ширины. Он состоит из надутых козьих шкур, скрепленных деревянными перекладинами, на которые положены либо бревна, либо доски, а на них уже кладут груз. Все это перевязывается ивовыми прутьями. Правят таким паромом, или плотом, при помощи двух весел, изготовленных из расщепленных кусков бамбука. Именно такая конструкция и отделилась от острова. Паром был настолько велик, что мог бы выдержать и побольше, чем шестеро всадников. Он доставил нас невредимыми на ту сторону.

Нас приветствовали несколько собак, толпа детей и старый, достойного вида араб, отец одного из моих спутников.

— Позволь мне отвести тебя к шейху, — сказал мой прежний собеседник.

В дороге к нам присоединились еще мужчины, скромно державшиеся позади и не пристававшие ко мне с расспросами. Они не сводили восхищенных глаз с моего коня. Путь был недолгим. Вскоре мы оказались перед вместительной хижиной, построенной из ивовых стволов, крытой бамбуком и обитой снаружи матами. Когда мы вошли, с циновки поднялся крепко сбитый человек. Перед нашим приходом он был занят точкой своего ножа.

— Селям алейкум! — приветствовал я его.

— Алейк! — ответил он, буравя меня взглядом.

— Позволь мне, о шейх, привести этого человека к тебе, — попросил мой спутник. — Он — благородный воин, и я не осмеливаюсь предложить ему свою палатку.

— Кого привел ты, тот и для меня желанен, — таков был ответ.

Мой спутник удалился, и шейх протянул мне руку.

— Садись, о чужестранец. Ты устал и голоден. Ты должен отдохнуть и поесть, однако прежде разреши мне посмотреть на твоего коня!

Чисто арабский подход: сначала позаботься о лошади, а потом уже о человеке. Когда шейх вернулся, я сразу же заметил, что осмотр вороного добавил уважения к хозяину.

— У тебя благородное животное, машалла! Я могу позволить тебе остаться! Я знаю этого коня.

— Откуда же ты его знаешь?

— Это же лучший конь хаддединов.

— Ты знаешь шейха хаддединов?

— Мохаммеда Эмина?

— Да. Я пришел от него.

— Он послал тебя ко мне?

— Не совсем, но и к тебе тоже. Я пришел к тебе как его посланец.

— Сначала отдохни, потом все расскажешь.

— Я не устал, а то, что мне надо сказать тебе, столь важно, что я мог бы сказать это немедленно.

— Так говори!

— Я слышал, что джовари — твои враги.

— Да, это так, — ответил он, сохраняя мрачное выражение лица.

— Они и мои враги, а также враги хаддединов.

— Я это знаю.

— А знаешь ли ты, что они заключили союз с абу-хаммед и обеидами для нападения на хаддединские пастбища?

— Я это знаю.

— Я слышал, что ты объединился с алабеидами, чтобы проучить грабителей?

— Да.

— И вот я приехал к тебе, чтобы обсудить детали.

— В таком случае я еще раз скажу тебе «добро пожаловать»! Ты подкрепишься и не покинешь нас, пока я не созову старейшин.

Не прошло и часа, как вокруг меня и шейха сидели восемь человек, отрывая большие куски мяса от поданного нам барана. Эти восемь и были старейшинами племени абу-мохаммед. Я чистосердечно рассказал им, как советовался с хаддединами и стал посланцем их шейха.

— Что ты хочешь предложить нам? — напрямую спросил шейх.

— Ничего. Над вашими головами прошло больше лет, чем над моей. Младшему не пристало определять дорогу старшим.

— Ты говоришь, как старик. Твоя голова еще молода, но ум твой стар, иначе Мохаммед Эмин не сделал бы тебя своим посланцем. Говори! Мы послушаем, а потом решим.

— Сколько воинов насчитывает твое племя?

— Девятьсот.

— А племя алабеидов?

— Восемьсот.

— Итого тысяча семьсот. Ровно половина того, чем располагают соединенные враги.

— Сколько воинов у хаддединов?

— Тысяча сто. Однако часто не все зависит от численности. Вы знаете, когда джовари соединятся с абу-хаммед?

— На следующий день после Яум-эль-джума, дня собраний, пятницы.

— Ты это точно знаешь?

— У нас есть надежные союзники среди джовари.

— И где они должны соединиться?

— У развалин Хан-Кернина.

— А что будет потом?

— Потом оба племени пойдут на соединение с обеидами.

— Где назначена встреча?

— Между порогами Эль-Келаб и горами Кануза.

— Когда?

— На третий день после дня собраний.

— Ты исключительно хорошо информирован. Куда они повернут потом?

— К пастбищам хаддединов.

— Что вы намерены предпринять?

— Мы нападем на палатки, в которых враги оставят своих женщин и детей, а потом уведем их стада.

— Разумно ли это будет?

— Мы вернем украденное у нас.

— Верно. Но у хаддединов одиннадцать сотен воинов, в то время как у врагов — три тысячи человек. Они победят, вернутся и начнут преследовать вас, чтобы отобрать у вас не только награбленное, но и теперешнее имущество. Если я не прав, скажи это.

— Ты прав. Мы надеялись, что хаддединов усилят другие племена шаммаров.

— Но эти племена атакованы войсками мосульского губернатора.

— Что же ты нам посоветуешь? Самым лучшим было бы уничтожение врагов поодиночке. Разве не так?

— Вы победили бы одно племя, а два других насторожились бы. На них надо напасть сразу же после соединения, а значит — у порогов Эль-Келаб. Если вы на это согласны, Мохаммед Эмин спустится со своими воинами с гор Кануза на третий день после Яум-эль-джума и обрушится на врагов, тогда как вы двинетесь с юга и тем самым загоните их в пучину Эль-Келаб.

Этот план после длительного обсуждения был принят и разработан во всех деталях. За разговорами прошла большая часть послеполуденного времени, и, поскольку наступил вечер, мне пришлось остаться на ночлег. На следующее утро я заблаговременно поднялся и вскоре поскакал назад тем же путем, каким приехал сюда.

Задача, казавшаяся такой трудной, была решена настолько легко и просто, что я постыдился бы даже рассказывать об этом. Нет, вороного нельзя заслужить так дешево. Но что же еще я мог сделать? Может быть, мне стоит изучить заранее поле сражения? Игнорировать эту мысль я не смог. И вот я не стал переправляться через Тартар, а поскакал по его левому берегу на север, намереваясь достичь гор Кануза. Только далеко за полдень мне пришла в голову мысль, не частью ли этих гор было вади Джехеннем, в котором мы с англичанином повстречали конокрадов. Я не смог получить ответ на этот вопрос и поехал дальше, держась правее, чтобы проехать поблизости от Джебель-Хамрина.

Солнце почти склонилось к закату, когда я заметил двоих всадников, появившихся на западе и приближавшихся ко мне с большой скоростью. Увидев меня, они на мгновение замедлили ход лошадей, однако потом поскакали прямо ко мне. Надо ли было бежать? От двоих? Нет! Я остановил коня и спокойно подождал, когда они подъедут.

Всадники оказались мужчинами во цвете лет. Они осадили коней прямо передо мной.

— Кто ты? — спросил один из них, жадно разглядывая вороного.

С таким обращением у арабов я еще не встречался.

— Чужеземец, — ответил я кратко.

— Откуда ты приехал?

— С запада, как видите.

— Куда ты направляешься?

— Туда, куда ведет меня кисмет.

— Едем с нами. Ты будешь нашим гостем.

— Благодарю тебя. Меня уже ждет гостеприимный хозяин, позаботившийся о моем ночлеге.

— Кто?

— Аллах. Прощай!

Я был слишком беззаботен, иначе не отвернулся бы именно в тот момент, когда один из них полез за пояс, а в следующее мгновение его палица полетела мне в голову, и я свалился с коня. Правда, обморок длился недолго, но разбойники успели тем временем меня связать.

— Селям алейкум! — приветствовал теперь меня один из них. — Раньше мы были недостаточно вежливы, и ты отверг наше гостеприимство. Кто ты?

Естественно, я не ответил.

— Кто ты?

Я молчал, хотя он сопроводил свой вопрос пинком.

— Оставь его, — сказал другой. — Аллах совершит чудо и раскроет ему рот. Он пойдет или поедет?

— Пойдет.

Они ослабили мне путы на ногах и привязали к стремени одной из лошадей. Потом взяли моего вороного за повод и отправились прямо на восток. Так, несмотря на своего доброго коня, я стал пленником.

Местность все время поднималась. Мы проехали между двух сблизившихся гор, и вот я увидел, как в одной из долин засветилось множество огней. Тем временем наступила ночь. Мы свернули в долину, миновали множество палаток и наконец остановились перед одной из них, откуда вышел молодой человек. Он посмотрел на меня, я — на него… Мы узнали друг друга.

— Аллах-иль-Аллах! Кто этот человек? — спросил он.

— Мы встретили его там, на равнине. Он чужестранец и не навлечет на нас кровной мести. Посмотри только на его коня.

Услышав это обращение, молодой человек подошел к вороному и удивленно вскрикнул:

— Аллах акбар, это же конь Мохаммеда Эмина, хаддедина! Ведите этого человека к моему отцу. Пусть он его выслушает. Я созову остальных.

— Что делать с конем?

— Он останется у палатки шейха.

— А с оружием?

— Пусть его внесут в палатку.

Полчаса спустя я снова предстал перед собранием, на этот раз — перед собранием судей. Здесь мое молчание не помогло бы, поэтому я решил говорить.

— Ты знаешь меня? — спросил самый старший из присутствующих.

— Нет.

— Ты знаешь, где находишься?

— Не имею понятия.

— Тебе ведом этот молодой и храбрый араб?

— Да.

— Где ты его видел?

— У Джебель-Джехеннем. Он украл у меня четырех лошадей, а я их вернул себе.

— Не лги!

— Кто ты такой, что так говоришь со мной?

— Я Зедар бен Ули, шейх племени абу-хаммед.

— Зедар бен Ули, шейх конокрадов!

— Человек, молчи! Этот юный воин — мой сын.

— В таком случае можешь гордиться им, о шейх!

— Молчи, еще раз тебе говорю, иначе раскаешься. Кто конокрад? Ты! Кому принадлежит конь, на котором ты приехал?

— Мне.

— Не лги!

— Зедар бен Ули, благодари Аллаха, что мне связали руки. Если бы это было не так, ты никогда бы больше не назвал меня лжецом!

— Свяжите его покрепче! — приказал шейх.

— Кто посмеет поднять на меня руку — на хаджи, в сумке у которого есть вода Земзема!

— Да, я вижу, что ты хаджи, раз накинул хамайль. Но в самом ли деле у тебя есть с собой вода священного Земзема?

— Конечно.

— Так дай ее нам.

— Ни в коем случае.

— Почему же?

— Я вожу воду только для друзей.

— Значит, мы для тебя враги?

— Да.

— Но мы не причинили тебе никакой обиды. Мы только хотим вернуть украденную тобой лошадь ее владельцу.

— Владелец этого коня — я.

— Ты хаджи, носящий священную влагу Земзема, но тем не менее ты говоришь неправду. Я очень хорошо знаю этого жеребца. Он принадлежит Мохаммеду Эмину, шейху хаддединов. Как он попал к тебе?

— Шейх подарил мне коня.

— Ты лжешь! Ни один араб не подарит такого коня.

— Я уже сказал, что ты должен благодарить Аллаха за то, что я связан!

— Почему он тебе его подарил?

— Это его и мое дело; вас это не касается!

— Ты очень вежлив, хаджи! Должно быть, ты оказал шейху большую услугу, раз он сделал тебе такой подарок. Мы тебя больше не будем спрашивать об этом. Когда ты расстался с хаддединами?

— Позавчера утром.

— Где пасутся их стада?

— Этого не знаю. Стада арабов пасутся в разных местах.

— Мог бы ты провести нас туда?

— Нет.

— Где ты был с позавчерашнего утра?

— Повсюду.

— Хорошо. Не хочешь отвечать — тогда ты увидишь, что с тобой случится. Уведите его!

Меня отвели в маленькую низкую палатку и там привязали. Справа и слева от меня сели два бедуина. Спали они попеременно. Я подумал, что судьбу мою решат еще сегодня, однако обманулся в этом, ибо собрание, как я слышал, разошлось, а мне ничего не сказали о принятом решении. Я заснул. Беспокойный сон мучил меня. Будто лежал я не здесь, в палатке на берегу Тигра, а в одном из сахарских оазисов. Горел костер, чашка с финиковым напитком переходила из рук в руки, шла негромкая беседа. Внезапно послышался раскатистый гром, которого не забудет никто из слышавших его — раскаты львиного рыка. Асад-бей, душитель стад, пришел за своим ужином. Его голос раздался снова и ближе — я проснулся.

Но было ли это сном? Возле меня лежали оба сторожа, и я слышал, как один из них молился святой Фатиме. В третий раз загремел гром. Это оказалось реальностью: лев бродил вокруг лагеря.

— Вы спите? — спросил я.

— Нам не до сна.

— Вы слышите льва?

— Да. Сегодня он в третий раз выходит на охоту.

— Так убейте его!

— Кто же может убить его, могущественного, благородного, хозяина смерти?

— Трусы! Он и в лагерь зайдет?

— Нет. Иначе люди не стояли бы перед палатками, слушая его голос.

— И шейх с ними?

— Да.

— Выйди и скажи ему, что я убью льва, если он вернет мне мое ружье.

— Ты с ума сошел!

— Я в полном уме. Иди скорее.

— Ты серьезно?

— Да. Передай шейху, что я сказал.

Я был так возбужден, что охотнее всего разорвал бы сам свои путы. Через несколько минут сторож вернулся. Он отвязал меня.

— Следуй за мной! — приказал он.

Снаружи стояло много мужчин с оружием в руках; ни один, очевидно, не осмеливался выйти из-под защиты палаток.

— Ты желал со мной говорить. Чего ты хочешь? — спросил шейх.

— Позволь мне убить этого льва.

— Никакого льва ты одолеть не сможешь! И двадцати наших людей недостаточно для охоты на него, и причем многие на этой охоте обязательно погибнут.

— Говорю вам, убью его. Не один лев был моим охотничьим трофеем.

— Правду ли ты говоришь?

— Истинную правду.

— Если ты его хочешь убить, я не возражаю. Аллах дает жизнь и забирает ее назад — так записано в Книге.

— Тогда дай мне мое ружье!

— Какое?

— Тяжелое. И мой нож.

— Принесите ему, что он требует, — приказал шейх.

Храбрый вождь, надо полагать, уверил себя, что я погибший уже человек и бесспорным наследником моего коня станет он сам. Но я мечтал в равной мере и об охоте на льва, и о свободе, и об оружии. Все это я получу, если мне вернут мой штуцер. Мне принесли и ружье и нож.

— Ты не желаешь освободить мне руки, о шейх?

— Ты действительно хочешь убить одного только льва?

— Конечно.

— Поклянись в этом. Ты хаджи, клянись священным Земземом, хранящимся в твоей сумке.

— Клянусь!

— Развяжите ему руки!

Теперь я был свободен. Все остальное мое оружие лежало в палатке у шейха, а перед нею стоял мой конь. Я успокоился.

Был час, когда лев чаще всего подкрадывается к стадам: приближался рассвет. На поясе и нащупал патронташ — его еще не успели отобрать — и пошел к крайней палатке. Здесь я немного постоял, пока глаза не привыкли к темноте. Впереди себя и по сторонам я заметил несколько верблюдов и множество сбившихся в кучу овец. Собаки, обычные ночные сторожа этих животных, попрятались по палаткам.

Я лег на землю и медленно пополз вперед. Я знал, что лев учует меня раньше, чем я увижу его в такой темноте. Внезапно — и мне показалось, что подо мною земля затряслась — чуть в стороне раздался львиный рев, и несколько мгновений спустя я услышал какой-то глухой звук, словно тяжелое тело ударилось о другое — тихий стон, хруст и треск как от перемалываемых костей, — и вот самое большее в двадцати шагах от меня сверкнули две горящие точки: я узнал этот зеленоватый переливчатый свет. Несмотря на темноту, я поднял ружье, тщательно прицелился и нажал на спуск.

Вспышка выстрела показала льву врага; я тоже увидел хищника: он лежал на спине верблюда, перемалывая его шейные позвонки. Отвратительный звук резанул воздух. Значит, я не попал? Крупный темный предмет метнулся по воздуху и опустился на землю самое большее в трех шагах от меня. Опять сверкнули глаза. Но зверь либо плохо рассчитал прыжок, либо был все-таки ранен. Я припал на колено и выстрелил во второй и в последний раз, целясь не между глаз, а только в один зрачок. Потом я молниеносно отбросил ружье и взял в руки нож… Враг на меня не нападал. Он был буквально отброшен назад смертельным выстрелом. Несмотря на это, я отступил на несколько шагов, чтобы перезарядить ружье. Вокруг царила тишина. В лагере также ничего не было слышно. Пожалуй, меня уже сочли мертвым.

Как только первый проблеск зари позволил мало-мальски различить тело льва, я подошел к нему и принялся обдирать шкуру. У меня были свои основания не тянуть с этим делом. Разумеется, я не собирался бросать такой трофей. Почти ничего не видя, я трудился больше на ощупь. Когда освещение стало лучше, работа была окончена.

Тогда я взял шкуру, перекинул ее через плечо и вернулся в лагерь. Конечно же, это был маленький походный лагерь разбойничьего племени абу-хаммед. Мужчины, женщины и дети сидели в напряженном ожидании перед своими палатками. Когда они увидели меня, поднялся чудовищный шум. Аллаха призывали на все лады, и тысячи рук потянулись к моей добыче.

— Ты его убил? — крикнул шейх. — В самом деле? Один?

— Как видишь!

— Значит, на твоей стороне был шайтан!

— Разве шайтан становится на сторону хаджи?

— Нет. Но у тебя есть какая-нибудь колдовская штучка, амулет, талисман, с помощью которых ты и совершил этот подвиг.

— Есть кое-что.

— Где оно?

— Вот! — И я сунул ему под нос ружье.

— Нет, это не то. Ты просто не хочешь нам сказать… Где лежит туша льва?

— Там, справа от палаток. Заберите ее! Большинство присутствующих поспешно удалились. Этого-то я и хотел.

— Кому будет принадлежать львиная голова? — спросил шейх, с жадностью разглядывая шкуру.

— Об этом мы поговорим в твоей палатке. Пойдем!

Все последовали за мной. Теперь оставалось только десять или двенадцать человек. У самого входа я заметил другое свое ружье; оно весело на колышке. В два прыжка я оказался там, сорвал его, перебросил через плечо и взял в руки штуцер. Львиная шкура, большая и тяжелая, очень мешала мне, но тем не менее надо было попытаться освободиться. Я быстро вернулся ко входу.

— Зедар бен Ули, я обещал тебе стрелять из этого ружья только во льва…

— Да.

— Но я не сказал, в кого я буду стрелять из другого ружья.

— Оно к договору не относится. Повесь его на место.

— Оно принадлежит мне и останется в моих руках.

— Он хочет убежать… Держите его!

Я поднял штуцер на изготовку.

— Стоять!.. Кто осмелится меня задерживать, сразу умрет! Зедар бен Ули, благодарю тебя за гостеприимство. Мы еще увидимся!

Я вышел из палатки. С минуту никто не осмеливался последовать за мной. Этого короткого времени было достаточно, чтобы вскочить на коня. Когда полог палатки снова открылся, я уже галопом покидал лагерь.

Яростный крик раздался позади меня, и я заметил, что все кинулись к оружию и к лошадям. Оставив лагерь за спиной, я поехал шагом. Вороной пугался шкуры. Он не переносил звериного запаха и боязливо фыркал. Тогда я посмотрел назад и увидел преследователей, буквально вытекавших из-за палаток. Я пустил жеребца рысью, и только тогда, когда ближайший из преследователей оказался на расстоянии выстрела, решил было перевести вороного в галоп, однако передумал и остановился. Потом я обернулся и прицелился. Грохнул выстрел, и лошадь под всадником рухнула замертво. Конокраду такой урок, безусловно, не повредит. Только после этого поскакал галопом, причем время от времени снова заманивал преследователей замедленным ходом.

Когда я снова оглянулся, еще двое оказались достаточно близко ко мне. Правда, их устарелые ружья не могли меня достать. Я приостановился, обернулся и прицелился. Два выстрела щелкнули один за другим — две лошади свалились на землю. Остальным этого хватило. Испугавшись, они отстали. Прошло немало времени, прежде чем я еще раз оглянулся: преследователи едва виднелись. Они, казалось, только следили, куда я направляюсь.

Тогда я, чтобы ввести их в заблуждение, почти целый час мчался прямо на запад; потом свернул на север, в каменистую степь, где подковы не оставляют следов, и уже к полудню достиг Тигра близ стремнины Эль-Келаб, чуть ниже устья Малого Заба, всего в нескольких минутах пути от расположенного ниже по течению места, где горы Кану за переходят в горы Хамрин. Этот переход отмечен широкими долинами. Самая широкая из них была избрана врагами для прохода. Я запомнил местность и подходы к долинам, а затем поспешил назад, к Тартару, через который переправился уже к вечеру. Мне надо было торопиться к друзьям, но я должен был пощадить и коня, а поэтому еще раз заночевал на дороге.

К полудню следующего дня перед моими глазами опять появилась первая отара хаддединского стада, и я поскакал галопом к палаточному лагерю, не обращая внимания на доносившиеся со всех сторон окрики. Шейх заключил по ним, что произошло нечто необычное, и вышел из палатки в тот самый момент, когда я к ней подъехал.

— Хамдульиллах, ты снова здесь! — приветствовал он меня. — Как съездил?

— Хорошо.

— Ты что-нибудь узнал?

— Все!

— Что именно?

— Созови старейшин. Я расскажу вам. Только теперь он заметил львиную голову, переброшенную мной на другой бок коня.

— Машалла, лев! Как к тебе попала эта шкура?

— Снял ее со зверя.

— С самого господина?

— Конечно.

— Ты что, имел с ним дело?

— Недолго.

— Сколько охотников было при этом?

— Никого, кроме меня.

— Да пребудет с тобой Аллах, да не оставит тебя память!

— Я прекрасно все помню — я был один.

— Где это случилось?

— Возле самого лагеря абу-хаммед.

— Они бы тебя убили!

— Как видишь, они этого не сделали. Даже Зедар бен Ули оставил мне жизнь.

— Ты и его видел?

— И его. Я застрелил три лошади у его людей.

— Расскажи!

— Не теперь, не тебе одному, иначе я вынужден буду рассказывать несколько раз. Позови людей, и тогда ты все услышишь во всех подробностях!

Он ушел. Я уже хотел войти в его палатку, когда увидел спешащего на всех парах англичанина.

— Я только что услышал, что вы здесь, сэр! — закричал он уже издали. — Вы нашли их?

— Да! Врагов, поле битвы и все прочее.

— Ба! А руины с Fowling bull?

— Тоже!

— Очень хорошо! Я буду копать и все, что отыщу, пошлю в Лондон. Однако прежде придется, пожалуй, повоевать?

— Похоже на то.

— Хорошо. Я буду фехтовать как Баяр [110]. Кстати, я тоже кое-что нашел.

— Что?

— Редкость, письмо.

— Где?

— На развалинах неподалеку отсюда. Это кирпич.

— Надпись на кирпиче?

— Yes! Клинопись. Вы умеете читать?

— Немного.

— А я нет. Надо бы посмотреть!

— Да. Где камень?

— В палатке. Сейчас принесу!

Он вышел и вскоре вернулся со своей драгоценной находкой.

— Вот. Смотрите!

Камень почти весь искрошился, и немногочисленные знаки, еще сохранившиеся на поверхности, стали совсем неразличимы.

— Ну? — спросил с любопытством мастер Линдсей.

— Подождите-ка. Это не так-то просто, как вы думаете. Я разобрал только три слова. Они читаются, если не ошибаюсь: «Тедуда Бабрут эсис».

— Что это означает?

— «Сооружено во славу Вавилона».

Бравый мастер Дэвид Линдсей растянул свой прямоугольный рот до ушей.

— Вы правильно прочли, сэр?

— Надеюсь.

— Что это значит?

— Все и ничего!

— Хм! Но здесь же не Вавилон!

— А что же еще?

— Ниневия.

— А по-моему, Рио-де-Жанейро! Связывайте или разделяйтеэто сами. У меня теперь нет времени для этого!

— Зачем же тогда я взял вас с собой?

— Хорошо! Сохраните этот кусок кирпича до тех пор, когда у меня будет время!

— Well! Что вы хотите делать?

— Сейчас как раз будет собрание, на котором я расскажу о своих приключениях.

— Я тоже хочу там присутствовать! Он вошел вместе со мной в палатку.

— Как вы продвинулись в изучении арабского?

— Скверно! Хочу хлеба… араб приносит сапог; требую шляпу… араб приносит соль; хочу ружье… араб приносит косынку. Отвратительно, ужасно! Не уезжайте больше!

Мне не пришлось долго сидеть за столом после прихода шейха. Пока мы ели, стали появляться приглашенные. Они раскурили трубки, по кругу пошло кофе, а потом Линдсей заторопил:

— Начинайте, сэр! Я сгораю от любопытства. Арабы молча и терпеливо ждали, пока я утолял голод. Покончив с обедом, я начал:

— Вы поставили передо мной очень трудную задачу, но вопреки всем ожиданиям решить ее оказалось очень легко. Кроме того, я привез вам такое подробное донесение, какого вы, конечно, не ожидали.

— Говори, — попросил шейх.

— Ваши враги уже закончили подготовку к войне. Определены места, где соединятся три вражеских племени, а равным образом назначено время, когда это произойдет.

— Но ты этого не узнал!

— Наоборот! Джовари соединятся с абу-хаммед через день после ближайшего Яум-эль-джума у развалин Хан-Кернина. Еще через день эти племена встретятся между порогами Эль-Келаб и горами Кануза с обеидами.

— Ты это точно знаешь?

— Да.

— От кого?

— От шейха племени абу-мохаммед.

— Ты с ним говорил?

— Я был даже в его палатке.

— У абу-мохаммед нет мира с джовари и абу-хаммед.

— Он сказал мне об этом. Он узнал вороного и назвалсятвоим другом. Он придет к тебе на помощь вместе с племенем алабеидов.

— Ты говоришь правду?

— Зачем мне тебя обманывать?

Тогда все присутствующие вскочили и, ликуя, стали хватать меня за руки. Они так дергали меня и теребили, что я вынужден был потом рассказать все происшедшее со мной как можно подробнее. Они поверили всему, только вот засомневались, кажется, в том, что я в одиночку, да еще в ночной тьме убил льва. Арабы привыкли нападать на царя зверей только днем, да еще как можно более многочисленной компанией. В конце концов я показал им шкуру.

— Смотрите, есть ли на голове дырка?

Они очень внимательно осмотрели львиную голову.

— Нет, — гласил их ответ.

— Когда арабы убивают льва, на голове бывает очень много дырок. Я выстрелил в него дважды. Посмотрите! Первый раз я целился слишком высоко, потому что лев был далеко от меня и в темноте я не мог точно прицелиться. Пуля скользнула по голове и задела ухо. Вот здесь вы видите это. Вторую пулю я пустил в него, когда лев находился в двух или трех шагах от меня. Пуля вошла ему в левый глаз. Вы видите это здесь, где шкура опалена.

— Аллах акбар, верно! Ты позволил этому ужасному зверю подойти к тебе так близко, что твой порох обжег его шерсть. А если бы он сожрал тебя?

— Тогда об этом было бы записано в Книге моей судьбы… Я привез эту шкуру тебе, о шейх. Прими ее от меня и сделай украшением своей палатки!

— Благодарю тебя, эмир Хаджи Кара бен Немей! На этой шкуре я буду спать, и мужество льва наполнит мое сердце.

— Никакой шкуры не надо, чтобы наполнить мужеством твою грудь. Впрочем, это мужество тебе очень скоро понадобится.

— Будешь ли ты вместе с нами сражаться против наших врагов?

— Да. Они воры и разбойники и, кроме того, посягали на мою жизнь. Я поступаю под твое командование, и мой друг сделает то же самое.

— Нет, ты не обязан повиноваться. Ты будешь командовать своим отрядом.

— Об этом поговорим позже. Теперь же позволь мне участвовать в вашем совете.

— Ты прав, нам необходимо посоветоваться, потому что времени у нас только пять дней.

— Разве ты мне не говорил, что когда-нибудь придется собрать вокруг себя воинов-хаддединов?

— Да, это так.

— Тогда я бы на твоем месте сегодня же разослал гонцов.

— Почему еще сегодня?

— Потому что недостаточно собрать воинов. Их надо подготовить к сражению.

Он беззаботно рассмеялся:

— Сыновья хаддединов с младых ногтей привыкли к боям. Мы одолеем наших врагов. Сколько воинов в племени абу-мохаммед?

— Девять сотен.

— А у алабеидов?

— Восемь сотен.

— Значит, у нас двадцать восемь сотен. К этому надо добавить внезапность, ибо враг нас не ожидает. Мы должны победить!

— Или победят нас!

— Машалла, ты убиваешь львов и боишься арабов!

— Ты заблуждаешься. Ты — храбрый и мужественный человек, однако отвага удваивается, если сочетается с осторожностью. Разве ты не допускаешь, что алабеиды и абу-мохаммед соединятся слишком поздно?

— Это возможно.

— Тогда наших одиннадцать сотен окажутся против трех тысяч человек. Враг уничтожит сначала нас, а потом наших друзей. Он легко может узнать о нашем выступлении! Тогда пропадет и неожиданность. А какая польза, если ты будешь сражаться и только лишь отбросишь врага от своих кочевий? Будь я шейхом хаддединов, я бы разбил врага так, чтобы он долго не смог подняться да еще ежегодно должен был бы платить мне дань.

— Как бы ты это сделал?

— Я бы воевал не так, как арабы, а как франки.

— А они как воюют?

И я, профан в военном деле, поднялся, чтобы рассказать им об европейском боевом искусстве. Но надо же было помочь храброму племени хаддединов! Я отнюдь не считал большим грехом участие в здешних событиях: ведь я хоть чем-то мог смягчить жестокость и зверства, которые у этих полудиких людей всегда сопровождают победу.

Итак, прежде всего я охарактеризовал их собственную тактику, упирая на ее недостатки. Потом поведал, как воюют франки. Они внимательно слушали меня, а когда я закончил, то долгое молчание слушателей свидетельствовало о произведенном моими словами впечатлении. Первым очнулся шейх и опять взял слово:

— Твоя речь хороша. Твои поучения могли бы принести нам победу, а многим из наших соплеменников сохранить жизнь, если бы у нас было время поупражняться.

— А у нас есть время.

— Разве ты не сказал, что на это нужны долгие годы?

— Я говорил об этом. Но мы же не собираемся создавать регулярную армию. Нам надо лишь обратить в бегство обеидов, а для этого вполне достаточно двух дней на подготовку. Если ты разошлешь своих гонцов сегодня, воины соберутся завтра. Я выучу их конной атаке сомкнутым строем, которая опрокинет врагов, а также пешему бою с огнестрельным оружием.

Я взял в руки палочку-погонялку и стал рисовать на земле.

— Посмотри сюда! Вот здесь течет Тигр, здесь пороги, а здесь расположены горы Хамрин и Кануза. Враги встречаются здесь. Два первых племени поднимутся к месту встречи по правому берегу реки, за ними тайно проследуют наши союзники, а обеиды перейдут с левого берега. Чтобы добраться до нас, они должны пройти между двумя горными массивами. Но все пути ведут в широкую долину Дерадж, называемую Ступенчатой долиной, потому что ее крутые склоны поднимаются вверх подобно ступенькам. Есть только один вход в долину и один выход. Здесь мы и должны ждать врагов. Мы расставим на высотах стрелков. Они будут уничтожать врага, не подвергая самих себя никакой опасности. Выход из долины мы запрем бруствером. Его тоже будут защищать стрелки. А здесь, в двух боковых ущельях, по ту и по эту сторону долины, укроются всадники, которые внезапно атакуют врагов, когда те втянутся в долину. Со стороны входа в тыл врагу ударят наши союзники, но если они не смогут выступить вовремя, то враг, отходя, устремится им навстречу.

— Машалла, твоя речь подобна слову Пророка, завоевавшего мир. Я последую твоему совету, если другие с этим согласятся. Кто против, может высказаться!

Ни один не выступил с возражениями, поэтому шейх продолжал:

— Тогда я немедленно посылаю гонцов.

— Будь осторожен, о шейх, и не говори своим воинам, в чем дело. Иначе вполне возможно, что враг будет извещен о наших намерениях.

Он кивнул и удалился. Сэр Дэвид Линдсей прислушивался к этой долгой беседе с нетерпением. Теперь он воспользовался возможностью поговорить:

— Сэр, я ведь тоже здесь.

— Я вас вижу!

— Я тоже хотел бы кое-что услышать!

— О моих приключениях?

— Yes!

— Вы могли бы догадаться, что я не мог сделать свой доклад по-английски. Но теперь вы узнаете все, что со мной произошло.

Я очень кратко изложил ему свой рассказ и содержание последовавшей затем дискуссии. Он был возбужден чрезвычайно.

— А! Никакой дикой атаки, только регулярный строй! Эволюция! Тактика! Стратегия! Окружить врага! Баррикады! Великолепно! Я тоже с вами! Вы — генерал, я — адъютант!

— Мы будем чудесно выглядеть в этих должностях! Генерал, который понимает в стратегии столько же, сколько бегемот в жареном филе, и адъютант, который не умеет говорить по-арабски! Впрочем, для вас лучше всего держаться подальше от этого дела.

— Почему?

— Из-за вице-консула в Мосуле.

— А! Почему?

— Скажут, что у него есть свой интерес в игре.

— Какое мне дело до консула?

В это время вернулся шейх. Он разослал гонцов и поделился со мной новой идеей:

— А сказал ли тебе шейх племени абу-мохаммед, какую часть добычи он хочет взять себе?

— Нет.

— Что требуют алабеиды?

— И этого я не знаю.

— Ты бы должен был спросить!

— Я не спрашивал, потому что не смог бы обсуждать дележ добычи с позиций шейха хаддединов.

— Машалла! А как же иначе! Кто возместит мне мои потери?

— Побежденный враг.

— Значит, я должен вторгнуться на их пастбища и увести их жен, их детей, их скот!

— Это не нужно. Ты хочешь вести войну против женщин? Пленных, которых мы возьмем, если нам посчастливится, ты освободишь не раньше, чем мы получим все, что ты требуешь. Если мы победим, ты потребуешь ежегодной выплаты дани и задержишь в качестве заложников шейха или нескольких его родственников.

Это предложение обсудили и приняли.

— А теперь последнее, — заметил я. — Необходимо, чтобы мы знали обо всех передвижениях наших друзей и наших врагов. Поэтому мы должны организовать линию наблюдения отсюда до Эль-Дераджа.

— Как ты это мыслишь?

— В Эль-Дерадже укроются два наших человека, в верности которых ты убежден. Им нельзя показываться врагу, но они должны будут наблюдать за всем. От Эль-Дераджа досюда ты расставишь через определенные промежутки посты. Достаточно четырех человек. Они предпримут все возможное, чтобы не столкнуться с чужими, и будут сообщать нам по цепочке все, что разведают первые двое. Передавший известие сразу же возвращается на свой пост.

— Этот план хорош. Я его принимаю.

— Точно такую же линию, только чуть подлиннее, ты организуешь и к пастбищам племени абу-мохаммед. Я это уже обсудил с их шейхом. Он выставит своих людей до половины пути. Ты знаешь развалины Эль-Фарр?

— Да.

— Там встретятся крайние посты.

— Сколько человек мне надо для этой цели?

— Только шестерых. Столько же выставят абу-мохаммед. Сколько у тебя воинов в лагере?

— Четыре сотни наберется.

— Прошу собрать их. Ты должен еще сегодня устроить поверку, и мы сразу же начнем упражняться.

Мои слова вызвали оживление среди собравшихся. За какие-нибудь полчаса сошлись четыреста мужчин. Шейх обратился к ним с длинной цветистой речью и, заставив воинов поклясться бородой Пророка, запретил упоминать перед кем-либо из непосвященных о подготовке к войне. Потом он приказал им выстроиться в шеренгу. Мы объехали длинный строй. Все были верхом. У каждого имелись при себе нож, сабля и длинное оперенное копье, которое при лучшей выучке может стать ужаснейшим оружием. Многие держали еще опасный нибат, или короткий дротик. Стрелковое оружие оставляло желать лучшего. Некоторые воины прихватили с собой старые кожаные щиты, колчаны со стрелами, луки. У других были фитильные ружья, более опасные для владельца, чем для врага. Кое у кого сохранились с давних времен шомпольные ружья, заряжающиеся с дула, с излишне длинными стволами.

Всем, у кого имелись ружья, я приказал выступить вперед, а остальных отослал, напомнив о необходимости явиться завтра утром. Оставшихся я заставил спешиться и показать свою готовность к стрельбе. Их было около двухсот. Я составил из них две роты и начал свой инструктаж. Разумеется, в учебе я далеко не ушел. Мои рекруты должны были уметь маршировать в ногу, делать перебежки и научиться вести беглый огонь. Они привыкли атаковать только верхом и при этом лишь дразнить врага, не оказывая серьезного сопротивления. Теперь следовало научить их выдерживать, не теряя самообладания, пешую атаку.

Утром я взялся за группу отобранных. Их надо было научить атаке сомкнутым строем с копьями наперевес, после того как они разрядят свои допотопные ружья. Надо заметить, что ученики очень быстро поняли свою задачу и весьма приободрились.

Было уже почти темно, когда я еще раз сел на вороного жеребца, желая прогуляться по степи. Я не успел еще далеко отъехать, как мне встретились двое всадников. Один был нормального среднего роста, другой же, напротив, очень маленький. Он казался очень занятым беседой со своим спутником, потому что размахивал руками и ногами, словно отмахиваясь от комаров. Невольно мне вспомнился маленький Халеф. Я галопом помчался к встречным и остановился прямо перед ними.

— Машалла, сиди! Это в самом деле ты? Это был действительно он, маленький Халеф!

— Да, это я. Тебя я узнал издалека.

Он спрыгнул с лошади и схватился за полы моей одежды, желая в порыве радости поцеловать ее.

— Хамдульиллах, я снова вижу тебя, сиди! Я тосковал по тебе, как день тоскует по солнцу.

— Как дела у достойного шейха Малика?

— Он в добром здравии.

— Амша?

— Точно так же.

— Ханне, твоя жена?

— О, сиди, она словно райская гурия.

— А другие?

— Они сказали мне, что я должен тебя поздравить при встрече.

— Где они?

— Они остались у подножия гор Шаммар, а меня выслали вперед, к шейху шаммаров, чтобы я попросил у него разрешения присоединиться к его племени.

— У какого шейха?

— Все равно. У того, кого встречу первым.

— Я уже о вас позаботился. Вон там расположен лагерь хаддединов.

— Это шаммары. Как зовут их шейха?

— Мохаммед Эмин.

— Он нас примет? Ты его знаешь?

— Я знаю его и уже говорил с ним про вас. Посмотри-ка на этого жеребца! Как он тебе нравится?

— Хозяин, я им уже восхищался. Он наверняка потомок кобылы кохели [111].

— Это подарок шейха. Теперь ты видишь, что шейх стал моим другом!

— Пусть Аллах подарит ему долгую жизнь!.. И он нас примет?

— Вы будете желанны ему. А теперь поехали, следуй за мной.

Мы тронули лошадей.

— Сиди, — сказал Халеф, — неисповедимы пути Аллаха. Я думал, что долго буду искать тебя, прежде чем получу добрую весть. Получилось, что ты стал первым, кого я повстречал. Как ты попал к хаддединам?

Я кратко рассказал ему самое необходимое, а потом продолжил:

— Ты знаешь, кто я у них теперь?

— Кто же?

— Генерал.

— У тебя есть войско?

— Нет, но война началась.

— С кем?

— С обеидами, абу-хаммед и джовари.

— Это разбойники, живущие на Забе и Тигре. Я очень много слышал плохого о них.

— Они воюют с хаддединами и хотели напасть исподтишка. Мы услышали об этом, и вот я генерал, обучающий воинов шейха.

— Да, сиди, я знаю, что ты все понимаешь и все знаешь. Какое это счастье, что ты больше не гяур.

— Нет?

— Нет. Ты же обратился к истинной вере.

— Кто это тебе сказал?

— Ты был в Мекке и носишь с собой воду из священного источника Земзем. Следовательно, ты стал мусульманином. Разве я тебе не говорил всегда, что я тебя обращу в нашу веру, хочешь ты того или нет?

Мы достигли лагеря и спешились перед палаткой шейха. Когда мы вошли, у шейха был в самом разгаре военный совет.

— Селям алейкум! — приветствовал Халеф. Его спутник сделал то же самое. Я взялся представить их.

— Позволь мне, о шейх, привести к тебе этих двоих людей, которые хотят поговорить с тобой. Одного зовут Назар ибн Металле, а другого Хаджи Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара, о котором я тебе уже рассказывал.

— Что-то не припомню.

— Я называл его не полным именем, а коротко — Хаджи Халеф Омар.

— Это твой спутник и слуга?

— Да.

— Это он убил Абузейфа, Отца Сабли?

— Да. Теперь он принят в племя атейба, которым управляет твой друг Малик.

— Добро пожаловать к нам, люди племени атейба! Добро пожаловать. Хаджи Халеф Омар! Твой рост мал, но велика твоя отвага. Все бы мужчины были такими, как ты! Ты несешь мне весть о моем друге Малике?

— Он наказал приветствовать тебя и спросить, сможешь ли ты принять его людей в племя хаддединов?

— Я знаю его судьбу, он будет мне желанен. Где он теперь находится?

— У подножия гор Шаммар, в полутора днях пути отсюда. Я слышал, что тебе нужны воины?

— Да, это так. Вспыхнула война между мною и нашими врагами.

— Я приведу тебе шестьдесят храбрецов.

— Шестьдесят? Но мой друг Кара бен Немей сказал, что у вас меньше мужчин!

— В наших странствиях мы объединились с остатками племени аль-хариэль.

— Какое у вас оружие?

— Сабли, кинжалы, ножи и кремневые ружья. У многих есть даже пистолеты. Как я умею обращаться с оружием, тебе скажет мой сиди.

— Я это уже знаю. Но этот человек вовсе не сиди, а эмир. Запомни это!

— Я знаю это, господин; однако он позволил мне называть его сиди. Надо ли одному из нас сейчас же отправиться в путь за шейхом Маликом и его людьми?

— Вы же устали.

— Мы совсем не устали. Я сейчас же еду назад. Его спутник прервал Халефа:

— Ты нашел здесь своего сиди и должен остаться; вернусь я.

— Прежде поешь и попей, — сказал шейх.

— Господин, у меня есть немного вяленой баранины и фиников для лошади.

Шейх обратился к нему:

— Но твоя лошадь устала. Возьми мою. Она отдыхала много дней и быстро домчит тебя к Малику, которого ты можешь поприветствовать от моего имени!

Товарищ Халефа принял это предложение и уже через несколько минут отправился в обратный путь к горам Шаммар.

— Эмир, — сказал мне шейх, — ты знаешь, что говорят о тебе мои воины?

— Ну?

— Что они тебя любят.

— Благодарю тебя!

— И что они добудут победу, если ты будешь с ними.

— Пока я ими доволен. Завтра мы разучим маневр.

— Что это такое?

— На сегодня я собрал восемьсот человек. Отставшие прибудут завтра утром. Обучатся они быстро, а потом мы отрепетируем сражение, предстоящее нам с тремя враждебными племенами. Половина воинов будет выступать за хаддединов, другая половина — за врагов. Вон те древние развалины станут горами Хамрин и Кануза, и я покажу твоим воинам, как им надо будет впоследствии сражаться с настоящими врагами.

Эта новость только подогрела всеобщее воодушевление, а когда известие о моих намерениях распространилось за пределами палатки, шумное ликование началось по всему лагерю, который в течение дня значительно увеличился в размерах за счет непредвиденного пополнения.

Что я предсказывал, то и случилось.

К следующему полудню мы уже были в полном составе. Я назначил «офицеров» и «унтер-офицеров», которые занялись упражнениями с каждым новобранцем, после того как ему определяли место в строю. Далеко за полдень начались маневры. Они удовлетворили всех. Пехота стреляла точно в цель, а движения конных отрядов отличались четкостью и организованностью.

Пока еще шли маневры, прискакал последний вестовой нашей почтовой цепочки.

— Что ты привез? — спросил шейх, прямо-таки сиявший от удовольствия.

— Господин, вчера джовари соединились с племенем абу-хаммед.

— Когда?

— Под вечер.

— А что делают абу-мохаммед?

— Они готовы преследовать врага.

— Они послали впереди себя разведчиков, как я и предлагал, чтобы проделать переход тайно?

— Именно так.

Вестовой еще не успел отъехать, как прискакал другой. Он находился в той же цепочке, шедшей от долины Дерадж.

— Я привез важное известие, эмир. Обеиды послали людей от Заба для разведки окрестностей.

— Сколько человек?

— Восемь.

— Как далеко они ушли?

— Они прошли Эль-Дерадж.

— Заметили они наших людей?

— Нет, потому что постовые замаскировались. Потом обеиды стали лагерем в долине и о чем-то долго совещались между собой.

— А! И можно было их подслушать?

— Мы очень постарались, и ибн Назару удалось узнать, о чем они говорят.

Ибн Назар был одним из тех двух постовых, которые должны были сторожить в долине Дерадж.

— Что он слышал? Если это важные сведения, он получит награду.

— Обеиды сказали, что завтра, точно в полдень, они хотят переправиться через реку и соединиться с абу-хаммед и джовари. Те уже ждут их. Затем все немедленно двинутся в Эль-Дерадж и там станут лагерем на ночь. Обеиды верят, что там их не заметят. На следующее утро они хотят напасть на нас.

— Эти восемь человек уехали назад?

— Только шестеро из них. Двое остались там охранять долину.

— Скачи назад и скажи ибн Назару и его товарищу, что я еще сегодня к ним приеду. Один из них должен следить за оставшимся противником, а другой может ожидать меня на самом последнем посту, чтобы показать мне путь, когда я приеду.

Вестовой ускакал, другой, представший перед нами чуть раньше, еще ждал ответа.

— Ты слышал, что сообщил твой товарищ? — спросил я.

— Да, эмир.

— Тогда неси нашу просьбу дальше, к шейху абу-мохаммед. Он должен держаться на небольшом расстоянии позади врага, не давая себя увидеть. Если враг окажется в долине Дерадж, надо немедленно напасть на него с тыла, не давая ему вырваться. Все долины между хребтами Эль-Хамрин и Эль-Кануза заняты. Остальное будет нашей заботой.

Он умчался, а мы прервали тренировку, дав людям отдохнуть.

— Ты хочешь ехать в Дерадж? — спросил меня шейх на обратном пути.

— Да.

— Почему?

— Хочу взять в плен обоих шпионов.

— А это нельзя поручить кому-нибудь другому?

— Нет. Дело настолько важное, что я беру его на себя. Если не снять этих двоих без лишнего шума, наш прекрасно задуманный план провалится.

— Возьми с собой несколько человек.

— Это излишне. Я и двое наших часовых — этого вполне достаточно.

— Сиди, я поеду с тобой! — сказал Халеф, который не отходил от меня.

Я знал, что он будет настаивать на исполнении своего желания, и согласился.

— Выдержит ли твоя лошадь столь быструю скачку? Мне надо обернуться в течение ночи.

— Я дам ему одну из своих лошадей, — сказал шейх.

Час спустя мы были уже в пути: я на своем вороном, а Халеф на золотисто-рыжей кобылке, сделавшей бы честь и более знатному хозяину. За короткое время мы добрались до последнего поста. Там нас ожидал ибн Назар.

— Ты подслушивал врагов? — спросил я его.

— Да, господин.

— Твоя доля в добыче возрастет. Где твой товарищ?

— Поблизости от разведчиков.

— Веди нас!

Скачка продолжалась. Ночь была светлой, и скоро мы разглядели цепь холмов, за которой находился Эль-Дерадж.

Ибн Назар свернул в сторону. Мы вынуждены были преодолеть гребень скалы, пробираясь ко входу в какое-то темное углубление.

— Здесь останутся наши лошади, господин.

Мы спешились и завели в западину своих лошадей. Они стояли там так надежно, что не надо было их охранять. Потом мы пошли дальше по гребню, пока у наших ног не открылась долина.

— Будь осторожен, господин, следи, чтобы не свалился ни один камень. Его шум может нас выдать!

Мы осторожно, след в след, спускались по склону: я шел за проводником, Халеф за мной. Наконец мы оказались в низине. Навстречу нам выросла темная фигура.

— Назар?

— Я.

— Где они?

— Еще там.

Я подошел к постовому.

— Где?

— Видишь выступ скалы вон там справа?

— Да.

— Они лежат за ним.

— А их лошади?

— Они привязаны немного дальше.

— Оставайтесь здесь; придете, когда я вас позову. Давай, Халеф!

Я лег на землю и пополз вперед. Халеф последовал за мной. Мы незамеченными добрались до выступа. Я почуял запах табака и услышал, как двое мужчин вполголоса разговаривали между собой. Подобравшись к самому краешку выступа, я смог разобрать слова:

— Двое против шестерых!

— Да. Один выглядел черным или серым, он был длинным и худым, как бы напоминал копье, а на голове у него был серый пушечный ствол.

— Шайтан!

— Нет, но злой дух, джинн!

— Но другой-то определенно был чертом?

— Выглядел он как человек, но как очень страшный человек! Изо рта у него шел дым, а из глаз сыпались искры. Он только поднял руку, и тут все шесть лошадей упали мертвыми, с оставшимися четырьмя два черта — прокляни их Аллах! — ускакали по воздуху.

— Среди бела дня?

— В том-то и дело, что да.

Страшно! Да сохранит нас Аллах от трижды окаменевшего черта! А потом он появился в лагере абу-хаммед?

— Не появился, а его принесли.

— Как?

— Они приняли его за человека, а его коня за знаменитого вороного, принадлежащего шейху Мохаммеду Эмину эль-Хаддедин. Они хотели заполучить коня, а чужеземца взяли в плен. Когда пленника принесли в лагерь, его узнал сын шейха.

— Шейх должен был бы отпустить пленника на свободу.

— Шейх все еще думал, что пленник окажется человеком.

— Абу-хаммед его связали?

— Да. Но тут к лагерю пришел лев, и чужестранец сказал, что он хочет убить его в одиночку, если ему возвратят ружье. Ему дали ружье, и пленник ушел в темноту ночи. Через какое-то время с неба ударили молнии, и грохнули два выстрела. Еще через несколько минут чужестранец вернулся. Он накинул на себя львиную шкуру, вскочил на свою лошадь и ускакал по воздуху.

— И никто не смог его удержать?

— Были такие; конечно, они промахнулись. А когда его стали преследовать, с неба слетели три пули, убившие трех лучших лошадей.

— Откуда ты это знаешь?

— Это рассказал гонец, которого Зедар бен Ули послал к нашему шейху. Теперь ты веришь, что это был шайтан?

— Да, это был он.

— Что ты будешь делать, если он явится к тебе?

— Я выстрелил бы в него, одновременно прочитав священную фатиху.

При этих словах я вышел из-за угла и остановился перед ними.

— Так читай ее! — приказал я разведчику.

— Аллах керим!

— Аллах-иль-Аллах! Мохаммед ресул Аллах!

Только два этих выкрика и вырвались у них.

— Я — тот человек, о котором ты рассказывал. Ты назвал меня шайтаном. Горе тебе, если ты хоть пальцем пошевелишь! Халеф, возьми у них оружие!

Они отрешенно смотрели на происходящее. Мне показалось, у них стучат от страха зубы.

— Свяжи им руки их собственными поясами!

С этим Халеф быстро управился, и я был убежден, что узлы не развяжутся.

— Теперь отвечайте на мои вопросы, если вам жизнь дорога! Из какого вы племени?

— Мы обеиды.

— Ваше племя завтра перейдет Тигр?

— Да.

— Сколько у вас воинов?

— Двенадцать сотен.

— Как они вооружены?

— Луками и кремневыми ружьями.

— Может быть, у вас есть ружья другого типа или пистолеты?

— Несколько штук.

— Как вы будете переправляться? На лодках?

— У нас нет лодок. Мы переправимся на плотах.

— Сколько воинов у племени абу-хаммед?

— Столько же, сколько у нас.

— Как они вооружены?

— У них больше луков, чем ружей.

— А сколько человек приведут вам джовари?

— Тысячу.

— У них луки или ружья?

— У них есть и то и другое.

— Через реку переправятся одни воины или вы заберете с собой и стада?

— Только воины.

— Почему вы хотите воевать с хаддединами?

— Нам приказал губернатор!

— Ничего он вам не приказывал. Вы находитесь под властью багдадского наместника. Где ваши лошади?

— Привязаны у кустов.

— Объявляю вас своими пленниками. При малейшей попытке к бегству я вас пристрелю… Назар, сюда!

Подбежали двое хаддединов.

— Привяжите этих людей покрепче к седлам!

Обеиды смирились со своей судьбой. Они без сопротивления сами сели на лошадей, а там их так приторочили к седлам, что о бегстве нельзя было и думать.

Затем я приказал:

— Теперь выведите наших лошадей на ту сторону хребта, к выходу из долины. Ибн Назар, ты останешься здесь, в Эль-Дерадже, а твой товарищ пусть поможет Халефу отвезти пленников в лагерь.

Оба хаддедина мгновенно исчезли, отправившись по моему приказу выводить лошадей. Потом мы все поехали назад, только ибн Назар остался на своем посту.

— Я буду подгонять вас. Следуйте за мной так быстро, как сможете.

Дав это указание, я прижал шенкелем бок своего жеребца. Тому были две причины: во-первых, мое присутствие было необходимо в лагере, а во-вторых, я получил наконец возможность испробовать тайну коня, изведать предел его мощности. Он летел над равниной легко, как птица; быстрый бег, казалось, даже доставлял ему удовольствие, так как конь несколько раз взрывался радостным ржанием. Внезапно я положил ему руку между ушей.

— Ри!

Услышав этот крик, конь прижал уши; он вытянулся, стал стройнее, ему, верно, хотелось унестись прочь. И прежний галоп не выдержала бы ни одна из сотни столь же хороших лошадей, но по сравнению с новым аллюром он был словно мертвый штиль против неистового шквала, словно неуклюжая походка домашней утки против полета ласточки. Ни локомотив, ни беговой верблюд не могли бы даже приблизиться к скорости, которую развил этот жеребец, и потом его ход был в высшей степени гладким и равномерным. Действительно, не были преувеличением слова Мохаммеда Эмина: «Этот конь пронесет тебя через заслон из тысячи всадников, и я чувствую себя бесконечно гордым, владея таким отличным скакуном».

Но пора было прекратить столь чрезмерно испытывать лошадиные силы; я приказал вороному перейти на рысь и, лаская, положил ему руку на шею. Умное животное радостно заржало, почуя мою ласку, и гордо вытянуло шею.

Когда я добрался до лагеря, оказалось, что на путь от вади Дерадж я затратил только четвертую часть того времени, за которое рассчитывал проделать обратный путь. Вблизи палатки, в которой жил шейх, столпились вокруг своих верблюдов и лошадей какие-то фигуры, которых я из-за темноты не мог узнать, а в самой палатке меня ожидала очень приятная неожиданность: перед шейхом стоял Малик, который с удовольствием собирался высказать мне слова дружеского приветствия.

— Селям! — воскликнул атейба, протягивая навстречу мне обе руки. — Глаза мои радуются, увидев тебя, а уши мои восторгаются, слыша звуки твоих шагов!

— Да благословит Аллах твое прибытие, друг моей души! Аллах совершил чудо, уже сегодня приведя тебя к нам.

— О каком чуде говорит твой язык?

— Твой сегодняшний приезд невероятен. Ведь путь отсюда до Джебель-Шаммар и обратно занимает три дня пути.

— Ты говоришь правду. Но твоему посланцу не следовало скакать до гор Шаммар. После того как он с Халефом уехал от нас, я узнал от заблудившегося пастуха, что воины хаддединов пасут свои стада здесь. Их шейх, знаменитый и храбрый Мохаммед Эмин, мой друг; Хаджи Халеф мог встретить только его и никого другого. Таким образом, мы отправились в путь, не ожидая его возвращения.

— Твое решение было верным. Без этого мы бы не смогли сегодня приветствовать тебя.

— Мы встретили посланца на середине пути, и мое сердце радовалось, когда я узнал, что найду тебя, о Хаджи Кара бен Немей, здесь, у воинов хаддединов. Аллах любит тебя и меня; он направил наши стопы по тропе, на которой я тебя снова встретил. Но скажи, где Хаджи Халеф Омар, мой обожаемый и любимый сын?

— Он уже едет сюда. Я поскакал вперед, а его вместе с двумя пленными оставил позади; скоро ты его увидишь.

— Тебе удалось задуманное? — спросил меня Мохаммед Эмин.

— Да. Разведчики в наших руках. Они больше не смогут нам навредить.

— Я слышал, — сказал Малик, — что вспыхнула вражда между хаддединами и разбойниками с берегов Тигра.

— Ты верно слышал. Завтра, когда солнце достигнет высшей точки на небе, наши ружья загрохочут и заблестят наши сабли.

— Вы нападете на них?

— Они хотят напасть на нас. Мы же их хотим достойно встретить.

— Могут ли люди атейба помочь вам своими саблями?

— Я знаю, что твоя сабля подобна Dsu al Felar, сабле Мохаммеда, прозванной Сверкающей, которой никто не мог противостоять. Мы очень рады видеть тебя и всех, кто пришел с тобой. Сколько с тобой мужчин?

— Чуть больше пятидесяти.

— Вы устали?

— Разве чувствует себя усталым араб, когда слышит звон оружия и шум битвы? Дай нам свежих лошадей, и мы последуем за вами повсюду, куда вы нас поведете!

— Я знаю вас. Ваши пули летят точно в цель, а ваши копья всегда поражают врагов. Ты со своими людьми будешь защищать укрепление, которое должно закрывать выход с поля битвы.

Во время этой беседы его люди спешились; я слышал, что им принесли еду. В палатке шейха также было приготовлено обильное угощение. Мы еще не окончили есть, когда вошел маленький Халеф и сообщил о прибытии пленных. Их привели к шейху. Тот презрительно посмотрел на пленников и спросил:

— Вы из племени обеидов?

— Это так, о шейх.

— Обеиды трусливы. Они боятся сражаться в одиночку с храбрыми воинами хаддединов и поэтому вступили в союз с шакалами абу-хаммед и джовари. Вы хотели задавить нас числом, но теперь мы вас слопаем. Знаете, какова обязанность храброго воина, если он хочет победить врага?

Они уставились в землю и не отвечали.

— Храбрый Бен-Араб не приходит подобно убийце из-за угла, он отправляет посла с объявлением войны. Тогда сражение будет честным. Сделали ли так ваши предводители?

— Мы этого не знаем, о шейх!

— Вы этого не знаете? Пусть укоротит Аллах ваши языки! Из вашего рта сочатся ложь и лицемерие! Вы не знаете и тем не менее выполняете задание охранять долину Дерадж, чтобы я не получил никакого известия о вашем вторжении! Я буду поступать с вами и вашими соплеменниками так, как они этого заслуживают. Позвать Абумансура, Владельца ножа!

Один из присутствующих удалился и вскоре возвратился с человеком, несшим в руках сундучок.

— Связать их и снять с них мараме [112]!

Приказ шейха исполнили, и тогда глава хаддединов обратился к только что прибывшему человеку.

— В чем состоит краса мужчины и воина, о Абумансур?

— В волосах, украшающих его лицо.

— Что следует сделать с мужчиной, который боится подобно женщине и лжет подобно дочери женщины?

— С ним надо поступать как с женщиной и дочерью женщины.

— Эти двое носят бороды, но ведут себя подобно женщинам. Позаботься, Абумансур, о том, чтобы в них признавали женщин!

— Я должен сбрить им бороды, о шейх?

— Я тебе приказываю это!

— Да благословит тебя Аллах, о храбрейший и мудрейший среди детей племени хаддединов! Ты ласков и мягок со своими, но справедлив и суров с врагами твоего племени. Я повинуюсь твоему приказу.

Он открыл свой сундучок, содержащий различные инструменты, и вытащил кривой кинжал, блестящее лезвие которого заискрилось от огня очага. Абумансур был цирюльником в своем племени.

— Почему ты не взял бритву? — спросил его шейх.

— Разве могу я, о шейх, снимать бороду у этих трусов бритвой, а потом ею же касаться темени храбрых хаддединов?

— Ты прав. Делай, как задумал!

Связанные обеиды изо всех сил сопротивлялись процедуре, после которой на их головы падал величайший позор; конечно, их попытки не помогли. Держали их крепко, а кинжал Абумансура был таким острым, что бороды пали так же быстро, как под лезвием бритвы.

— Теперь вынесите их, — приказал шейх. — Они подобны бабам, их и охранять должны бабы. Дать им хлеба, фиников и воды… Если попытаются убежать, догнать их пулей!

Бритье бороды было не только наказанием, но и хорошей мерой против побега. Пленные ни за что не осмелились бы показаться своим соплеменникам без бороды. Теперь поднялся шейх и вытащил свой нож. Я видел по торжественному выражению его лица, что сейчас должно произойти нечто необычное и что, возможно, шейх сопроводит свои действия речью.

— Аллах-иль-Аллах, — начал он, — нет Бога, кроме Аллаха. Все, что здесь живет, создал он, а мы его дети. Почему должны ненавидеть друг друга те, кто должен любить себе подобного? Почему должны ссориться те, кто принадлежит один другому? Шумит много веток в лесу, а на равнине стоит много стеблей и цветов. Они похожи один на другой, поэтому они знают друг друга и не разделяются. Разве мы не похожи друг на друга? Шейх Малик, ты — великий воин, и я сказал тебе: «Мы ели друг с другом соль». Эмир Хаджи Кара бен Немей, ты тоже — великий воин, и тебе я тоже сказал: «Мы ели друг с другом соль». Вы живете в моей палатке; вы — мои друзья и мои спутники; вы умрете за меня, а я умру за вас. Правду ли я сказал? Верно ли я говорил?

Мы подтвердили его слова серьезными, торжественными кивками головы.

— Однако соль растворяется и уносится водой, — продолжал он. — Соль — символ дружбы: если она растворится и исчезнет из организма, значит, дружба кончилась, надо начинать сначала. Хорошо ли это, достойно ли? Я говорю — нет! Храбрые мужчины не солью крепят свою дружбу. Есть вещество, которое никогда не исчезнет из тела. Ты знаешь, шейх Малик, что я имею в виду?

— Я знаю это.

— Так скажи.

— Кровь.

— Ты верно сказал. Кровь остается до самой смерти, а дружба, скрепленная кровью, кончится лишь тогда, когда люди умрут. Шейх Малик, дай мне твою руку!

Малик столь же хорошо, как и я, понял, о чем идет речь. Он обнажил свое предплечье и протянул руку Мохаммеду Эмину. Тот слегка надрезал руку кончиком своего ножа и стряхнул выступившие капли в наполненный водой деревянный кубок, подставленный им к ране. Потом он кивнул мне.

— Эмир Хаджи Кара бен Немей, хочешь быть моим другом и другом этого человека, который называет себя шейхом Маликом эль-Атейба?

— Да, хочу.

— Хочешь быть им до самой смерти?

— Конечно, хочу.

— Итак, твои друзья и твои враги становятся нашими друзьями и врагами, а наши друзья и наши враги станут твоими друзьями и твоими врагами.

— Да будет так.

— Тогда давай мне свою руку!

Я протянул шейху руку. Он слегка надрезал кожу и дал нескольким выступившим капелькам крови упасть в кубок. Потом он то же самое проделал со своей рукой и наконец поболтал кубок, чтобы кровь хорошо перемешалась с водой.

— Теперь разделите напиток дружбы на три части и вкушайте его с мыслью о Всеведущем, который знает самые тайные наши мысли. У нас шесть ног, шесть рук, шесть глаз, шесть ушей, шесть губ, но они образуют одну ногу, одну руку, один глаз, одно ухо и одну губу. У нас три сердца и три головы, но все они — как бы одно сердце и одна голова. Где окажется один, туда пойдут другие. И что сделает один, то же сделают другие — так, словно это делают их сотоварищи. Слава Аллаху, который дал нам этот день!

Он протянул мне кубок.

— Эмир Хаджи Кара бен Немей, твой народ живет дальше всего отсюда. Пей первым и протяни потом кубок нашему другу.

Я обратился с короткой речью и сделал один глоток. Малик поступил так же, как я, а Мохаммед Эмин допил остаток. Потом он обнял и расцеловал нас, говоря каждому:

«Теперь ты — мой рафик [113], я — твой рафик. Наша дружба будет вечной, даже если Аллах разведет наши пути!»

Новость о нашем союзе быстро разбежалась по лагерю, и каждый, кто полагал, что пользуется хоть малейшим преимуществом или самой ничтожной льготой, приходил в палатку шейха, чтобы поздравить нас. Это заняло немало времени, так что лишь в очень поздний час мы снова уселись втроем.

Нам необходимо было познакомить Малика с местностью, на которой мы предполагали дать бой, а также посвятить его в наш оборонительный план. Он одобрил наши замыслы, а потом спросил:

— А не могут враги уйти на север?

— Они могли бы прорваться между рекой и Джебель-Кануза, стало быть, вдоль вади Джехеннем; но и этот путь мы им преградили. Шейх Мохаммед, ты приказал, чтобы приготовили инструменты для строительства бруствера?

— Это уже сделано.

— Выбраны ли женщины, которые должны нас сопровождать, чтобы перевязывать раненых?

— Все они готовы.

— Тогда позволь же нашему товарищу и его людям выбрать лошадей. Мы должны выступать, ибо скоро наступит рассвет.

Глава 10

ПОБЕДА

Прошло полчаса, и части хаддединов пришли в движение — не беспорядочно, хаотично, как это обычно бывает у арабов, а сомкнутыми в строю отрядами. Каждый знал свое место.

Перед нами ехали воины, за нами, на верблюдах или пешком, под предводительством еще довольно боевых стариков — женщины, образовавшие «санитарный корпус», и, наконец, те, кто был предназначен для связи с пастбищами и для надзора за пленными.

Когда взошло солнце, все спешились и бросились на землю — помолиться. Это было величественное зрелище: видеть эти сотни воинов, лежащих в пыли перед тем самым Господом, который еще сегодня мог призвать к себе любого из них.

От часовых мы узнали, что пока ничего не произошло. Мы без помех достигли вытянутой в длину Джебель-Дерадж, за которой с востока на запад простиралась долина протяженностью почти в час конной езды. Те, кого мы определили в стрелки, поднялись по склонам; их лошадей привязали в полной готовности на равнине, чтобы не возникло замешательства в случае отхода. С верблюдов сняли палатки и разбили их недалеко отсюда. Как уже говорилось, палатки были предназначены для раненых. Воды в бурдюки набрали достаточно, однако перевязочного материала очень не хватало. Я был несказанно огорчен этой нехваткой.

Мы, конечно, установили цепь постов, соединявшую нас с племенем абу-мохаммед, от которых почти каждый час поступали донесения. Последнее сообщало нам, что враги еще не раскрыли нашего присутствия.

Сэр Линдсей весь вчерашний вечер, а также сегодня разговаривал со мной односложными фразами. У меня же просто не оставалось для него времени. Теперь он подошел ко мне.

— Где будем сражаться, сэр? Здесь? — спросил он.

— Нет, вон за той высоткой, — ответил я.

— Остаться с вами?

— Как хотите.

— С кем вы? Пехота, кавалерия, саперы, понтонеры?

— Кавалерия, но это будут драгуны, потому что нам придется столько же стрелять, сколько и фехтовать, если потребуется.

— Остаюсь с вами.

— Тогда подождите здесь. Рядом с вами останется и мой отряд. Я за ним заеду.

— Не в долину?

— Нет, отсюда мы по гребню проедем к реке, чтобы воспрепятствовать врагу уйти на север.

— Сколько человек?

— Сто.

— Well!

Я принял назначение с определенным умыслом. Я был, правда, другом и союзником хаддединов, но мне было противно убивать — даже в открытом бою — людей, не сделавших мне ничего плохого. Ссора между этими арабскими племенами, которую должны были здесь разрешить, лично меня не касалась, а поскольку нельзя было просто представить, чтобы враги повернули на север, то я попросился в отряд, который должен был преградить путь неприятелю именно там. Охотнее всего я бы остался на перевязочном пункте, однако такое не представлялось возможным.

Теперь шейх вел свою кавалерию в долину, и я присоединился к ним. Они разъехались по двум боковым долинам, направо и налево. За ними следовала пехота. Третья часть пехотинцев поднялась на высоты справа, другая треть — на высоты слева. Спрятавшись за многочисленными уступами скал, они должны были поражать врага сверху. Оставшаяся треть состояла преимущественно из людей шейха Малика. Их возглавлял сам шейх. Они остались у входа в долину, чтобы забаррикадировать его и за этим укреплением встретить врага. Осмотрев место будущего боя, я вернулся к своей сотне и ускакал вместе с ней.

Путь шел на север, пока мы не нашли ущелье, облегчившее нам переход через Джебель. Спустя час мы увидели под собой реку. Правее, а следовательно, южнее, склоны горы в двух местах вплотную подходили к реке, образуя полукруг, из которого, если уж имел несчастье в нем оказаться, было очень трудно выбраться. Здесь я расставил своих людей. Без особого напряжения мы могли бы сдержать десятикратно превосходящего нас противника.

После того как я выставил передовое охранение, мы спешились и расположились поудобнее. Линдсей спросил меня:

— Вы знакомы с местностью, сэр?

— Нет, — ответил я.

— Может быть, здесь есть развалины?

— Не знаю.

— Спросите же!

Я выполнил его просьбу и перевел ему ответ:

— Развалины есть дальше, вверх по течению.

— Как они называются?

— Мукхолкал, или Кала-Шергата.

— Fowling bulls там есть?

— Хм! Надо бы сначала посмотреть:

— Скоро ли начнется бой?

— В полдень, а возможно, и позднее. Может быть, для нас вообще боя не будет.

— Тогда я тем временем взгляну хоть разок на Кала-Шергата.

— Вряд ли в данный момент это возможно.

— Почему?

— Потому что до развалин надо проскакать около пятнадцати английских миль.

— А! Хм! Miserable [114]! Останусь здесь!

Он прилег в тени кустов, а я, решив произвести разведку, дал людям необходимые указания и поскакал вдоль реки в южном направлении.

Мой верховой, как и все шаммарские лошади, отлично карабкался по кручам, и я мог рискнуть взобраться на Джебель. Я поскакал к вершине так резво, будто передо мной лежала удобная равнина.

По гребню ехать было трудно, и до высшей точки я добрался куда позднее, чем через час. Однако конь был таким свежим, словно он только что проснулся; я привязал его и забрался на скальную возвышенность. И вот перед моими глазами открылось вади Дерадж. В глубине я увидел готовый бруствер, за которым отдыхали его защитники; тут и там я заметил стрелков, укрывшихся за скалами, а внизу, прямо передо мной, — конную засаду.

Потом я направил подзорную трубу на юг. Я увидел, что палатка теснила другую палатку, но их уже начинали снимать. Там стояли лагерем абу-хаммед и джовари. Пожалуй, именно в этом месте располагались когда-то и орды Сарданапала, Киаксара, Алиатта [115]. Там пали на колени воины Набопаласара, когда пятого мая пятого года правления этого царя произошло полное солнечное затмение, сделавшее такой ужасной битву при Галисе [116]. Там, верно, кони пили воду из Тигра, когда Небукаднесар шел на Египет с намерением свергнуть царицу Хафра, и это были, пожалуй, те же самые воды, над которыми до самых гор Карачок, Зибар и Сар-Хасана разносилось предсмертное пение Нериглиссара и Набонида [117].

Я заметил, как надувают и связывают козьи шкуры, видел всадников, ведущих на плоты лошадей; я видел, как плоты отчаливают и пристают к этому берегу. Мне казалось, я слышу крики, которыми приветствуют союзников, быстро вскочивших на своих лошадей, чтобы устроить показательный бой.

Это было в нашу пользу — то, что они так утомляют животных. Когда начнется сражение, кони будут уже усталыми.

Я просидел на вершине, пожалуй, час. Все обеиды переправились через Тигр, и я увидел, что они начали движение на север. Тогда я спустился вниз, сел на коня и повернул назад, к своему отряду.

Наступала развязка. Мне потребовался почти час, чтобы достигнуть места, где оказалось возможным спуститься с высоты. Я уже направлялся в долину, как вдруг на севере, где-то у горизонта, что-то блеснуло. Могло показаться, что это солнечный луч упал на кусочек стекла. Врага мы могли ожидать только с юга, тем не менее я взял подзорную трубу и отыскал место, где заметил этот молниеподобный проблеск. Наконец я его нашел. У самой реки я заметил несколько темных точек, двигавшихся вниз по течению. Это были всадники, и оружие, наверное, одного из них отразило солнечный свет.

Не враги ли это? Они находились на таком же расстоянии к северу от моих людей, на каком я сам был южнее своего отряда. Медлить было нельзя. Я должен был опередить таинственных всадников.

Я поторопил своего вороного. Он резво спустился по склону, а потом, когда под копытами оказалась ровная поверхность долины, полетел птицей. Я был убежден, что поспею вовремя.

Добравшись до своего отряда, я немедленно созвал людей и сообщил им о своем открытии. Мы вывели лошадей из образованного склонами полукотла. Потом половину хаддединов я спрятал за южным выступом склона, а другая часть укрылась за кустами, отрезая пришельцам путь к отступлению.

Нам не пришлось долго ждать. Вскоре мы услышали цокот копыт. Мастер Линдсей лежал возле меня и прислушивался, держа свое ружье на изготовку.

— Сколько? — спросил он отрывисто.

— Я не смог их сосчитать в точности, — ответил я ему.

— Примерно?

— Двадцать.

— Ба! Зачем тогда столько трудов?

Он поднялся, пошел вперед и уселся на каменную глыбу. Оба его слуги моментально последовали за ним.

В это время всадники уже обогнули северный мысок склона. Впереди ехал высокий могучий араб в чешуйчатом панцире. Значит, я заметил не блеск оружия, а отражение от этих чешуи. У всадника была поистине королевская фигура. Пожалуй, этот человек еще никогда в своей жизни не испытывал страха, никогда не пугался, ибо даже теперь, когда внезапно увидел на камне такую необычную здесь фигуру англичанина, веки его не дрогнули, и только рука медленно потянулась к кривой сабле.

Он проехал несколько шагов и ждал, пока появятся все его люди; потом сделал знак человеку, находившемуся возле него. Тот был неимоверно длинным и худым, он буквально висел на коне, как будто прежде ни разу в жизни не касался седла. В нем сразу же угадывалось греческое происхождение. По поданному ему знаку он спросил англичанина по-арабски:

— Кто ты?

Мастер Линдсей встал с камня, приподнял шляпу, сделал полупоклон, однако не сказал ни слова.

Вопрошавший повторил свои слова на турецком языке.

— I'm English, — гласил ответ.

— А, так я приветствую вас, уважаемый господин! — прозвучало теперь по-английски. — Это так неожиданно встретить здесь, в этом уединении, сына Альбиона. Могу я спросить ваше имя?

— Дэвид Линдсей.

— Это ваши слуги?

— Yes!

— Что вы здесь делаете?

— Nothing!

— Но должна же у вас быть какая-то цель?

— Yes!

— И что же это?

— То dig… копать.

— Что?

— Fowling bulls.

— А! — Всадник высокомерно рассмеялся. — Для этого нужны люди, средства и разрешение. Как вы сюда попали?

— На пароходе.

— И где же он?

— Ушел в Багдад.

— Так вы высадились с двумя слугами?

— Yes.

— Хм, странно! И куда же вы намерены направиться прежде всего?

— Туда, где есть Fowling bulls… Кто этот мастер? — При этих словах Линдсей указал на араба в чешуйчатом панцире.

Грек перевел тому содержание разговора и ответил:

— Этот знаменитый человек — Эсла эль-Махем, шейх арабов-обеидов, пастбища которых расположены на той стороне реки.

Я удивился этому ответу. Значит, шейх не будет со своими воинами во время похода.

— Кто вы? — продолжал расспросы англичанин.

— Я переводчик при английском вице-консуле в Мосуле.

— А-а… Куда направляетесь?

— Состою при экспедиции против арабов-хаддединов.

— Экспедиция? Вторжение?

— Эти хаддедины — упрямое племя. Их надо обучить хорошим манерам. Они оказывали помощь езидам, когда поклонники дьявола были атакованы губернатором Мосула. Но как случилось, что…

Он прервался, потому что за выступом заржала одна из наших лошадей. Ее примеру последовала другая. Шейх сразу же натянул повод, готовясь поскакать вперед, посмотреть, кто там. Тогда поднялся я.

— Вы позволите и мне представиться? — сказал я.

Шейх от удивления остановился.

— Кто вы? — спросил переводчик. — Тоже англичанин? Одеты вы как араб!

— Я немец и вхожу в состав экспедиции этого господина. Мы хотим откопать здесь Fowling bulls и одновременно интересуемся обычаями этой страны.

— Кто это? — спросил шейх грека.

— Немей.

— Немей правоверные?

— Они христиане.

— Насара [118]? Однако этот человек — хаджи. Он был в Мекке?

— Я был в Мекке, — ответил я ему.

— Ты говоришь на нашем языке?

— Говорю.

— Ты прибыл вместе с англичанином?

— Да.

— Как долго вы уже находитесь в этих местах?

— Много дней.

Его брови сошлись. Он расспрашивал дальше:

— Ты знаешь хаддединов?

— Знаю.

— Где ты с ними познакомился?

— Я — рафик их шейха.

— Тогда тебе конец!

— Почему?

— Я беру тебя в плен, тебя и этих троих.

— Ты силен, но Зедар бен Ули, шейх племени абу-хаммед, был таким же сильным!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Он взял меня в плен и не удержал.

— Машалла! Ты и есть тот человек, который убил льва?

— Да, это я.

— Тогда ты тем более мой. От меня ты не уйдешь.

— Или ты мой и не уйдешь от меня. Оглянись! Он оглянулся, но никого не заметил.

— Люди, встаньте! — громко крикнул я.

Сейчас же все хаддедины поднялись, наводя ружья на шейха и его людей.

— А, ты умен, как лиса, и убиваешь львов, но уж меня ты не схватишь! — крикнул он.

Шейх выхватил из-за пояса кривую саблю, направил свою лошадь прямо на меня и замахнулся для смертельного удара. Справиться с ним было нетрудно. Я выстрелил в его лошадь… она рухнула… упал на землю и шейх… Я быстро «оседлал» его. Однако тут-то и началась борьба: обеид оказался сильным человеком; мне пришлось сорвать с него тюрбан и нанести ему оглушающий удар в висок — только тогда я его одолел.

Во время этой короткой схватки все столпились вокруг меня, но происшедшее нельзя было назвать боем. Я приказал хаддединам стрелять только в лошадей; по этой причине уже первый залп, данный в тот самый момент, когда шейх напал на меня, убил или тяжело ранил всех лошадей обеидов. Воины оказались на земле, и со всех сторон на них уставились длинные оперенные копья хаддединов, имевших пятикратное превосходство в силе. Даже река не давала обеидам спасения: наши пули настигли бы каждого беглеца. Когда рассосалась образовавшаяся после первого залпа куча мала, обеиды беспомощно прижались один к другому. Их шейха я уже оттолкнул к слугам Линдсея и теперь заботился только о том, как бы закончить стычку без кровопролития.

— Не мучьте себя, воины обеидов! Вы в наших руках. Вас всего двадцать человек, нас же больше сотни. К тому же ваш шейх пленен!

— Пристрелите его! — приказал своим воинам шейх.

— Если кто-либо из вас только поднимет на меня оружие, два этих человека убьют вашего шейха! — ответил я.

— Пристрелите его, волка, шакала, зайца! — крикнул он, не обратив внимания на мою угрозу.

— Даже и не думайте об этом, иначе вы тоже погибнете!

— Ваши братья отомстят за меня и за вас! — крикнул шейх.

— Ваши братья? Обеиды? А может быть, еще абу-хаммед и джовари?

Он в изумлении уставился на меня.

— Что ты о них знаешь? — воскликнул он.

— Что в этот момент они тоже застигнуты врасплох воинами хаддединов — подобно тому, как я пленил тебя и твоих людей.

— Ты лжешь! Ты — заяц, который никому не сможет навредить. Мои воины схватят тебя вместе со всеми сыновьями и дочерьми хаддединов и уведут в плен!

— Пусть Аллах сохранит светлой твою голову, чтобы она не теряла способности мыслить! Разве стали бы мы ждать тебя здесь, если бы не знали о том, что ты хочешь предпринять против шейха Мохаммеда?

— Откуда ты знаешь, что я был у гроба хаджи Али?

Я решил прозондировать почву и ответил так:

— Ты был на могиле хаджи Али, чтобы вымолить удачу своему предприятию, но эта могила находится на левом берегу Тигра, а ты потом переправился на этот берег, чтобы в вади Мурр высмотреть, где находятся племена шаммаров.

Я понял, что догадался. Несмотря на это, шейх язвительно рассмеялся и ответил:

— Твой разум гнил и ленив, словно ил, скопившийся в реке. Освободи нас — тогда с тобой ничего не должно случиться!

Теперь я засмеялся и спросил:

— Что же с нами случится, если я этого не сделаю?

— Мои люди будут тебя искать и найдут. Тогда вы погибнете!

— Твои глаза слепы, а твои уши глухи. Ты не видишь и не слышишь, что случилось, прежде чем твои люди переправились через Тигр.

— Что же такого случилось? — презрительным тоном спросил он.

— Их ожидали так же, как я ждал тебя.

— Где?

— В вади Дерадж.

Теперь он заметно испугался, поэтому я добавил:

— Ты видишь, что ваш план раскрыт. Ты знаешь, что я был у абу-хаммед. Прежде чем приехать к ним, я посетил ваших врагов, абу-мохаммед. Это племя, а также алабеиды, которых вы так часто грабили, объединились с хаддединами, чтобы запереть вас в вади Дерадж. Слушай!

Издалека доносился глухой треск ружейных выстрелов.

— Ты слышишь эти выстрелы? Твои друзья уже заперты в долине и будут все уничтожены, если не сдадутся.

— Аллах-иль-Аллах! — закричал он. — Это верно?

— Верно.

— Тогда убей меня!

— Ты трус!

— Разве это трусость — желать смерти?

— Да. Ты шейх обеидов, отец своего племени. Твой долг состоит в том, чтобы помогать людям своего племени в нужде. Ты же хочешь их покинуть.

— Ты с ума сошел? Как я могу их защитить, если нахожусь в плену!

— Советом. Хаддедины вовсе не похожи на чудовищ, жаждущих крови; они хотят отразить ваш набег, а потом заключить с вами мир. На таком совете шейху обеидов отсутствовать нельзя.

— Повторяю еще раз: ты говоришь правду?

— Я говорю правду.

— Поклянись!

— Слово мужчины — его клятва. Стой, парень!

Последний выкрик относился к греку. До сих пор он стоял спокойно, а теперь вдруг прыгнул на одного из моих людей, подходивших все ближе и ближе, чтобы слышать наш разговор, оттолкнул его в сторону и побежал прочь. Несколько выстрелов грохнули ему вслед, но в спешке стрелявшие целились плохо; греку удалось достичь скального выступа и исчезнуть за ним.

— Стреляйте в любого, кто здесь пошевелится! — С этими словами я поспешил за беглецом. Когда я добрался до выступа, грек был уже шагах в ста от меня, а то и больше. — Остановись! — крикнул я ему вслед.

Грек быстро оглянулся и побежал дальше. Мне было жалко, но я вынужден был стрелять в него. Однако я намеревался только ранить беглеца. Я прицелился и нажал на спуск. Он пробежал еще несколько шагов, а потом остановился. Похоже было на то, будто какая-то невидимая рука повернула его вокруг собственной оси, а затем он упал.

— Принесите его! — приказал я.

По моему приказу несколько хаддединов подбежали к беглецу и принесли его. Пуля застряла в бедре у грека.

— Ты видишь, Эсла эль-Махем, что мы не шутим. Прикажи своим людям сдаться!

— А если не прикажу? — спросил он.

— Тогда мы заставим их сдаться, но прольется кровь, чего мы не желаем.

— Ты подтвердишь позднее, что я сдался только потому, что вас было в пять раз больше и ты мне сказал, что люди моего племени заперты в вади Дерадж?

— Я удостоверю это! Обеиды были разоружены.

— Сэр! — закричал во время этой операции Линдсей.

— Что? — спросил я и обернулся.

Линдсей схватил руку раненого грека и сообщил:

— Парень жрет бумагу!

Я подошел. В кулаке у грека еще оставалось несколько клочков бумаги.

— Дайте сюда! — приказал я.

— Никогда!

Я сжал его руку — он вскрикнул от боли и разжал пальцы. Бумага представляла собой часть конверта, на которой сохранилось одно-единственное слово — «Багдад». Весь остальной конверт и письмо пленник то ли уже проглотил, то ли еще дожевывал.

— Выплюньте все, что у вас во рту! — потребовал я.

Язвительная усмешка была мне ответом. Одновременно я заметил, как он приподнял голову, чтобы легче было проглотить. Я немедленно схватил его за горло. Под моим не очень нежным жестом он раскрыл рот. Мне удалось вытащить только маленький комок бумаги. Расправив его, я увидел, что на клочках виднелось несколько зашифрованных строчек. Казалось абсолютно невозможным сложить эти клочки так, чтобы получилось связное послание. Я строго посмотрел греку в глаза и спросил его:

— Кто сочинил это послание?

— Не знаю, — ответил он.

— От кого ты его получил?

— Тоже не знаю.

— Лжец! Тебе хочется остаться здесь умирать?

Он испуганно посмотрел на меня, а я продолжал:

— Если ты не ответишь, тебя не будут перевязывать, и я оставлю тебя здесь на съедение грифам и шакалам!

— Мне приказано молчать, — сказал он.

— Ты будешь молчать вечно!

Я встал. Это подействовало.

— Спрашивай, эфенди! — крикнул он.

— От кого ты получил это письмо?

— От английского вице-консула в Мосуле.

— Кому он его послал?

— Консулу в Багдаде.

— Ты знаешь содержание?

— Нет.

— Не лги!

— Клянусь, что мне не удалось прочесть ни буквы!

— Но ты догадываешься о содержании письма?

— Да.

— Так говори!

— Политика!

— Естественно!

— Больше я ничего не могу сказать.

— Ты поклялся?

— Да.

— Хм! Ты же грек.

— Да.

— Откуда?

— С Лемноса.

— Я так и думал! Простой турок почтенен и простодушен, и если он становится другим, то виной этому — вы, называющие себя христианами, но на самом деле вы хуже самых злобных язычников. Где только в Турции случится какое мошенничество, где обнаружатся негодяи, там приложил свою руку грек. Ты нарушил бы сегодня свою клятву, если бы я тебя вынудил или оплатил твое клятвопреступление, шпион! Каким образом ты сделался драгоманом [119] в Мосуле? Молчи! Я догадываюсь, кто вы такие, во что вы превращаетесь! Можешь оставаться верным своей клятве — я и так знаю политику, о которой ты упомянул! Почему вы натравливаете эти племена одно на другое? Почему вы подстрекаете против них то турок, то персов? И это делают христиане! Те, кто действительно следует учению Спасителя мира, несут в эту страну слова любви и сострадания, а вы сеете сорняки среди пшеницы, которую они заглушают. Ваш посев приносит тысячекратные плоды. Беги к своему попу — может быть, он вымолит для тебя прощение!.. А ты служил и русским?

— Да, господин.

— Где?

— В Стамбуле.

— Ладно! Я вижу, что ты еще способен осознать истину, а потому не отдам тебя хаддединам.

— Не делай этого, эфенди! За это моя душа благословит тебя!

— Оставь свое благословение при себе! Как твое имя?

— Александр Колеттис.

— Знаменитое имя ты носишь [120], но у тебя нет ничего общего с тем, кто носил его раньше… Билл!

Слуга откликнулся.

— Ты умеешь перевязывать раны?

— Нет, сэр, но я, пожалуй, смогу перетянуть ногу.

— Так сделай это!

Слуга кое-как перевязал грека. Кто знает, не поступил ли бы я по-другому, если бы тогда знал, в каких обстоятельствах я снова увижу Колеттиса. Я обратился к связанному шейху:

— Эсла эль-Махем, ты храбрый человек, и мне жаль видеть связанным такого отважного воина. Обещаешь ли мне всегда оставаться на моей стороне и не предпринимать никаких попыток к бегству?

— Зачем?

— Тогда я прикажу развязать тебя.

— Обещаю.

— Клянешься бородой Пророка?

— Бородой Пророка и своей собственной!

— Возьми такое же обещание со своих людей!

— Поклянитесь, что не убежите от этого человека! — приказал он.

— Клянемся! — прозвучало в ответ.

— В таком случае вам не надо оставаться связанными, — обещал я им.

Тут я развязал шейха.

— Сиди, ты великодушен, — сказал он. — Ты приказал убить только наших лошадей, нас же пощадил. Аллах благословит тебя, хотя моя лошадь была мне милее родного брата!

Благородство его черт внушило мне уверенность, что этому человеку всякая измена, всякая низость и вероломство были чужды, и я сказал ему:

— Ты позволил чужим языкам уговорить себя на битву с родственниками твоего народа. В дальнейшем будь тверже! Хочешь получить свою саблю, свой кинжал, свое ружье?

— Не делай этого, эфенди! — удивленно сказал он.

— Я сделаю это. Шейх должен быть самым благородным в своем племени; я не могу обходиться с тобой, как хутейе или хелавийе [121]. Ты должен предстать перед Мохаммедом Эмином, шейхом хаддединов, как свободный человек, с оружием в руках.

Я дал ему его саблю и все прочее оружие. Он вскочил и уставился на меня.

— Как твое имя, сиди?

— Хаддедины называют меня эмиром Кара бен Немей.

— Ты христианин, эмир! Сегодня я узнал, что насара — не собаки, что они великодушнее и умнее мусульман. Поэтому верь мне: возвратив оружие, ты победил меня куда проще, чем мог бы сделать при помощи того оружия, которое ты носишь при себе и которым ты способен был бы убить меня… Дай мне посмотреть твой кинжал!

Я выполнил его просьбу. Он проверил клинок, а потом сказал:

— Это простое железо я переломлю рукой. Посмотри-ка мой шамбийе!

Он вынул свой кинжал из ножен. Это было подлинное произведение искусства, обоюдоострое, слегка изогнутое, чудесной дамасской стали; на обеих сторонах клинка был по-арабски выгравирован девиз: «В ножны — только после победы». Кинжал был, конечно, изготовлен одним из тех прославленных оружейников в Дамаске, которые давно уже вымерли и с которыми теперь никто больше не может сравниться.

— Нравится? — спросил шейх.

— Он стоит, верно, пятидесяти овец!

— Ошибся: ста или ста пятидесяти, потому что его носили десять моих предков и на нем нет ни одной царапины. Кинжал будет твоим, а мне ты отдашь свой!

Такой обмен я не мог отклонить, если не хотел смертельно обидеть шейха.

— Благодарю тебя, Хаджи Эсла эль-Махем; я буду носить этот клинок в память о тебе и о чести твоих предков!

— Пока твоя рука останется твердой, он никогда не изменит тебе в беде.

В этот момент послышался топот приближающейся лошади, и сразу же за этим всадник обогнул выступ скалы, прикрывавшей наше убежище с юга. Это был не кто другой, как мой маленький Халеф!

— Сиди, ты должен ехать! — крикнул он, увидев меня.

— Как дела, Хаджи Халеф Омар?

— Мы победили.

— Тяжело было?

— Легко. Все взяты в плен!

— Все?

— И вместе с шейхами! Хамдульиллах! Нет только Эслы эиь-Махема, шейха обеидов.

Я обернулся к пленнику:

— Ты видишь, что я сказал тебе правду.

Потом я спросил Халефа:

— Абу-мохаммед прибыли вовремя?

— Они подошли сразу за джовари и замкнули выход из вади так, что ни один враг не смог уйти… Кто эти люди?

— Вот это — шейх Эсла эль-Махем, о котором ты упомянул.

— Твои пленники?

— Да, они поедут со мной.

— Валлахи, биллахи, таллахи! Разреши мне вернуться немедленно, чтобы принести эту весть Мохаммеду Эмину и шейху Малику! — И он мигом ускакал.

Шейх Эсла сел на одну из наших лошадей, грека положили на другую, остальные должны были идти пешком.

Наш отряд пришел в движение. Если в вади Дерадж пролили не больше крови, чем у нас, я был бы доволен.

Уже упомянутое ущелье вывело нас на другой склон горы, потом мы поехали по равнине прямо на юг. Еще задолго до вади я заметил четверых всадников, ехавших нам навстречу. Я поспешил к ним. Это оказались Малик, Мохаммед Эмин и шейхи племен абу-мохаммед и алабеидов.

— Ты взял его в плен? — закричал мне Мохаммед Эмин. — Эслу эль-Махема?

— Да.

— Слава Аллаху! Только его нам и не хватало. Скольких человеческих жизней стоил тебе этот бой?

— Ни одной.

— Кто был ранен?

— Из наших никто. Только один из врагов получил пулю.

— Тогда Аллах милосердный был на нашей стороне. У нас лишь двое убитых и одиннадцать раненых.

— А у врагов?

— У них дела пошли хуже. Их так плотно окружили, что они даже не могли сдвинуться с места. Наши стреляли метко, а сами были неуязвимы. И наши всадники держались вместе, как ты учил. Когда они вырвались из боковых ущелий, они смяли всех.

— Где теперь враг?

— Пленные сидят в вади. Они должны были сдать все свое оружие. Ни один человек не уйдет, потому что долина окружена нашими воинами. Ха, теперь я вижу Эслу эль-Махема! Но что это? У него оружие!

— Да. Он поклялся не убегать. А храбрость надо почитать — ты это знаешь!

— Он же хотел нас уничтожить!

— За это он будет наказан!

— Ты оставил ему оружие — да будет так. Поехали! Мы поспешили к полю битвы, остальные последовали за нами так быстро, как могли. На перевязочном пункте царило оживление, а перед ним кучка вооруженных хаддединов образовала круг, в середине которого сидели побежденные и связанные шейхи. Я подождал, пока приблизится Эсла, и осторожно спросил его:

— Хочешь остаться со мной?

Его ответ я предвидел:

— Они — мои союзники; я останусь с ними.

Он вошел в круг и сел с краю. При этом не было сказано ни единого слова, но было заметно, как испугались при его появлении двое других. Может быть, они еще возлагали на Эслу какие-то надежды.

— Отведи своих пленников к остальным, в вади! — сказал Малик.

Я последовал за ним. Как только я въехал в долину, мне открылся чрезвычайно живописный вид. В бруствере была для облегчения движения прорыта брешь; по обе стороны ее у подножия склонов были расставлены часовые; земля кишела пленными людьми и лошадьми, а в глубине долины расположились наши союзники, для которых еще осталось место в вади. Временами подходили новые отряды хаддединов, собирали вражеских лошадей и выводили их на равнину, где уже лежало огромной кучей разнообразное трофейное оружие.

— Видел ли ты такое когда-нибудь? — спросил меня Малик.

— О да, — ответил я.

— А я так нет.

— Хорошо ли устроили раненых пленников?

— Их связали, как ты и советовал.

— И что теперь будет?

— Завтра мы отпразднуем нашу победу и устроим самый большой показательный бой, какой здесь когда-либо был.

— Нет, этого мы не сделаем.

— Почему?

— Мы хотим озлобить нашим праздником врагов?

— А они нас спрашивали, не огорчат ли они нас своим вторжением?

— Есть ли у нас время для такого праздника?

— Что может нам помешать?

— Работа. Друг и враг должны подкрепиться.

— Мы распорядимся об этом.

— Как долго хотите вы охранять пленных?

— Пока они не смогут возвратиться.

— А когда это должно произойти?

— Как можно скорее — у нас ведь нет пищи для такого количества людей.

— Теперь ты видишь, что я прав? Торжество мы устроим, но только тогда, когда у нас будет для этого время. Прежде всего необходимо собрать шейхов, договориться обо всем, а потом надо немедленно исполнить принятые решения. Скажи шейхам, что шесть тысяч человек нельзя держать здесь!

Он ушел. Ко мне подошел Линдсей.

— Великолепная победа. Не так ли? — спросил он.

— Очень!

— Как я исполнил свое дело, сэр?

— Отлично!

— Хорошо! Хм! Здесь много людей.

— Это заметно.

— Может быть, среди них есть и такие, кто знает, где находятся развалины?

— Вполне возможно. Надо бы справиться.

— Спросите-ка, сэр!

— Да, как только это станет возможно.

— Теперь же, немедленно!

— Простите, сэр, но теперь у меня нет времени. Возможно, мое присутствие понадобится на совете, который вот-вот начнется.

— Хорошо! Хм! Но потом спросите?

— Непременно!

Я оставил Линдсея и пошел к палаткам. Там я нашел чем заняться, потому что в перевязочных работах надо было многое улучшить. Справившись с этим, я вошел в ту палатку, где шейхи-победители держали совет. Шел очень оживленный спор. Они не могли договориться даже в принципе, поэтому, полагаю, моего прихода ждали.

— Ты поможешь нам, эмир Хаджи Кара бен Немей, — сказал Малик. — Ты проехал все страны на земле и знаешь, что справедливо и выгодно.

— Спрашивай, я отвечу!

— Кому принадлежит оружие побежденных?

— Победителю.

— А кому лошади?

— Победителю.

— А кому одежда побежденных?

— Разбойники отберут ее, но правоверный оставит.

— А кому принадлежат золото и украшения побежденных?

— Истинный правоверный возьмет только их оружие и лошадей.

— Кому принадлежат стада?

— Если побежденные не владеют ничем, кроме своих стад, то животные остаются у побежденных, но те должны за счет этих стад оплатить военные расходы и ежегодную дань.

— Ты говоришь как друг наших врагов. Мы их победили, и теперь их жизнь и все, чем они владеют, принадлежит нам.

— Я говорю и как их друг, и как ваш. Ты говоришь, что их жизнь принадлежит вам?

— Да, это так.

— Вы хотите отобрать у них жизнь?

— Нет, мы не палачи и не убийцы.

— Но вы же забираете у них стада? Разве смогут они жить без своего скота?

— Нет.

— Если вы возьмете у них стада, то вы, стало быть, заберете у своих врагов и жизнь. Да, в этом случае вы грабите самих себя!

— Как это?

— Должны ли они в будущем платить вам дань?

— Да.

— Чем же? Разве может бени-араб заплатить дань, если у него совсем нет домашнего скота?

— Твои уста говорят мудро и понятно.

— Слушайте дальше! Если вы заберете у побежденных все: их одежду, их драгоценности, их стада, — тогда вы вынудите их красть и грабить, чтобы не умереть с голода. А где они будут красть? У своего соседа. И таким соседом будете вы. Где они будут грабить? У того, кто живет ближе всего, кто сделал их бедными и побудил их к грабежу. И это будете вы. Что же лучше — иметь соседями друзей или разбойников?

— Первое.

— Так сделайте их своими друзьями, а не грабителями! Возьмите у побежденных только то, что может вам навредить. Если вы отнимете у них оружие и лошадей, вы получите десять тысяч единиц различного оружия и три тысячи лошадей. Этого вам мало?

— Это вообще-то много.

— Тогда у побежденных больше не будет ни оружия, ни достаточного количества лошадей, чтобы развязать войну. Вы будете править ими, они смогут перейти под вашу защиту, они будут вынуждены помогать вам в борьбе с вашими врагами. Я все сказал!

— Ты должен сказать больше! Сколько взять у них скота сегодня?

— Ровно столько, сколько составляют убытки, нанесенные вам их нападением.

— А сколько потребовать с них дани?

— Надо выставить такое требование, чтобы они всегда имели ровно столько, сколько нужно, чтобы прожить, не зная нужды. Умный шейх при этом смотрел бы за тем, как бы побежденные не стали снова достаточно сильными, чтобы отомстить за поражение.

— Но еще остается кровная месть. Мы ведь убили многих из них.

— А они убивали ваших. Прежде чем пленные будут отпущены, родственники убитых могли бы встретиться и определить цену крови. Вам придется заплатить больше, чем им, и заплатить, может быть, как раз из взятой вами добычи.

— Нам возместят военные издержки?

— Нет, вы должны сами привезти контрибуцию. Пленные останутся здесь, пока вы не получите компенсации. А чтобы дань исправно платили, вы будете всегда держать в качестве заложников несколько важных людей из побежденных племен. Если дань не заплатят, эти заложники подвергнутся опасности.

— Мы их убьем. Теперь ты нам должен сказать последнее. Как разделить между нами дань и компенсацию военных издержек? Это очень трудно определить.

— Нет, это очень легкое дело, если только вы друзья. Компенсацию сюда доставят, пока вы еще будете здесь, и тогда вы сможете распределить ее по количеству воинов.

— Так и должно быть!

— Теперь вот что. У вас три племени, и у них три племени. Количество воинов в племенах примерно равное. Почему же одно ваше племя не может получать ежегодную дань от одного из их племени? Вы — друзья и союзники. Захотите ли вы ссориться за хвост овцы или за бычьи рога?

— Ты прав. Но кто же должен доставить компенсацию с их пастбищ?

— Столько людей, сколько для этого надо, причем две трети отряда будут составлять ваши люди, а одну треть — вражеские.

— Хорошо. А что получишь из этой компенсации ты?

— Ничего. Я еду дальше. Стада мне не нужны. Оружие и лошадь у меня есть.

— А те трое, которые приехали вместе с тобой?

— Они тоже ничего не возьмут. И у них есть все, что им нужно.

— Тогда ты должен взять то, что мы преподнесем тебе в знак нашей благодарности. Твоя голова не так стара, как наши, но тем не менее ты научил наших воинов побеждать врага, не неся больших потерь.

— Если вы хотите отблагодарить меня, то сделайте хорошо тем, кто ранен и лежит в палатке, даже если это будут ваши враги, а кроме того, посмотрите, найдутся ли поблизости развалины, где можно бы было выкопать разные фигурки или камни с надписями на чужих языках. Мой спутник очень хочет посмотреть на такие вещи. Теперь вы услышали все, что я хотел вам сказать. Да просветит Аллах ваш разум, чтобы я поскорее узнал о вашем решении!

— Ты должен остаться и принимать решения с нами!

— Но я не могу больше ничего сказать, кроме того, что вы уже слышали. Вы сами найдете верное решение.

Я вышел из палатки и поспешил позаботиться о финиках и воде для пленного шейха. Потом я встретил Халефа, который пошел со мной до вади Дерадж — теперь я хотел рассмотреть его поближе. Пленные абу-хаммед знали меня. Некоторые из них почтительно поднялись, когда я проходил мимо, другие шушукались, сдвинув головы. В глубине долины меня радостно приветствовали находившиеся там абу-мохаммед. Они были восхищены тем, что так легко победили могучих врагов. Я переходил от одной группы арабов к другой и только через несколько часов добрался до своей палатки.

Тем временем отправленные к пастбищам гонцы уже позаботились о том, чтобы перенести лагеря по соседству к вади Дерадж. И теперь вся равнина кишела стадами. Теперь было достаточно баранов для праздничного ужина, который намечался сегодня вечером в каждой палатке. Мохаммед Эмин уже искал меня.

— Твои слова столь же хороши, как и твои поступки, — сказал он. — Мы послушались их. Обеиды будут платить дань хаддединам, абу-хаммед — племени абу-мохаммед, а джовари— алабеидам.

— Какую компенсацию внесут отдельные племена?

Он назвал мне цифры. Они были высокими, но не жестокими, что меня чрезвычайно обрадовало, так как я мог сказать себе, что мои слова не оставили без внимания, несмотря на свирепые порядки, обычные в таких случаях. О превращении пленников в рабов не было и речи.

— Ты выполнишь одну мою просьбу? — спросил меня шейх.

— Охотно, если смогу. Скажи ее!

— Мы приведем часть стад от побежденных. Для этого людям, которых мы посылаем, нужен умный и храбрый руководитель. Я и шейх Малик должны оставаться здесь с пленными. Нам надо трех предводителей: одного — к обеидам, одного — к абу-хаммед, одного — к джовари. Шейхи абу-мохаммед и алабеидов готовы ехать. Нам не хватает третьего. Хочешь им быть?

— Хочу.

— Куда бы ты мог поехать?

— А куда хотят ехать другие?

— Они предоставили право первого выбора тебе.

— Тогда я поеду к абу-хаммед, потому что однажды уже был у них. Когда мы должны отправляться?

— Утром. Сколько человек тебе надо?

— Сорок из пленников абу-хаммед и шестьдесят человек твоих хаддединов. Халефа Омара я также возьму с собой.

— Тогда подбери себе сам свой отряд. Абу-хаммед должны иметь при себе оружие?

— Нет. Это было бы серьезной ошибкой. Вы уже договорились с шейхами побежденных?

— Нет. Это произойдет сегодня, до последней молитвы.

— Наиболее уважаемых воинов сохрани здесь, с нами пошли только простых. Этого вполне достаточно для перегонки стад.

Я пошел выбирать людей и наткнулся на Линдсея.

— Спросили, сэр? — обратился он ко мне.

— Я дал шейхам задание справиться об этом у своих людей.

— Великолепно! Замечательно! Шейхи знают все! Я найду развалины!

— Непременно! Хотите совершить интересную поездку?

— Куда?

— Пониже Эль-Фатаха, где Тигр прорывается через горы Хамрин.

— А зачем?

— Надо привести стада, назначенные для контрибуции!

— От кого?

— От абу-хаммед, похитивших тогда наших лошадей.

— Превосходно, сэр! Я с вами! Сколько у нас человек?

— Сто.

— Хорошо! Замечательно! Наверняка путешествие будет интересным! Там есть развалины?

— Там много могильных холмов, но на левом берегу реки.

— Мы не переправимся?

— Нет.

— Жаль! Очень жаль! Мы могли бы поискать! Найти Fowling bulls!

— Несмотря на это, мы найдем нечто превосходное.

— Что?

— Нечто аппетитное, чего мы долго были лишены, — я имею в виду трюфели.

— Трюфели? О! А!

Он так широко разинул рот, словно хотел разом съесть целый пирог с трюфелями.

— В тех краях трюфелей масса. Ими, как я узнал, даже торгуют с Багдадом, Басрой, Киркуком, Сулейманией и вроде бы с Керманшахом [122].

— Я еду с вам, сэр, еду! Трюфели! Замечательно!

С этими словами он исчез, отправившись сообщать обоим своим слугам столь замечательную новость. Я же поспешил отобрать людей в отряд.

Еще до наступления вечера три побежденных шейха были вынуждены согласиться со всеми требованиями победителей, и начался праздничный пир, ради которого много тучных баранов должны были пожертвовать своими жизнями. В самый разгар торжества я лег под пахучими степными травами, окруженный тысячами шумных голосов. Я остался наедине со своими мыслями. Много веков назад здесь размахивали своими опасными копьями дорифоры [123]. Может быть, в этих краях стоял шатер Олоферна [124], изготовленный из золота и пурпура и украшенный изумрудами и прочими драгоценными камнями.

На другое утро мы отправились в путь. Я вместе с Халефом и одним из арабов-абу-хаммед, взятым в качестве проводника, ехал впереди, остальные — за мной. В арьергарде двигался сэр Дэвид Линдсей. Мы проехали между хребтами Кану за и Хамрин и вскоре увидели на левом берегу Тигра невысокий насыпной холм Телль-Хамлия. На правом берегу располагались развалины Калаат-эль-Джеббера, или Замка тиранов: несколько круглых, почти разрушившихся башен, соединенных валами. Вскоре возле довольно крутой скалы Брей-эль-Бад мы остановились отобедать. К вечеру мы добрались до Эль-Фатаха, где русло реки было стиснуто горами Хамрин до ширины всего лишь в пятьдесят локтей. Преодолев это ущелье, мы разбили лагерь. Абу-хаммед были невооружены, тем не менее я разделил хаддединов на две части, чтобы они, сменяя друг друга, караулили всю ночь, не давая возможности сбежать ни одному пленнику. Если бы хоть один убежал, он, конечно, сообщил бы своим соплеменникам о цели нашего визита, и те спрятали бы лучший скот.

На рассвете мы отправились дальше. Река широко разлилась, образуя множество островов. Вдоль левого берега тянулись низкие холмы, по правому простиралась широкая равнина, и здесь, у реки, должны были стоять лагерем абу-хаммед.

— У вас одно пастбище или несколько? — спросил я проводника.

— Только одно.

Но по его виду было заметно, что он сказал неправду.

— Ты лжешь?

— Я не лгу, эмир!

— Ну ладно, постараюсь поверить тебе, но если я замечу, что ты меня обманываешь, то получишь пулю!

— Ты этого не сделаешь!

— Сделаю!

— Ты этого не сделаешь, потому что я скажу тебе, что у нас, пожалуй, два пастбища.

— Пожалуй?

— Нет, точно. Значит, у нас два пастбища.

— Или три?

— Только два.

— Хорошо.

— Прости, эмир! Но за время нашего отсутствия они могли отыскать еще одно пастбище! Тогда их станет три.

— А может быть, четыре?

— Ты еще захочешь десять!

— Ты абу-хаммед и, конечно, не хочешь потерять награбленное. Я не буду больше приставать к тебе.

— У нас четыре пастбища, эмир, — сказал он боязливо.

— Хорошо, а теперь помолчи. Я сам сумею установить число ваших пастбищ.

Я стал разглядывать горизонт в подзорную трубу и заметил несколько движущихся точек вдалеке. Я подозвал хаддедина, командовавшего приданными мне воинами. Это был храбрый и решительный человек, которому можно было доверять.

— С нами сорок пленников абу-хаммед. Как ты считаешь, достаточно ли тридцати наших воинов для их охраны?

— Я справлюсь с этим и с десятью воинами, эмир. У них же нет оружия.

— Я поскачу на разведку. Беру с собой Хаджи Халефа Омара. Когда солнце будет светить прямо через этот куст, а я еще не вернусь, ты пошлешь тридцать хаддединов искать меня!

Я позвал англичанина. Он подъехал вместе с обоими слугами. Я сказал ему:

— Доверяю вам очень ответственный пост.

— Well! — ответил он.

— Я поеду вперед, чтобы разведать, как далеко тянутся пастбища абу-хаммед. Если через два часа я не вернусь, за мной отправятся тридцать наших.

— И я с ними?

— Нет. Вы останетесь здесь, чтобы вместе с остальными хаддединами стеречь пленных. Если кто-то из пленников попытается бежать, уничтожьте его.

— Yes! Если один побежит, я уложу всех.

— Хорошо, но не раньше!

— No. Однако, сэр, если вы заговорите с абу-хаммед, задайте ему важный для меня вопрос…

— О чем?

— О развалинах и…

— Хорошо. Вперед, Халеф!

Мы галопом поскакали по равнине прямо к тем точкам, которые я увидел. Точки очень скоро оказались стадом пасущихся овец. Возле стада стоял старик.

— Селям алейкум! — приветствовал я его.

— Алейкум! — ответил он и низко поклонился.

— Мир ли на твоем пастбище?

— Здесь все спокойно, господин. Несешь ли ты тоже мир?

— Я несу его. Ты из племени абу-хаммед?

— Да.

— Где ваш лагерь?

— Там, внизу, у излучины.

— Много у вас пастбищ?

— Почему ты спрашиваешь, о господин?

— Потому что мне надо передать послание всем людямтвоего племени.

— От кого?

— От Зедара бен Ули, твоего шейха.

— Хамдульиллах! Ты приносишь радостное послание.

— Я принес его. Итак, говори, как много у вас пастбищ?

— Шесть. Три здесь, вниз по течению реки, и три на речных островах.

— И все острова ваша собственность?

— Все.

— Они заселены?

— Да, кроме одного.

И в тоне ответа, и в выражении лица старика что-то насторожило меня. Но я не придал этому значения и спросил:

— Где лежит этот единственный незаселенный остров?

— Вот против нас, будем считать, первый, а тот, о котором я упомянул, четвертый, о господин!

Я решил незаметно повнимательней присмотреться к этому острову, а вслух тем временем спросил:

— Почему остров необитаем?

— Потому что до него трудно добраться. Здесь опасное течение.

Хм! В таком случае остров очень бы годился для того, чтобы размещать на нем пленников! Я подумал об этом, а сам продолжал спрашивать:

— Сколько людей в вашем лагере?

— Ты и в самом деле послан шейхом, о господин?

Естественно, его недоверие только усилило мое собственное.

— В самом деле. Я говорил с ним и с шейхами обеидов и джовари.

— Что за послание ты привез?

— Весть о мире.

— Почему он не прислал ни одного человека из нашего племени?

— Воины абу-хаммед едут за мной.

Я не хотел дольше надоедать ему и поскакал прочь, естественно, придерживаясь речного берега, чтобы пересчитать острова. Когда мы оставили за собой третий остров, река повернула, и нашим глазам открылись палатки лагеря.

Равнина вокруг него кишела верблюдами, быками, козами и овцами. Лошадей я увидел мало. Мужчин также почти не было, да и из тех, что я заметил, все были немощными или стариками, а значит, неопасными для нас. Мы въехали в широкий проход посреди палаток.

Перед одной из них стояла молоденькая девушка, ласково поглаживавшая привязанную лошадь. Заметив меня, она вскрикнула, вскочила на лошадь и умчалась прочь. Надо ли было преследовать беглянку? Я этого не сделал, да это бы и не принесло большой пользы, потому что теперь меня окружили находившиеся в лагере люди: старики, больные, женщины и девушки. Один из стариков положил руку на шею моей лошади и спросил:

— Кто ты, господин?

— Меня отправил к вам Зедар бен Ули.

— Сам шейх! С чем же он прислал тебя?

— Это я скажу вам только тогда, когда вы все соберетесь. Сколько воинов он оставил здесь?

— Пятнадцать молодых мужчин. Аджема ускакала, чтобы позвать их.

— Так позволь мне спешиться. Но ты, — и тут я обратился к Халефу, — сейчас же скачи дальше, потому что джовари должны услышать то же послание.

Халеф развернул свою лошадь и ускакал.

— А не мог бы твой спутник остаться здесь, отдохнуть и перекусить? — спросил старик.

— Он не устал и не голоден, а его задание не терпит промедления. Где находятся молодые воины?

— На острове.

А, опять этот остров!

— Что они там делают?

— Они… — Он запнулся, а потом продолжал: — Они пасут стада.

— Далеко отсюда этот остров?

— Нет, смотри, вон они уже едут!

Действительно, от реки к нам приближался вооруженный отряд. Это были самые юные воины племени, почти совсем мальчишки. В лагере остались только старики да они. Огнестрельного оружия у них не было — только копья да дубинки. Самый ближний ко мне и одновременно самый представительный из них поднял на скаку дубинку и швырнул ее в меня, выкрикнув:

— Собака! Ты еще осмелился приехать к нам?

К счастью, я успел сорвать ружье и прикладом отразил пущенную в меня дубинку. Однако копья были нацелены у всех на меня. Я не смутился, пришпорил коня и подъехал вплотную к мальчишке, атаковавшему меня. Ему, единственному из всей компании, могло уже стукнуть двадцать.

— Малыш, ты осмеливаешься нападать на гостя твоего племени?

При этих словах я резко рванул его на себя, вытянул из седла и бросил перед собой, на круп своего вороного. От испуга он не сопротивлялся и повис на моей руке. Страх совсем лишил его воли.

— Теперь колите своими копьями, если вы собираетесь кого-нибудь убивать! — обратился я к остальным юнцам.

Они, видимо, не решились это сделать, потому что схваченный мной мальчишка служил хорошей защитой для меня. Однако решительности у храбрых ребят все же хватало. Некоторые из них соскочили с лошадей и пытались сбоку или сзади подкрасться ко мне, в то время как их товарищи отвлекали меня спереди. Надо ли было стрелять в них? Мне жалко было кого-то ранить, поэтому я подогнал вороного к одной из палаток вплотную, обезопасив себя таким образом от нападения с тыла, и спросил:

— Что я вам сделал? За что вы хотите меня убить?

— Мы знаем тебя, — ответил один юноша. — Ты не должен опять уйти от нас, человек с львиной шкурой!

— Ты говоришь очень смело, мальчик с овечьей шкурой!

В этот момент какая-то старая женщина с подвыванием подняла вверх руки:

— Это он? Так не делайте ему ничего плохого, потому что он принесет несчастье!

— Мы убьем его! — нестройно прокричала банда.

— Он разорвет вас, а потом улетит по воздуху!

— Я не улечу, я останусь, — ответил я и бросил прикрывавшего меня мальчишку в самую гущу нападавших. Потом я соскользнул с коня и вошел в палатку. Одним взмахом кинжала я так расширил вход, что смог ввести внутрь и своего вороного. Его я не хотел подвергать никакой опасности. Теперь я был защищен от жал этих ос.

— Мы схватили его! Хамдульиллах! Он наш! — ликовали снаружи.

— Окружите палатку и не выпускайте его! — услышал я чей-то приказ.

— Застрелите его через ткань палатки! — послышался еще один крик.

— Нет, мы возьмем его живым. С ним вороной конь, которого мы не можем задеть пулей, потому что его хотел иметь наш шейх.

Я мог предполагать, что ни один из них не осмелится войти внутрь палатки, поэтому уселся поудобнее и потянулся к холодному мясу, лежавшему поблизости от меня на блюде. Впрочем, это невольное вторжение в чужое жилье длилось не очень долго. Халеф погнал свою лошадь во всю прыть, и вскоре земля уже загудела от мчащихся галопом всадников.

— Аллах керим! — услышал я крики. — Враги!

Я вышел из палатки. Из обитателей лагеря никого не было видно: все попрятались по своим палаткам.

— Сиди! — громко крикнул Халеф.

— Я здесь, Хаджи Халеф Омар!

— С тобой ничего не случилось?

— Нет. Окружите лагерь, чтобы никто не убежал. Каждого, кто попытается бежать, уничтожайте!

Я нарочно погромче сказал эти слова, чтобы их услышали все. Потом я послал Халефа по лагерю, чтобы он привел всех стариков. Пятнадцать мальчишек мне были не нужны. Пока старики собрались, прошло много времени. Они основательно попрятались и боязливо выходили из своих укрытий. Когда они расселись на почтительном расстоянии вокруг меня, я начал разговор.

— Вы видели татуировку моих людей?

— Да, господин.

— Значит, вы узнали, к какому племени они принадлежат?

— Да. Это хаддедины, господин.

— Где ваши воины?

— Это тебе известно, господин.

— Да, я это знаю и хочу сказать вам: все они пленены хаддединами, никто не ушел.

— Аллах керим!

— Да, пусть Аллах будет милостивым к ним и к вам!

— Он лжет! — прошептал один из них, у которого возраст еще не отнял смелости. Я повернулся к нему:

— Ты сказал, что я лгу? У тебя седые волосы, а спина сгибается под грузом прожитых лет, поэтому я прощаю тебе это слово. Почему ты считаешь, что я обманываю тебя?

— Как могли хаддедины пленить три племени?

— Ты мог бы в это поверить, если бы знал, что они не одиноки. Они объединились с алабеидами и абу-мохаммед. Они знали все. Я, когда был пленен вашими воинами, как раз возвращался от абу-мохаммед, к которым ездил для обсуждения военных планов. Ваших воинов мы встретили в вади Дерадж, и ни один из них не ушел от нас.

Я вышел из палатки, в которой шло собрание, и дал знак Халефу.

— Возвращайся и приведи сюда пленных абу-хаммед! Теперь старики действительно испугались, и один из них спросил:

— Возможно ли это, господин?

— Я говорю правду. Все воины вашего племени в наших руках. Либо их убьют, либо вы заплатите выкуп, который мы за них требуем.

— И шейх Зедар бен Ули пленен?

— И он.

— Тогда о выкупе тебе надо бы поговорить с ним!

— Я это уже сделал.

— Что он сказал?

— Он согласен платить и послал со мной сорок ваших воинов, которые скоро сюда подъедут.

— Аллах, защити нас! Как велик выкуп?

— Это вы услышите. Сколько голов насчитывают ваши стада?

— Этого мы не знаем!

— Вы лжете! Каждый знает число животных в своем стаде. Сколько у вас лошадей?

— Двадцать, кроме тех, на которых отправились в поход воины.

— Те лошади для вас уже потеряны. Сколько у вас верблюдов?

— Триста.

— А быков и коров?

— Двенадцать раз по сто.

— Ослов и мулов?

— Тридцать, пожалуй.

— Овец?

— Девять тысяч.

— Небогатое ваше племя… Выкуп ваш составит десять лошадей, сто верблюдов, триста коров, десять ослов и мулов, две тысячи овец.

Старики подняли громкий горестный вой. Мне их, разумеется, было очень жаль, но я ничего не мог изменить, а когда я сравнил это количество скота с первоначально выдвинутыми требованиями, то совесть моя окончательно успокоилась. Чтобы положить конец причитаниям, я крикнул довольно грубо:

— Тихо! Это одобрил шейх Зедар бен Ули.

— Но мы не можем отдать столько скота! — прозвучало в ответ.

— Сможете! Очень легко отдавать награбленное!

— Мы ничего не грабили. Почему ты считаешь нас разбойниками?

— Успокойтесь! Разве вы не нападали на меня?

— Это была просто шутка, господин!

— Опасные у вас шутки. Сколько у вас пастбищ?

— Шесть.

— И на островах тоже?

— Да.

— И на том острове, на котором были перед моим приездом ваши юноши?

— Нет.

— А мне сказали, что вы там пасете стада! Вы лжете каждый раз, как раскроете рот! Кто находится на этом острове?

Они смущенно переглянулись, потом говоривший со мной ответил:

— Там люди.

— Что за люди?

— Чужие.

Откуда они?

— Этого мы не знаем.

— А кто знает?

— Только шейх.

— Кто привел этих людей к вам?

— Наши воины.

— Ваши воины! И только шейх знает, откуда они? Я вижу, что должен потребовать у вас три тысячи овец вместо двух! Вы намерены говорить или нет?

— Господин, мы не можем!

— Это еще почему?

— Шейх нас накажет. Будь к нам милосердным!

— Вы правы. Я избавлю вас от этого затруднения.

В этот момент лагерь оживился. Это прибыли пленные с нашей охраной. Еще не увидев своих близких, обитатели лагеря принялись вопить и подвывать в своих палатках.

Я встал.

— Теперь вы убедились, что я говорю правду. Сорок ваших воинов привезены сюда, чтобы отобрать выкуп. Идите теперь по палаткам и соберите всех обитателей лагеря. С вами ничего не случится. Я только хочу поговорить со всеми.

Стоило некоторого труда собрать эту толпу стариков, женщин и детей. Когда они наконец собрались, я подошел к пленным.

— Вы видите своих отцов, матерей, сестер и детей! Они в моих руках. Я уведу их в плен, если вы не будете выполнять мои приказы. У вас шесть пастбищ. Все они поблизости. Я разделю вас на шесть групп, каждая из которых под наблюдением моих воинов направится к одному из пастбищ, чтобы пригнать сюда животных. Через час надо собрать все стада!

Как я сказал, так и случилось. Абу-хаммед под наблюдением хаддединов разделились, и только двенадцать наших воинов удержал я при себе. Среди них был Халеф.

— Я пока удалюсь, Халеф, — сказал я ему.

— Куда, сиди? — спросил он.

— На остров. Ты будешь здесь смотреть за порядком, а затем отвечать за отбор скота. Позаботься о том, чтобы этим бедным людям оставили не самый плохой скот.

— Они этого не заслужили, сиди!

— Я так хочу. Понимаешь, Халеф?

К нам подошел мастер Линдсей.

— Вы спросили о развалинах, сэр?

— Еще нет.

— Не забудьте, сэр!

— Нет. Я опять хочу доверить вам важный пост.

— Well! Какой?

— Смотрите за тем, чтобы ни одна из здешних женщин не сбежала!

— Yes!

— Если какая-нибудь из них вознамерится бежать, то…

— Я ее пристрелю!

— О нет, милорд!

— Тогда что же?

— Позвольте ей убежать!

— Well, сэр!

Он произнес эти два слова, но рта не закрыл. Я-то был твердо убежден, что один только вид сэра Дэвида Линдсея отнимет у женщин всякую охоту к побегу. В своем клетчатом одеянии он должен был им казаться чудовищем.

На этот раз я взял с собой двух хаддединов и направился к реке. И вот он лежит передо мной, этот четвертый остров. Он был длинным и узким и весь зарос густым тростником, вымахавшим значительно выше человеческого роста. Я не заметил ни одного живого существа, но остров скрывал какую-то тайну, которую я непременно хотел узнать. Так уж вышло, что ни одного из абу-хаммед я с собой не взял, не желая, чтобы впоследствии этот визит причинил им зло.

— Поищите плот! — приказал я хаддединам.

— Куда ты хочешь ехать?

— Вон на тот остров.

— Разве ты не видишь, какое здесь бурное течение?

Хаддединский воин был прав, но тем не менее я был убежден, что люди здесь переправлялись. Когда я присмотрелся пристальней, то заметил, что на верхнем конце острова тростник притоптан.

— Ну-ка посмотрите туда! Разве вы не видите, что там были люди?

— Кажется, так, эмир.

— Значит, должен быть и плот.

— Его наверняка унесло течением!

— Ищите!

Они ходили и налево и направо, вверх по течению и вниз, но так ничего и не нашли. Тогда я взялся за поиски сам, но долгое время они также не приносили результата. Наконец я открыл не плот и не лодку, а нехитрое приспособление, назначение которого мне сразу стало ясным. На стволе дерева, стоявшего у самой воды повыше острова, был укреплен длинный крепкий канат из пальмовых волокон.

Один конец был обкручен вокруг ствола, а сам канат тщательно спрятали в буйно разросшихся под деревом кустах. Когда я вытащил весь канат, на другом его конце оказалась спущенная камера, сделанная из козьей шкуры. К ней была прилажена деревянная перекладина, служившая для того, чтобы держаться за нее руками.

— Смотрите, плот здесь, и его не унесло. Я переплыву реку, а вы сторожите, чтобы мне не помешали.

— Это опасно, эмир!

— Другие же переправлялись!

Я сбросил верхнюю одежду и надул камеру. Отверстие завязал прикрепленным рядом шнуром.

— Держите канат покрепче и медленно опускайте его!

Я схватился за перекладину и соскользнул в воду. Течение сразу же подхватило меня. Оно было таким сильным, что взрослому мужчине надо было держаться за канат изо всей мочи. А для того, чтобы вытянуть человека с того берега, потребовались бы, пожалуй, объединенные усилия многих сильных мужчин. Вскоре я выбрался на берег, правда, чувствительно ударившись о камень. Первым делом я закрепил канат так, чтобы он не потерялся. Потом взялся за прихваченный с собой кинжал.

От стрелки острова через заросли тростника вела узкая утоптанная тропинка, по которой я через короткое время вышел к маленькой хижине, сложенной из бамбука, камыша и тростника. Она была такой низкой, что ни одни человек не смог бы в ней стоять во весь рост. Внутри хижины я увидел лишь небольшую кучку одежды. Я тщательно рассмотрел ее и убедился, что это были обрывки дорожного платья трех мужчин. Ничто не показывало недавнего присутствия в хижине владельцев одежд, но тропа вела дальше.

Я последовал по ней и вскоре услышал что-то слегка похожее на стон. Я поспешил вперед и вскоре выбрался на место, где был вырублен тростник. На этой маленькой полянке я увидел… три человеческие головы. Мне показалось, что они срезаны под самый подбородок и аккуратно поставлены на землю. Головы распухли до безобразия, и причину этого было легко отгадать: при моем появлении в воздух поднялось плотное облако мошки и комаров. Я посмотрел на закрытые глаза и рты. Может быть, здесь по какой-то причине складывают головы мертвых?

Я нагнулся и дотронулся до одной головы. Тогда-то я и услышал слабый стон, глаза открылись и уставились на меня застывшим взглядом. Пожалуй, я редко пугался в своей жизни, но теперь меня охватил такой ужас, что я отскочил на несколько шагов.

Через некоторое время я снова приблизился к страшному месту и пригляделся. Теперь мне стало ясно, что здесь были закопаны три человека — закопаны в болотистую почву живыми, по самую шею.

— Кто вы? — громко спросил я.

Теперь еще двое открыли глаза и уставились на меня бессмысленным взглядом. Один медленно простонал:

— О Ади!

— Ади? Не имя ли это великого святого езидов, поклонников дьявола [125]? Кто вас сюда привез? — продолжал я расспрашивать.

Рот снова открылся, но ослабевший человек не в силах был издать ни одного членораздельного звука. Я пролез через плотные тростники к реке и зачерпнул ладонями воду, затем быстро вернулся назад и обрызгал несчастных влагой. Они жадно потянулись к ней. За один раз я очень мало мог принести, ведь вода просачивалась сквозь пальцы. Мне пришлось много раз бегать туда-сюда, прежде чем эти бедняги утолили свою жажду.

— Есть здесь мотыга? — спросил я.

— Унесли, — услышал я в ответ шепот.

Я помчался к верхней стрелке острова. На той стороне реки еще стояли мои спутники. Я приложил руку ко рту, стараясь перекрыть шум реки, и закричал им:

— Достаньте мне лопату и мотыгу, а также приведите англичан, всех троих, но только незаметно!

Хаддедины исчезли. Халефа я не мог вызвать, потому что он был нужен на том берегу. Я ждал в сильном нетерпении… Наконец появились хаддедины с тремя англичанами и с инструментом, похожим на мотыгу.

— Сэр Дэвид Линдсей! — крикнул я ему.

— Yes! — ответил он.

— Быстро переправляйтесь сюда! Билл и другой слуга тоже! Возьмите с собой мотыгу!

— Fowling bulls найдены?

— Увидите!

Я отвязал шкуру и столкнул ее в воду.

— Тяните!

Минуту спустя сэр Дэвид стоял на острове.

— Где находка? — спросил он.

— Подождите немного! Сначала пусть переберутся остальные!

— Well!

Он дал знак поторопиться, и наконец оба могучих парня оказались на нашем берегу. Билл держал при себе мотыгу. Я снова закрепил шкуру.

— Пойдемте, сэр!

— А! Наконец!

— Сэр Дэвид Линдсей, простите ли вы меня?

— Что?

— Никаких Fowling bulls я не нашел.

— Никаких? — он так и остался стоять с широко раскрытым ртом. — Никаких? А!

— Но я открыл нечто ужасное! Пойдемте! — Я схватил мотыгу и пошел вперед.

Когда мы вышли на поляну, англичанин сразу же отпрянул назад с криком ужаса. Теперь вид голов был еще отвратительнее, потому что все трое открыли глаза и подергивали головами, пытаясь отогнать тучи насекомых.

— Их закопали! — сказал я.

— Кто? — спросил Линдсей.

— Не знаю, потом выясним.

Я поспешно заработал мотыгой, а остальные помогали мне, роя руками, и уже через каких-нибудь четверть часа трое несчастных лежали перед нами. С них сорвали всю одежду, а руки и ноги связали лыком. Мне было известно, что арабы закапывают по самую голову в землю своих немощных соплеменников, страдающих от известных дурных болезней, и приписывают целебную силу такому «укутыванию»; но эти люди были связаны, стало быть, они не были больны.

Мы вынесли их к воде и как следует окатили. Это снова немного оживило их.

— Кто вы? — спросил я.

— Баадри! — раздалось в ответ.

Баадри? Так называется деревня, населенная исключительно поклонниками дьявола! Значит, я был прав в своих предположениях.

— Переправимся с ними на ту сторону! — приказал я.

— Как? — спросил англичанин.

— Сначала поплыву я, чтобы помочь тянуть. Одновременно я возьму с собой их одежду. Потом последуете вы трое, каждый — с одним из этих несчастных.

— Well! Спросите, кто их закопал.

— Шейх, конечно.

— Да убить его за это мало!

Переправа длилась больше часа. Когда мы добрались до лагеря, равнина кишела тысячами животных. Отобрать среди них подходящих было очень трудно, но маленький Хаджи Халеф Омар вполне дорос до выполнения такой задачи. Он сел на моего жеребца — конечно, с единственной целью: пробиться вперед побыстрее, а кроме того, и немного покрасоваться — и его отовсюду было видно. Хаддедины увлеклись своей работой, тогда как пленные абу-хаммед не могли скрыть гнева на своих лицах. А там, где собрались женщины и старики, лились горючие слезы и сквозь зубы прорывались сдавленные проклятия. Я подошел к женщинам. Среди них я заметил одну, которая присматривалась к нашей облаве с тайным удовлетворением. Может быть, она скрывала какую-то обиду на шейха?

— Следуй за мной! — приказал я.

— Господин, будь милостив! Я ничего не сделала! — испуганно взмолилась она.

— С тобой ничего не случится!

Я отвел ее в пустую палатку, ту самую, где я незадолго до этого выдерживал осаду молодежи. Там я встал прямо перед ней, пристально посмотрел ей в глаза и спросил:

— У тебя есть враг среди твоих соплеменников? Она очень удивилась.

— Откуда ты это знаешь, господин?

— Откройся! Кто он?

— Ты выдашь ему меня!

— Нет, потому что он и мой враг.

— Не ты ли тот человек, который победил его?

— Я. Ты ненавидишь шейха Зедара бен Ули? При этих словах ее темные глаза сверкнули.

— Да, господин, я ненавижу его.

— Почему?

— Я ненавижу его потому, что он приказал убить отца нашихдетей.

— Зачем?

— Хозяин моего очага не хотел воровать.

— Почему не хотел?

— Потому что самую большую долю получал шейх.

— Ты бедна?

— Дядя моих детей взял меня к себе. Он тоже беден.

— Сколько у него скота?

— Одна корова и десять овец. Сегодня он должен был их отдать, потому что иначе, когда вернется шейх, все убытки все равно возместим мы. Шейх не обеднеет — племя станет бедным.

— Он не сможет вернуться, если только ты говоришь искренне.

— Господин, ты сказал правду?

— Я сказал правду. Я оставлю его в плену, а племени абу-хаммед дам справедливого и честного шейха. Дядя твоих детей сегодня должен сохранить то, что имеет.

— Господин, твои руки рассыпают милосердие. Что ты хотел узнать от меня?

— Ты знаешь про остров на реке?

Она побледнела.

— Почему ты о нем спрашиваешь?

— Потому что хочу выяснить его тайну.

— О, не делай этого, господин, потому что шейх убьет того, кто выдаст тайну острова!

— Если ты расскажешь тайну мне, шейх не вернется.

— Это точно?

— Верь мне! Итак, для чего используется остров?

— Он предназначен для пребывания пленников.

— Каких пленников?

— Шейх ловит путников на равнине или на реке и все у них отбирает. Если у них ничего нет, шейх приказывает их убить. Если они богаты, шейх держит их для выкупа.

— И тогда они попадают на остров?

— Да, в тростниковую хижину. Они не могут убежать, потому что их связывают по рукам и ногам.

— А когда шейх получает выкуп?

— Пленников все равно убивают, чтобы они не выдали тайны.

— А если они не хотят или не могут платить?

— Тогда их подвергают мучениям.

— В чем состоят эти пытки?

— Они весьма разнообразны. Чаще всего шейх приказывает закопать пленников.

— Кто бывает палачом?

— Он сам и его сыновья.

Пленивший меня был также его сыном. Я видел его среди пленников в вади Дерадж. Поэтому я спросил:

— Сколько сыновей у шейха?

— Двое.

— Один из них здесь?

— Тот, кто хотел тебя убить, когда ты приехал в лагерь.

— Сейчас на острове есть пленники?

— Я этого не знаю. Об этом известно только мужчинам, участвовавшим в облаве.

— Как пленники попали в ваши руки?

— Они спускались на плоту по реке и вечером расположились на берегу, недалеко отсюда. Там на них и напали.

— Сколько времени прошло со дня их пленения?

Она немного задумалась, а потом сказала:

— Пожалуй, дней двадцать.

— Как шейх обходился с ними?

— Этого я не знаю.

— Много у вас тахтерванов [126]?

— Да, много.

Я вытащил из тюрбана несколько золотых монет из тех, что я нашел в седельных сумках Абузейфа. К сожалению, его великолепный верблюд скончался в Багдаде. Деньги, однако, у меня еще сохранились.

— Благодарю тебя! Вот, возьми!

— О господин, твоя милость больше, чем…

— Не благодари, — прервал я ее. — Дядя твоих детей тоже попал в плен?

— Да.

— Его освободят. Иди к маленькому человеку, который скачет на черном жеребце, и скажи ему от моего имени, что он должен отдать тебе твой скот. Шейх не вернется сюда.

— О господин!..

— Хорошо. Иди и ни единой душе не рассказывай, о чем мы с тобой говорили!

Она удалилась, а я вышел из палатки. Хаддедины почти справились с подсчетом животных. Я разыскал Халефа и позвал его. Он подъехал ко мне.

— Хаджи Халеф Омар, кто тебе разрешил брать моего вороного?

— Я хотел приучить его к своим ногам, сиди!

— Не очень-то он их боится. Слушай, Халеф, к тебе придет женщина и потребует назад свою корову и десяток овец. Ты отдашь их ей.

— Повинуюсь, эфенди.

— Слушай дальше! Ты возьмешь три тахтервана из лагеря и укрепишь их на трех верблюдах.

— Кто в них поедет, сиди?

— Посмотри на берег. Видишь кусты и дерево справа?

— Вижу и кусты, и дерево.

— Там лежат трое больных людей. Для них и предназначены тахтерваны. Иди в палатку шейха. Она принадлежит тебе вместе со всем, что в ней находится. Возьми одеяла, положи их в корзины, чтобы больным было мягко лежать. Но ни теперь, ни в пути ни один человек не должен узнать, кого везут верблюды!

— Сиди, ты знаешь, что я сделаю все, что ты прикажешь, но я не могу столько сделать один.

— Там три англичанина и двое хаддединов. Они тебе помогут. А сейчас верни мне жеребца. Я сам займусь отбором скота.

Через час мы полностью управились с работой. В то время как все арабы направили все внимание на стада, Халефу удалось незаметно погрузить больных на верблюдов. Весь длинный караван был подготовлен к отправлению. Теперь я поискал молодого человека, который поприветствовал меня сегодня дубинкой. Я увидел его, окруженного товарищами, и подскакал к нему. Линдсей со своими слугами стоял поблизости.

— Сэр Дэвид Линдсей, нет ли у вас или у ваших слуг чего-нибудь наподобие шнура?

— Я полагаю, что у нас здесь есть много веревок.

Он подошел к лошадям, которые были оставлены племени абу-хаммед. Лошади были привязаны поводками к кольям палаток. Несколькими движениями он отрезал целый ворох этих поводков, после чего вернулся ко мне.

— Сэр Дэвид, видите вон того загорелого парня?

Я подмигнул ему украдкой.

— Я вижу его, сэр.

— Передаю его вам. Он присматривал за тремя горемыками, а поэтому должен идти с нами. Свяжите ему руки за спину, а потом прикрепите веревку к своему седлу или к стремени. Пусть немного поучится побегать.

— Yes, сэр! Очень хорошо!

— Пока мы не доберемся до вади Дерадж, он не получит ни есть, ни пить.

— Он это заслужил!

— Караульте его. Если он убежит от вас, то между нами все кончено, и вы сами будете искать места, где можно выкопать Fowling bulls!

— Я его удержу. Но возле места ночевки начнем копать!

— Итак, вперед!

Англичанин подошел к юноше и положил ему руку на плечо.

— I have the honour, Mylord [127]. Пойдем, висельник!

Линдсей крепко держал парня, а оба слуги со знанием дела связали ему руки. В первое мгновение юноша был ошарашен, потом он повернулся ко мне.

— Что это означает, эмир?

— Ты пойдешь с нами.

— Я не пленник и останусь здесь!

В этот момент к нам протолкалась пожилая женщина.

— Аллах керим, эмир! Что ты хочешь сделать с моим сыном?

— Он будет сопровождать нас.

— Он? Звезда моей старости? Слава своих друзей, гордость племени? Что он совершил, раз ты связываешь его, как убийцу, которого настигла кровная месть?

— Быстрее, сэр! Привяжите его к лошади — и вперед!

Я дал знак к немедленному выступлению и ускакал. Поначалу я испытывал сострадание к столь тяжко наказанному племени, теперь же лицо каждого из них было мне противно, и, когда мы покидали лагерь, оставляя за собой горестный вой, мне казалось, как будто я выскользнул из разбойничьего логова.

Халеф с тремя своими верблюдами занял место во главе каравана. Я подъехал к нему.

— Удобно ли они лежат?

— Как на кушетке падишаха, сиди!

— Они поели?

— Нет, только выпили молока.

— Тем лучше. Говорить могут?

— Они сказали лишь несколько слов, но на языке, которого я не понимаю, эфенди.

— Это, видимо, был курдский?

— Курдский?

— Да. Я считаю их поклонниками дьявола.

— Поклонниками дьявола? Аллах-иль-Аллах! Господи, защити нас от трижды побитого камнями черта! Как можно поклоняться черту, сиди?

— Они не поклоняются ему, хотя им это и приписывают. Они — очень храбрые, очень прилежные и почтенные люди, полухристиане-полумусульмане.

— Поэтому и язык у них такой, что его не понимает ни один мусульманин. Ты умеешь говорить на этом языке?

— Нет.

Халеф подскочил как ужаленный.

— Как нет! Сиди, это неправда, ты все можешь!

— Говорю тебе, я не понимаю этого языка.

— Совсем?

— Хм! Я знаю один родственный язык; возможно, что я найду какие-то слова, чтобы понять их.

— Видишь, сиди, я был прав!

— Только Бог все знает. Человеческое знание отрывочно. Не знаю же я, как Ханне, свет твоих глаз, довольна своим Халефом?

— Довольна, сиди? У нее на первом месте Аллах, потом — Мухаммед, потом — черт на цепочке, которого ты ей подарил, а уж потом только — Хаджи Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара.

— Итак, ты идешь за чертом!

— Не за шайтаном, а за твоим подарком, сиди!

— Так будь ей благодарен и повинуйся ей!

После такого призыва я оставил маленького слугу одного.

Само собой разумеется, что наш обратный путь из-за большого количества животных проходил гораздо медленнее. На закате мы достигли места, лежавшего все еще ниже Джеббара и очень хорошо подходившего для ночлега, поскольку оно было покрыто цветами и роскошной травой. Главная задача состояла теперь в том, чтобы охранять и стада, и пленников абу-хаммед. Мне пришлось отдать необходимые распоряжения. Поздним вечером, когда я уже укладывался спать, ко мне еще раз подошел сэр Линдсей.

— Ужасно! Страшно, сэр!

— Что?

— Хм! Непостижимо!

— Что такое? Ваш пленник исчез?

— Пленник? No! Лежит крепко связанный!

— Ну что же тогда ужасного и страшного?

— Мы забыли главное!

— Ну, говорите же!

— Трюфели!

Я просто не мог не рассмеяться.

— О, это, разумеется, ужасно, сэр. По меньшей мере, я видел в лагере абу-хаммед целый мешок, наполненный ими.

— Где же здесь трюфели?

— Поверьте, завтра они у нас будут!

— Прекрасно! Доброй ночи, сэр!

Я заснул, так и не поговорив с тремя больными. На другое утро я уже был возле них. Состояние несчастных немного улучшилось, и они уже настолько отдохнули, что разговор не был им в тягость.

Как я скоро убедился, все трое очень хорошо говорили по-арабски, хотя вчера в полубессознательном состоянии у них вырывались слова только на родном языке. Когда я к ним приблизился, один из них поднялся и с благодарностью поклонился мне.

— Это ты! — воскликнул он, прежде чем я успел его поприветствовать. — Это ты! Я снова узнаю тебя!

— Кто я, мой друг?

— Это ты явился мне, когда смерть протянула руку к моему сердцу. О, эмир Кара бен Немей, как я тебе благодарен!

— Как? Ты знаешь мое имя!

— Мы знаем его, потому что этот добрый Хаджи Халеф Омар очень много рассказал нам о тебе после нашего пробуждения.

Я обернулся к Халефу:

— Болтун!

— Сиди, разве мог я не говорить о тебе? — защищался малыш.

— Да, конечно, но без выдумок. Теперь я повернулся к больным.

— Окрепли ли вы настолько, чтобы говорить?

— Да, эмир.

— Тогда позвольте мне спросить, кто вы.

— Меня зовут Пали, этого человека — Селек, а этого — Мелаф.

— Где ваша родина?

— Наша родина называется Баадри, она расположена севернее Мосула.

— Как вы оказались в таком положении, в каком я вас нашел?

— Наш шейх послал нас в Багдад, чтобы отвезти наместнику подарки и письмо от шейха.

— В Багдад? Разве вы не подчиняетесь Мосулу?

— Эмир, губернатор Мосула, — злой человек, он очень притесняет нас; наместник в Багдаде пользуется полным доверием государя; он может помочь нам.

— Как вы сюда добрались? В Мосул и вниз по реке?

— Нет. Мы направились к реке Хазир, построили плот, проплыли на нем из Хазира в Заб [128], а из Заба в Тигр. Там мы вышли на берег и во время сна были захвачены шейхом племени абу-хаммед.

— Он вас ограбил?

— Он отобрал подарки, письмо и все, что при нас было. Потом он хотел заставить нас написать соплеменникам, чтобы они прислали за нас выкуп.

— Вы этого не сделали?

— Нет, потому что мы бедны и наши семьи не могут заплатить никакого выкупа.

— А ваш шейх?

— От нас требовали, чтобы мы и ему написали, но мы точно так же отказались. Шейх бы заплатил, однако мы знали, что это было бы напрасно, так как нас все равно бы убили.

— Вы правы. У вас отняли бы жизнь, даже если выкуп был бы выплачен.

— Тогда нас стали мучить. Нас били, на долгие часы подвешивали за руки и за ноги и наконец зарыли в землю.

— И все это долгое время вы были связаны?

— Да.

— Вы знаете, что ваш палач находится в наших руках?

— Хаджи Халеф Омар рассказал нам об этом.

— Этот шейх должен понести наказание!

— Эмир, не воздавай ему за зло!

— Как это?

— Ты мусульманин, у нас же другая религия. Мы были возвращены к жизни и хотим простить ему. Итак, это были поклонники дьявола!

— Вы заблуждаетесь, — сказал я, — я не мусульманин, а христианин.

— Христианин? Ты же носишь мусульманскую одежду и даже знак хаджи!

— Разве христианин не может быть хаджи?

— Нет, потому что ни один христианин не может войти в Мекку.

— И тем не менее я был там. Спросите этого человека — он меня там видел.

— Да, — вмешался Халеф. — Эмир Хаджи Кара бен Немей был в Мекке.

— Что ты за христианин, эмир? Халдей?

— Нет, я франк.

— Признаешь ли ты Деву, родившую Бога?

— Да.

— Признаешь ли ты Есау, сына божественного Отца?

— Признаю.

— Признаешь ли ты святых ангелов, стоящих у трона Господня?

— Конечно.

— Признаешь ли ты таинство крещения?

— Да.

— Веришь ли ты, что Есау, Сын Божий, воскреснет?

— Я верю в это.

— О эмир, твоя вера правильна. Мы рады, что встретили тебя! Сделай же нам добро и прости шейху племени абу-хаммед то зло, что он нам сделал!

— Посмотрим! Вы знаете, куда мы едем?

— Мы знаем это. Мы направляемся к вади Дерадж.

— Шейх хаддединов будет рад вас видеть.

После этой короткой беседы наш поход продолжился. Возле Калаат-эль-Джеббер я нашел много трюфелей, отчего англичанин пришел в восторг. Он набрал их целую гору и пообещал пригласить меня на трюфельный паштет собственного приготовления.

Когда миновал полдень, мы поехали между горами Кануза и Хамрин, повернув к вади Дерадж. Я умышленно не стал предупреждать о нашем прибытии, чтобы удивить добрейшего шейха Мохаммеда Эмина, но стражи абу-мохаммед заметили нас и дали знак к началу торжества, продолжавшегося весь день. Мохаммед Эмин и Малик немедленно поскакали нам навстречу и поприветствовали нас. Мое стадо пришло первым.

Путь через горы к пастбищам хаддединов вел только через вади. Здесь еще находились все военнопленные, и можно себе представить, какими взглядами провожали нас абу-хаммед, вынужденные пропускать мимо себя знакомых животных. Наконец мы снова оказались на равнине, и тогда я оставил седло.

— Кто сидит в тахтерванах? — спросил Мохаммед Эмин.

— Трое мужчин, которых хотел замучить до смерти шейх Зедар. Я еще тебе расскажу о них. Где пленные шейхи?

— В палатке. Вон они идут.

Шейхи только что вышли.

Глаза шейха племени абу-хаммед злобно сверкнули, когда он узнал свое стадо, и тогда он подошел ко мне.

— Не забрал ли ты больше, чем нужно?

— Ты имеешь в виду скот?

— Да.

— Я взял столько, сколько было условлено.

— Я пересчитаю!

— Сделай милость, — ответил я холодно. — И тем не менее я привез больше, чем следовало.

— Как это понять?

— Не хочешь ли взглянуть?

— Конечно, я должен посмотреть!

— Только кликни еще вон того парня. — При этом я показал на старшего сына шейха, только что показавшегося у входа в палатку.

Шейх подозвал его.

— Идите со мной! — сказал я.

Мохаммед Эмин, Малик и еще три шейха последовали за мной туда, где я оставил верблюдов с тахтерванами. Как раз в этот момент Халеф позволил езидам выбраться.

— Знаешь этих людей? — спросил я Зедара бен Ули. Он в испуге отступил, его сын — тоже.

— Езиды! — крикнул шейх.

— Да, езиды, которых ты, изверг, хотел медленно умертвить, как это уже проделал со многими!

Глаза Зедара сверкнули, словно у пантеры.

— Что он сделал? — спросил шейх обеидов Эсла эль-Махем.

— Позволь рассказать тебе! Ты удивишься, узнав, что за человек твой боевой товарищ.

Я подробно описал, как и в каком состоянии нашел троих пленников. Когда я умолк, все отступили от Зедара бен Ули. При этом открылся вид на выход из долины, где показались три всадника: Линдсей со своими слугами. Он сильно припозднился. Возле его лошади плелся младший сын шейха.

Зедар бен Ули увидел юношу и мгновенно повернулся ко мне:

— Аллах акбар! Что это такое?! Мой второй сын в плену?

— Как видишь!

— Что он сделал?

— Он помогал тебе в твоих постыдных действиях. Оба твоих сына должны охранять в течение двух суток голову своего отца, по шею зарытого в землю; потом ты снова станешь свободным… Такое наказание очень мягко для тебя и твоих сыновей. Поди и развяжи своего младшего.

Тогда преступник подскочил к лошади англичанина и схватился за веревку. Сэр Дэвид немедленно спешился, отвел руку шейха и крикнул:

— Убирайся! Этот парень мой!

Шейх выхватил из-за пояса у англичанина один из его огромных пистолетов, вскинул оружие и выстрелил. Сэр Дэвид молниеносно повернулся боком, тем не менее пуля попала ему в руку; но в следующий момент раздался второй выстрел. Ирландец Билл поднял свое ружье в защиту хозяина, и его пуля прошила голову шейха. Оба сына Зедара бен Ули бросились на стрелка, однако их схватили и связали.

Я с содроганием отвернулся. Свершился высший суд! Наказание, придуманное для преступника мною, было бы незначительным. А теперь уж точно исполнится мое слово, данное той женщине из племени абу-хаммед: шейх никогда не вернется в свой лагерь.

Прошло какое-то время, пока мы все успокоились. Тогда Халеф спросил:

— Сиди, а куда мне отнести этих троих?

— Это может определить шейх, — гласил мой ответ.

Шейх подошел к трем езидам.

— Мархаба… Добро пожаловать ко мне! Оставайтесь у Мохаммеда Эмина, пока вы не оправитесь от страданий!

Селек быстро взглянул на него.

— Мохаммед Эмин? — спросил он.

— Так меня зовут.

— Ты разве хаддедин, а не шаммар?

— Хаддедины относятся к шаммарам.

— О, господин, тогда у меня послание к тебе.

— Что за послание?

— Это было в Баадри, еще до того, как мы начали свое путешествие. Я подошел к ручью, чтобы зачерпнуть воды. Возле ручья расположился отряд арнаутов, охранявших только одного молодого человека. Тот попросил пить и, притворяясь, что пьет, прошептал мне: «Иди к шаммарам, к Мохаммеду Эмину, и скажи ему, что меня увезут в Амадию. Все остальные казнены». Это все, что я хотел тебе сказать.

Шейх отшатнулся.

— Амад эль-Гандур, мой сын! — воскликнул он. — Это был он, это был он! Опиши мне его!

— Он был высокий, пошире тебя в плечах, а черная борода доходила ему до груди.

— Это он! Хамдульиллах! Наконец, наконец я напал на его след! Радуйтесь, люди, радуйтесь со мной вместе, так как сегодня должен быть праздник для всех, зовутся ли они друзьями или врагами! Когда ты говорил с ним?

— Шесть недель прошло с тех пор, господин!

— Благодарю тебя! Шесть недель, как долго! Но он не должен больше томиться; я вызволю его, даже если бы мне пришлось завоевать или разрушить всю Амадию! Эмир Хаджи Кара бен Немей, ты поедешь со мной или покинешь меня?

— Я еду с тобой!

— Аллах тебя благослови!.. Пойдем, позволь нам объявить это послание всем мужчинам племени хаддединов! Он поспешил к вади, а Халеф подошел ко мне и спросил:

— Сиди, это правда — ты едешь с ними?

— Да.

— Сиди, могу я поехать с тобой?

— Халеф, подумай о своей жене!

— Ханне под хорошей защитой, а ты, господин, нуждаешься в надежном слуге! Так могу я тебя сопровождать?

— Хорошо, я беру тебя с собой; но спроси сначала разрешения шейха Мохаммеда Эмина и шейха Малика — позволят ли они.

Глава 11

У ПОКЛОННИКОВ ДЬЯВОЛА

Итак, я прибыл в Мосул и ожидал аудиенции у турецкого паши. Мне хотелось поехать с Мохаммедом Эмином в курдские горы, чтобы хитростью или силой вызволить его сына Амада эль-Гандура из крепости Амадия — задача, решить которую было не так-то просто. Конечно, храбрый шейх хаддединов предпочел бы выступить со всеми воинами своего племени, пробиться через турецкие владения и напасть на Амадию открыто. Однако выполнить столь фантастический план было невозможно. У одного-единственного человека было больше надежды на успех, чем у целой орды бедуинов, и Мохаммед Эмин согласился наконец на мое предложение: попытаться освободить пленника втроем.

Нам понадобилось все наше красноречие, чтобы втолковать сэру Дэвиду Линдсею, который слишком охотно присоединился бы к нам, что он при полном незнании языка и неумении приспосабливаться к местной обстановке принесет нам больше вреда, чем пользы, но в конце концов он согласился остаться у хаддединов и ждать нашего возвращения. Здесь он мог, воспользовавшись в качестве переводчика раненым греком Александром Колеттисом, искать своих дорогих летающих быков. Хаддедины пообещали показать ему столько развалин, сколько он захочет. В Мосул он со мной не поехал, потому что я отговорил его. Мне он был там не нужен, а та единственная цель, которую он мог преследовать в Мосуле, а именно, намерение искать защиты тамошнего английского консула, стала неактуальной, ибо покровительство хаддединов полностью его удовлетворяло.

Споры хаддединов с их врагами были улажены. Три неприятельских племени покорились, и заложники остались у победителей. Так вот и получилось, что Мохаммед Эмин смог отказаться от собственных воинов. Он, конечно, не поехал с нами в Мосул: там он подвергся бы очень серьезной опасности. Мы договорились встретиться в развалинах Хорсабада, древнего ассирийского Сарагума [129]. Итак, мы отправились в вади Мурр, Айн-эль-Халхан и Эль-Каср. Там мы расстались. Я поехал с Халефом в Мосул, а шейх пересек на плоту Тигр, чтобы добираться до места нашей встречи по другому берегу реки, вдоль Джебель-Маклуб.

Но мне-то зачем было ехать в Мосул? Не разыскивать же английского представителя, чтобы просить у него защиты! Это даже не пришло мне в голову. Я и без того чувствовал себя в полной безопасности. Но пашу я должен был разыскать. Это было необходимо, поскольку я намеревался запастись всем, что могло понадобиться в нашем рискованном предприятии.

В Мосуле стояла ужасная жара. Термометр показывал сто шестнадцать градусов по Фаренгейту [130] в тени, и это на уровне первого этажа. Однако я поселился в одном из тех подвалов, в которых жители этого города спасаются в самое жаркое время года.

Мы как раз находились в своем подземелье. Халеф сидел рядом со мной и чистил пистолеты. Мы долго молчали, однако я видел по малышу, что на душе у него скребут кошки. Наконец он рывком повернулся ко мне и сказал:

— Об этом я не подумал, сиди!

О чем?

— Что мы, может быть, никогда не увидим хаддединов.

— А-а… Почему?

— Ты направляешься в Амадию, сиди?

— Да. Ты давно это знаешь.

— Я знал это, но пути, который туда ведет, я не знал. Аллах-иль-Аллах! Этот путь ведет к смерти и в джехенну!

При этом лицо его приняло такое задумчивое выражение, какого я никогда прежде не видел у своего верного слуги.

— Так опасно, Хаджи Халеф Омар?

— Ты мне не веришь, сиди? Разве я не слышал, что ты на этом пути хочешь навестить троих мужчин, называющих себя Пали, Селек и Мелаф — тех троих, что ты спас на острове? Отдохнув у хаддединов, они возвращаются на родину.

— Да, я навещу их.

— Тогда мы погибли. Ты и я, мы оба, — истинно верующие. Однако каждый верующий, если он попадает к ним, теряет и жизнь, и место на небе.

— Это ново, Хаджи Халеф! Кто это тебе сказал?

— Это знает каждый мусульманин. Разве ты не слышал, что страна, в которой они живут, называется Шайтанистан?

О, теперь я понял, о чем он думал. Он боялся езидов, поклонников дьявола. Тем не менее я вел себя так, как будто ничего не знал, и спросил:

— Шайтанистан, страна дьявола?

— Там живут риджаль-эш-шайтан, люди дьявола, которые ему поклоняются.

— Хаджи Халеф Омар, где ты нашел людей, поклоняющихся дьяволу!

— Ты этому не веришь? Ты никогда не слышал о таких людях?

— Я даже видел таких людей.

— И все же ты ведешь себя так, будто не веришь мне?

— Я тебе действительно не верю.

— Но ты же их сам видел?

— Не здесь. Я был в одной стране, далеко за Большим морем. Франки называют ее Австралией. Там я повстречал дикарей, у которых был шайтан, прозванный ими Яху. Ему они молились. Здесь нет людей, поклоняющихся дьяволу.

— Сиди, ты умнее меня и умнее многих людей; однако иногда твой ум и твоя мудрость полностью исчезают. Спроси здесь первого встречного, и он тебе скажет, что в Шайтанистане поклоняются дьяволу.

— Ты был на их службах?

— Нет, но я о них слышал.

— А те люди, от которых ты это слышал, сами были на службах?

— Они это тоже слышали от других.

— Тогда я тебе скажу, что этого обряда не видел еще ни один посторонний человек, потому что езиды не допускают иноверцев на свои богослужения.

— Это верно?

— Да. По меньшей мере, если они когда-нибудь разрешают присутствовать на богослужении чужаку, это можно расценивать как величайшее и очень редкое исключение.

— И тем не менее всем известно, что они там делают.

— Ну?

— Разве ты еще не слышал, что их называют Джераг-Зондеран?

— Слышал.

Это дурное название. Я не знаю, что оно означает.

— Оно означает только лишь «гасящие свет».

— Видишь, сиди! На их богослужениях, на которые допускают также женщин и девушек, гасится свет.

— Тебя основательно надули. Езидов перепутали с другой сектой, с ассирийцами, проживающими в Сирии, у которых должны совершаться такие обряды. Что ты еще знаешь об езидах?

— В их молельнях стоит петух или павлин, которому они поклоняются, и эта птица есть дьявол.

— Ты так считаешь на самом деле?

— Да.

— О бедный Хаджи Халеф Омар! И много у них таких молитвенных домов?

— Да.

— И в каждом стоит петух?

— Да.

— Сколько же тогда должно быть чертей? Я полагаю, что он один.

— О сиди, есть только один-единственный, но он повсюду. Однако у них есть еще ложные ангелы.

— А что это такое?

— Ты знаешь. Коран учит, что есть только четыре ангела, а именно: Джебраил, однозначный с Рух-эль-Кудс, Святым Духом, и триединый с Аллахом и Мухаммедом — как у христиан Отец, Сын и Святой Дух; далее — Азраил, ангел смерти, которого зовут также Абу Яха; далее — Микал и наконец Эсрафиль. А вот у поклонников дьявола семь архангелов, которых называют Габраил, Михаил, Рафаил, Азраил, Дедраил, Азрафил и Шемкиль. Это ли не ложно?

— Это не ложно, так как я тоже думаю, что имеется семь архангелов.

— Ты тоже так считаешь? Почему? — спросил он удивленно.

— В Священной книге христиан говорится об этом, а я ей верю больше, чем Корану.

— О сиди, что я должен слушать! Ты был в Мекке, ты стал хаджи, а больше веришь книге неверных, чем слову Пророка! Теперь я не удивляюсь, что тебя влечет к езидам!

— Ты можешь вернуться. Я поеду один!

— Вернуться? Нет!.. Возможно, Мухаммед говорил только о четырех ангелах, потому что трех оставшихся не было на небе, когда он туда вознесся. Они занимались земными делами, и он, следовательно, не знал про них.

— Говорю тебе, Хаджи Халеф Омар, что не надо бояться поклонников дьявола. Шайтану они не поклоняются. Они его даже по имени не называют. Они порядочны, верны, благодарны, смелы, искренни, а эти качества ты, пожалуй, редко встретишь у правоверных. Впрочем, побывав у них, ты не лишишься высшего блаженства: они ведь не отнимут у тебя твою веру.

— Они не будут принуждать меня поклоняться дьяволу?

— Нет, уверяю тебя!

— Но они нас убьют!

— Не бывать этому.

— Они уже убили многих других; христиан они не трогают, а мусульман убивают.

— Они только оборонялись, когда их пытались истребить. И они убивали лишь тогда, когда мусульмане на них нападали.

— Я — мусульманин!

— Они будут твоими друзьями, потому что стали моими. Разве не ухаживал ты за тремя их соплеменниками, пока они не выздоровели?

— Верно, сиди. Я не оставлю тебя. Я поеду с тобой!

В этот момент я услышал шум приближающихся шагов. Вошли двое. Это были два албанских офицера иррегулярных войск паши. Они остались стоять у входа, и один из них спросил:

— Ты тот неверный, которого мы должны привести?

Объявившись в приемной у паши, я благоразумно снял висевший у меня на шее Коран. Этот знак паломничества я больше не мог показывать. Спрашивающий, конечно, ожидал ответа, но я не отвечал. Я даже притворился, будто ничего не видел и не слышал.

— Ты что, ослеп и оглох? — грубо спросил он.

Эти арнауты [131] были неотесанными и невыдержанными людьми, которые при малейшем поводе хватались за оружие и даже пускали его в ход. Конечно, я не собирался терпеть их грубости. Поэтому, вроде бы ненароком, я вытащил из-за пояса револьвер и обратился к своему слуге:

— Хаджи Халеф Омар-ага, скажи-ка мне, не вошел ли кто к нам?

— Да, пришли.

— Кто же это?

— Два офицера, которые хотят с тобой поговорить.

— Кто их послал?

— Паша, да ниспошлет ему Аллах долгую жизнь!

— Это неправда! Я — эмир Кара бен Немей; паша — да охранит его Аллах! — послал бы ко мне вежливых людей. Скажи этим мужланам, несущим на устах обидное слово вместо привета, что они могут идти. Пусть они повторят слова, которые я сказал тебе, тому, кто их послал!

Офицеры схватились за пистолеты и вопрошающе посмотрели друг на друга. Будто бы случайно я направил дуло своего револьвера на них и сердито нахмурился.

— Ну, Хаджи Халеф Омар-ага, что я тебе приказал?

По малышу было видно, что мое поведение пришлось ему по вкусу. И у него в руках оказался пистолет. С очень гордой миной он повернулся ко входу и важно произнес:

— Слушайте, что я вам скажу! Этот храбрый и знаменитый эфенди — эмир Хаджи Кара бен Немей, а я — Хаджи Халеф Омар-ага бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара. Вы слышали, что сказал мой эфенди? Идите и делайте, как он вам приказал!

— Мы не уйдем, нас послал паша!

— Тогда вернитесь к паше и скажите ему, чтобы он послал к нам более вежливых людей! Кто приходит к моему эфенди, тот снимает обувь и говорит слова привета.

— Неверному…

Мгновенно я вскочил и оказался рядом с ними.

— Вон!

— У нас есть…

— Вон!

В следующее мгновение мы с Халефом остались одни. Должно быть, по моему виду они поняли, что я не склонен позволять им поучать меня.

— Сиди, что ты наделал! — воскликнул Халеф.

Несмотря на всю свою неустрашимость, он боялся последствий моего поведения.

— Ты знаешь этих арнаутов?

— Они кровожадны и мстительны.

— Да, этого у них не отнимешь. Разве ты не видел в Каире, как один из них убил старую женщину только за то, что она не уступила ему дорогу? Она была слепа.

— Я это видел. Здешние нас не убьют.

— А пашу ты знаешь?

— Он очень добрый человек!

— О, очень хорошо, сиди! Половина Мосула опустела, потому что все его боятся. Не проходит и дня, чтобы десять — двадцать человек не подвергали палочным наказаниям. Кто богат сегодня, того назавтра уже нет в живых, а его имущество переходит к паше. Он стравливает арабские племена между собой, а потом идет войной на победителей, чтобы отнять у них добычу. Он говорит своим арнаутам: «Идите, разрушайте и убивайте, но принесите мне деньги!» Они усердно выполняют такие приказы, и паша стал уже богаче падишаха. Кто еще сегодня пользуется полным его доверием, того завтра он приказывает упрятать в тюрьму, а послезавтра обезглавить. Сиди, как ты думаешь, что он сделает с нами?

— Поживем — увидим.

— Я скажу тебе, сиди. Как только я замечу, что он хочет причинить нам зло, убью его. Я не умру, не забрав его с собой.

— Ты не сможешь этого сделать, потому что я пойду к нему один.

— Один? Я на это не соглашаюсь. Я иду с тобой!

— Могу ли я взять тебя, если он хочет видеть одного меня?

— Аллах-иль-Аллах! Тогда я подожду здесь. Но клянусь Пророком и всеми халифами: если к вечеру ты не вернешься, я передам паше, что у меня есть одно важное известие для него; он впустит меня к себе, и тогда я всажу ему в голову две пули!

Хаджи говорил вполне серьезно, и я был убежден, что он сделает это — мой храбрый малыш. Такую клятву он не нарушит.

— А Ханне? — спросил я.

— Она расплачется, но будет гордиться мной. Ей не придется любить человека, который позволяет убить своего эфенди!

— Благодарю тебя, мой добрый Халеф! Но я убежден, что так далеко дело не зайдет.

Через некоторое время мы снова услышали шаги. Вошел простой солдат. Перед дверью, еще на лестнице, он снял обувь.

— Селям! — приветствовал он меня.

— Селям! Что тебе надо?

— Не ты ли тот эфенди, с которым хочет поговорить паша?

— Да, я.

— Паша — да подарит ему Аллах тысячу лет жизни! — прислал за тобой носилки. Ты должен прибыть к нему!

— Иди на улицу. Я сейчас приду!

Когда он вышел, Халеф сказал:

— Сиди, ты видишь, что он становится опасным?

— Почему?

— Посланцем пришел не ага, а обычный солдат.

— Может быть… Но ты не тревожься!

Я поднялся по ступеням наверх. Перед домом стоял целый отряд — арнаутов двадцать. Они были вооружены до зубов, а командовал ими ага, один из тех двоих, что приходили ко мне. Двое носильщиков держали наготове паланкин [132].

— Садись! — приказал мне мрачный ага.

Я постарался забраться в паланкин как можно непринужденнее. Судя по эскорту, я мог, пожалуй, считать себя пленником. Несли меня беглым шагом до самой резиденции паши.

— Выходи и следуй за мной! — приказал прежним тоном ага.

Он повел меня вверх по лестнице, в комнату, где я застал нескольких офицеров, тотчас же принявшихся с мрачным видом изучать меня. У входа сидело несколько штатских, видимо, городских жителей. По ним было заметно, что здесь, в логове льва, они чувствуют себя не очень-то уютно. Обо мне сразу же доложили. Я снял сандалии, которые обул специально для визита, и вошел.

— Селям алейкум! — приветствовал я, скрестив руки на груди и кланяясь.

— Сел…

Паша сразу же прервался, а потом спросил:

— Твой посланец сказал, что со мной хочет говорить немей.

— Это так.

— Разве немей обратились в мусульманство?

— Нет, они остались христианами.

— И тем не менее ты осмелился на мусульманское приветствие?

— Ты мусульманин, любимец Аллаха и любимец падишаха — храни его Бог! Неужели я должен приветствовать тебя подобно язычнику, не признающему никакого Бога и не имеющему никакой священной книги?

— Ты смел, чужестранец!

Он бросил на меня особенный, настороженный взгляд. Паша был невысок и очень худ, а лицо его становилось самым обычным, когда с него исчезал сразу же бросавшийся в глаза налет хитрости и свирепости, при этом правая щека у него была сильно вздута. Возле паши стоял серебряный таз, наполненный водой и служивший ему плевательницей. Вся одежда его была шелковой. Рукоять кинжала и аграфы на тюрбане искрились бриллиантами; на пальцах поблескивали кольца, а трубка, которую он курил, была самой драгоценной из всех когда-либо мной виденных.

Внимательно изучив меня с головы до ног, паша продолжил расспросы:

— Почему ты не захотел представиться через консула?

— У немей нет в Мосуле консула, а иностранный консул столь же чужой для меня, как и ты. Консул не может сделать меня ни лучше, ни хуже, чем я есть, а у тебя проницательный взгляд; тебе не надо знакомиться со мной глазами консула.

— Машалла! Ты действительно говоришь очень смело! Ты говоришь так, словно ты являешься очень важным человеком!

— Разве иначе осмелился бы я посетить тебя?

Разумеется, это было сказано слишком дерзко, но я сразу увидел, что моя реплика произвела ожидаемое впечатление.

— Как тебя зовут?

— Ваше высочество, у меня много разных имен.

— Разных? Я полагаю, что у человека бывает только одно имя!

— Обычно это так. Но не у меня: в каждой стране, где я бывал, у каждого посещенного мною народа меня звали по-иному.

— Так ты видел многие страны и народы?

— Да.

— Назови народы.

— Османы, французы, англичане, испанцы…

Я смог перечислить довольно много народов, поставив впереди, естественно из вежливости, османов. С каждым новым именем его глаза становились все больше. Наконец он воскликнул:

— Хей-хей! Разве есть на земле столько народов?

— Есть гораздо больше!

— Аллах акбар! Он создал столько наций, сколько муравьев в муравейнике. Ты еще молод. Как мог ты посетить столько стран? Сколько тебе было лет, когда ты уехал из страны немей?

— Мне было восемнадцать лет, когда я уехал за море, в Америку.

— И кем ты был?

— Я писал статьи в газеты и книги, которые потом печатали.

— О чем ты пишешь?

— Чаще всего я описываю то, что вижу и слышу, что я переживаю.

— А о людях, с которыми ты встречаешься, ты тоже упоминаешь?

— Только о самых замечательных.

— А обо мне напишешь?

— О тебе напишу.

— Что же ты обо мне интересно расскажешь?

— Как я могу знать это сейчас, о паша? Я могу описывать людей лишь такими, какие они бывают во взаимоотношениях со мной.

— А кто это читает?

— Многие тысячи.

— Паши и князья тоже читают?

— И они тоже.

В это мгновение со двора донеслись звуки ударов. Их сопровождали стоны наказуемого. Я невольно прислушался.

— Не обращай внимания, — сказал паша. — Это хаким.

— Твой врач? — спросил я удивленно.

— Да. У тебя когда-нибудь болели зубы?

— В детстве.

— Тогда ты знаешь, как это больно. У меня заболел зуб. Этот пес должен был мне его вырвать, но делал это так неловко, что мне стало слишком больно. Теперь его за это высекут. А я не могу закрыть рот.

Не закрывается рот? Может быть, зуб уже вырван? Я решил воспользоваться этим.

— Не могу ли я посмотреть больной зуб, о паша?

— Ты хаким?

— Могу им быть, когда необходимо.

— Так иди сюда! Справа внизу!

Он открыл рот, и я заглянул туда.

— Ты разрешишь мне потрогать зуб?

— Если это не будет больно!

Я почти рассмеялся в лицо грозному паше. Это был клык, и он едва держался в опухшей десне. Мне достаточно было шевельнуть пальцем, чтобы закончить прерванную операцию.

— Сколько ударов должен получить хаким?

— Шестьдесят.

— Не хочешь ли простить ему оставшиеся, если я вырву зуб, не причинив тебе боли?

— Ты этого не сможешь!

— Смогу!

— Хорошо! Но если мне станет больно, то не доставшиеся хакиму удары получишь ты.

Он хлопнул в ладоши — вошел офицер.

— Отпустите хакима! Этот чужестранец просил за него.

Весьма удивленный, офицер вышел.

Тогда я сунул два пальца в рот паше, сначала нажал немного — притворства ради — на соседний зуб, потом взялся за больной клык и вынул его. Пациент свел брови, однако, кажется, не заметил, что зуб уже у меня. Он быстро схватил мою руку и оттолкнул ее от себя.

— Если ты хаким, то не пробуй так долго! Инструмент лежит здесь!

Он указал на пол. Я незаметно зажал зуб между пальцами, наклонился и увидел… старую, ставшую уже негодной козью ножку. Рядом лежали щипцы — но какие! Ими можно бы таскать из огня стальные пластины. Решено: небольшой обман не повредит делу. Я манипулировал козьей ножкой в далеко не маленьком рту паши.

— Посмотрим, будет ли тебе больно! Бир, ики, ич [133] Вот он, непослушный, причинивший тебе столько боли!

Я подал ему зуб. Он удивленно посмотрел на меня.

— Машалла! Я ничего не чувствовал!

— Вот что может хороший врач, о паша!

Он полез в рот, затем внимательно разглядел зуб и только тогда убедился, что избавился от него.

— Ты — великий хаким! Как тебя называть?

— Бени-араб зовут меня Кара бен Немей.

— Ты каждый зуб вынимаешь так хорошо?

— Хм! Смотря по обстоятельствам!

Он снова хлопнул в ладоши. И опять показался давешний офицер.

— Спроси-ка по всему дому, не болят ли у кого зубы. Адъютант исчез, а я почувствовал себя так, как будто у меня у самого заболел зуб, хотя выражение лица у паши стало очень милостивым.

— Почему ты сразу же не пошел с моими посланцами? — спросил он.

— Потому что они меня оскорбили.

— То есть?

Я вкратце рассказал о происшедшем. Он внимательно выслушал меня, а потом угрожающе поднял руку.

— Ты вел себя неправильно. Я приказал, и ты должен был немедленно явиться. Благодари Аллаха, что он обучил тебя удалять зубы без боли.

— А что ты мне сделал бы?

— Ты был бы наказан. Как — об этом я еще не успел подумать.

— Наказан? Нет, ты бы этого не сделал!

— Машалла! Это почему же? Кто смог бы мне помешать?

— Сам государь.

— Государь? — спросил он удивленно.

— И никто другой. Я не совершил ничего противозаконного и, пожалуй, мог требовать, чтобы твои офицеры были вежливы со мной. Или ты полагаешь, что на этот пергамент не стоит обращать внимания? Вот, возьми и прочитай!

Он раскрыл грамоту и, кинув на нее беглый взгляд, благоговейно приложил ко лбу, рту и сердцу.

— Паспорт, выписанный государем — благослови его Аллах!

Он прочитал документ, сложил и вернул мне.

— Ты находишься в тени падишаха! Как тебе удалось проникнуть к нему?

— Ты — губернатор Мосула! Как ты добрался до этого поста, о паша?

— Ты действительно очень смел! Я стал губернатором здешнего округа, потому что меня осветило солнце падишаха.

— А я нахожусь в тени падишаха, потому что на меня снизошла милость государя. Падишах дал мне разрешение посетить все его страны, а потом я напишу статьи и целые книги о том, как меня принимали его подданные.

Это подействовало. Паша указал мне место рядом с собой, на драгоценном смирненском ковре.

— Садись!

Потом он приказал негритенку, сидевшему перед ним на корточках, принести мне трубку и подать нам кофе. Принесли и мои сандалии, которые я немедленно обул. Потом мы, покуривая и попивая кофе, уселись рядышком, как давние, добрые знакомые. Кажется, его расположение ко мне росло, и он, чтобы доказать мне это, послал за теми двумя арнаутскими офицерами, что приходили за мной. Лицо его стало таким благостным, словно паша готов был наобещать им величайшее блаженство в мире:

— Вы должны были привести этого бея ко мне?

— Ты так приказал, о господин! — ответил один из них.

— Вы его не поприветствовали! Вы не сняли своей обуви! Вы его даже назвали неверным.

— Мы делали это, потому что ты сам его так называл!

— Молчи, ты, собака! Отвечай, действительно лия его так называл?

— Господин, ты…

— Отвечай! Называл я его неверным?

— Нет, о паша!

— Однако ты это утверждал! Спускайтесь во двор! Каждый из вас должен получить по пятьдесят ударов по пяткам. Доложите об этом старшему!

Видимо, это было самым лучшим доказательством дружбы. Пятьдесят ударов? Это уж слишком. Десять или пятнадцать я бы допустил. Но теперь я вынужден был позаботиться об арнаутах.

— Ты судишь справедливо, о паша, — сказал я. — Твоя мудрость велика, но доброта еще больше. Милость — право всех императоров, королей и властелинов. Ты князь Мосула, и ты позволишь воссиять своей милости! Сжалься над этими людьми!

— Простить негодяев, оскорбивших тебя? Это ведь то же самое, что проявить неуважение ко мне.

— Господин, ты стоишь так высоко над нами, как звезда над землей. Шакал воет на звезды, но те его не слышат и продолжают светить. Твою доброту будут восхвалять в странах Запада, когда я расскажу, что ты выполнил мою просьбу.

— Эти собаки не стоят того, чтобы мы прощали их, однако, чтобы ты понял, как я тебя люблю, я могу освободить их от наказания. Убирайтесь и не смейте сегодня показываться нам на глаза!

Когда они покинули комнату, он осведомился:

— А в какой стране ты был в последний раз?

— В Египте. А потом я через пустыни пришел к тебе.

Я сказал так, потому что не мог выдать ему, что побывал у хаддединов.

— Через пустыни? Наверняка через Синайскую и Сирийскую! Это плохой путь; но слава Аллаху, что ты его прошел!

— Почему?

— Потому что ты мог попасть к арабам-шаммар и они убили бы тебя.

Если бы он знал, о чем я умолчал!

— Эти шаммары такие плохие, ваше высочество? — спросил я.

— Это дерзкий разбойничий сброд, который я скоро развею по степи. Они не платят ни налогов, ни дани, а поэтому я уже приступил к истреблению их.

— Ты послал против них свои войска?

— Нет, арнауты нужны для других, более важных дел. Одним таким «важным делом» был грабеж подданных ради обогащения паши.

— А, я догадался!

— О чем ты догадался?

— Умный правитель щадит своих воинов и бьет врагов, поссорив их между собой.

— Аллах-иль-Аллах! Немей — неглупые люди. Я так и сделал.

— И задумка удалась?

— Плохо! И знаешь ли, кто этому виной?

— Кто?

— Один англичанин и какой-то чужой эмир. Хаддедины — самые храбрые среди шаммаров. Однако их должны были уничтожить, не пролив ни капли крови ни одного из моих людей. Мы послали против них три других племени. Но в это время появились этот англичанин с эмиром и навербовали в помощь хаддединам союзников. Дружественные мне племена были либо перебиты, либо взяты в плен. Они потеряли большую часть своих стад и теперь вынуждены платить дань.

— К какому племени принадлежал этот эмир?

— Никто этого не знает. Говорят даже, что он и не человек вовсе. Он один ночью убил льва. Его пуля бьет на много миль, а его глаза сверкают в темноте подобно адскому огню.

— Разве ты не можешь схватить его?

— Я попытаюсь, хотя у меня очень мало надежды. Абу-мохаммед уже однажды пленили его; однако он улетел от них по воздуху.

Бравый паша, кажется, был чуточку суеверным. Он и понятия не имел, что этот молодец только что пил с ним кофе.

— От кого ты это узнал, ваше высочество?

— От одного обеида, которого отправили ко мне послом, когда было слишком поздно. Хаддедины уже увели стада.

— Ты их накажешь?

— Да.

— Тотчас?

— Хотелось бы, но я, к сожалению, вынужден отложить наказание, хотя я уже собрал свое войско. Ты уже побывал на развалинах Куфьюнджика?

— Нет.

— Там собралось все войско, которое должно выступить против шаммаров, однако теперь я пошлю людей совсем в другое место.

— Могу ли я спросить, куда?

— Это моя тайна, и никто не должен ее знать. Ты, видимо, понимаешь, что дипломатические переговоры надо сохранять в строгой тайне.

В этот момент вошел человек, которого паша не так давно послал с заданием разыскать страдающих от зубной боли. Я попытался прочесть на его лице результат поиска, потому что мне нисколько не улыбалось старой козьей ножкой или чудовищными щипцами проделывать брешь в зубном палисаде какого-нибудь арнаута — и притом без боли, как это непременно требовалось.

— Ну? — спросил губернатор.

— Прости, о паша, я не нашел ни одного человека, страдающего зубами.

— И сам ты не страдаешь?

— Нет.

На сердце у меня полегчало. Любезный паша с удивлением обернулся ко мне:

— Жалко! Я хотел дать тебе возможность блеснуть своим искусством. Но завтра или послезавтра, возможно, кто-нибудь найдется.

— Завтра или послезавтра меня уже здесь не будет.

— Не будет? Ты должен остаться. Ты должен пожить в моем дворце. Тебя будут обслуживать так же, как меня самого. Иди! — Последнее слово относилось к офицеру, который после этого удалился.

Я отвечал:

— И все же я теперь должен уехать, но я вернусь.

— Куда ты направляешься?

— Я хочу поехать в курдские горы.

— Как далеко?

— Это еще не решено. Может быть, до Тура-Шины или даже до Джульамерика.

— Что тебе там нужно?

— Хочу посмотреть, что там за люди живут, какие деревья и травы растут в тех местах.

— А почему ты так торопишься, что не сможешь остаться у меня на несколько дней?

— Потому что растения, которые я ищу, быстро отцветают.

— Нечего тебе знакомиться с людьми там, наверху в горах. Это разбойники-курды да кучка езидов — да будут они прокляты Аллахом! Но травы? Для чего?.. А, ты же хаким, и тебе нужны травы! Но подумал ли ты о том, что курды могут тебя убить?

— Я бывал и у худших людей, чем они.

— Без сопровождения? Без арнаутов и башибузуков?

— Да. У меня есть острый кинжал и хорошее ружье и… у меня есть ты, о паша!

— Я?

— Разве твоя власть не простирается до Амадии?

— Как раз только до Амадии. Это — пограничная крепость моего округа. Там у меня пушки и гарнизон албанцев из трехсот человек.

— Должно быть, Амадия очень сильная крепость?

— Не только сильная, но и неприступная. Это — ключ к стране свободных курдов. Хотя покоренные племена столь же строптивы и враждебны.

— Ты же видел мой паспорт и, значит, должен принять меня под свое покровительство. С этой просьбой я к тебе и пришел.

— Я обеспечу тебе защиту, но с одним условием. Ты вернешься сюда и будешь моим гостем.

— Принимаю твое условие.

— Я дам тебе двух хавасов, которые будут прислуживать тебе и защищать тебя. Может быть, ты не знаешь, что поедешь через страну езидов? Езиды — злой, непокорный народ, которому надо постоянно демонстрировать силу. Они поклоняются дьяволу, гасят во время службы свет и пьют вино.

— Разве последнее так плохо?

Он испытующе посмотрел на меня.

— Ты пьешь вино?

— И очень охотно.

— Есть оно у тебя с собой?

— Нет.

— Я думал, у тебя есть немного… Тогда бы… тогда бы… я посетил тебя до твоего отъезда.

Услышать такое мог только достойный доверия гость. Видимо, паша уже полностью доверял мне. Я воспользовался этим и сказал:

— Посети меня! Я достану вино.

— Шипучее?

Он имел в виду шампанское.

— Ты его уже пил когда-нибудь, о паша?

— О нет! Разве ты не знаешь, что Пророк запретил пить вино? Я — верный последователь Корана!

— Я это знаю. Но подобные шипучие вина можно подделать, и тогда это будут уже ненастоящие вина.

— Ты можешь сделать шипучее вино?

— Да.

— Но на это надо какое-то время… Возможно, много недель или даже месяцев?

— На это надо несколько часов.

— Ты сделаешь для меня такой напиток?

— Охотно, но у меня нет необходимых для этого продуктов.

— Что тебе нужно?

— Бутылки.

— Ну, пустых бутылок у меня вдосталь.

— Сахар, изюм.

— Ты их получишь.

— Уксус и воду.

— Они есть у моего повара.

— И еще кое-что из препаратов, которые можнополучить только в аптеке.

— Ты говоришь о лекарствах?

— Да.

— У моего хакима есть аптека. Еще что-нибудь тебе надо?

— Нет. Но тебе придется разрешить мне приготовить вино в твоей кухне.

— А могу я посмотреть и поучиться этому?

— Это почти невозможно, о паша. Это очень большая тайна — готовить вино, которое может пить мусульманин, вино, которое пенится и веселит душу.

— Я дам тебе все, что ты пожелаешь.

— Столь важную тайну купить нельзя. Ее может узнать только друг.

— Разве я не друг твой, Кара бен Немей? Я люблю тебя и охотно исполню все, о чем ты меня попросишь.

— Я знаю это, о паша, и поэтому открою тебе свою тайну. Сколько бутылок я должен тебе наполнить?

— Двадцать… Или это много?

— Нет, немного. Пойдем на кухню!

Паша Мосула, конечно, был тайным поклонником Бахуса. Мы раскурили еще по одной трубке, а потом отправились на кухню.

Люди в передней вытаращили глаза, увидев меня в столь тесной дружбе с пашой и даже с «трубкой мира» во рту. Сам паша просто не заметил собравшихся. Кухня находилась на первом этаже и представляла собой высокую темную комнату с огромным очагом, где нам огнем висел большой котел, наполненный кипящей водой, которая была предназначена для заваривания кофе.

Наше появление вызвало скорее страх, чем удивление. Пятеро или шестеро парней курили, сидя прямо на полу, а перед ними дымились чашечки с мокко. Паша, видно, впервые посетил свою кухню, и люди при его появлении буквально застыли от ужаса. Они так и остались сидеть, глядя на своего господина широко открытыми глазами.

А тот вышел на середину, расчистив себе место пинками, и закричал:

— Встать, вы, лентяи! Рабы! Вы продолжаете сидеть, как будто не узнаете меня, как будто я вам ровня?

Повара вскочили и молниеносно пали к его ногам.

— Есть у вас горячая вода?

— Кипятится в котле, господин, — ответил один из поваров, который, видимо, считал кухню своей вотчиной, потому что был самым толстым и самым грязным из всех.

— Подай изюм, ты, болван!

— Сколько?

— Сколько тебе нужно? — спросил меня паша.

Я показал на пустой сосуд.

— Трижды заполнить вот этот кувшин.

— А сахара?

— Полный кувшин.

— А уксуса?

— Пожалуй, десятую часть кувшина.

— Слышали вы, негодяи? Убирайтесь!

Повара поспешили вон и вскоре вернулись с требуемыми припасами. Изюм я заставил вымыть, а потом бросил его весь в кипящую воду. Западный фабрикант шампанского высмеял бы мое варево, у меня же не было времени — я должен был покончить с этим делом как можно быстрее, чтобы не отягощать память благородного паши слишком большим количеством процедур.

— Теперь в аптеку! — попросил я его.

— Пошли!

Он пошел впереди и ввел меня в комнату, где лежал на земле со связанными ногами бедный хаким. Паша и ему дал пинок.

— Вставай, мерзавец, и воздай мне и этому великому эфенди полагающиеся нам почести. Возблагодари его, так как это именно он попросил, чтобы я освободил тебя от предназначенного наказания. Он так ловко вытащил мне зуб, что я ничего даже не почувствовал. Приказываю тебе поблагодарить его!

О, какое удовольствие быть придворным врачом паши! Этот бедняга бросился передо мной ниц и поцеловал край моей поношенной одежды. Потом паша спросил:

— Где твоя аптека?

Врач показал на большой, источенный жучками сундук. — Здесь, о паша!

— Открывай!

Я увидел перемешанные в невообразимом беспорядке всевозможные кульки, листочки, кружки, амулеты, пластыри и многие другие вещи, характер и предназначение которых были мне полностью неизвестны. Я спросил соды и виннокаменной кислоты. Соды было вдоволь, а кислоты очень мало, но для моих нужд достаточно.

— Теперь у тебя все есть? — спросил меня паша.

— Да.

Он дал врачу прощальный пинок, наказав при этом:

— Заготовь большое количество этих веществ и запомни их названия. Они мне очень пригодятся, когда вдруг заболеет какая-нибудь лошадь. Но если ты забудешь названия, получишь полсотни хороших ударов!

Мы вернулись на кухню. Туда уже принесли бутыли, сургуч, проволоку и холодную воду. Губернатор всех немедленно выгнал. Ни один человек, кроме него, не должен был даже слегка приподнять завесу великой тайны приготовления вина, которое разрешено пить каждому доброму мусульманину без каких-либо угрызений совести, поскольку вино это ненастоящее.

Потом мы варили, охлаждали, наливали бутылки, закупоривали и опечатывали их, так что у паши пот капал с лица, а когда мы наконец закончили свои труды, слугам разрешено было войти, чтобы отнести бутылки в самое холодное место подвала. Одну бутыль паша взял с собой на пробу и нес ее в собственных высочайших руках через приемную в парадный покой, где мы снова уселись на ковер.

— Выпьем? — спросил он.

— Оно еще недостаточно остыло.

— Выпьем теплым.

— Оно тебе не понравится.

— Должно понравиться!

Конечно, должно, потому что пожелал сам паша! Он велел принести два бокала, приказал никого не пускать, даже дежурного офицера, и распутал проволоку, удерживавшую пробку.

Пуфф! Пробка выстрелила в потолок.

— Аллах-иль-Аллах! — крикнул он испуганно.

Вино, шипя, ринулось из бутылки. Я попытался быстро подставить свой бокал.

— Машалла! Оно и в самом деле пенится!

Паша раскрыл рот и просунул в него горлышко бутылки. Когда он отнял бутылку ото рта, заткнув отверстие пальцем, она была почти пуста.

— Великолепно! Слушай, мой друг, я люблю тебя! Это вино даже лучше воды из источника Земзем!

— Ты так находишь?

— Да. Оно даже лучше воды из havus kevser [134], которую пьют в раю. Я дам тебе не двоих, а четверых хавасов.

— Благодарю тебя! Ты хорошо запомнил, как готовить это вино?

— Очень хорошо. Я никогда не забуду этот рецепт!

Не думая ни обо мне, ни о том, что у нас было два бокала, он снова поднес бутылку ко рту и оторвался от нее, только когда бутылка опустела.

— Она иссякла. Почему она такая маленькая?

— Теперь ты понял, сколь ценной была моя тайна?

— Клянусь Пророком, я отметил это! О, ты очень умный человек! Но позволь мне тебя покинуть!

Паша поднялся и вышел. Когда он через недолгое время вернулся, я заметил: под его халатом что-то спрятано. Паша сел и вытащил из-под полы… две бутылки. Я рассмеялся.

— Ты сам их вынес? — спросил я.

— Сам! Это вино, которое вовсе и не вино, никто не смеет трогать бутылки, кроме меня. Я распорядился об этом внизу, и теперь того, кто только лишь прикоснется к бутылке, я прикажу засечь до смерти!

— Ты еще хочешь выпить?

— А разве нельзя? Ведь этот напиток так восхитителен!

— Я сказал тебе, что это вино только тогда приобретает настоящий вкус, когда достаточно охладится.

— Какой же у него вкус будет тогда, если уже сейчас вино превосходно! Слава Аллаху, вырастившему изюм, сахар, воду и лекарства, чтобы услаждать сердца верующих в него!

И он снова пил, не думая обо мне. Его лицо выражало высшее блаженство, а когда опустела вторая бутылка, паша сказал:

— Друг, с тобой не сравнится никто, ни верный, ни неверный. Четырех хавасов для тебя слишком мало, тебе нужно шесть!

— Твоя доброта велика, о паша, — я прославлю ее!

— Ты расскажешь о том, что я сейчас напился?

— Нет, об этом я умолчу. Я ведь ничего не скажу и о том, что сам напился.

— Машалла, ты прав! Я пью, не подумав о тебе. Протяни мне свой бокал, я откупорю еще одну бутылку.

Теперь и я смог отведать собственное изделие. Вкус у него был в точности такой, какой должен быть у смеси неохлажденной содовой воды с отваром изюма и сахара. Но непритязательный вкус паши был вполне удовлетворен.

— Знаешь ли, — сказал он и снова сделал продолжительный глоток, — что шестерых хавасов для тебя все еще мало? Ты получишь десять!

— Благодарю тебя, о паша!

Если бы выпивка так шла и дальше, я продолжил бы свое путешествие с целой армией хавасов, а это при известных обстоятельствах могло бы очень стеснить меня.

— Итак, ты едешь через страну поклонников дьявола, — затронул он другую тему, — Знаешь ли ты их язык?

— Они говорят по-курдски?

— На диалекте курдского. Только немногие из них знают арабский.

— Курдского языка я не знаю.

— Тогда я тебе дам толмача.

— Видимо, это не нужно. Курдский родствен персидскому, а я хорошо понимаю по-персидски.

— Я не понимаю оба этих языка, а тебе самому лучше знать, нужен ли тебе драгоман… Но долго в той стране не задерживайся, не останавливайся на отдых. Быстро проскочи по их области.

— Почему?

— Иначе с тобой может произойти что-нибудь плохое.

— Что же?

— Это моя тайна. Скажу только, что для тебя может стать опасной именно та охрана, которую я даю. Пей!

Это была уже вторая тайна, на которую намекнул паша.

— Эти люди будут сопровождать меня только до Амадии? — спросил я.

— Да, так как дальше моя власть не распространяется.

— А дальше что за земли?

— Область курдов-бервари.

— Как называется ее столица?

— Резиденцией служит укрепленный замок Гумри, в котором живет их бей. Я передам с тобой письмо к нему, но окажет ли это письмо благоприятное воздействие, не могу тебе обещать. Сколько с тобой людей?

— Один слуга.

— Только один?.. У тебя хорошая лошадь?

— Да.

— Это хорошо, потому что очень часто от лошади зависит сама жизнь всадника. И было бы очень жалко, если бы с тобой случилось несчастье: ты ведь обладал одной очень хорошей тайной и открыл ее мне. За это я хочу отблагодарить тебя. Знаешь, что я для тебя сделаю?

— Что?

Он опять отпил из бутылки и доброжелательно ответил:

— Ты знаешь, что такое диш-парасси?

— Знаю. Это налог, который можешь собирать только ты сам. Я выразился очень мягко, потому что диш-парасси, «зубное вознаграждение», представляет собой денежный побор, который взимается всюду, где паша останавливается при своих поездках по стране, причем взимается за то, что он стачивает свои зубы, пережевывая пищу, которую ему должно бесплатно подносить местное население.

— Ты догадался, — сказал он. — Я дам тебе бумагу, где напишу, чтобы повсюду, куда ты приедешь, тебе выплачивали диш-парасси, и в таком размере, как будто бы это платили мне самому. Когда ты хочешь ехать?

— Завтра утром.

— Подожди, я принесу печать, чтобы сейчас же подготовить письмо!

Он встал и вышел из комнаты, слуге-африканцу пришлось нести за ним трубку, и я таким образом опять остался один. Возле места, где сидел паша, лежало несколько бумаг, которыми он, возможно, занимался до моего появления. Я быстро схватил и развернул одну из них. Это был топографический план долины Шейх-Ади. Ого! Не связан ли этот план с тайнами паши? Я не мог заняться подробнее проверкой своей догадки, потому что вернулся губернатор. Он вызвал своего тайного писца, которому продиктовал три письма: одно курдскому бею, одно коменданту крепости Амадия, а третье всем местным начальникам и прочим властям. В этих письмах говорилось, что я имею право взимать диш-парасси и жители должны выполнять мои требования, как если бы их выставляли от имени самого паши.

Мог ли я желать большего? Сверх всяких ожиданий цель моего пребывания в Мосуле была достигнута, и это чудо свершилось, если не считать моего бесстрашного поведения, одним только углекислым натрием.

— Доволен ли ты мною? — спросил паша.

— Бесконечно, о паша. Твоя доброта поразила меня в самое сердце.

— Возблагодаришь меня не теперь — позже.

— Очень хотел бы, чтобы когда-нибудь мне это удалось.

— Удастся!

— Почему?

— Это я могу тебе сказать уже сейчас. Ты ведь не только хаким, но и офицер.

— Почему ты так считаешь?

— Хаким или человек, пишущий книги, не осмелился бы посетить меня без сопровождения консула. У тебя султанский паспорт, а я знаю, что падишах иногда приглашает чужеземных офицеров объезжать его владения и сообщать ему о положении в них с военной точки зрения. Признайся, что ты один из них!

Эта ложная догадка паши могла стать мне очень полезной. С моей стороны было бы весьма неразумно опровергать ее. Конечно, я не хотел лгать и поэтому отделался следующей дипломатичной фразой:

— Не могу в этом сознаться, о паша. Если ты знаешь, что падишах посылает подобных чужестранцев, то ты, верно, слышал также, что это совершается чаще всего тайно. Могут ли эти офицеры выдавать секреты властителя?

— Нет, я вовсе не хочу тебя подбивать на такой проступок, но ты должен быть мне благодарен за сохранение твоей тайны.

— Чем же я смогу проявить свою благодарность?

— Когда ты вернешься из Курдистана, я пошлю тебя к арабам-шаммар, и обязательно — к хаддединам. Ты объедешь их страну, а потом посоветуешь мне, как можно победить эти племена.

— О!

— Да. Тебе это сделать легче, чем кому-либо из моих людей. Я знаю, что франкские офицеры умнее наших, хотя сам был полковником и хорошо послужил падишаху. Я бы попросил тебя провести разведку и у езидов, но в этом уже нет необходимости. Я знаю о них все, что нужно.

Эти слова убедили меня в верности моего предположения: собранные в Куфьюнджике войска готовы напасть на поклонников дьявола.

Паша тем временем продолжал:

— Ты очень быстро проедешь по области езидов и не станешь ждать дня, когда они отмечают свой великий праздник.

— Какой праздник?

— Праздник своего святого. Он отмечается на могиле шейха Ади… Вот твои письма. Да пребудет с тобой Аллах! В котором часу ты завтра покинешь город?

— Ко времени первой молитвы.

— Десять хавасов будут в этот час у твоей квартиры.

— Господин, мне достаточно двоих.

— Ты ничего не понимаешь. Десять всегда лучше двух — запомни это. Ты получишь пять арнаутов и пять баши. Скорее возвращайся и не забывай, что я подарил тебе свою любовь!

Кивком головы он простился со мной, и я вышел с гордо поднятой головой из того дома, куда несколько часов назад вошел почти что пленником. Когда я добрался до своего жилища, меня встретил вооруженный до зубов Халеф.

— Слава Аллаху, что ты пришел, сиди! — приветствовал он меня. — Если бы ты не вернулся до захода солнца, я сдержал бы свое слово и застрелил бы пашу!

— Я вынужден заявить тебе протест. Паша — мой друг!

— Как может тигр быть другом человека?

— Я его укротил.

— Машалла! Тогда ты совершил чудо. Как же это случилось?

— Укрощение прошло легче, чем я предполагал. Мы находимся под его защитой и получим десяток хавасов, которые будут нас сопровождать.

— Это хорошо!

— Может быть, и нет! Кроме того, он дал мне рекомендательные письма и право собирать диш-парасси.

— Аллах акбар, так ты тоже стал пашой! Но скажи, сиди, кто кому должен повиноваться: я хавасам или они мне?

— Они тебе, потому что ты не слуга, а Хаджи Халеф Омар-ага, мой спутник и защитник.

— Это хорошо, и я скажу тебе, что они узнают почем фунт лиха, если им взбредет в голову непочтительно относиться ко мне!

Губернатор сдержал слово. Когда на следующий день на рассвете Халеф поднялся и высунул голову за дверь, его приветствовали десять всадников, ожидавших перед домом. Он немедленно разбудил меня, а я, естественно, поспешил рассмотреть своих защитников.

Это были, как и обещал паша, пятеро арнаутов и пятеро башибузуков. Последние были одеты в обычную турецкую форму. На арнаутах же были пурпурные бархатные куртки, зеленые, отороченные бархатом жилетки, широкие шарфы, красные панталоны с накладными металлическими полосками и красные тюрбаны. У них было столько оружия, что этими ножами и пистолетами можно бы было вооружить в три раза более многочисленный отряд. Башибузуками командовал старый ротный писарь, арнаутами — дикого вида онбаши.

Ротный писарь был, кажется, оригиналом. Он сидел не на лошади, а на осле. На шее у него висел ремешок, к которому была прицеплена огромная чернильница — знак его ранга. В тюрбан он воткнул добрую дюжину гусиных перьев. Это был маленький толстый человечек, без носа, но с огромными усами, свешивавшимися на верхнюю губу. Щеки его выглядели почти голубыми и были такими мясистыми, что кожа, казалось, на них лопалась, а для глаз оставалось такое ничтожное пространство, которого хватало лишь на то, чтобы маленький пучок света проникал в мозг.

Я дал Халефу полную бутылку крепкой ракии и приказал ему угостить этих храбрых героев. Хаджи Халеф Омар вышел к ним, а я пристроился у дверей, чтобы понаблюдать за событиями.

— Доброе утро, храбрые воины! Добро пожаловать к нам!

— Доброе утро! — ответили все разом.

— Вы прибыли, чтобы сопровождать знаменитого Кара бен Немей в его путешествии?

— Да, паша послал нас с этой целью.

— Тогда я хочу вам сказать, что мое имя Хаджи Халеф Омар-ага бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара. Я — путевой маршал того, кого вы должны сопровождать, а вы, стало быть, должны подчиняться моим указаниям. Что гласит приказ, данный вам пашой?

Отвечал писарь, и притом таким фальцетом, что в звуках его голоса мне послышалась старая, проржавевшая труба:

— Я — ротный писарь падишаха, да благословит его Аллах, и зовут меня Ифра. Запомни это имя! Паша, вернейшим слугой которого я являюсь, дал мне эту чернильницу и эти перья вместе с большим количеством бумаги, чтобы записать все, что вам и нам встретится. Я храбрый вождь этих людей и докажу вам, что…

— Молчи, ты, погонщик ослов! — прервал его онбаши, поглаживая свою густейшую бороду. — Кто ты такой? Наш предводитель? Ты карлик! Ты — хозяин чернильницы и гусей, чьи перья торчат из твоей головы! Больше ты никто!

— Что? Я ротный писарь, и меня зовут Ифра. Моя храбрость…

— Молчи, я тебе сказал! Твоя храбрость — в ногах у твоего осла, да испепелит его Аллах! Это жалкое создание днем привыкло убегать, а ночью — реветь на звезды. Мы знаем и тебя, и твоего осла. Только вот не ясно, кто из вас писарь, а кто осел!

— Придержи свой язык, онбаши! Разве ты не слышал о моей храбрости? В бою я рисковал забираться даже туда, где отрубают носы. Посмотри на мой нос, которого, к несчастью, больше нет, и ты поразишься отваге, с которой я шел сражаться! Или ты не знаешь историю о том, как я потерял нос? Так слушай! Это было тогда, когда мы под Севастополем воевали с московитами; я оказался в самой гуще рукопашной схватки и только поднял руку, чтобы…

— Молчи! Твою историю мы уже тысячу раз слышали! — И, обращаясь к Халефу, он продолжал: — Я — онбаши Улар-Али. Мы слышали, что эмир Кара бен Немей храбрый человек, и это нам нравится. Мы также слышали, что он назначен нашим агой, и это нам нравится еще больше. Мы будем его защищать, будем служить ему, и он останется нами доволен!

— В таком случае я спрашиваю еще раз: что вам приказал паша?

— Он приказал нам позаботиться о том, чтобы эмира повсюду принимали как друга, как брата паши.

— Значит, мы будем везде безвозмездно получать кров и пропитание?

— Все, что нужно вам, а также нам.

— Вы знаете и про диш-парасси?

— Да, эмир нам говорил об этом.

— Его полагается выплачивать наличными?

— Да.

— Какую сумму это составит?

— Любую, какую пожелает эмир.

— Аллах да благословит пашу! Его разум светел, каксолнце, а его мудрость освещает мир. Вам будет хорошо у нас. Вы готовы отправиться в путь?

— Конечно, хоть сейчас.

— Еда у вас с собой?

— На целый день.

— Но палаток нет!

— Нам они не нужны, потому что каждый вечер мы будем получать хорошую квартиру.

— Вы знаете, что мы поедем через страну езидов?

— Мы об этом знаем.

— Вы боитесь поклонников дьявола?

— Боимся? Ага Халеф Омар, слышал ли ты когда-нибудь, чтобы арнаут боялся? Хотя бы и самого мард эш-шайтана, человека-дьявола? Скажи эмиру, что мы готовы его встретить.

Через некоторое время я приказал привести своего коня. Десять человек охраны стояли передо мной навытяжку, каждый возле морды своей лошади. Я только кивнул им, сел в седло и дал знак следовать за собой. Маленький отряд пришел в движение.

Мы проскакали по наплавному мосту и оказались на левом берегу Тигра, вне пределов города Мосула. Только тогда я подозвал к себе онбаши и спросил его:

— Кому ты теперь служишь — мне или паше?

— Тебе, о эмир.

— Я доволен тобой. Пошли мне сюда писаря.

Онбаши ускакал, а вместо него подъехал маленький толстяк.

— Твое имя Ифра? Я слышал, что ты храбрый воин.

— Очень храбрый! — уверил он меня своим трубным голосом.

— Ты умеешь писать?

— Очень хорошо и очень красиво, о эмир!

— Где ты служил и воевал?

— Во всех странах земли.

— Ого! Назови-ка мне эти страны.

— Зачем, эмир? Это больше тысячи названий!

— Тогда ты должен быть знаменитым писарем.

— Я весьма известен! Ты ничего обо мне не слышал?

— Нет.

— Значит, ты в своей жизни не выезжал за пределы родной страны, иначе ты бы услышал обо мне. Я должен, например, рассказать тебе как-нибудь, как я потерял нос. Это было именно тогда, когда мы под Севастополем воевали против московитов; там я ввязался в ожесточенную рукопашную схватку и как раз поднял руку…

Его прервали. Мой вороной не выносил ослиного запаха. Он сердито фыркал, топорщил гриву и кусал писарского серого. Осел сначала взбрыкивал, пытаясь избежать укуса, а потом резко свернул в сторону и побежал прочь. Он продирался через кусты, перепрыгивал через камни, маяча далеко впереди нас. Маленький писарь едва держался на спине осла. Вскоре оба исчезли из наших глаз.

— Всегда с ним такое случается! — донеслись до меня обращенные к Халефу слова онбаши.

— Мы должны ехать за ним, — ответил тот, — иначе мы его потеряем.

— Его? — арнаут рассмеялся. — Его-то не жалко. Но не заботься об этом писаришке. С ним такое случалось уже тысячу раз, и никогда он не терялся.

— Почему он ездит на такой бестии?

— Он вынужден.

— Вынужден? Почему?

— Юзбаши (капитан) этого хочет. Он любит смеяться и над Ифрой, и над ослом.

Когда мы были между Куфьюнджиком и монастырем святого Георгия, то снова увидели писаря. Он позволил себе приблизиться и еще издалека закричал:

— Господин, может быть, ты поверил, что осел убежит вместе со мной?

— Я был убежден в этом.

— Ты ошибаешься, эмир! Я только выехал вперед, чтобы разведать дорогу, по которой нам предстоит ехать. Какой путь мы выберем: обычный или вдоль Хосара?

— Мы останемся на этой дороге.

— Тогда разреши мне досказать свою историю позже. Теперь же я буду служить вам проводником.

Он уехал вперед. Хосар — это ручей или речушка, которая стекает с северных отрогов Джебель-Маклуб и на своем пути к Мосулу орошает угодья многочисленных деревень. Мы проскакали по мосту через поток, и теперь ручей оставался все время слева от нас. Развалины Харсабад и одноименная деревня расположены примерно в семи часах пути на север от Мосула. Местность представляет собой болотистую равнину, с которой поднимаются ядовитые малярийные испарения. Мы спешили поскорее оставить ее за собой, но до цели был еще добрый час пути, когда навстречу нам показался отряд арнаутов — человек в пятьдесят. Во главе его скакали офицеры, а в середине я приметил араба в белом одеянии. Когда наши отряды сблизились, я узнал в нем шейха Мохаммеда Эмина.

Увы! Он попал в руки этих людей — он, враг паши, который уже пленил его сына и заключил в крепость Амадию. Теперь мне прежде всего предстояло выяснить, защищался ли он при пленении, однако я не мог обнаружить ни одного раненого. Может, его захватили врасплох, во сне? Я должен приложить все усилия, чтобы освободить шейха от этого опасного общества. Поэтому я остановился посреди дороги, поджидая, когда встречный отряд приблизится.

Мой конвой спешился и залег по сторонам дороги. Халеф и я остались в седле. Командир отряда отделился от остальных и поспешил нам навстречу резвой рысью. Прямо передо мной он осадил свою лошадь и спросил, не замечая лежащих на земле:

— Селям! Кто ты?

— Алейкум! Я — эмир с запада.

— Из какого племени?

— Народ немей.

— Куда ты едешь?

— На восток.

— Человек, ты отвечаешь слишком кратко! Знаешь ли ты, кто я?

— Я вижу.

— Тогда отвечай понятней! По какому праву ты здесь шляешься?

— По тому же самому, по какому и ты.

— Таллахи, ты очень смел! Я езжу здесь по приказу губернатора Мосула. До этого ты мог бы и сам додуматься!

— А я нахожусь здесь по приказу губернатора Мосула и стамбульского падишаха. Ты мог бы об этом догадаться!

Он немножко шире открыл глаза, а потом приказал мне:

— Почему я должен тебе верить?

Я подал ему свои документы. Он раскрыл их с сохранением положенных формальностей и прочитал, а потом тщательно сложил, отдал мне назад и сказал очень вежливым тоном:

— Ты сам виноват, что я так строго говорил с тобой. Ты видел, кто я, и должен был бы отвечать мне повежливее!

— Ты сам виноват, что этого не случилось, — ответил я ему. — Ты видел мою свиту. Она удостоверяла меня как человека, который пользуется дружбой губернатора. Ты должен был бы вежливее вести себя! Поприветствуй своего господина от моего имени много-много раз!

— Слушаюсь, мой господин! — ответил он.

Теперь моим намерением было освобождение Мохаммеда Эмина, но уже в самом начале разговора с офицером я заметил, что здесь моя помощь не нужна. Спутники офицера остановились чуть позади него и смотрели больше на меня, чем на своего пленника. А тот немедленно воспользовался этим обстоятельством. Он был связан некрепко и сидел на плохой турецкой лошади. Однако в хвосте отряда вели его превосходного коня, и все его оружие висело на луке седла. И как раз в тот момент, когда я закончил свой разговор, Мохаммед Эмин вспрыгнул ногами на спину своей лошади.

— Халеф, внимание! — шепнул я слуге, который наблюдал за шейхом так же пристально, как и я.

Он сразу же меня понял.

— Между шейхом и арнаутами, сиди! — тихо ответил он мне.

Теперь хаддедин решился на несколько смелых прыжков с крупа на круп стоящих за ним лошадей. Сидевшие на них наездники не ожидали такой дерзости, и, прежде чем они успели схватить шейха, он уже достиг своего скакуна, вскочил в седло, рванул повод из руки придерживавшего трофей арнаута и умчался прочь — не по дороге, а прямо к речушке.

Многоголосый крик, исполненный удивления и гнева, раздался за ним.

— Твой пленник бежал, — крикнул я командиру, — позволь нам преследовать его!

Одновременно я развернул своего коня и погнался за беглецом. Халеф держался рядом со мной.

— Не так близко ко мне, Халеф! Скачи так, чтобы они не могли стрелять, не попав в нас!

Теперь началась упорная, дикая охота. К счастью, преследователи сначала думали только о том, чтобы поймать Мохаммеда Эмина, а когда они поняли, что его конь превосходит их лошадей, и схватились за оружие, расстояние между беглецом и преследователями стало уже слишком большим. Применить оружие они тоже не могли, так как мы с Халефом скакали перед ними не по прямой линии, а зигзагами, и при этом я изо всех сил пытался показать, какой у меня непокорный конь. Он то останавливался и «давал козла», то уносился вперед, то бросался в сторону, поворачиваясь на задних ногах вокруг собственной оси, устремлялся то вправо, то влево, а потом возвращался точнехонько на нужное направление. Халеф делал то же самое, и так получалось, что турки не стреляли, опасаясь попасть в нас.

Хаддедин бесстрашно погнал своего коня в воды Хосара. Он удачно перебрался на ту сторону, я с Халефом — тоже; перед остальными мы получили значительное преимущество. Так мы летели вперед на своих добрых лошадях все дальше к северо-западу, пока не прошло два часа и мы не выбрались на дорогу, которая вела из Мосула через Телль-Кайф прямо на Рабан-Ормузд и шла параллельно той, по которой мы прежде рассчитывали достичь Хорсабада, Джерайи и Баадри. Только здесь хаддедин остановил своего коня. Он увидел лишь нас двоих, так как остальных давно уже не было видно — так они отстали.

— Слава Аллаху! — крикнул он. — Эфенди, благодарю тебя за то, что они не смогли меня подстрелить! Что мы теперь будем делать, чтобы они потеряли наш след?

— Как ты попал в их руки, шейх? — спросил маленький Халеф.

— Это он нам расскажет позднее; теперь для этого нет времени, — ответил я. — Мохаммед Эмин, знаешь ли ты болотистую страну, которая между Тигром и Джебель-Маклуб?

— Однажды я проехал ее.

— В каком направлении?

— Из Баашики и Баазани через Рас-эль-Айн в Дохук.

— Опасны ли эти болота?

— Нет.

— Видите там, на северо-востоке, высотку, до которой можно бы добраться часа за три?

— Видим.

— Там мы снова встретимся, потому что здесь мы должны расстаться. По дороге нам ехать нельзя, иначе нас могут увидеть и узнать направление нашего движения. Мы должны ехать по болотам, и притом каждый в отдельности, чтобы преследователи, если они все же доберутся сюда, не знали, по какому следу нас искать.

— А наши арнауты и башибузуки, сиди? — спросил меня Халеф.

— Теперь нам нет до них никакого дела. Вообще они нам скорее мешали; они не дадут мне большей защиты, чем та, которую гарантирует мой паспорт и письма. Халеф, ты съедешь с дороги здесь и будешь придерживаться южной линии; я поскачу в середине, а шейх поедет в северном направлении — каждый из нас будет по меньшей мере в получасе пути от другого.

Оба мои друга отделились от меня, и я тоже свернул с торной дороги в болото, которое, правда, не было настоящей трясиной. Спутники исчезли из моих глаз, и я в одиночку устремился к цели, которую мы себе назначили.

Уже несколько дней я находился в таком напряжении, какого давно не ощущал. На всей земле нет страны, которая таила бы в себе столько же загадок, как та земля, по которой ступали сейчас копыта моего коня — даже не считая развалин времен ассирийских и вавилонских царств, которые здесь можно видеть на каждом шагу. Передо мной теперь громоздились горы, склоны и долины которых были заселены людьми, чью национальность и религию можно различить с большим трудом. Гасители света, огнепоклонники, несториане, поклонники дьявола, халдеи, наумиты, сунниты, шииты, наджииты, голлаты, рафизиты, мутазилиты, ваххабиты, арабы, евреи, тюрки, армяне, сирийцы, друзы, марониты, курды, персы, туркмены — представителей этих наций, племен и сект можно встретить на каждом шагу, а кто сочтет проступки и ошибки, которые здесь может совершить чужестранец! Эти горы еще и сегодня пахнут кровью тех, кто пал жертвой народной ненависти, дичайшего фанатизма, страсти к завоеваниям, политического вероломства, хищности или кровной мести. Здесь человеческие жилища висят на скалах, над обрывами, словно гнездо коршуна, всегда готового ринуться на ничего не подозревающую добычу. Здесь система всеобщего подавления, беспощадной эксплуатации достигла того яростного озлобления, которое едва-едва различает друга и врага.

Гора приближалась ко мне все ближе. Почва, правда, была еще зыбкой и влажной, но в очень немногих местах копыта моего коня погружались глубоко. Наконец пошла сухая земля. Малярийное обрамление Тигра осталось позади. Я увидел справа от себя всадника и очень скоро узнал в нем Халефа, с которым и сблизился через короткое время.

— Тебе кто-нибудь встретился? — спросил я его.

— Нет, сиди.

— Никто тебя не видел?

— Ни один человек. Только далеко на юге заметил я на оставленной нами дороге маленького человека, тянувшего за собой осла. Однако я не смог его рассмотреть.

— Можешь ли ты узнать вон того всадника? — спросил я, показывая на север.

— О сиди, это же едет шейх.

— Да, это Мохаммед Эмин. Через десяток минут он будет с нами.

Так и произошло. Шейх нас увидел и поспешно поскакал к нам.

— Ну что, эфенди? — спросил он меня.

— Все зависит от того, что ты узнал. Может быть, тебя заметили?

— Нет. Только один пастух прогнал мимо свое стадо, да и то вдали от меня…

— Так как же тебя взяли в плен?

— Ты велел мне прибыть к развалинам Харсабада. До сегодняшнего утра я укрывался в самой южной долине, потом перебрался ближе к дороге, чтобы увидеть тебя. Здесь меня окружили солдаты. Я не мог защищаться, потому что их было слишком много. Почему они меня сделали своим пленником, я не знаю.

— Они тебя спрашивали о твоем племени, о твоем имени?

— Да, но я не сказал им правду.

— Эти люди неопытны. Араб узнал бы тебя по татуировке. Они взяли тебя в плен, потому что в развалинах Куфьюнджика располагаются войска паши, готовящиеся к походу против шаммаров.

Шейх испугался и придержал коня.

— Против шаммаров? Да поможет нам Аллах! Тогда я должен немедленно вернуться!

— Незачем. Мне известен план губернатора.

— В чем он заключается?

— Поход против шаммаров остается пока только предположением. Повелитель Мосула хочет сначала напасть на езидов. Но те не должны ни о чем догадаться, и поэтому он ведет приготовления так, как будто намеревается выступить против шаммаров.

— Ты это точно знаешь?

— Совершенно точно, так как я сам с ним говорил. Я еще должен вернуться к губернатору, а потом разведать для него районы шаммарских пастбищ.

— Если он быстро разделается с езидами, то, конечно, воспользуется возможностью сразу же послать войско против шаммаров.

— Он не так быстро справится с езидами. В этом ты можешь на меня положиться. Война не успеет кончиться за время короткой весны.

— Машалла, что может сделать весна с такой войной, эфенди?

— Очень много. Как только наступят жаркие дни, травы увянут и равнина высохнет. Бедави со своими стадами уйдут в горы Шаммар или Синджар, и губернаторское войско перемрет самым жалким образом.

— Ты прав, эфенди. Давай же беспечно продолжим путь; но я не знаю дороги.

— Справа от нас идет дорога на Айн-Сифни, слева на Джераю и Баадри. До Баадри нас не увидят, а поэтому целесообразнее все время придерживаться берега Хосара. Как только мы оставим Джераю позади, нам уже нечего будет бояться.

— Как далеко до Баадри?

— Три часа.

— Господин, ты — великий эмир. Ты приехал из очень далекой страны, а знаешь эти края лучше меня!

— Мы направляемся в Амадию, и я очень подробно справился о тех местах, по которым мы должны проехать. Вот и все! А теперь — вперед!

Хотя обе дороги, которых мы старались избежать, были удалены одна от другой всего лишь на полчаса конной езды, нам все же посчастливилось остаться незамеченными. Когда мы видели людей справа, уклонялись влево, а если замечали людей слева, то сворачивали направо. Естественно, моя подзорная труба оказывала мне при этом очень важную службу. Только ей одной должны мы были быть благодарны за то, что наконец-то смогли почувствовать себя в безопасности при виде Баадри.

Мы провели почти десять часов в седле и довольно прилично устали, когда достигли гряды холмов, у подножия которых расположилась деревня, бывшая резиденцией духовного главы поклонников дьявола, а также вождей западной части племени. Я спросил у первого встречного имя бея. Он смущенно посмотрел на меня. Я не учел, что езиды большей частью не говорят по-арабски.

— Как зовут бея? — спросил я по-турецки.

— Али-бей, — ответил он мне.

— Где он живет?

— Пойдем, я проведу тебя!

Он подвел нас к большому каменному зданию.

— Здесь живет бей, — сказал человек, а потом удалился.

В деревне царило исключительное оживление. Кроме домов и хижин, я заметил множество палаток, перед которыми были привязаны лошади или ослы, а между палатками двигалась многолюдная толпа. Она была такой большой, что нашего прибытия, казалось, не заметили.

— Сиди, посмотри сюда! — сказал Халеф. — Узнаешь?

Он показал на осла, привязанного у входа в дом. В самом деле, это был осел нашего толстяка писаря! Я спешился и вошел в дом. Там меня встретил тонкий фальцет храброго Ифры:

— И ты не хочешь дать мне никакой другой квартиры?

— У меня нет никакой другой! — раздалось в ответ.

— Ты староста этой деревни, ты должен предоставить мне хоть какую-нибудь!

— Я тебе уже сказал, что у меня ничего нет. Деревня переполнена паломниками. Больше нет ни одного свободного места. Почему твой эфенди не возит с собой палатки?

— Мой эфенди? Он — эмир, крупный бей, более знаменитый, чем все вожди езидов в ваших горах!

— Где он?

— Он приедет. Сначала он поймает одного пленника.

— Поймает пленника? Ты что, с ума сошел?

— Убежавшего пленника.

— Ах так!

— У него есть фирман [135] султана, фирман консула, фирман и много писем от губернатора, а вот и мое свидетельство!

— Он мог прийти сам!

— Что? У него есть права на диш-парасси, а ты говоришь, он мог бы прийти сам! Я хочу говорить с шейхом!

— Его здесь нет.

— Тогда я поговорю с беем!

— Войди к нему!

— Да, я пойду. Я — ротный писарь государя, мое месячное жалованье составляет тридцать пять пиастров, и мне не надо бояться какого-то деревенского старосты. Ты слышишь?

— Да, тридцать пять пиастров в месяц! — раздалось почти весело. — Что ты еще получаешь?

— Что еще? Два фунта хлеба, семнадцать лотов мяса, три лота сливочного масла, пять лотов риса, один лот соли и полтора лота приправ ежедневно, а кроме того, мыло, растительное масло и сапожную ваксу. Понимаешь меня? А если ты смеешься над моим носом, которого у меня больше нет, я тебе расскажу, как он у меня пропал! Это было тогда, когда мы стояли под Севастополем. Я оказался под градом пуль, и…

— У меня нет времени тебя слушать. Должен ли я сказать бею, что ты хочешь с ним говорить?

— Скажи ему обязательно. Но не забудь упомянуть, что я не позволю ему отделаться от меня.

Значит, это моя персона была темой этой громкой беседы. Я вошел, Мохаммед Эмин и Халеф последовали за мной. Староста как раз собирался открыть дверь, но при нашем появлении обернулся.

— Вот и эмир пришел, — сказал Ифра. — Он покажет, кому ты должен повиноваться!

Сначала я обратился к ротному писарю;

— Ты здесь! Как же это ты прибыл самостоятельно в Баадри?

На лице его проявилось некоторое смущение, однако он не задержался с ответом:

— Разве я не сказал тебе, твое превосходительство, что поеду вперед?

— Где же остальные?

— Исчезли, испарились, смылись!

— Куда?

— Я этого не знаю, твое высочество.

— Ты же должен был это видеть!

— Я видел очень немного. Когда пленный убежал, все бросились за ним, мои люди и арнауты тоже.

— Почему же ты не последовал вместе со всеми?

— Мой осел не захотел, господин. А кроме того, я же должен был ехать в Баадри, чтобы подготовить тебе квартиру.

— Хорошо ли ты рассмотрел убежавшего пленника?

— Как я мог это сделать? Я же лежал, уткнувшись лицом в землю, а когда поднялся, чтобы отправиться в погоню, он уже был далеко.

Я обрадовался этому, имея в виду безопасность Мохаммеда Эмина.

— Скоро ли приедут остальные?

— Кто их знает! Аллах неисповедим, он ведет верующих то туда, то сюда, то направо, то налево, как ему понравится. Пути людей отмечены в Книге провидения.

— Али-бей здесь? — спросил я старосту деревни.

— Да.

— Где?

— За этой дверью.

— Он один?

— Да.

— Скажи ему, что мы хотим говорить с ним!

В то время как староста вышел в другую комнату, Ифра отвел маленького Халефа в сторону и тихо спросил, кивнув на Мохаммеда Эмина:

— Кто этот раб?

— Шейх.

— Откуда он взялся?

— Мы его встретили по дороге. Он — друг моего сиди и теперь останется с нами.

— Он щедро платит?

— О, вот так! — сказал Халеф, растопырив все десять пальцев.

Этого бравому писарю было достаточно, как я заметил по его просиявшему лицу.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вернулся староста. За ним появился очень хорошо сложенный молодой человек, высокий и гибкий, с правильными чертами лица и сияющими глазами. Одет он был в изящно вышитые штаны, дорогую курточку и тюрбан, из-под которого ниспадали роскошные вьющиеся волосы. За поясом у него торчал всего лишь один нож с рукоятью весьма искусной работы.

— Добро пожаловать! — сказал он, протягивая руку сначала мне, потом шейху и наконец Халефу. Башибузука он, казалось, не заметил.

— Прости меня, господин, что я вошел в твой дом, — ответил я. — Близок вечер, и я хотел спросить тебя, есть ли в твоих владениях местечко, где бы мы могли приклонить свои головы на отдых.

Он внимательно оглядел меня с головы до пят, а потом ответил:

— Не следует спрашивать путника, куда он идет и откуда. Но мой староста сказал, что ты эмир.

— Я не араб и не турок, я приехал с далекого запада, я немей.

— Немей? Я не знаю такого народа и не видел еще никого из немей. Но об одном немей я слышал и очень охотно бы с ним познакомился.

— Могу я спросить почему?

— Потому что трое моих людей обязаны ему жизнью.

— Каким образом?

— Он освободил их из плена и отвез к хаддединам.

— Они здесь, в Баадри?

— Да.

— Их зовут Пали, Селек и Мелаф?

Он в изумлении отступил на шаг.

— Ты их знаешь?

— Как зовут немей, о котором ты говорил?

— Его зовут Кара бен Немей.

— Таково мое имя. Вот этот человек, Мохаммед Эмин, шейх хаддединов, а другой — Халеф, мой спутник.

— Возможно ли это? Какая неожиданность! Дай я обниму тебя!

Он притянул меня к себе и поцеловал в обе щеки; то же самое он сделал с Мохаммедом и Халефом, правда, с последним не целовался. Потом он схватил меня за руку и сказал:

— Господин, ты приехал вовремя. У нас большой праздник, на который не допускают никого из чужих, но ты должен веселиться вместе с нами. Оставайся здесь, пока не кончатся праздничные дни, и после них можешь быть долго с нами.

— Я останусь, пока здесь будет нравиться шейху.

— Ему понравится.

— Ты должен знать, что сердце влечет его вперед, о чем мы тебе еще расскажем.

— Я знаю об этом. Входите же. Мой дом — ваш дом, и мой хлеб — ваш хлеб. Вы должны стать нашими братьями, пока мы живы!

В то время как мы проходили в дверь, я услышал, как Ифра говорит старосте:

— Ты слышишь, старик, как знаменит мой эфенди? Учись и меня ценить соответственно. Запомни это!

Комната, куда мы вошли, была обставлена очень просто. Я и шейх должны были занять места рядом с Али-беем. Тот все еще не выпускал мою руку и опять очень внимательно рассматривал меня.

— Стало быть, ты и есть тот человек, который разбил всех врагов хаддединов?

— Ты хочешь, чтобы мои щеки покраснели от стыда?

— И тот, кто ночью без чьей-либо помощи убил льва! Хотел бы я быть таким, как ты! Ты христианин?

— Да.

— Христиане сильнее других людей. Однако я тоже христианин.

— Разве езиды христиане?

— Езиды всякие. Изо всех религий они взяли для себя только хорошее…

— Ты это точно знаешь? Он нахмурился.

— Я говорю тебе, эмир, что в этих горах ни одна религия не может господствовать, так как наш народ разделен, а наши племена расколоты. Хорошая религия должна проповедовать любовь, но добровольная любовь, вырастающая из глубин души, не может у нас пустить корни, потому что нашу пашню слагает почва, замешанная на ненависти, мстительности, изменах и жестокости. Было бы у меня достаточно власти, я проповедовал бы любовь, конечно, не устами, а с мечом в руках.

Его глаза сияли, щеки зарделись, а голос подымался из глубины сердца. Это был не только красивый, но и благородный человек. Он прочувствовал печальные условия жизни своих соотечественников и, возможно, был способен на героический поступок.

— Итак, ты веришь, что пришедшие издалека христианские проповедники здесь ничего бы не смогли сделать? — спросил я у бея.

— Мы, езиды, знаем ваше Священное писание. В нем сказано: «Слово Божье — молот, разрушающий скалы». Но можешь ли ты молотом раздробить воду? Можешь ли ты молотом разбить туман, который поднимается от наших болот и убивает жизнь? Спроси людей, приезжающих сюда из Америки! Они многому научили, о многом говорили; они дарили и продавали чудесные вещи; они даже работали книгопечатниками. И люди прислушивались к ним, брали их подарки, позволяли себя крестить, а потом шли грабить, воровать и убивать, как и прежде. Священная книга была напечатана на нашем языке, но никто не понимает этого диалекта: никто здесь не умеет ни читать, ни писать. Веришь ли ты, что эти набожные люди могут обучить нас чтению и письму? Наши перья теперь могут быть только из острой стали. Посети наш знаменитый монастырь Рабан-Ормузд, когда-то принадлежавший несторианцам. Теперь им владеют католики, обратившие эль-Кош и Телль-Кайф. Несколько бедных монахов голодают на этой иссушенной земле, на которой изнемогают от жажды два голых оливковых дерева. Почему это так, а не по-другому? Нет Иисуса, который там молился: «Стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Аиалонскою!» Нет героя Самсона, который понуждал мечом злых делать добро. Нет пастуха Давида, убившего из своей пращи душегуба Голиафа. Нет потока, который поглотит безбожных, чтобы Ной со своим семейством мог опуститься перед Аллахом на колени под семицветной радугой. Разве не сказано в вашей Книге: «Люди не хотят позволить моему духу наказывать себя»? Будь я Моисей, я бы послал моего Иисуса по всем долинам Курдистана, а потом проложил бы своим мечом дорогу тем, о которых в вашей Священной Книге сказано: «Вы проповедуете мир, а они возвещают спасение!» Ты смотришь на меня, широко раскрыв глаза. Ты полагаешь, мир лучше войны и лопата лучше дубины? Я тоже так считаю. Но можешь ли ты думать о мире, если его добиваются с саблей в руках? Мы здесь вынуждены носить с собой дубины, чтобы иметь возможность поработать лопатой. Посмотри на себя, только на себя одного! У тебя очень много оружия, и оно лучше того, которым владеем мы. Почему ты его носишь? Ты носишь его и в стране немей, когда отправляешься в путь?

— Нет, конечно, — вынужден был я ответить.

— Видишь! Вы можете ходить в церковь и в безопасности молиться Господу, вы можете приходить к учителю и без страха слушать его голос, вы можете без боязни почитать своих родителей и наставлять своих детей, вы без страха живете в садах Эдема, так как вашей змее растоптали голову. Мы же еще ждем героя, который должен успокоить и прекратить тот «крик в горах», о котором рассказывает ваша Книга. И я говорю тебе, что такой герой еще придет. Не русским он будет, не англичанином, не турком, эксплуатирующим нас, и не персом, так вежливо обманывающим нас. Когда-то мы подумали, что им может стать Бонапарт, великий шах французов; но теперь мы знаем, что лев не должен ожидать помощи от льва, так как их владения различны. Слышал ли ты когда-нибудь, что вынесли езиды?

— Да.

— Мы жили в мире и согласии в стране Синджар, но нас изгнали. Это случилось весной. Река вышла из берегов и снесла мосты. Там лежат наши старики, наши жены и дети — ниже Мосула, в речном русле. Они были унесены бушующим потоком или убиты, словно дикие звери, а на городских крышах стояли жители Мосула и радовались этой бойне. Выжившие не знали, куда им приклонить голову. Они пошли в горы Маклуб, в Бохтан, Шайхан, Мисури, в Сирию и даже дошли до русских степей. Там они нашли родину, там они работают, и если ты увидишь их жилища, их одежду, их сады и поля, то ты обрадуешься, так как там царят усердие, порядок и чистота, тогда как вокруг ты найдешь только грязь и лень. Но это привлекает других, и, если им нужны деньги и люди, они нападают на нас и убивают нас и наше счастье. Через три дня мы отмечаем праздник нашего величайшего святого. Уже много лет мы не могли его отпраздновать, потому что паломники на пути к шейху Ади рисковали бы жизнью. Правда, в этом году наши враги, кажется, собираются сохранять спокойствие, и мы, таким образом, после долгого перерыва сможем снова почтить нашего святого. Ты прибыл вовремя. Правда, на наши праздники мы совершенно не допускаем чужих, однако ты был благодетелем моих людей и будешь желанным гостем.

Ничего не было для меня приятнее этого приглашения, так как оно давало мне возможность познакомиться с нравами и обычаями загадочных поклонников дьявола, этих риджуль-эш-шайтан, или халк-шайтанюн. О них так скверно отзывались, однако они явились мне в куда более благоприятном свете. Мне очень хотелось узнать о них побольше.

— Спасибо за твое дружеское приглашение, — ответил я. — Я весьма охотно пожил бы у тебя, но у меня есть причина, требующая, чтобы мы поскорее оставили Баадри.

— Я знаю вашу цель, — ответил он. — Даже помня о ней, ты можешь участвовать в нашем празднике.

— Ты знаешь, куда мы направляемся?

— Да. Вы направляетесь к Амаду эль-Гандуру, сыну шейха Мохаммеда Эмина. Он находится в Амадии.

— Откуда ты это знаешь?

— От тех троих людей, которых ты спас. Однако теперь вы не сможете его освободить.

— Почему?

— Повелитель Мосула, кажется, весьма опасается вторжения восточных курдов и направил много солдат в Амадию. Некоторые из них уже прибыли туда.

— Сколько?

— Два юзбаши с двумя сотнями человек из шестого пехотного полка анатолийской армии, что стоит в Диярбакыре, и три юзбаши с тремя сотнями из третьего пехотного полка иракской армии, квартирующего в Киркуке. Итого: пятьсот человек, которыми командует бимбаши.

— Амадия ведь расположена в двенадцати часах пути отсюда?

— Да, однако дороги такие плохие, что ты не проедешь и за день. Обычно ночуют в Чальки или Спавдаре и только утром отправляются через крутые и труднодоступные горы Гара, за которыми среди равнины поднимается скалистый конус Амадии.

— Что за войска стоят в Мосуле?

— Части второго драгунского и четвертого пехотного полков иракской армии. Они также выступят из города. Один отряд должен отправиться против бедуинов, а другой — в наши горы, в направлении Амадии.

— Сколько в этих отрядах воинов?

— Тысяча человек под командованием миралая, при нем находится еще алай-эмини, полковой квартирмейстер. Этого миралая я знаю — его зовут Омар Амед. Он убил жену и обоих сыновей езидского святого Камека.

— Ты знаешь, где у них сборный пункт?

— Войска, отправленные против бедуинов, скрываются в развалинах Куфьюнджика. От разведчиков я узнал, что уже послезавтра они выступят в поход. Остальные войска последуют за ними позднее.

— Думаю, что твои разведчики ввели тебя в заблуждение.

— Почему?

— Ты действительно полагаешь, что губернатор Мосула прикажет войскам так далеко уйти от Диярбакыра, чтобы послать их против восточных курдов? Не намного ли ближе Сулеймания, где расположен второй пехотный полк иракской армии? И не преобладают ли в третьем, киркукском, полку курды? Ты думаешь, что он совершит такую ошибку, направив триста солдат этого полка против собственного племени?

Он задумался, а потом сказал:

— Твоя речь умна, но я ее не понимаю.

— Есть ли у войск, сосредоточенных в Куфьюнджике, пушки?

— Нет.

— Если задуман поход по равнине, то, разумеется, берут с собой пушки. Отряд, не имеющий при себе артиллерии, явно направляется в горы.

— Тогда мои разведчики что-то напутали. Значит, люди, которые скрываются в развалинах, не против бедуинов, а против Амадии.

— Они должны выступить уже послезавтра! Тогда они прибудут сюда как раз в день вашего великого праздника!

— Эмир, что же делать? — Он произнес это очень испуганным тоном.

Я продолжал:

— Заметь, что ни с юга, ни с севера долина Шейх-Ади для войск недоступна. Пройти можно только с востока или с запада. На западе, под Мосулом, в десяти часах пути отсюда, собирается тысяча человек, а на востоке, в двенадцати часах пути, в Амадии, соединяются еще пятьсот. Долина Шейх-Ади будет заблокирована, и оттуда не будет выхода.

— Господин, это лишь предположение?

— Ты и в самом деле веришь, что пятисот человек достаточно для вторжения в область курдов-бервари, в Бохтан, Тияри, Хал, Хакяри, Кариту, Тура-Гару, Баз и Ширван? Тамошние курды смогли бы уже на третий день выставить против врага шесть тысяч бойцов.

— Ты прав, эмир. Войска нацелены на нас!

— Теперь, когда ты поверил в мое предположение, то я могу еще добавить, что мне известно из собственных уст губернатора, что он хочет напасть на вас в Шейх-Ади.

— В самом деле?

— Слушай!

Я передал ему ту часть моей беседы с губернатором, которая позволила мне сделать свои заключения. Когда я окончил, он поднялся и несколько раз прошелся по комнате. Потом он подал мне руку.

— Благодарю тебя, ты спас нас всех! Если бы неожиданно напали пятнадцать сотен солдат, мы бы погибли. Теперь я буду готов их встретить, если они действительно придут. Губернатор умышленно усыпил нашу бдительность, чтобы завлечь паломников в Шейх-Ади. Он очень хитро задумал, однако не учел, что мыши, которых он хотел поймать, столь многочисленны, что смогут разорвать кошку. Окажи мне милость, никому не рассказывай, о чем мы говорили, и позволь мне на несколько минут удалиться.

Он вышел.

— Как он тебе нравится, эмир? — спросил Мохаммед Эмин.

— Так же, как и тебе!

— И это должен быть мард-эш-шайтан, поклонник дьявола? — спросил Халеф. — Я представлял себе езида с пастью волка, глазами тигра и когтями вампира!

— Ты и теперь все еще веришь, что езиды лишат тебя небесного блаженства? — смеясь, спросил я его.

— Подожди, сиди! Я слышал, что дьявол часто принимает очень привлекательный облик, чтобы тем надежнее обмануть верующих.

В этот момент дверь открылась, и вошел человек весьма необычного вида. Одежда его была чисто белой и снежнобелыми были волосы, спадавшие ему на спину длинными кудрявыми прядями. Лет ему было около восьмидесяти; щеки его обвисли, а глаза глубоко запали, но взгляд был смелым и острым, а движения (хотя бы в те мгновения, когда он входил и закрывал дверь) были легкими и проворными.

Иссиня-черная и тяжелая окладистая борода спускалась ниже пояса. Она удивительнейшим образом контрастировала со сверкающим снегом волос на голове. Он поклонился нам и приветствовал полнозвучным голосом:

— Да не погаснет никогда ваше солнце! — А потом добавил: — Вы понимаете по-курдски?

Этот последний вопрос был задан на курдском диалекте курманджи, и, когда я невольно помедлил с ответом, он повторил вопрос на диалекте заза. Оба названных диалекта — самые распространенные в курдском языке, которого я тогда еще не знал. Поэтому я не понимал слова, догадываясь, конечно, об их смысле, и ответил по-турецки:

— Мы тебя не понимаем. Пожалуйста, говори по-турецки!

При этом я поднялся, уступая свое место, как того требовали приличия. Он схватил мою руку и спросил:

— Ты немец?

— Да.

— Позволь обнять тебя!

Он прижал меня к себе, однако не занял предложенного места, а опустился туда, где прежде сидел бей.

— Меня зовут Камек, — начал он. — Али-бей послал меня к вам.

— Камек? Бей уже говорил о тебе.

— В связи с чем он меня упоминал?

— Тебе будет больно, когда ты услышишь это.

— Боль? У Камека никогда не бывает боли. Всю боль, на которую способно человеческое сердце, я пережил в один-единственный час. Какое же еще страдание может быть для меня?

— Али-бей сказал, что ты знаешь миралая Омара Амеда.

Ни одна складка не дрогнула на его лице, а голос звучал по-прежнему спокойно:

— Я-то его знаю, а вот он меня — нет. Он убил мою жену и моих детей. Что с ним?

— Прости! Али-бей скажет это тебе сам.

— Я знаю, что вы не должны говорить; однако у Али-бея нет никаких тайн от меня. Он сообщил мне все, что ты сказал ему о намерениях турок. Ты действительно полагаешь, что они придут помешать нашему празднику?

— Я верю в это.

— Они найдут нас подготовленными лучше, чем тогда, когда погибла моя душа. Есть у тебя жена, дети?

— Нет.

— Тогда ты не сможешь осознать, что я одновременно и жив, и давно умер. Но ты должен узнать про это. Слышал ли ты про Телль-Афар?

— Да.

— Ты был там?

— Нет, я только читал о нем.

— Где?

— В описаниях этой страны и… Ты же пир, знаменитый езидский святой, следовательно, ты знаком с христианским Священным писанием?

— У меня есть его часть на турецком языке, называемая Ветхим заветом.

— Ну, тогда ты читал книгу пророка Исайи?

— Я знаю ее. Джезайя — первый из шестнадцати пророков.

— Так справься в этой книге, в главе тридцать седьмой. Двенадцатый стих там гласит: «Боги народов, которых разорили отцы мои, спасли ли их Гозан и Харан и Рецеф, и сынов Едена, что в Фалассаре». Этот Фалассар и есть Телль-Афар.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Так вы знаете из своей Священной книги города нашей страны, которые существовали уже тысячи лет назад?

— Да, это так.

— Ваша Священная книга величием превосходит Коран. Но слушай! Я жил в Миркане, у подножия Джебель-Синджар, когда на нас напали турки. Я бежал с женой и двумя сыновьями в Телль-Афар. Это все же укрепленный город, и у меня там был друг, приютивший нас и спрятавший у себя. Однако и туда ворвались неистовые, чтобы убить всех езидов, искавших защиты в городе. Мое убежище было раскрыто, и моего друга расстреляли за его сострадание к нам. Меня связали и вместе с женой и детьми вывели из города. Там горели костры, в которых мы должны были найти смерть. Там лилась кровь истязаемых. Один мюльазим проколол мне ножом щеки. Вот здесь ты еще видишь шрамы. Мои сыновья были отважными юношами. Они увидели мои страдания и вцепились в мучителя. Связали и их. То же самое произошло с их матерью. Каждому сначала отрубили правую руку, а потом бросили их в костер. Жену мою тоже сожгли, а я должен был смотреть на все это. Потом мюльазим вытащил нож из кровоточащей раны на лице и медленно, очень медленно стал втыкать его мне в грудь. Когда я проснулся, была ночь и я лежал под трупами. Клинок не задел сердце, но я лежал в луже собственной крови. Один халдей утром нашел меня и спрятал в развалинах Каратепе. Прошло много недель, прежде чем я смог подняться… Волосы мои в смертный час моих близких стали белыми. Мое тело еще жило, а душа уже была мертвой. Сердце мое исчезло. На его месте бьется и пульсирует имя — имя Омара Амеда, потому что так звали того мюльазима. Теперь он миралай.

Он рассказывал однообразным, безучастным голосом, и эта монотонность трогала меня больше, чем самые пылкие призывы к мести. Рассказ звучал так монотонно, так автоматически, как будто его читал кто-то усыпленный наркозом или лунатик. Слушать его было ужасно.

— Ты хочешь отомстить? — спросил я.

— Мстить? Что такое месть? — ответил он тем же тоном. — Это злое и коварное деяние. Я покараю миралая, но тогда мое тело отправится туда, куда ему покажет путь душа… Вы будете у нас, на нашем празднике?

— Этого мы еще не знаем.

— Оставайтесь! Если вы уйдете, ваши намерения не увенчаются успехом; если останетесь — можете надеяться, что они осуществятся, потому что вам больше не встретится ни один турок, а езиды легко смогут поддержать вас.

Теперь он говорил совсем другим тоном, а глаза его оживились.

— Наше присутствие, возможно, только помешало бы вашему празднику, — сказал я с надеждой узнать кое-что дополнительное о его секте.

Он медленно покачал головой.

— Ты веришь в сказку или скорее в ложь, которую о нас рассказывают? Сравни нас с другими, и ты найдешь порядочность и чистоту. Чистота — это то, к чему мы стремимся: чистота тела и чистота духа, чистота речи и чистота учения. Чиста вода и чист огонь. Поэтому мы любим воду и крестимся ею. Поэтому почитаем мы свет как символ чистого Бога, о котором говорит и ваша Священная книга, утверждающая, что он живет в сиянии. Вы очищаетесь священной водой, а мы очищаемся освященным огнем. Мы погружаем руку в пламя и благословляем ею свое чело, как вы это делаете с водой. Вы говорите, что Азерат Есау, по-вашему Иисус, был на земле и когда-нибудь возвратится снова. Мы точно так же знаем, что он когда-то ходил среди людей, и верим, что он вернется, чтобы открыть нам врата небесные. Вы почитаете Спасителя, жившего на земле. Мы почитаем Спасителя, который когда-нибудь придет. Мы знаем, что когда-то он был человеком, но мы не знаем, когда он придет снова, а поэтому мы делаем то, что он наказал своим ученикам, когда нашел их спящими в Гефсиманском саду: «Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение!» Поэтому у нас есть символ бдительности — петух. Разве у вас не так же? Мне приходилось слышать, что христиане на крышах своих домов и на храмах часто прилаживают петуха, сделанного из жести и покрытого позолотой. Вы берете жестяного петуха, а мы живого. И поэтому нас можно называть идолопоклонниками, плохими людьми? Ваши жрецы мудрее, а ваши люди лучше. У нас было бы учение получше, если бы наши жрецы были помудрее. Я единственный среди старых езидов, читавший вашу Священную книгу и умеющий писать, и поэтому я рассказываю тебе то, что никто не расскажет.

— Почему вы не пригласите жрецов, которые обучат вас?

— Потому что мы не хотим участвовать в ваших разногласиях. Учение христиан расколото. Когда вы сможете нам сказать, что стали едины, вы будете нам желанны. Когда христиане из западных стран посылают нам учителей, каждый из которых учит иному, то они сами себе наносят большой вред. Иисус говорит в вашей Священной книге: «Я есть путь, и правда, и жизнь». Почему же у людей с запада так много путей, так много истин, когда есть только один путь, который и есть сама жизнь? Поэтому мы не спорим о Спасителе, который уже был здесь, но содержим себя в чистоте и ждем грядущего Мессию.

В комнату опять вошел Али-бей, и это было мне, честно сказать, очень приятно. Моя любознательность к поклонникам дьявола поставила меня в довольно затруднительное положение по отношению к этому простому курду. Упреки в расколе веры вынудили меня замолчать. Пир поднялся и протянул мне руку.

— Да пребудет Аллах с тобой и со мной! Я пойду путем, которым должен идти, но мы встретимся!

Он и другим присутствующим подал руку и покинул нас. Али-бей кивнул ему вслед и сказал:

— Пир — мудрейший среди езидов; с ним никто не сравнится. Он побывал в Персистане и в Индии; он был в Иерусалиме и в Стамбуле. Он все видел, все изучал и даженаписал книгу.

— Книгу? — спросил я удивленно.

— Он — единственный, кто умеет грамотно писать. Он желает, чтобы наш народ когда-нибудь стал таким же умным и благонравным, как люди западных стран, а этому мы могли обучаться только по книгам франков. Чтобы когда-нибудь такие книги могли появиться на нашем языке, он записал много сотен слов нашего наречия и составил из этих слов целую книгу.

— Это было бы превосходно! Где хранится эта книга?

— В его жилище.

— А где его жилище?

— В моем доме. Пир Камек — святой. Он странствует по всей стране, и повсюду его принимают с большой радостью. Весь Курдистан — его жилище, но его родина — у меня.

— Ты думаешь, когда-нибудь он покажет мне свою книгу?

— Он сделает это весьма охотно.

— Я сейчас же попрошу его об этом! Куда он ушел?

— Успокойся! Ты его не найдешь. Тем не менее ты получишь книгу. Однако прежде обещай мне, что вы останетесь!

— Ты полагаешь, что мы должны отложить свою поездку в Амадию?

— Да. Здесь были трое из Калони. Они принадлежат к роду бадинан из племени мисури. Они ловки, храбры, умны и надежны. Я послал их в Амадию собрать сведения о турках. Одновременно они попытаются найти Амада эль-Гандура. Это я им поручил особо. Пока они не передадут собранные сведения, вы можете позволить себе остаться у нас!

Мы очень охотно согласились с этим его доводом. Алибей от радости еще раз обнял нас, когда мы ему сообщили об этом, и попросил:

— Теперь пойдемте со мной — вы увидите мою жену!

Я удивился такому приглашению, однако позднее узнал, что у езидов не такие строгие правила в отношении женщин, как это принято у мусульман. Они ведут патриархальный образ жизни, и нигде на Востоке я так не вспоминал о немецкой семейной жизни, как у езидов. Конечно, обычные люди не обладают такой ясностью религиозных взглядов, как пир Камек, но, сравнив их с двуличными греками, безнравственными торгашами-армянами, мстительными арабами, ленивыми турками, лицемерными персами и разбойными курдами, я научился уважать «поклонников дьявола», понапрасну столь дурно ославленных. Их культ представляет собой объединение различных черт халдейства, ислама и христианства, но нигде христианство не могло бы найти столь плодородную почву, как у езидов, если бы набожные посланцы Христа сумели хоть немного посчитаться с нравами и обычаями езидов.

Снаружи, перед домом, возле своего осла, сидел ротный писарь. Оба ужинали: осел ячменем, башибузук сухим синджарским инжиром, множество связок которого лежало перед ним. Жуя, он рассказывал о своих геройских деяниях многочисленной толпе, собравшейся перед ним. Халеф присоединился к писарю, а мы втроем пошли в ту часть дома, которая служила жильем повелительнице.

Она оказалась совсем юной и держала на руках маленького мальчика. Ее красивые черные волосы были заплетены во множество длинных, свободно свисающих кос, а несколько золотых украшений сверкало на лбу.

— Добро пожаловать, господа! — сказала она просто и протянула нам правую руку.

Али-бей назвал нам ее имя, а потом хозяйке — наши. К сожалению, ее имя выпало у меня из памяти. Я взял у нее с рук мальчика и поцеловал его. Мне показалось, она была этим довольна. Маленький бей оказался, разумеется, славным пареньком, содержавшимся в идеальной чистоте и совершенно непохожим на тех пузатых, рано взрослеющих восточных детей, которых особенно часто встречаешь у турок.

Али-бей спросил меня, где бы мы хотели есть: в своих комнатах или здесь, в женских покоях, и я сейчас же выбрал последнее. Маленькому поклоннику дьявола очень нравилось у меня; он забавно смотрел на меня своими темными глазками; дергал меня за бороду, болтал от удовольствия ручками и ножками, а иногда лепетал какое-то словечко, которого ни я, ни он не понимали. В отношении курдского языка мы стояли на одной ступеньке развития, а поэтому я не отдавал малыша и во время трапезы, за что его мать вознаградила меня тем, что предлагала самые лакомые кусочки, а после еды показала мне свой сад.

Больше всего мне понравился курш, блюдо из протомленных в печи сливок, политых сахаром и медом, а в саду — то чудесное огненноцветное дерево, цветки у которого расположены один к другому и которое арабы называют «бинт эль-онсул» («дочь консула»).

Через некоторое время за мной зашел Али-бей. Он хотел показать отведенную мне комнату. Они находилась наверху, так что, поднимаясь, я насладился великолепнейшим видом, открывшимся передо мной. Войдя в комнату, я заметил на низком столике толстую тетрадь.

— Книга пира, — пояснил Али-бей, отвечая на мой любопытный взгляд.

Моментально я схватил ее и улегся на диван. Бей, улыбнувшись, вышел, не желая мешать мне в изучении сокровища. Исписанная арабскими буквами тетрадь содержала значительное собрание слов и речевых оборотов на многих курдских диалектах. Скоро я заметил, что мне будет не очень трудно понять курдский язык, если только удастся уяснить себе фонетическое значение букв. Здесь была важна практика, и я решил как можно лучше использовать в этом отношении свое пребывание у езидов.

Тем временем сгустились сумерки, и внизу, у ручья, куда по воду пришли девушки, а несколько парней помогали им, раздалось пение. В свободном переводе эта песня могла бы звучать так:

Идет христианка к ручью за водой.

Украдкой вздыхаю, таясь за спиной.

На щечке ей родинку б поцеловать,

А после — хоть к русским в оковах шагать.

Это было во всех отношениях прекрасное пение, какого обычно не услышать на Востоке. Я прислушался, но песня, к сожалению, остановилась на одной этой строфе, и я поднялся, чтобы выйти наружу, где шла оживленная жизнь: постоянно прибывали паломники, и одна палатка вырастала подле другой. Было заметно приближение великого праздника. Спустившись вниз, я увидел прямо перед дверью столпившихся людей вокруг громко рассказывавшего ротного писаря.

— Я сражался уже под Сайдой, — хвалился он, — а потом на Крите, где мы победили мятежников. После я дрался в Бейруте под началом знаменитого Мустафы Нури-паши, чья храбрая душа обитает теперь в раю. Тогда у меня еще был нос, а его я потерял в Сербии, куда мне пришлось отправиться с Шекиб-эфенди, когда Кямиль-паша изгнал Михаила Обреновича [136].

Бравый башибузук, кажется, совсем уже не помнил, в каких обстоятельствах он лишился своего носа.

Он продолжал:

— Меня настигли за Бухарестом. Однако я защищался храбро. Уже более двадцати врагов лежали замертво на земле, но тут кто-то взмахнул саблей. Собственно говоря, удар должен был разрубить мне голову, но я отступил, и сабля попала мне по но…

В этот момент в непосредственной близости раздался крик, какого я еще никогда не слышал за всю свою жизнь. Казалось, будто за высоким, резким свистком паровой трубы последовало ворчание индюка, а потом к нему присоединился многоголосый постанывающий скулеж, который слышится, когда орган затихает под порывами ветра. Собравшиеся испуганно, с застывшими взглядами разыскивали существо, издававшее эти первобытные загадочные звуки, но Ифра спокойно сказал:

— Чему вы удивляетесь? Это же мой осел! Он не выносит темноты и кричит всю ночь напролет, пока снова не станет светло.

Хм! Если это так, то упомянутый осел был просто чудовищным созданием! Его голос мог пробудить мертвеца! Кто же ночью подумает о сне, об отдыхе, когда придется слушать музыкальные экспромты этой четвероногой Женни Линд [137], кому в легкие, кажется, вставлен дискант-тромбон, в глотку — волынка, а в гортань — язычки и клапаны сотен кларнетов.

Впрочем, я уже в третий раз слушал рассказ про писарский нос. Казалось, что Ифра никогда не доводит его до конца.

— Значит, скотина кричит так целую ночь? — спросил кто-то.

— Целую ночь, — подтвердил Ифра с преданностью мученика за веру. — Каждые две минуты.

— Отучи его!

— Как?

— Не знаю!

— Тогда сохрани свой совет для себя самого! Я все испробовал: побои, голод и жажду. Тщетно! Я говорил с ним и серьезно, и любезно. Он смотрит на меня, спокойно прислушивается, качает головой и… кричит по-прежнему.

— Это же удивительно. Он тебя понимает, но у него нет никакого желания сделать тебе приятное.

— Да, я тоже очень часто слышал, что животные понимают людей, так как иногда в них поселяются души покойников, осужденные таким образом искупать свои грехи. Парень, посаженный в этого осла, был, видно, прежде глухим, но уж никак не безгласным.

— Ты должен попытаться как-нибудь узнать, к какому племени он принадлежал. На каком языке ты говоришь с ослом?

— На турецком.

— А если это душа перса, араба, а то и вовсе гяура, не понимающего по-турецки?

— Аллах акбар, а ведь верно! Об этом я и не подумал.

— Почему осел постоянно качает головой, когда ты с ним говоришь? Он не понимает по-турецки. Поговори с ним на других языках!

— Найду ли я подходящий? Буду просить моего эмира. Хаджи Халеф Омар сказал мне, что он умеет говорить на языках всех народов. Возможно, он дознается, где раньше жил дух моего осла. Солиман тоже понимал всех животных.

— Есть и другие, кто понимает. Знаешь рассказ о богаче, сыновья которого говорили даже с камнем?

— Нет.

— Так я вам расскажу! Дэ вахта бени. Исраиль меру ки дав лет лю…

— Стой! — прервал его Ифра. — На каком языке ты говоришь?

— На нашем курманджи.

— Я не понимаю этот язык. Рассказывай по-турецки.

— С тобой происходит то же самое, что и с духом твоего осла, который тоже понимает только свой язык. Но как я могу курдскую историю рассказывать по-турецки? Она зазвучит совсем по-другому!

— Попробуй!

— Посмотрим! Итак, во времена детей Израиля жил один богач. Жил-жил и умер. После себя он оставил своих сыновей, большое богатство и дом…

Его прервали. Ослу, кажется, наскучил рассказ: он ведь не понимал по-турецки. Он раскрыл пасть, издал двойную трель, которую можно было сравнить разве что с совместным звучанием горна и дырявой тубы. В этот самый момент сквозь толпу протолкался человек, вошел в дом и здесь, в прихожей, заметил меня.

— Эмир, верно ли, что ты прибыл? Я услышал об этом только сейчас, так как был в горах. Как я рад! Позволь поприветствовать тебя.

Это был Селек. Он взял мою руку и поцеловал ее. Этот способ проявления своего уважения обычен для езидов.

— Где Пали и Мелаф? — спросил я его.

— Они встретили пира Камека и отправились с ним в Мосул. Я прибыл с посланием к Али-бею. Увижу ли я тебя после того, как передам это послание?

— Я только что хотел зайти к бею. Может быть, в этом послании содержится тайна?

— Возможно, но тебе разрешается ее услышать. Пойдем, эмир!

Мы вошли в женские покои, где находился бей. Казалось, что вход разрешен каждому. Халеф также находился там. Бравый хаджи уже опять ел.

— Господин, — сказал Селек, — я был в горах выше Бозана и хочу тебе кое-что сообщить.

— Говори!

— Нам никто не помешает?

— Нет.

— Мы полагали, что владыка Мосула хотел разместить пятьсот турок в Амадии для защиты от курдов, однако это неверно. Двести человек из Диярбакыра прошли через Урмели и спрятались в лесах Тура-Тары.

— Кто это сказал?

Один дровосек из Мангайша, которого я встретил. Он шел вниз, в Кана-Куйюнли, где находится один из его плотов. Значит, и триста человек из Киркука идут не в Амадию. Они прошли через Алтынкепрю в Гирда-Сор и Эрбиль, а теперь стоят выше Мир-Маттея на реке Хазир.

— Кто это сказал?

— Один курд-зибар, который шел вдоль канала через Бозан в Дохук.

— Зибар — люди, внушающие доверие. Они никогда не лгут и ненавидят турок. Я верю тому, что сказали оба этих человека. Ты знаешь долину Идиз на Гомель-Су, вверх и в сторону от Калони?

— Только немногие знают ее, но я часто там бывал.

— Можно ли перегнать отсюда лошадей и скот, чтобы спрятать их там?

— Кто хорошо знает лес, тому это удастся.

— Много ли понадобится времени, чтобы отправить туда наших женщин и детей, наш скот?

— Каких-нибудь полдня. Надо пройти через Шейх-Ади, подняться позади гробницы святого по узкой лощине, и ни один турок не заметит, что мы делаем.

— Ты — лучший знаток этих мест. Я еще поговорю с тобой, однако до этого разговора молчи. Я хотел попросить тебя побыть здесь с эмиром, однако ты, пожалуй, понадобишься в другом месте.

— Могу я послать к нему своего сына?

— Сделай это!

— Он говорит по-курдски? — спросил я.

— Он понимает курманджи и заза.

— Тогда пошли его ко мне. Я буду очень рад ему!

Селек ушел, а тем временем приготовили трапезу. Так как гостеприимство езидов выше всяческих похвал — в ней участвовали человек двадцать, а в честь меня и Мохаммеда Эмина пригласили музыкантов. Капелла состояла из трех человек, игравших на тембуре, каманче и бюлуре, трех инструментах, которые можно бы сравнить с нашими флейтой, гитарой и скрипкой. Музыка была нежной и мелодичной, я заметил, что у езидов музыкальный вкус лучше, чем у поклонников ислама.

Во время трапезы вошел сын Селека, и я удалился с ним в свою комнату, чтобы с его помощью изучать рукопись пира Камека. Кругозор молодого человека был неширок, однако он давал мне достаточно разъяснений обо всем, что я хотел от него узнать. Пир Камек был самым осведомленным среди поклонников дьявола. Только у него был достаточный опыт, только у него встретил я воззрения, меня поразившие. Все остальные были какими-то скованными, и я не мог не удивиться, что они привязаны к своим обычаям скорее по традиции, по слепой вере, чем из внутреннего убеждения. Таинственным в их религии было то, от чего они воздерживались, как вообще Восток больше склоняется к темному, таинственному, чем к ясно и открыто лежащему на поверхности.

Наша беседа то и дело прерывалась, потому что через почти регулярные промежутки длительностью в несколько минут раздавался противный, до костей пронизывающий ослиный крик, который невозможно было долго вынести. Сначала его терпели и даже высмеивали, пока в деревне еще не спало оживление, пока прибывали все новые паломники. Но когда шум наконец-то стал постепенно умолкать и люди потянулись на отдых, излишне громкие междометия осла стали прямо-таки нестерпимыми. Послышались возмущенные голоса, прежде лишь недовольно ворчавшие. Теперь они быстро перешли в громкую ругань.

Вместо того чтобы запугать осла, эти раздраженные окрики, казалось, лишь воодушевляли его. Осел совсем помешался на своих трелях. Паузы между ними становились все короче, и наконец крики соединились в единую симфонию, которую поистине стоило назвать адской.

Я как раз оторвался от своих занятий, чтобы поспешить на помощь, когда снизу донесся беспорядочный шум. Толпа наступала на писаря. О чем там шумели, я не понял. Во всяком случае, писаря загнали в такое безвыходное положение, что он не знал, чем себе помочь. Через недолгое время я услышал шаги перед своей дверью. Вошел писарь.

— Ты уже спишь, эмир?

Этот вопрос был, собственно говоря, излишен, так как он видел, что мы оба, еще полностью одетые, сидим над книгой. Но сильно напуганный писарь просто не нашел лучшего введения.

— Ты еще спрашиваешь? Как можно спать под такую ужасную колыбельную, которую исполняет твой осел!

— О господин, и у меня то же самое! Я тоже не могу спать. Теперь они все пришли ко мне и потребовали, чтобы я вывел скотину в лес и там привязал ее. Иначе они убьют осла. Этого я не допущу, потому что я должен привести осла назад в Мосул. В противном случае мне всыплют палок, и я потеряю свою должность.

— Так отведи его в лес.

— О эмир, это невозможно!

— Почему?

— Разве могу я оставить осла на съедение волкам? В лесу водятся волки.

— Так оставайся и ты там, чтобы охранять его.

— Эфенди, но ведь могут же прийти два волка!

— Ну?

— Тогда один волк сожрет осла, а другой — меня.

— Но это же хорошо, потому что в таком случае тебе не всыплют палок.

— Ты шутишь! Некоторые из собравшихся сказали, что я должен пойти к тебе.

— Ко мне? Почему?

— Господин, ты веришь, что у этого осла есть душа?

— Конечно, есть.

— А может быть, эта душа не его, а чья-то другая?

— Где же тогда должна быть его душа? Возможно, осел ее обменял: его душа перешла в тебя, а твоя — в него. Теперь ты стал ослом и боишься, как заяц, а он стал писарем и рычит, как лев. Что тут я могу поделать?

— Эмир, это же точно, что у него чужая душа, но не турецкая, потому что он не понимает язык османов. Ты же говоришь на всех языках света, и поэтому я прошу тебя сойти вниз. Если ты поговоришь с моим ослом, ты скоро заметишь, кто в нем сидит: перс, или туркмен, или армянин. Возможно, в него забрался русский, потому что он почти не оставляет нас в покое.

— Так ты действительно веришь, что…

В этот момент скотина снова заревела, и притом так громко, что вмешалось все возмущенное собрание.

— Аллах керим, они убьют осла. Господин, спускайся быстрее, иначе он погиб и его душа — тоже!

Писарь умчался, а я поспешил за ним. Пристало ли мне шутить? Возможно, я действовал неверно, однако суждения писаря о душе его осла привели меня в такое настроение, что я не мог раздумывать. Когда я вышел на улицу, толпа ожидала меня.

— Кто знает средство, которое заставило бы это животное замолчать? — спросил я.

Никто не ответил. Только Халеф сказал наконец:

— Господин, один лишь ты в состоянии это сделать! Значит, мой хаджи принадлежал к истинно «верующим».

Я подошел к ослу, схватил его за повод. После того как я громко задал ему несколько вопросов на разных языках, я приложил ухо к его носу и прислушался. Потом я картинно удивился и обратился к Ифре:

— Как звали твоего отца?

— Нахир Мирья.

— Это не он. Как звали отца твоего отца?

— Муталлам Собуф.

— Это он! Где он жил?

— В Хирменлю, под Адрианополем [138].

— Сходится. Однажды он прискакал из Хирменлю в Тасскёй и, чтобы позлить своего осла, привязал к его хвосту тяжелый камень. Но Пророк сказал: «Люби своего осла!» Поэтому дух твоего деда вынужден искупать это деяние. На мосту Сират, который ведет и в рай, и в ад, он вынужден был повернуть обратно и превратиться в этого осла. Твой дед привязал к хвосту своего осла камень, и теперь он может спастись, только когда ему тоже привяжут к хвосту камень. Хочешь спасти своего деда, Ифра?

— О эмир, я хочу этого! — крикнул писарь.

Он готов был расплакаться, так как для него, настоящего мусульманина, было невыносимо осознать, что его дед страдает в шкуре этого осла.

— Скажи мне все, что я должен сделать, чтобы спасти отца моего отца.

— Принеси камень и шнур.

Осел заметил, что мы им занимаемся, открыл пасть и закричал.

— Быстрее, Ифра! В последний раз он так вопит.

Я держал животное за хвост, а маленький башибузук привязывал камень. Когда эта операция была закончена, осел повернул голову, пытаясь мордой скинуть камень. Конечно, это не получилось. Тогда он пытался отбросить камень хвостом, но камень был слишком тяжел, и попытка привела лишь к слабому покачиванию, которое тут же приостановилось, поскольку камень задевал задние ноги осла. Скотина была явно ошеломлена. Осел искоса посмотрел назад, в крайней задумчивости пошевелил длинными ушами, фыркнул и наконец открыл уже пасть, чтобы зареветь, но голос отказал ему. Осознав, что к его главнейшему украшению прицепили тяжесть, осел потерял способность выражать чувства в благородных музыкальных тонах.

— Аллах! Он в самом деле больше не кричит! — воскликнул башибузук. — Эмир, ты самый мудрый человек, которого я когда-либо видел!

Я ушел и лег отдыхать. Внизу же паломники еще долго стояли в ожидании, словно проверяя, удалось ли чудо.

Уже рано утром я пришел в себя от оживления, царившего в деревне. Пришли новые пилигримы. Частично они остались в Баадри, а некоторые после короткого отдыха отправились дальше, в Шейх-Ади. Первым ко мне вошел шейх Мохаммед Эмин.

— Ты смотрел вниз? — спросил он меня.

— Нет.

— Посмотри!

Я вышел на крышу и посмотрел вниз. Там возле осла стояли сотни людей и, удивленно раскрыв глаза, рассматривали его. Кто-то рассказывал вновь пришедшим о случившемся ночью, а когда они увидели меня на крыше, то благоговейно отступили от дома. На такое я не рассчитывал! Я поддался шальной затее, но уж теперь я нисколько не хотел укрепить этих людей в их безрассудном суеверии.

Пришел Али-бей. Он улыбнулся, приветствуя меня.

Эмир, мы обязаны тебе спокойной ночью. Ты великий волшебник. Закричит ли осел опять, когда отвяжут камень?

— Да. Это животное ночами боится и хочет подбодрить себя звуками собственного голоса.

— Не хотите ли пойти на завтрак?

Мы спустились в женские покои. Там уже находились Халеф, сын Селека, которого я мог бы называть своим личным толмачом, а также Ифра с огорченным выражением лица. Жена бея, приветливо улыбаясь, пошла мне навстречу и протянула руку.

— Доброе утро! — поприветствовал я ее.

— Доброе утро! — ответила она. — Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, а ты как себя чувствуешь? — спросил я на курманджи.

— Слава Богу, хорошо!

— Ты уже говоришь на курманджи! — удивленно воскликнул Али-бей.

— Только то, что выучил вчера по книге пира, — ответил я. — А это довольно мало.

— Подходи, садись!

Сначала подали кофе с медовым пирогом, потом — жаркое из баранины, нарезанное тонкими широкими, как хлеб, ломтями. Кроме того, пили арпу, сорт слабого пива, который турки обычно называют арпасу, «ячменной водой». Все приняли участие в этой трапезе, только писарь, уныло съежившись, сидел в стороне.

— Ифра, почему ты не идешь к нам? — спросил я его.

— Я не могу есть, эмир, — ответил он.

— Чего тебе не хватает?

— Утешения, господин. До сих пор я ездил на осле, бил и оскорблял его, почти не чистил, не мыл, часто даже оставлял голодным, и вот я слышу, что это животное — отец моего отца. Он стоит на дворе, и камень все еще висит у него на хвосте!

Ротного писаря нужно было пожалеть. Во мне заговорила совесть. Ситуация была такой глупой, что я не мог удержаться и громко рассмеялся.

— Ты смеешься! — упрекнул меня писарь. — Если бы твой осел был отцом твоего отца, ты бы заплакал. Я должен был довезти тебя до Амадии, но я не могу этого сделать, так как я больше никогда не оседлаю дух моего дедушки!

— Тебе не надо так поступать, тем более что это просто невозможно, потому что никто не может оседлать духа.

— На чем же мне тогда ездить?

— На своем осле.

Он сконфуженно поглядел на меня.

— Но ведь мой осел — дух. Ты же сам это сказал.

— Я просто пошутил.

— О, ты говоришь это лишь для того, чтобы успокоить меня!

— Нет, я говорю это, потому что мне жаль, что ты так близко к сердцу принял мою шутку.

— Эфенди, ты действительно хочешь только утешить меня! Почему осел так часто уносил меня? Почему он столько раз сбрасывал меня? Потому что знал: он вовсе не осел, а я — сын его сына. И почему камень сразу же помог, словно я сделал именно то, что тебе приказала ослиная душа?

— Ничего она мне не приказывала, а отчего помогло мое средство, я тебе скажу. Разве ты никогда не замечал, что петух закрывает глаза, когда кукарекает?

— Я видел это.

— Если с помощью какого-либо устройства силой удерживать его глаза открытыми, он никогда не запоет. Замечал ли ты, что твой осел всегда поднимает хвост, когда захочет закричать?

— Да, эфенди, он в самом деле так поступает.

— Так позаботься же о том, чтобы он не мог поднять хвост. Тогда он перестанет кричать!

— Значит, отец моего отца на самом деле не заколдован?

— Нет, я же тебе сказал!

— Хамдульиллах! Тысяча благодарностей Аллаху!

Он выбежал из дома, отвязал камень от ослиного хвоста, а потом поспешно вернулся, чтобы еще поучаствовать в трапезе. Тот факт, что подчиненному разрешается сидеть за одним столом с беем, еще раз показал мне, сколь патриархальна жизнь езидов.

Глава 12

ВЕЛИКИЙ ПРАЗДНИК

Через час, поутру, я поехал прогуляться со своим переводчиком. Мохаммед Эмин решил остаться дома. Он не хотел показываться на людях слишком часто.

— Знаешь ли ты долину Идиз? — спросил я спутника.

— Да.

— Далеко ли до нее?

— Два часа езды.

— Я хотел бы ее посмотреть. Хочешь проводить меня туда?

— Как прикажешь, господин.

Мы выехали по дороге из Баадри. Хотя вряд ли можно было называть дорогой торную тропу, которая круто шла в гору, а потом столь же круто устремлялась вниз, но мой вороной держался храбро. Верхушки склонов сначала покрывал кустарник, постепенно его сменил густой темный лес, под лиственными и хвойными кронами которого мы и поехали. Наконец тропа стала такой опасной, что мы спешились и вынуждены были вести лошадей в поводу. Надо было тщательно осматривать каждое место, прежде чем поставить ногу. Лошадь толмача была привычной к такой местности. Она ступала очень уверенно, используя свой прежний опыт, отличая опасные места от безопасных. Однако у моего вороного был счастливый инстинкт. Конь к тому же был очень осторожным, и я пришел к убеждению, что он после небольшой практики станет хорошим горцем. По меньшей мере, он уже сейчас нисколько не утомился, тогда как у его собрата проступил пот, и тот даже начал задыхаться.

Два часа почти истекли, когда мы попали в ковш, за которым скалы чуть ли не вертикально уходили вниз.

— Вот и долина, — сказал мой проводник.

— Мы сможем спуститься?

— Есть только один путь вниз, и он ведет сюда от Шейх-Ади.

— Им часто пользуются?

— Нет. Он вообще неразличим на местности. Поехали!

Я последовал за ним вдоль кустарниковых зарослей, покрывавших бровку склона, так что одинокий чужестранец не заметил бы тропы. Через какое-то время проводник опять спешился. Он указал вправо.

— Вот здесь можно через лес проехать к Шейх-Ади, но дорогу сумеют найти только езиды. А слева — спуск в долину.

Он раздвинул кусты, и я увидел перед собой обширную котловину, склоны которой круто уходили вверх, а для спуска и подъема оставляли только то место, где находились мы. Держа лошадей в поводу, мы стали спускаться. Добравшись донизу, я смог осмотреть долину во всей ее широте. Она оказалась довольно большой и могла стать убежищем для многих тысяч людей, а многочисленные проплешины на высотах, как и другие признаки, позволяли предполагать, что в недалеком прошлом она уже была обитаемой. Дно долины поросло густой травой, что позволяло надежно спрятать скот, а несколько выкопанных в грунте ям могли дать достаточно питьевой воды очень многим жаждущим.

Мы пустили лошадей попастись, а сами легли в траву. Вскоре я начал разговор, заметив:

— Природа хорошо позаботилась об убежище для людей.

— Оно уже использовалось как укрытие, эфенди. Во время недавних преследований езидов здесь жили в безопасности более тысячи человек. Поэтому ни один сторонник нашей веры не выдаст это место. Ведь оно может понадобиться вновь.

— Кажется, теперь такое время настало.

— Я знаю. Но в этот раз речь идет не о религиозных преследованиях, а о том, чтобы нас ограбить. Губернатор шлет против нас пятнадцать сотен человек, которые должны напасть неожиданно. Но он ошибется. Мы уже много лет не отмечали праздник, поэтому на торжества приедет всякий, кто только сможет, так что мы в силах противопоставить туркам несколько тысяч готовых к бою мужчин.

— Они все вооружены?

— Все. Ты сам увидишь, как стреляют на нашем празднике. Губернатор в течение целого года не тратит на своих солдат столько пороха, сколько мы за эти три дня на приветственные салюты.

— Почему вас преследуют? За веру?

— Нет, это не так, эмир! Губернатору наша вера безразлична. У него только одна цель: обогатиться.

— Я не очень хорошо понимаю вашу веру, — ответил я.

— И ты еще ничего не слышал о ней?

— Очень мало, а тому, что слышал, я не поверил.

— Да, эфенди, о нас говорят много неверного. И ты ничего не узнал ни от моего отца, ни от Пали, ни от Мелафа?

Нет, по меньшей мере — ничего важного. Но я думаю, ты мне кое-что скажешь.

— О эмир, мы никогда не говорим с чужими о нашей вере!

— А я для тебя чужой?

— Нет. Ты спас жизнь отцу и двум другим, а теперь предупредил о турках, как я узнал от бея. Ты будешь единственным, кому я кое-что расскажу. Но должен тебя предупредить, что сам не все знаю.

— А у вас есть такие понятия, которые не каждый может знать?

— Нет. Но разве не бывает в каждом доме вещей, о которых следует знать только взрослым? Наши священники — наши отцы.

— Можно тебе задать несколько вопросов?

— Спрашивай, однако, прошу тебя, не называй имен!

— Я знаю это, но как раз об именах я и хотел бы кое-что узнать. Ответишь ли ты, если я заменю слово?

— Да, насколько смогу.

Этим словом было имя дьявола, которое езиды никогда не произносят. Слово «шайтан» у них настолько запретно, что даже похожих слов старательно избегают. Например, если они заговорят о реке, то всегда скажут «нар», но никогда не произнесут «шат», что очень похоже на первый слог слова «шайтан». Избегают слова «кайтан» («бахрома» или «нить»), как и слова «нааль» («подкова») и «наальбанд» («кузнец»), потому что они напоминают «лаан» («проклятие») и «малюн» («проклятый»). Они говорят о дьяволе иносказательно, и притом с почтением. Они называют его мелек эль-кут (могущественный царь) или мелек таус (царь-павлин).

— Есть ли у вас рядом с добрым Богом еще и другое существо?

— Рядом? Нет. Существо, которое ты имеешь в виду, стоит ниже Бога. Этот кырал мелеклерюн был самым высшим из небесных существ, но Бог был его создателем и господином.

— А что означает присутствие петуха на ваших богослужениях?

— Совсем не то, что ты думаешь. Петух — символ бдительности. Разве ваш Азерат Есау, Сын Божий, не рассказывал о девственницах, ожидающих жениха?

— Да.

— Пятеро из них заснули и теперь не могут попасть на небо. Знаешь ли ты рассказ об ученике, который отрекся от своего учителя?

— Конечно.

— И там тоже пропел петух. Поэтому у нас он стал символом того, что мы бодрствуем, что мы ожидаем великого жениха.

Я бы очень охотно спрашивал и дальше, но сверху донесся крик, и когда мы туда посмотрели, то узнали Селека, намеревавшегося спуститься к нам. Вскоре он уже стоял внизу, возле нас, протягивая нам руки.

— Я чуть вас не подстрелил, — сказал он.

— Нас? Почему? — спросил я.

— Сверху я вас принял за чужаков, а им нельзя находиться в этой долине. Потом я вас узнал. Я пришел посмотреть, надо ли специально тут что-либо подготовить для удобства людей!

— Для приема беглецов?

— Каких еще беглецов? Мы не побежим! Я рассказал бею, как хитро ты заманил в ту долину врагов шаммаров, когда вы их пленили. Мы сделаем то же самое.

— Вы хотите заманить сюда турок?

— Не сюда, а в Шейх-Ади. Здесь во время боя должны будут разместиться паломники. Так приказал бей, и шейх с этим согласился.

Селек осмотрел источники и пещеры, а потом спросил нас, хотим ли мы вернуться вместе с ним. Это нас устраивало. Мы отвели своих коней вверх по склону, потом сели на них и направились прямо в Баадри. Когда мы туда добрались, я нашел бея слегка взволнованным.

— Когда ты уехал, — сказал он, — я узнал, что турки из Диярбакыра стоят уже на реке Гомель, а те, что пришли из Киркука, также достигли этой реки в ее предгорной части.

— Значит, твои разведчики уже вернулись из Амадии?

— Они вовсе не ходили в Амадию. Они должны были разделиться, чтобы наблюдать за вражескими войсками. Оказалось, что нападение задумано именно против нас.

— О ваших разведчиках известно врагу?

— Нет, иначе они бы догадались о наших приготовлениях. Скажу тебе, эмир, я либо умру, либо дам этому губернатору такой урок, которого он никогда не забудет!

— До конца сражения я останусь с тобой.

— Благодарю тебя, эмир, но сражаться ты не должен!

— Почему это?

— Ты же — мой гость. Бог доверил мне твою жизнь!

— Бог лучше всего и защитит ее. Неужели я, будучи твоим гостем, смогу допустить, чтобы ты один отправился в бой? Неужели твои люди должны рассказывать, что я оказался трусом?

— Этого они никогда не скажут. Но разве не был ты гостем губернатора? Разве не лежат в твоем кармане выданный им паспорт, подписанные им письма? А теперь ты хочешь против него сражаться? И разве не должен ты поднять свою руку в защиту сына своего друга, которого вы хотите освободить? И разве не можешь ты оказать мне услугу, даже не убивая моих врагов?

— Ты прав во всем. Конечно, я не хотел бы убивать — я бы позаботился о том, чтобы не пролилось ни капли крови.

— Оставь эти заботы мне, эфенди! Я не жажду крови. Я только хочу отразить нападение тирана.

— Как ты хочешь это сделать?

— Ты знаешь, что в Шейх-Ади собрались уже три тысячи паломников? К началу праздника их будет шесть тысяч, а то и больше. Женщин и детей я отправлю в долину Идиз. Останутся только мужчины. Войска из Диярбакыра и Киркука соединятся по пути от Калони сюда, а войска из Мосула пойдут через Джераю и Айн-Сифни. Они хотят запереть нас в Долине святого. Мы же поднимемся по тропе, начинающейся позади гробницы, и окружим долину, когда враги войдут в нее. Тогда мы сможем их уничтожить до последнего солдата, если они не сдадутся. Если же они капитулируют, я отправлю посла к губернатору и поставлю условия, на которых я отпущу пленников. А губернатору еще придется держать ответ перед государем в Стамбуле.

— Надо быть готовым, что султану он опишет события в ложном свете.

— Ему не удастся обмануть падишаха, потому что я уже отправил тайное посольство в Стамбул.

Я вынужден был признать, что Али-бей был не только храбрым, но и умным, предусмотрительным человеком.

— Как ты видишь мое место в этих событиях? — спросил я его.

— Ты должен пойти с теми, кто будет защищать наших женщин и детей, наше добро.

— Свое имущество вы берете с собой?

— Да, сколько унесем. Я сегодня поговорю с жителями Баадри, что они все могут забрать с собой в долину Идиз, но только тайно, чтобы не раскрыть врагу мой план.

— А шейх Мохаммед Эмин?

— Он пойдет с тобой. Вы теперь все равно не сможете попасть в Амадию, потому что путь туда уже перекрыт.

— Турки должны уважать султанский паспорт и фирман губернатора.

— Среди них будут люди из Киркука, и вполне возможно, что кто-то из них знает Мохаммеда Эмина.

Еще во время нашего разговора в дом вошли двое мужчин. Это были мои старые знакомые Пали и Мелаф. Увидев меня, они от радости разволновались и, пожалуй, с десяток раз поцеловали мне руки.

— Где пир? — спросил Али-бей.

— В гробнице Йонаса под Куфьюнджиком. Он послал нас, чтобы сообщить тебе: напасть на нас должны на второй день праздника, ранним утром.

— Известен ли ему повод для нападения, выдвинутый губернатором?

— В Мальтайе одним из езидов убиты два турка. Он хочет найти преступника в Шейх-Ади.

— На самом деле в Мальтайе два турка убили двух езидов. Видишь, эмир, каковы турки? Они убивают моих людей, чтобы найти повод для вторжения в нашу страну. Пусть же они найдут то, что ищут!

Мы с переводчиком отправились в мою комнату учить язык езидов. С нами молча сидел Мохаммед Эмин, курил свою трубку и удивлялся тому, сколько я трачу усилий, чтобы понять слова чужого языка и прочесть книгу. Я занимался целый день и весь вечер. И следующий день провел я в столь милых моему сердцу и разуму занятиях.

Тем временем я заметил, что жители Баадри незаметно возят свое имущество, а в одной из комнат дома Али-бея отливали в больших количествах пули. Могу еще добавить, что писарский осел все это время не подавал голоса, ибо его господин сразу же с наступлением темноты привязывал ему на хвост камень.

То и дело подходили паломники: то в одиночку, то семьями, то большими толпами. Много среди них было бедняков, зависевших от милосердия окружающих. Но кто-то тянул за собой козу или жирного барашка, люди побогаче вели за собой корову или две, а несколько раз я видел даже целое стадо. Все это были дары и жертвоприношения, которые состоятельные люди несли к гробнице святого, чтобы вместе со своими бедными братьями не испытывать недостатка в дни праздника. Столько много людей еще ушло и пришло, что мои башибузуки и арнауты пропали без вести. Мне так и не удалось узнать, где же они остались.

На третий день, первый день праздника, я снова сидел с толмачом над книгой. Солнце еще не взошло. Я так углубился в работу, что не заметил, как вошел писарь.

— Эмир! — закричал он, покашляв прежде несколько раз, что мною, конечно, было замечено.

— Что такое?

— Вперед!

Только теперь я заметил, что писарь был уже в сапогах со шпорами. Я передал книгу сыну Селека и вскочил. Я совершенно забыл, что должен вымыться и надеть свежее белье, если хочу в достойном виде появиться у могилы святого. Я взял белье, спустился вниз и поспешно оставил деревню. Ручей кишел купающимися, и мне пришлось немножко пройтись в поисках места, где за мной — как я считал — не будут наблюдать.

Здесь я выкупался и сменил белье — процедура, которую в путешествиях по Востоку не слишком часто можно выполнить. Поэтому я почувствовал себя как бы заново рожденным. Я хотел уже покинуть свое укромное местечко, когда заметил легкое шевеление кустов, что росли по берегам ручья. Зверь это или человек? Приближались военные действия, и не мешало бы подумать о личной безопасности. Сначала я отвернулся от зарослей, потом сделал резкий поворот и, прыгнув вперед, оказался в самой гуще кустов.

Передо мной сидел на корточках довольно молодой мужчина, у которого был явно воинственный вид, хотя единственным оружием ему, как я заметил, служил нож. Широкий шрам пересекал его правую щеку. Он поднялся, намереваясь быстро отступить, но я схватил его за руку и удержал при себе.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я.

— Ничего.

— Кто ты?

— Я… езид, — боязливо ответил он.

— Откуда ты?

— Меня зовут Ласса, я из рода Дассини.

— Я спросил тебя, что ты здесь делаешь.

— Прячусь, потому что не хотел тебе мешать.

— Ты находился здесь еще до моего прихода и, стало быть, имел полное право остаться, вместо того чтобы прятаться. Где ты спал этой ночью?

— В деревне.

— У кого?

— У… у… у… Я не знаю его имени.

— Дассини не пойдет к человеку, имени которого не знает. Пойдем со мной, покажешь мне своего хозяина!

— Сначала я должен искупаться!

— Сделаешь это после. Двигайся!

Он попытался освободиться от моего захвата.

— По какому праву ты так говоришь со мной?

— По праву недоверия.

— Точно так же и я могу не доверять тебе!

— Конечно! Прошу тебя, сделай это. Тогда ты отведешь меня в деревню, чтобы выяснить, кто я такой.

— Иди куда тебе захочется!

— Именно это я и сделаю, однако ты пойдешь со мной.

Взгляд его скользнул по моему поясу. Он заметил, что у меня нет оружия, а я по его виду отгадал, что он намерен схватиться за нож. Но это не произвело на меня ни малейшего впечатления. Я лишь крепче держал его запястье и резко рванул незнакомца на себя, что вынудило его выйти из кустов на открытую полянку.

— Как ты смеешь? — набросился он на меня.

— Ничего, потерпишь. Ты пойдешь со мной сейчас же!

— Отпусти руку, иначе!..

— Что иначе?

— Я применю силу!

— Примени!

Он выхватил нож и попытался нанести удар. Я отбил его руку вверх и завернул ее назад.

— Мне жаль тебя. Ты, кажется, не трус!

Я сдавил ему руку, так что он вынужден был выронить нож. Я быстро поднял упавшее оружие и спрятал к себе в карман. Он пытался мне сопротивляться, но вынужден был пойти. Когда мы дошли до деревни, то большая толпа собралась вокруг нас и сопровождала до жилища бея. Тот находился в селямлыке, куда я и отвел чужака. Недалеко от двери стоял, не замеченный пленником, мой башибузук, который весьма удивился, когда мы проходили мимо него. Казалось, он узнал пленника.

— Кого ты привел мне? — спросил Али-бей.

— Чужого, которого я обнаружил у ручья. Он прятался, и притом в таком месте, из которого он мог обозревать и деревню, и дорогу на Шейх-Ади.

— Кто он?

— Он утверждает, что его зовут Ласса, а принадлежит он к Дассини.

— Тогда бы я знал его. Но Дассини с таким именем нет.

— Он пытался ударить меня ножом, когда я заставлял его пойти со мной. И вот он здесь. Делай с ним все, что захочешь!

Я покинул комнату. Снаружи все еще стоял писарь.

— Ты знаешь человека, которого я привел в дом?

— Да. Что он сделал, эмир?

— Конечно, ты его узнал!

— Он не вор и не разбойник!

— Кто же?

— Он коль-агасси, штабс-офицер моего полка.

— А! Как его зовут?

— Насир. Мы зовем его Насир-агасси. Он — друг миралая Омада Амеда.

— Хорошо. Скажи Халефу, что он может седлать коней.

Я вернулся в селямлык, где в присутствии Мохаммеда Эмина и некоторых случайно оказавшихся там видных жителей деревни уже начался допрос.

— Как долго ты скрывался в кустарнике? — спросил бей.

— Пока там купался этот человек.

— Этот человек — эмир. Запомни это! Ты не имеешь никакого отношения ни к Дассини, ни к езидам. Как тебя зовут?

— Этого я не скажу!

— Почему же?

— Там, наверху, в курдских горах, меня поджидает кровник. Я вынужден скрывать свое настоящее имя.

— С каких это пор коль-агасси занимает кровная месть в области свободных курдов? — спросил я его.

Он побледнел еще сильнее, чем раньше, у ручья.

— Коль-агасси? Что ты имеешь в виду? — тем не менее дерзко спросил он.

— Я имею в виду вот что: я достаточно хорошо знаю Насира-агасси, доверенное лицо миралая Омара Амеда, чтобы ошибиться.

— Ты… ты… ты меня знаешь? Валлахи, тогда я погиб. Это — судьба!

— Нет, это не твой кисмет. Скажи честно, что ты здесь делал, тогда с тобой, может быть, ничего и не случится!

— Мне нечего сказать.

— Тогда тебе ко…

Я прервал разгневанного бея быстрым движением руки и снова обернулся к пленному.

— Про кровную месть ты сказал правду?

— Да, эмир!

— Тогда в другой раз будь осторожнее. Если ты обещаешь мне немедленно вернуться в Мосул и отложить месть, тогда ты свободен.

— Эфенди! — испуганно закричал бей. — Подумай, мы…

— Я знаю, что говорю, — опять прервал я его. — Этот человек служит штабс-офицером при губернаторе. Он может выйти в генералы, а ты ведь живешь в дружбе и прочном мире с повелителем Мосула. Жаль утруждать такого офицера. Этого бы и не произошло, если бы я сразу узнал его… Итак, ты обещаешь мне сразу же вернуться в Мосул?

— Обещаю.

— Твоя месть касается кого-либо из езидов?

— Нет.

— Тогда иди, и да хранит тебя Аллах, чтобы месть не стала опасной для тебя самого!

Он был удивлен. Еще какую-то минуту назад он видел перед собой смерть, а теперь узрел себя свободным. Он схватил мою руку и воскликнул:

— Эмир, я благодарю тебя! Да благословит Аллах тебя и твоих близких!

— Что ты наделал! — сказал Али-бей, скорее рассерженный, чем удивленный.

— Лучшее, что я мог сделать, — ответил я.

— Но это же шпион!

— Конечно.

— А ты подарил ему свободу! Разве ты не вынудил его признаться, что он штабс-офицер губернатора?

Остальные езиды также мрачно смотрели на меня. Я как бы не замечал этого и возразил:

— И что ты узнал из его признания?

— Многое!

— Не больше, чем мы уже знали. И вообще он показался мне человеком, который скорее умрет, чем признается.

— Тогда бы мы его убили!

— И что бы последовало?

— Одним шпионом стало бы меньше!

— О, были бы и другие последствия. Во всяком случае, коль-агасси был послан убедиться, подозреваем ли мы о намеченном нападении. Если бы мы его убили или задержали в плену, он бы не вернулся к своим, а это означало бы, что мы уже кем-то предупреждены. Теперь же он получил свободу, и миралай Омар Амед посчитает, что мы ничуть не догадываемся о намерениях губернатора.

Бей обнял меня.

— Прости, эмир! Мои мысли не идут так далеко, как твои. Но я пошлю за ним лазутчика — убедиться, что он действительно уехал.

— И этого ты не делай.

— Почему?

— Этим мы бы обратили его внимание как раз на то, что хотели скрыть, освобождая его. Он бы спрятался здесь. Впрочем, сейчас приходит достаточно людей, у которых ты можешь справиться, не повстречался ли он им.

И здесь я одержал верх. Мне было очень приятно выиграть дважды: я сохранил жизнь человеку, который все-таки действовал по приказу, и одновременно сорвал план губернатора. С чувством удовлетворения я пошел завтракать на женскую половину, которую, собственно говоря, можно было бы назвать кухней. Предварительно я выбрал из того небольшого собрания диковинок, которое подарил мне Исла бен Мафлей, один браслет, к которому был прикреплен медальон.

Маленький бей уже тоже проснулся. Пока мать держала его, я попытался набросать на бумаге его миловидную мордашку. Но все маленькие дети схожи между собой, и мой рисунок мало напоминал оригинал. Потом я вложил рисунок в медальон и протянул браслет матери.

— Носи на память об эмире немей, — попросил я ее, — там находится лицо твоего сына. Оно вечно останется молодым, даже если сын станет взрослым.

Она посмотрела на изображение и пришла в восторг. За какие-то пять минут она успела показать портрет всем обитателям дома и находящимся в нем гостям, а я едва мог спастись от проявлений благодарности. После завтрака мы направились в путь, но не в праздничном, а в очень серьезном настроении.

Али-бей нарядился в самые дорогие одежды. Мы с ним ехали впереди, а за нами следовали самые видные люди деревни. Разумеется, Мохаммед Эмин находился рядом с нами. Он был недоволен, потому что задерживалась наша поездка в Амадию. Перед нами плелась толпа музыкантов с флейтами и тамбуринами. За нами шли женщины, большинство из них вели ослов, нагруженных коврами, подушками и прочим домашним скарбом.

— Ты подготовил Баадри к эвакуации? — спросил я бея.

— Да. До Джерайи расставлены посты. Они немедленно сообщат нам о приближении врага.

— Ты отдашь Баадри туркам без сопротивления?

— Конечно. Они постараются пройти незамеченными, опасаясь преждевременно привлечь наше внимание.

Прошел добрый час, прежде чем мы достигли перевала и смогли заглянуть в зеленую, покрытую лесом долину Шейх-Ади.

Каждый мужчина, увидев белые башни гробницы, разряжал свое ружье, и снизу ему непрерывно отвечали выстрелами. Казалось, что началась перестрелка, эхо которой отражают горы. За нами подходили все новые отряды, а когда мы спускались по склону, то по правую и левую стороны видели лежащих под деревьями многочисленных пилигримов. Так они отдыхали от утомительного подъема и при этом наслаждались видом святилища и восхитительными горными пейзажами, которые были, видимо, истинной отрадой для жителей равнины.

Мы еще не достигли гробницы, когда навстречу нам вышел мир шейх-хан, духовный глава езидов, сопровождаемый многими шейхами. Его звали Эмир Хаджи. Он происходил из рода Омейядов. Его род считают главным у езидов. Сам он был крепким стариком, выглядевшим добродушно, но вполне достойно.

— Мир и Божье милосердие да будут с тобой! Добро пожаловать! — приветствовал он меня.

— Да поможет тебе в твоих делах Бог! — ответил я. — Но не хочешь ли поговорить со мной по-турецки? Я еще не очень хорошо понимаю язык вашей страны!

— Твое желание закон, будь моим гостем в доме того, на могиле которого мы почитаем всесилие и милосердие.

Естественно, при его приближении мы спешились. По его знаку наших лошадей приняли и увели, а мы, то есть Али-бей, Мохаммед Эмин и я, пошли вместе с ним к гробнице. Прежде всего мы попали в окруженный стеной двор, уже заполненный людьми. Потом мы достигли входа во внутренний двор, куда езиды могут входить не иначе как босиком. Я последовал этому примеру, снял свои башмаки и оставил их у входа.

В этом дворе и помещалась сама гробница, над которой возвышались две белые башни, резко выделявшиеся на фоне темной зелени долины. Шпили у башен были позолоченными, а боковые стены во многих местах разрушились. В проломах видна была живописная игра света и тени. Над входными воротами были высечены фигуры, в которых я узнал льва, змею, топор, человека и гребень. Внутри здание, как я потом увидел, делилось на три части, одна из которых была заметно больше других. Своды этого зала поддерживались колоннами и арками. Там был устроен фонтан, вода в котором считалась священной. Ею крестили детей. В одном из двух боковых приделов находился гроб святого. Над самой могилой поднималось большое кубическое сооружение, выполненное из глины и покрытое гипсом. Как единственное украшение на верхней плоскости этого куба был расстелен расшитый узорами зеленый платок. В углу помещения горела лампа с вечным огнем.

Глина надгробия время от времени требовала реставрации, потому что стражи святыни делали из нее маленькие шарики, охотно раскупавшиеся паломниками. Шарики уносили на память о посещении гробницы, возможно, их носили при себе в качестве амулетов. Эти шарики хранились в сосуде, подвешенном к виноградной беседке. Они были различной величины: от горошины до размеров маленького стеклянного или мраморного шарика, которыми у нас привыкли играть дети.

В другом приделе тоже была гробница, однако, казалось, даже самим езидам не было ясно, кто в ней похоронен.

В стене, окружающей святилище, были устроены многочисленные ниши. В них зажигали огни, украшавшие святыню в дни больших праздников. Гробницу окружали здания, в которых жили жрецы и сторожа. Этот комплекс строений находился в узком ущелье, со всех сторон окруженном уходившими круто вверх скалами. Небольшое селение при святилище состояло из нескольких примитивных жилых построек, предназначенных прежде всего для размещения паломников. Каждому племени или его крупной части принадлежал один такой дом исключительно для собственных нужд.

Под стенами святилища развернулась настоящая ярмарка: разнообразные сорта тканей свешивались с ветвей деревьев; торговали всевозможными фруктами и прочей снедью; можно было приобрести оружие, украшения, изящные восточные изделия на любой вкус.

Прежде всего речь пошла о предстоящем нападении врага, однако эту тему вскоре оставили, так как оказалось, что Али-бей сделал все необходимое и с большой тщательностью. Постепенно разговор перешел на Мохаммеда Эмина и мою персону, на наши приключения и теперешние планы.

— Возможно, вы окажетесь в опасности, вам потребуется помощь, — сказал мир шейх-хан. — Я дам вам условный знак, который гарантирует содействие всех езидов, которым вы его покажете.

— Благодарю тебя! Это будет письмо? — спросил я.

— Нет, Мелик-Тауз.

Я чуть не подпрыгнул, словно меня ударило током. Это же было название дьявола! Это было названием птицы, которая, по распространенному ложному слуху, стоит во время их богослужений на алтаре и должна гасить свет перед началом оргий! Это было, наконец, также обозначением полномочий, которые мир шейх-хан вверял каждому священнику, которого наделял особой миссией! И это великое, это таинственное слово, о котором столько спорили, он высказал так спокойно? Я, стараясь выглядеть как можно непринужденнее, спросил:

— Мелик-Тауз? А могу я спросить, что это такое?

Словно добрый отец, дающий необходимое пояснение своему простодушному сыну, он отвечал:

— Мелик-Таузом зовем мы того, собственное имя которого у нас не произносится. Мелик-Таузом называется также животное, являющееся у нас символом мужества и бдительности. Мелик-Таузом именуем мы изображение этого животного, которое я передаю тем, кому доверяю. Я знаю все, что о нас болтают, но твоя мудрость объяснит тебе, что мне не надо перед тобой защищаться. Я говорил с одним человеком, бывшим во многих христианских церквах. Он сказал мне, что там есть изображения Богоматери, и Божьего Сына, и многих святых. У вас также принято рисовать глаз в качестве символа Бога-Отца, а голубя — символа Святого Духа… Вы становитесь на колени и молитесь в тех местах, где есть эти изображения, но я никогда не поверю, что вы молитесь этим картинам. Мы думаем о вас Истинное, а вы про нас — Ложное. Кто разумнее и добрее, вы или мы? Посмотри-ка на ворота! Ты полагаешь, что мы молимся этим изображениям?

— Нет.

— Ты видишь льва, змею, топор, человека и гребень. Езиды не умеют читать, поэтому лучше при помощи этих изображений сказать им, что нужно. Надпись они бы не поняли. Но эти изображения они никогда не забудут, потому что увидели их у гробницы святого. Этот святой был человеком, поэтому мы ему не поклоняемся. Однако мы собираемся на его могиле, как дети собираются у могилы своего отца.

— Он основал вашу веру?

— Он дал нам нашу веру, но не наши обычаи. Вера живет в сердцах, обычаи же рождаются землей, на которой мы находимся, и землями, ограничивающими наш край. Шейх Ади жил еще до рождения Мохаммеда [139].

— Мне рассказывали, что он совершал чудеса.

— Вершить чудеса может только Бог, однако если он их совершает, то руками людей. Посмотри туда, в зал! Там есть источник, сотворенный шейхом Ади. Такой же был в Мекке еще до Мохаммеда. Уже тогда Земзем был священным источником. Шейх Ади набрал воды из Земзема и окропил ею здешние скалы. Сейчас же скалы разверзлись, и священная вода вырвалась из-под земли. Так рассказывают.

Мир шейх-хан прервал свою речь, потому что в этот момент открылась наружная дверь, впуская длинную вереницу паломников, каждый из которых нес лампу. Эти лампы дарили в благодарность за выздоровление от болезни или спасение от какой-то опасности. Они были предназначены для шейха Шемса — для солнца, сияющего символа божественной ясности.

У всех паломников было разнообразное вооружение. Особенно я обратил внимание на оригинальные курдские ружья. У одного ствол и ложа были скреплены двадцатью широкими железными кольцами, которые делали невозможным точное прицеливание. На другом оказалось нечто вроде штыка, образовавшего вилку, два зубца которой были укреплены по обе стороны ствола. Мужчины вручили свои сосуды жрецам и встали в очередь к мир шейх-хану, чтобы поцеловать ему руку, причем свое оружие они наклоняли или вовсе клали на землю.

Когда процессия удалилась, окрестили и обрезали десятка два детишек, часть из которых привезли издалека. Я присутствовал при этих религиозных обрядах.

Позднее мы с Мохаммедом Эмином отправились прогуляться по долине. Больше всего бросилось в глаза огромное количество факелов, выставленных на продажу. По моей приблизительной оценке, их было тысяч десять. Торговля шла на удивление бойко: товары буквально вырывали из рук у продавцов.

Мы как раз остановились перед торговцем изделиями из стекла и настоящих кораллов, когда я заметил приближающегося к нам по тропе белоголового пира Камека.

— Добро пожаловать, гости шейха Шемса! Вы узнаете езидских святых.

Он протянул нам руки. Как только его заметили, народ сейчас же окружил старика, и каждый пытался коснуться его руки или края одежды и поцеловать их. Он обратился к собравшимся с короткой речью. Его длинные белые волосы развевались под утренним ветром. Его глаза сияли, а лицо выражало огромное воодушевление. С перевала доносилась стрельба вновь прибывавших пилигримов, а снизу, из долины, им отвечали целыми залпами. К сожалению, я не понял речи пира, сказанной по-курдски. В конце ее пир затянул песню, которую все подхватили. Начало ее мне перевел случившийся тут же сын Селека.

— О милостивый и великодушный Бог, питающий муравьев и ползучих гадов, управляющий днем и ночью, живущий, верховный, беспричинный, устанавливающий тьму ночью и свет днем! Мудрый, царящий над мудростью; сильный, царящий над силой; живущий, царящий над смертью!

После пения толпа расступилась, и пир подошел ко мне.

— Понял ли ты, что я сказал паломникам?

— Нет. Ты же знаешь, что я не говорю на твоем языке.

— Я сказал им, что принесу жертву шейху Шемсу, и теперь они пошли в лес собирать дрова. Если ты захочешь присутствовать при жертвоприношении, я буду очень рад. А теперь прости, эмир: уже подводят жертвенных животных.

Он пошел к гробнице, от стен которой сразу же потянулась длинная вереница быков. Мы медленно пошли за ним.

— Что будет с животными? — спросил я у переводчика.

— Их убьют.

— Для кого?

— Для шейха Шемса.

— Разве может солнце есть быков?

— Нет, но оно пожертвует их бедным.

— Пожертвует только мясо?

— Все: мясо, внутренности, шкуру. Мир шейх-хан займется дележом.

— А кровь?

— Ее выливают на землю, потому что в крови заключена душа.

Я понял, что здесь речь идет не о языческом обряде, а о приношении по любви, которое должно помочь беднякам отметить праздник, не заботясь о пропитании.

Когда мы добрались до площади, из ворот как раз вышел мир шейх-хан в сопровождении пира Камека, нескольких шейхов и кавалов, а также множества факиров. У всех в правой руке были ножи. Площадь окружило множество воинов, державших ружья, готовые к стрельбе. Тогда мир шейх-хан скинул верхние одежды, прыгнул на первого быка и с такой точностью вонзил ему нож в шею, что животное сразу же рухнуло замертво. В то же самое мгновение раздался сотнеголосый торжествующий крик, затрещали выстрелы. Мир шейх-хан отступил, и церемонию продолжил пир Камек. Это было редкое удовольствие: видеть, как седоволосый и чернобородый старик мечется от одного быка к другому и укладывает их по очереди выверенными ударами ножа. При этом не пролилось ни капли крови. Потом приблизились шейхи, чтобы вскрыть шейные вены, и факиры с большими сосудами для сбора крови. Когда эта церемония подошла к концу, привели овец, и первую из них опять убил мир шейх-хан, остальных — факиры, проявившие в этой операции исключительную ловкость.

Тогда ко мне подошел Али-бей.

— Хочешь сопровождать меня в Калони? — спросил он. — Я хочу удостовериться в дружбе племени бадинанов.

— Вы живете с ними мирно?

— Разве бы тогда мог я выбрать среди них разведчиков? Их главарь — мой друг, но есть случаи, когда надо действовать с максимумом уверенности. Пошли!

Нам не пришлось далеко идти, чтобы достичь очень большого, возведенного из красного камня дома, в котором Али-бей жил во время праздника. Его жена уже поджидала нас. Мы обнаружили на площадке перед домом множество расстеленных ковров, на которые и уселись, чтобы полакомиться завтраком. С этого места мы могли обозреть почти всю долину. Повсюду отдыхали люди. Каждое раскидистое дерево превратилось в палатку.

На другом склоне долины, справа от нас, стоял храм, посвященный Солнцу, шейху Шемсу. Он стоял так, что первые лучи восходящего светила освещали его. Когда позднее я посетил этот храм, то нашел там только четыре голые стены и никакого инвентаря, который позволил бы заключить о культовых ритуалах, но светлый ручеек струился по полу, в канавке, а на чистейшей белой известковой стене я увидел слова, написанные арабскими буквами: «О солнце, о свет, о Божья жизнь!»

Передо мной, в развилке дерева, стоял человек из Синджара. Кожа его была темной, а одежда — белой и чистой. Пристальным взглядом он изучал окрестности и время от времени откидывал длинные волосы, закрывавшие ему лицо. У него было ружье со старым неуклюжим фитильным замком, его нож крепился на грубо вырезанной рукоятке, но вид этого человека убеждал, что он с успехом применяет свое простое оружие. Возле него сидела у маленького костерка его жена и пекла на огне ячменный пирог, а над мужчиной карабкались по ветвям два полуголых загорелых мальчишки; они тоже уже носили ножи, привязанные тонкой веревочкой, обмотанной вокруг пояса.

Недалеко от них расположились многочисленные горожане, может быть, из Мосула: мужчины пристраивали своих тощих ослов, женщины выглядели бледными, истощенными — понятный без слов образ нужды и забот, а также угнетения, которому подвергались эти люди.

Потом я увидел мужчин, женщин, детей из Шайхана, из Сирии, из Хаджилара и Мидьята, из Хейшери и Семсала, из Мардина и Нусайбина, из района Киндоля и Дельмамикана, из Кокана и Кочаляна, и даже из окрестностей Тузика и Дельмагумгумуку. Старые и молодые, бедные и богатые, все были очень опрятны. У одних на тюрбанах красовались страусиные перья, а другие едва могли прикрыть свою наготу, но все были с оружием. Они общались между собой как братья и сестры; обменивались рукопожатиями, обнимались и целовались; ни одна женщина, ни одна девушка не прятали свои лица от чужих… Здесь собрались члены одной большой семьи.

В это время раздался залп, и я увидел, как люди отдельными группами, большими и маленькими, пошли к гробнице.

— Что они там делают? — спросил я у Али-бея.

— Получают свою порцию мяса жертвенных быков.

— Кто-то следит за этим?

— Да. Подходят только бедные. Они собираются по племенам и местам проживания. Вожди племен их сопровождают или выдают метки.

— А ваши жрецы совсем не оставляют себе мяса?

— От этих быков — нет. Но в последний день праздника убивают несколько животных, которые должны быть белыми, совершенно белыми. Их мясо принадлежит жрецам… Ну, а теперь давай отправимся в путь!

— Как далеко до Калони?

— Верхом — четыре часа.

Внизу стояли наши кони. Мы сели в седла и без сопровождения покинули долину. Путь наш уходил круто вверх, и, когда мы достигли вершины, я увидел перед собой холмистую местность, густо поросшую лесом и прорезанную многочисленными долинами. Эту страну населяло крупное курдское племя мисури, к которому принадлежали и бадинаны. Наш путь шел то вверх, то вниз, то между голых скал, то в густом лесу. На склонах мы видели несколько деревушек, но дома были брошены. То и дело мы переправлялись через холодные воды какого-нибудь дикого горного ручья. Эти дома были окружены виноградниками, рядом с которыми росли кунжут, жито и хлопок. Особенно красиво выглядели эти дома в окружении цветов и тщательно ухоженных плодовых деревьев: фиговых, гранатовых, вишневых, тутовых, оливковых.

Ни один человек не встретился по дороге, поскольку езиды, населявшие эту местность до самого Чёлемерика, все уже прибыли в Шейх-Ади. Мы ехали уже два часа, когда услышали голос, окликнувший нас.

Из леса вышел человек. Это был курд. На нем были очень широкие, открытые книзу штаны, кожаные башмаки были обуты прямо на босу ногу. Тело было облачено только в рубашку с прямоугольным вырезом у шеи, доходившую до голени. Его густые волосы свисали волнистыми прядями на плечи, а голову прикрывала одна из тех диковинных и безобразных войлочных шапок, похожих на огромных пауков, круглое туловище которых покрывает макушку, а длинные ножки свисают назад и в сторону почти до плеч. На поясе он носил нож, баночку с порохом и патронташ. Однако ружья не было видно.

— Добрый день! — приветствовал он нас. — Куда направляется Али-бей, Отважный?

— Храни тебя Бог! — ответил бей. — Ты меня знаешь? Из какого ты племени?

— Я бадинан, господин.

— Из Калони?

— Да, из Калахони, как мы называем наше селение.

— Вы еще остались в своих домах?

— Нет. Мы уже заняли шалаши.

— Они расположены поблизости?

— Почему ты так думаешь?

— Если воин удаляется от своего жилья, он берет с собой ружье. У тебя же нет при себе ружья.

— Ты угадал. С кем ты хочешь говорить?

— С твоим вождем.

— Сойди с коня и следуй за мной!

Мы спешились и повели коней за собой. Курд вел нас в лес, в глубине которого мы наткнулись на прочное, построенное из поваленных деревьев заграждение, за которым увидели многочисленные шалаши, собранные из жердей и прикрытые листвой. В этой баррикаде было оставлено одно узкое отверстие, послужившее нам входом. За баррикадой мы увидели несколько сотен детей, толпившихся между шалашами и деревьями, тогда как взрослые, как мужчины, так и женщины, заняты были расширением и укреплением завала. На один из больших шалашей взгромоздился мужчина. Это и был вождь, занявший столь высокое место, чтобы хорошо все видеть вокруг и лучше руководить работой. Увидев моего спутника, он спрыгнул на землю и пошел нам навстречу.

— Добро пожаловать! Пусть Бог умножит твое богатство!

При этих словах он подал руку и кивнул одной из женщин, которая расстелила на земле одеяло. На него мы и уселись. Меня хозяин, казалось, не замечал. Любой езид был бы более любезным по отношению ко мне. Женщина — очевидно, его жена — принесла три трубки, грубо вырезанные из померанцевого дерева, а юная девушка подала миски с виноградом и сотовым медом. Вождь снял с пояса свой кисет, сшитый из кошачьей шкуры, открыл его и положил перед Али-беем.

— Не церемонься! — сказал он.

При этом он полез грязными руками в мед, отковырнул пальцем кусок и положил его в рот. Бей набил трубку и зажег ее.

— Скажи мне, существует ли еще дружба между тобой и мной? — начал беседу бей.

— Да, дружба между нами сохраняется, — гласил ответ.

— А между твоими людьми и моими?

— Также и между ними.

— Попросил бы ты у меня помощи, если бы пришел враг, чтобы напасть на тебя?

— Если бы я был слишком слабым, чтобы победить его, я бы попросил тебя о помощи.

— А помог бы ты мне, если бы я тебя об этом попросил?

— Если твой враг не мой друг, я бы это сделал.

— Губернатора Мосула ты причисляешь к своим друзьям?

— Он — мой враг; он — враг всех свободных курдов. Он — разбойник, который ворует у нас животных и продает наших дочерей.

— Ты слышал, что он намерен напасть на нас в Шейх-Ади?

— Я слышал об этом от своих людей, которые служат у тебя разведчиками.

— Они пойдут по твоей земле. Что ты будешь делать?

— Ты видишь это! — и движением руки он указал на окружавшие нас шалаши. — Мы оставили Калахони и построили себе в лесу шалаши. Теперь мы строим стену, за которой сможем защищаться, если на нас нападут турки.

— Они на вас не нападут.

— Откуда ты это знаешь?

— Если они хотят застать нас врасплох, то должны перед этим избегать всякого шума, тем более боя. Следовательно, они пройдут по твоей земле очень спокойно. Возможно, они даже постараются избежать открытой дороги и пойдут лесами, чтобы незаметно подобраться к Шейх-Ади.

— Твои мысли нашли истину.

— Но если они нас победят, тогда они нападут и на вас.

— Ты не позволишь себя победить.

— Ты хочешь мне помочь?

— Хочу. Что я должен делать? Надо ли послать тебе, в Шейх-Ади, моих воинов?

— Нет, со мной достаточно воинов, чтобы безо всякой помощи справиться с турками. Ты должен только спрятать своих воинов и дать туркам спокойно пройти, чтобы они считали себя в безопасности.

— А преследовать их не надо?

— Нет. Однако ты можешь перекрыть дорогу, чтобы они не смогли вернуться. На второй высоте отсюда, в направлении Шейх-Ади, проход такой узкий, что могут пройти рядом только два человека. Если ты построишь там земляное укрепление, то сможешь с двадцатью воинами убить тысячу турок.

— Я сделаю это. А что ты мне дашь за труды?

— Если тебе не надо будет сражаться, стало быть, если я один одержу победу над врагами, ты получишь пятьдесят ружей. Однако, если ты вынужден будешь вступить в бой и храбро сражаться, я дам тебе сто турецких ружей.

— Сто турецких ружей! — восторженно вскрикнул вождь.

Он крайне поспешно полез в миску с сотами и при этом засунул в рот такой кусок, что я думал, он непременно должен подавиться.

— Сто турецких ружей! — повторил он, разжевывая соты. — Ты сдержишь слово?

— Разве я обманул тебя хоть раз?

— Нет. Ты мой брат, мой товарищ, мой друг, мой боевой соратник, и я тебе верю. Я заслужу ружья!

— Однако ты сможешь их заслужить только в том случае, если позволишь туркам пройти невредимыми.

— Они не должны увидеть ни одного из моих людей!

— И только тогда помешаешь им вернуться, если мне не удастся окружить и удержать их.

— Я займу не только проход, но и боковые долины, чтобы они не смогли двинуться ни направо, ни налево, ни вперед, ни назад!

— Это ты хорошо сделаешь. Однако я не хочу, чтобы пролилось много крови. Солдаты тут ни при чем, они должны повиноваться губернатору, и если мы будем жестокими, то это станет известно падишаху в Стамбуле, а он достаточно силен, чтобы послать большое войско и уничтожить всех нас.

— Я тебя понимаю. Хороший полководец должен уметь применять силу и хитрость. Тогда он с маленькой дружиной сможет победить большое войско. Когда придут турки?

— Они попытаются напасть на Шейх-Ади завтра рано утром.

— Их самих застигнут врасплох. Я знаю, что ты — храбрый воин. Ты поступишь с турками так же, как это сделали там, внизу, на равнине, со своими врагами хаддедины.

— Ты слышал об этом?

— Кто же этого не знает! Весть о таких подвигах быстро разносится по горам и долинам. Мохаммед Эмин сделал свое племя богатейшим из всех племен.

Али-бей украдкой улыбнулся мне, а потом сказал:

— Как это прекрасно — захватить без боя в плен тысячи человек.

— Мохаммеду Эмину такое бы не удалось. Он, правда, сильный и смелый человек, но при нем был еще один иноземный полководец.

— Иноземный? — спросил хитрый бей.

Его, конечно, раздражало неуважение, выпавшее на мою долю, и он воспользовался возможностью пристыдить хозяина. При этом, естественно, не помешала бы чрезмерная хозяйская похвала в мой адрес.

— Да, иноземный, — ответил вождь. — Разве ты этого не знал?

— Расскажи!

И курд повел свой рассказ:

— Мохаммед Эмин, шейх хаддединов, сел перед своей палаткой, чтобы держать совет со старейшинами своего племени. Тут раскрылось облако, и с неба спустился всадник, причем его конь коснулся земли точно посередине совещавшихся. «Селям алейкум!» — приветствовал он главу хаддединов. «Алейкум селям! — ответил Мохаммед Эмин. — Чужестранец, кто ты и откуда прибыл?» Конь всадника был черным, как ночь, а сам всадник был облачен в кольчугу, наручники, поножи и шлем из чистого золота. Вокруг его шлема вилась шаль, сотканная райскими гуриями, так что тысячи живых звезд сверкали в ее петлях. Рукоять его копья была из чистого золота, острие копья сверкало, словно молния, а под ним были привязаны бороды сотен убитых врагов. Кинжал его сверкал подобно алмазу, а меч мог сокрушить сталь и железо. «Я — полководец из далекой страны, — ответил Сияющий. — Я люблю тебя и только что услышал, что твое племя должно быть уничтожено. Поэтому я сел на своего коня, который может летать подобно человеческой мысли, и поспешил сюда, чтобы предупредить тебя». — «Кто это хочет уничтожить мое племя?» — спросил Мохаммед. Небесный всадник назвал имя врага. «Ты это точно знаешь?» — «Мой щит говорит мне обо всем, что происходит в мире. Смотри сюда!» Мохаммед взглянул на золотой щит. В середине его был карбункул, в пять раз больший, чем ладонь мужчины, и в нем увидел Мохаммед всех своих врагов, собравшихся уже, чтобы выступить против него. «Какое войско! — воскликнул он. — Мы погибли!» — «Нет, не погибли, потому что я тебя спасу, — ответил чужой. — Собери всех своих воинов вокруг Ступенчатой долины и жди, пока я не приведу к тебе врагов!» Затем он подал знак своему коню, после чего снова вознесся и исчез за облаком. Мохаммед Эмин вооружился сам, вооружил своих людей и выступил к Ступенчатой долине, окружив ее так, что враги войти туда, пожалуй, могли, но выйти бы им не удалось. На другое утро прискакал чужеземный герой. Он сиял, как сотни солнц, и этот свет ослеплял врагов, так что они закрыли глаза и последовали за ним в Ступенчатую долину. Там он повернул свой щит — сияние пропало, и враги открыли глаза. Тогда-то они увидели себя в долине, из которой не было выхода, и вынуждены были сдаться. Мохаммед Эмин не убил их; однако он взял у них часть их стад и потребовал от них дань, которую они должны будут платить ежегодно, пока стоит Земля.

Курд закончил свой рассказ и замолчал.

— А что же случилось с чужеземным полководцем? — спросил бей.

— «Селям алейкум!» — сказал он, потом поднял своего вороного коня в облака и исчез, — гласил ответ.

— Эту историю очень хорошо слушать, но сделай милость, скажи, достоверна ли она?

— Она достоверна. Пятеро человек из Джелу были в Селямии в то самое время, когда ее там рассказывали хаддедины. Эти люди проходили здесь и передали ее мне и моим людям.

— Ты прав, эта история произошла наяву, но не так, как ты ее слышал. Хочешь увидеть черного коня сераскира [140]?

— Господин, это невозможно!

— И все-таки это возможно, потому что он стоит поблизости.

— Где?

— Вон тот вороной жеребец.

— Ты шутишь, бей!

— Я не шучу, а говорю правду.

— Конь великолепен. Такого я еще в жизни не видел. Но он принадлежит этому человеку!

— А этот человек и есть тот чужой сераскир, о котором ты рассказывал.

— Быть того не может! — От удивления вождь бадинанов широко открыл рот.

— Невозможно, ты говоришь? Разве я когда-нибудь тебе лгал? Еще раз скажу тебе, что это действительно он!

Глаза и рот вождя открылись еще шире. Он смотрел на меня как безумный и непроизвольно протянул свою руку за медом, однако попал рядом в табачный кисет.

Не заметив этого, он отправил в рот, за частокол белых блестящих зубов, хорошую порцию наркотической травы. Я подозревал уже, что это зелье может быть чем угодно, только не табаком. В целом я предположил верно. Трава немедленно подействовала: вождь судорожно сомкнул челюсти, а потом изверг содержимое своего рта прямо в лицо моему доброму Али-бею.

— Ради Пророка! Это правда? — еще раз спросил он, крайне ошеломленный.

— Я в этом тебя уже заверил! — ответил Али-бей, утирая лицо кончиком своей одежды.

— О сераскир, — теперь обратился вождь ко мне, — дай Бог, чтобы твое посещение принесло нам счастье!

— Тебе оно обязательно принесет счастье, я обещаю! — ответил я.

— Твой вороной конь здесь, — продолжал он, — но где же твой щит с карбункулом, твои латы, твой шлем, твое копье, твоя сабля?

— Слушай, что я тебе скажу! Я и есть тот иностранный воин, который был у Мохаммеда Эмина, но я не с неба спустился. Я приехал из одной далекой страны, где вовсе не был сераскиром. У меня не было ни золотого, ни серебряного оружия, но вот ты видишь ружья, каких у вас нет; с ними мне нечего бояться даже многочисленных врагов. Хочешь, я покажу тебе, как они стреляют?

— Умоляю тебя твоей головой, головой твоего отца и головой твоего друга Али-бея, не делай этого! — попросил он испуганно. — Ты снял с себя латы, отложил копье, щит и меч, чтобы употребить это оружие, которое, возможно, еще опаснее. Не знаю, как я должен тебя отблагодарить, но обещай мне, что ты захочешь стать моим другом!

— Какая в том польза? В твоей стране есть поговорка: «разумный враг лучше неразумного друга».

— Разве я был неразумным, господин?

— А ты разве не знаешь, что надо приветствовать гостя, тем более если он пришел с твоим другом?

— Ты прав, господин! Ты укорил меня народной мудростью. Позволь, я отвечу тебе другой поговоркой: «малый должен покориться большому». Будь большим, а я буду тебе повиноваться!

— Повинуйся прежде моему другу Али-бею! Он победит, и турецкие ружья, безусловно, будут твоими.

— Ты сердишься! Извини! Клянусь моей головой, я ничего не пожалею, чтобы послужить тебе. Возьми этот виноград и ешь! Возьми этот табак и кури!

— Благодарим тебя, — ответил Али-бей с улыбкой. — Мы ели перед отъездом и должны, не теряя времени, возвращаться в Шейх-Ади.

Он поднялся, и я вслед на ним. Вождь сопровождал нас до тропы и еще раз пообещал выполнить свой долг как можно лучше. А мы отправились в деревню старой дорогой.

― РОБЕР СЮРКУФ ―[141]

Тулон

Это было в день Рождества Пресвятой Богородицы 1793 года[142]. Уже несколько недель благословенные нивы Прованса жгло беспощадное солнце. Однако в этот день горизонт с самого утра затянуло плотными фиолетовыми тучами, желтые подбрюшья которых то и дело озарялись сверкающими зигзагами молний. Громовые раскаты сотрясали прибрежные скалы, тысячекратным эхом отражаясь от вспененных гребней волн.

Хлынул проливной дождь, никакой плащ не продержался бы против него более минуты. Одна надежда — спасительный кров, и все живое давно попряталось под крыши. Лишь одинокий путник, промокший до нитки, отважно шагал по дороге, ведущей через виноградники и оливковые рощи к городку Боссе. Пропитанная дождем легкая летняя одежда плотно облепила его стройную крепкую фигуру, но это, казалось, ни в малой степени не смущало спутника. Его моложавое лицо то и дело расплывалось в довольной улыбке, а танцующая походка была, ни дать ни взять, как у праздного гуляки, которому вовсе незачем куда-то торопиться.

На самом краю городка, у дороги, стоял небольшой дом. Над дверью его красовалась вывеска с полустертыми буквами: «Таверна дю руссийон». Не обращая внимания на дождь, путник не спеша подошел к дому, сдвинул шапку на затылок и, подбоченившись, внимательно стал разглядывать надпись.

— «Таверна дю руссийон», ишь ты! — воскликнул он. — Зайти, что ли? Может, там и на самом деле подают настоящий руссийон[143]? Да нет, больно домишко-то неказистый. Пойду-ка я лучше дальше, мокрее все равно не буду. Вода — чудесный дар небес, только бы вино ею не разбавляли. Итак, решено, рулю дальше и якорь бросаю не раньше, чем на рыночной площади.

Не успел он, однако, повернуться, чтобы продолжить свой путь, как дверь отворилась и на пороге появился человек, в котором сразу можно было угадать хозяина таверны.

— Куда же это вы? — прогудел из-под сизого носа сиплый пропитой голос. — Хотите захлебнуться в этом ливне?

— Ничуть, — ответил путник. — Непогода меня не одолеет, разве что ливень из ваших бочек…

— Тогда заходите скорее, потому как, похоже, у нас одинаковые вкусы, а я не из тех, кто травит добрых граждан дрянным вином.

— Ну что ж, поверю вам на слово и лягу в дрейф на пяток минут. О-ля-ля, а вот и новый парень на борту!

Последние слова он произнес, уже вступив в помещение и отряхиваясь, словно мокрый пудель. Хозяин услужливо придвинул ему стул, и путник уселся в ожидании обещанного вина.

Маленький зал таверны выглядел в высшей степени воинственно. Он был битком набит солдатами Конвента[144]. Не считая последнего гостя и самого хозяина, там был один-единственный штатский — миссионер Святого Духа[145]. Священник тихонько сидел в уголке и, казалось, целиком ушел в свои думы, не замечая окружающих. Маленький и скромный, был он, видимо, наделен недюжинным мужеством: появиться в сутане среди дикой солдатни — для этого требовалась отвага. Во Франции в те дни все духовные ордена были упразднены, и от всех лиц духовного звания требовали присяги на верность республике. С теми, кто эту присягу отвергал, поступали как с мятежниками. И не приходилось сомневаться, что храбрость маленького миссионера при подобных обстоятельствах в любую минуту могла обернуться для него крупными неприятностями.

К столику еще не успевшего обсохнуть незнакомца, слегка пошатываясь, подошел пышноусый тамбурмажор[146].

— Эй, гражданин, откуда путь держишь?

— С верховьев Дюранса[147].

— И куда же?

— В Боссе.

— Что тебе там надо?

— Навестить друга. Ты что-нибудь имеешь против этого?

— Хм-м-м! Может, и так, а может, и нет.

— О-о-о! — с едва скрываемой иронией протянул незнакомец. Он положил ногу на ногу, скрестил руки на груди и устремил на тамбурмажора взгляд, в котором можно было прочесть все, что угодно, кроме восхищения. Этому молодому человеку было никак не более двадцати двух — двадцати трех лет, но высокий лоб, густые брови, властный взгляд, орлиный нос, энергично очерченный рот, крепкая загорелая, не привыкшая к воротничкам шея, широкие плечи при гибком телосложении — все это производило впечатление независимости, некой необычности и невольно внушало уважение.

— Чему ты удивляешься, гражданин? — спросил унтер-офицер. — Уж не полагаешь ли ты, что к главной штаб-квартире в Боссе может пройти любой, кому заблагорассудится?

— Нет, не полагаю. А вот ты, гражданин тамбурмажор, похоже, полагаешь, что тебе позволено лезть к любому со своими расспросами?

— Молчать! Каждый солдат обязан охранять безопасность своей армии! Как твоя фамилия, гражданин?

— Сюркуф[148], — ответил спрошенный с легкой ухмылкой в уголке рта.

— Имя?

— Робер.

— Кто ты?

— Моряк.

— А-а-а, так вот почему ты, словно утка, столь беззаботно плескался там, на улице! Кто тот друг, которого ты хочешь навестить?

— Гражданин гренадер Андош Жюно.

— Андош Жюно, адвокат?

— Да, тот самый.

— Да это же мой добрый приятель! Откуда ты его знаешь?

— Мы встречались с ним в Бюсси ле-Гран, где он родился.

— Точно! Ты не врешь, гражданин Сюркуф. Жюно служит в нашей роте. Я провожу тебя к нему. Но прежде ты должен выпить с нами.

— А что вы пьете?

— Здесь только один сорт, как на вывеске, — руссийон. Вино крепкое, хотя и очень мягкое. Попробуй-ка!

Хозяин притащил большой кувшин своего фирменного напитка, и все солдаты дружно протянули стаканы, предвкушая удовольствие выпить за счет моряка.

После первого тоста Сюркуф предложил всем наполнить еще по стакану и снова выпить. Однако, заметив постную физиономию усомнившегося в его платежеспособности хозяина, он вытащил из кожаного бумажника пачку ассигнаций и швырнул ее на стол. Жест этот был встречен всеобщим ликованием: денег хватало с лихвой, и хозяин еще раз наполнил кувшин. На сей раз не обошли вниманием и миссионера, которому до этого не перепало еще ни глотка. Тамбурмажор подошел к его столику и потребовал:

— Встань, гражданин, возьми стакан и выпей за здоровье Конвента, выкинувшего папу римского из страны!

Священник поднялся и взял стакан. Однако вместо требуемого тоста тихо, но твердо сказал:

— Не для богохульства дал нам Господь эту благодать. В вине — истина, и я не хочу произносить слова лжи. Я пью за здоровье святого отца в Риме. Да хранит его небо!

Не успел он, однако, поднести вино к губам, как кулак тамбурмажора вышиб стакан из его руки, так что осколки брызнули по полу.

— Что ты это себе позволяешь, гражданин святоша? — взревел унтер. — Ты что, не знаешь, что в нашей прекрасной Франции прежние святые отцы упразднены? Еще немного, и всех вас вышвырнут отсюда вон со всей вашей ерундой, в которую вы заставляли нас верить! Я призываю тебя отказаться от своего тоста!

— Погоди-ка, старина, — перебил тамбурмажора другой солдат. — Зачем ты разбил его стакан? Гражданин хозяин, дай ему новый да налей пополнее! Этот поп явно из тех, что отказались от гражданской присяги. Вот мы и устроим ему сейчас проверку, и пусть он пеняет на себя, если ее не выдержит!

Хозяин принес требуемое. Тамбурмажор втиснул в ладонь священника полный стакан и приказал:

— А теперь пей, гражданин, и кричи громко: «Да здравствует республика! Долой папу!»

Лицо миссионера побледнело, но глаза его сверкали. Он поднял стакан и крикнул:

— Да здравствует святой отец! Долой врагов Франции!

Полупьяная орава разразилась дикими криками, и десятка два рук потянулось к мужественному приверженцу своей веры, чтобы жестоко проучить его. Но не тут-то было: в ссору вмешался незнакомец. Никто и не заметил, как он подошел, только вдруг Сюркуф оказался перед священником, прикрыл его своим телом и крикнул с веселой улыбкой:

— Граждане, не сделаете ли мне одолжение?

— Какое?

— Будьте так добры, выжмите, пожалуйста, воду из моего бушлата, прежде чем посягать на этого божьего человека!

Усмешка в глазах моряка и дружелюбность тона сбивали с толку, однако в глазах этих и в его тоне было нечто, что настораживало.

— Твой бушлат? — слегка растерянно спросил тамбурмажор. — Что ты выдумал? Нам-то какое до него дело? Отойди-ка в сторонку, гражданин Сюркуф. Мы хотим вдолбить этому ханже литанию, да так, чтобы он до последних своих дней ее не позабыл!

— Разрешите мне, по крайней мере, хотя бы выпить с ним по доброму глотку.

Моряк взял из рук священника стакан и спросил:

— Как тебя зовут?

— Я зовусь братом Мартином, — ответил тот.

— Отлично, брат Мартин. Позволь мне выпить с тобой — за твое здоровье, за здоровье всех мужественных людей, которые не боятся стоять за правду, за процветание прекрасной Бретани, моей родины, за здравие моего отечества и здоровье всех достойных уважения служителей церкви!

Сюркуф поднес стакан к губам и осушил его до дна. Несколько секунд в комнате царила мертвая тишина, а потом разразился шторм. Все глотки орали, все кулаки сотрясали воздух, к моряку протискивались разъяренные солдаты, но долговязый тамбурмажор широко расставил руки и оттеснил их назад.

— Стой, гражданин! — прокричал он. — Этот человек, назвавший себя гражданином Сюркуфом, сдается мне, вовсе не моряк, а тайный эмиссар папы. Потому разложим-ка его на скамейке и расспросим хорошенько с помощью палки. А ну-ка — взять его!

Два дюжих солдата протянули было руки, чтобы схватить Сюркуфа, но тут же один из них отлетел в ближайший угол, другой — в противоположный, да так быстро, что никто и не понял, как это произошло. Крики ярости слились в один устрашающий рев, и вся осатаневшая команда ринулась на приступ. Вдруг раздался громкий треск. Это Сюркуф отломал ножку от стола и принялся орудовать ею с таким проворством, что тотчас же двое нападавших с разбитыми головами повалились на пол, а остальные в беспорядке попятились.

— Ну, теперь убедились, что я — моряк? — спросил Сюркуф. — Нам, корабельным парням, с вымбовкой[149] обходиться дело привычное! И это ваша благодарность за то, что пили мое вино? Эх вы трусы: отважились навалиться на двоих, когда вас больше трех десятков! Ну, подходите же и разложите Робера Сюркуфа на скамейке, если сумеете!

— Взять их! — вновь взревел тамбурмажор.

Сюркуф снова пустил в ход ножку от стола, однако задние солдаты напирали на передних, и дела обороняющихся, пожалуй, сложились бы печально, если бы чей-то голос — резкий, повелительный — не прокричал вдруг с порога:

— Сейчас же прекратить! Что здесь происходит?

Снаружи, под окном, остановилась небольшая группа всадников, а в дверях таверны стоял тот, кто задал вопрос. Ростом он был невелик и сложением на первый взгляд довольно хрупок. У него было худощавое, резко очерченное лицо бронзового отлива, на широкий лоб надвинута обшитая галуном треугольная шляпа, с плеч свисал мокрый плащ. Завидев этого человека, солдаты испуганно попятились и с глубоким почтением приветствовали его. На вид этому человеку было не более двадцати пяти, безусое лицо его было неподвижно, как маска, только глаза властно сверкали из-под насупленных бровей, оглядывая теплую компанию, пока не задержались, наконец, на старшем по званию:

— Гражданин тамбурмажор, доложи!

У того от страха на лбу выступили капли пота.

— Здесь поп, мой полковник, и еще папский эмиссар. Они нас оскорбили… — слегка запинаясь, начал тамбурмажор.

— И на это вы ответили дракой! Который из них эмиссар?

— Тот, что с ножкой от стола.

— Откуда ты знаешь, что он эмиссар?

— Я подозреваю его в этом.

— Довольно, гражданин тамбурмажор. С тобой все ясно. Теперь поговорим с эмиссаром.

Сюркуф сделал шаг вперед и бесстрашно посмотрел офицеру прямо в глаза.

— Мое имя Робер Сюркуф, гражданин полковник. Могу я попросить назвать и себя?

— Меня зовут Наполеон Бонапарт, — холодно и гордо прозвучал ответ.

— Итак, я — Робер Сюркуф, моряк, хотел пройти в Боссе, чтобы навестить своего друга Андоша Жюно, адвоката и гражданина гренадера. Я зашел сюда, велел подать вина за мой счет этим гражданам солдатам, и мы спокойно угощались, покуда они не потребовали от этого достойного священника, чтобы он выпил за погибель своего начальника, папы римского. Священник отказался, и тогда все решили его побить. Брат Мартин — человек мирный и защитить себя не может, поэтому я отломал ножку от стола и решил постоять за него. Вот граждане солдаты и посчитали меня за эмиссара. Но ведь каждый честный моряк всегда выступит в защиту того, кто без всякой причины подвергся нападению превосходящими силами: здесь есть еще много ножек от столов!

По лицу полковника[150] скользнула легкая улыбка, тотчас же, впрочем, погасшая.

— Гражданин тамбурмажор, марш сейчас же со всеми остальными под арест! — приказал он солдатам.

Солдаты дружно отдали честь и потопали к двери. Затем полковник вновь обратился к оставшимся.

— Кто ты? — строго спросил он священника.

— Я — брат Мартин из ордена миссионеров Святого Духа, — скромно прозвучало в ответ.

— Все ордена упразднены. Ты принял гражданскую присягу?

— Нет. Моя присяга — единственно на верность святой церкви.

— Ну, ладно, разберемся… — сказал полковник и, повернувшись к моряку, продолжил: — Сюркуф? Я уже где-то слышал это имя! Ах да, тебе знакомо название «Бегун»?

— Знакомо. Это английский посыльный корабль, который я должен был провести через рифы, имея, однако, умысел посадить его на мель, что мне и удалось.

Полковник окинул молодого человека беглым просветленным взором.

— Так, значит, это был ты? В самом деле? А знал ли ты, гражданин Сюркуф, что твоя жизнь висела на волоске?

— Да, знал. Но не вести же мне было врага в нашу гавань! Едва «Бегун» ткнулся в скалу, я тут же перемахнул через борт и благополучно добрался до суши, хотя пули вокруг моей головы жужжали, как пчелы. Англичане плохо стреляют, гражданин полковник, очень плохо!

— Ну что ж, не далее как через день мы выясним, правду ли ты сказал. А почему ты вступился за священника, который не пожелал принять гражданскую присягу?

— Потому что это был мой долг. Я — католик. Я даже выпил с ним за здоровье святейшего папы.

— Какая неосмотрительность! И зачем тебе это понадобилось? А что еще ты мне расскажешь, гражданин Сюркуф? Я вижу, ты тут покалечил нескольких солдат.

— Да, ножкой от стола.

— Ну ладно. Дело будет расследовано, и виновные наказаны. Но вы оба пока задержаны. Вас доставят в Боссе. А с другом своим Жюно, гражданин Сюркуф, ты увидишься, я обещаю.

Маленький офицер круто повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Минуту спустя он скакал вместе со своими спутниками дальше: рекогносцировка продолжалась.

Меж тем в маленький зал вошли трое военных, объявившие, что будут сопровождать Сюркуфа и брата Мартина в Боссе.

— Не возражаю, — сказал Сюркуф. — Боссе так и так — цель моего путешествия.

— А моего — нет, — отозвался брат Мартин. — Мне надо в Систерон.

— Ты сможешь пойти туда и завтра. А пока будешь моим гостем в Боссе. Но сперва мы выпьем с этими тремя храбрыми гражданами по стаканчику доброго вина. Этот руссийон мне определенно нравится. И потом, должен же я расплатиться за поломанный стол.

После непродолжительного марша по расквашенной под дождем дороге обоих задержанных привели к дому, где расположился со своим штабом главнокомандующий, генерал Карто, и заперли в узкой темной каморке, единственное окошко которой было закрыто ставнями.

— Ну вот, тут мы и бросим якорь, — сказал Сюркуф. — Жаль только, что нет здесь ни подвесной койки, ни перины. Впрочем, не стоит расстраиваться — ведь все равно нам на этих коечках не поваляться: надо думать, нас скоро выпустят.

— Я на это не надеюсь, — вздохнул брат Мартин.

— Нет? Почему?

— Ты что, не знаешь, гражданин Сюркуф, что сейчас во Франции нет большего преступления, чем противиться воле Конвента? Я вижу, что настали для меня черные дни, но все равно останусь верен своему обету.

Сюркуф схватил своего товарища по несчастью за руки и горячо, взволнованно, совсем иным тоном, чем до сих пор, сказал:

— Господь да воздаст тебе, брат Мартин! Нашему отечеству нужны такие люди, которые идеи свои чтут выше, чем сиюминутные политические выгоды. Не за горами время, когда Франции потребуются сильные души и крепкие руки, чтобы наш народ занял достойное место среди других наций. Будут великие битвы, прольются реки крови, будет титаническая борьба одного против всех. Не вешай нос, брат Мартин! Надо быть добрым и веселым, надо заранее готовиться к боям, чтобы каждый знал, где его место, когда придет время помериться силами. Я — сын отечества, и мой долг оставаться верным ему во всех бедах и опасностях. Поэтому я еду в Тулон, чтобы сделать последнюю попытку. Я поговорю с этим полковником Бонапартом, может, и добьюсь здесь того, что в других местах у меня не получилось.

Священник удивленно посмотрел на моряка. Этот молодой человек прямо на глазах стал совсем иным: веселый, беззаботный юнец превратился вдруг в зрелого мужчину, чьи глаза пророчески всматривались в даль, чьи вдохновенные слова зажигали душу, чьи помыслы были направлены к великой цели.

Дверь отворилась. Вызвали Сюркуфа, чтобы отвести его к генералу. Вернулся он не скоро. Потом увели брата Мартина. С ним разобрались быстро. Его спросили, готов ли он принять гражданскую присягу, и, когда он решительно отказался, сообщили, что вынуждены поступить с ним, как с изменником. И Сюркуф поинтересовался, что он намерен теперь предпринять.

— А что я должен предпринимать? Я — человек слова, но со мной будет то же, что и со многими другими — меня отправят в Париж, а там, сам знаешь…

— Этого не случится, не будь я Робер Сюркуф!

— Как ты сможешь мне помочь? Ты ведь и сам — арестант!

— Теперь уже ненадолго. Генерал хотел только удостовериться, эмиссар я или нет. Стоило ему выяснить, что я — честный моряк, речь пошла лишь о тех легких тумаках, которыми я сдерживал натиск добрых граждан солдат. Об этом, однако, как мне дали понять, должен еще высказаться полковник Бонапарт. Итак, я скоро буду на свободе.

— Ни один человек не может с уверенностью ничего сказать даже о завтрашнем дне… — начал было брат Мартин, но договорить не успел.

Дверь снова отворилась, и в камеру вошел гренадер, в котором Сюркуф узнал своего друга Жюно. В этот день он был еще простым солдатом, но скоро должен был стать уже сержантом. При обстреле Тулона Наполеон диктовал ему приказ, и рядом с ними о землю ударилось пушечное ядро и обдало грязью бумагу.

— Великолепно! — вскричал Жюно. — Теперь не надо присыпать чернила песком[151]!

Эти слова понравились Наполеону, и он никогда больше не упускал Жюно из вида. В 1804 году Жюно стал уже дивизионным генералом и комендантом Парижа.

Гренадер этот, и не помышлявший даже о том, что будет некогда носить герцогскую корону, очень обрадовался встрече со своим другом Сюркуфом. Он узнал, что тот хлопотал о должности на военном флоте и что генерал Карто тоже отказал ему в этом. Жюно не мог сделать для друга ничего, кроме как хоть немного скрасить его арестантское бытие: он позаботился о еде, питье и свечах. Затем он предоставил обоих своей судьбе.

Лишь к вечеру следующего дня пришел ординарец, которому было приказано доставить моряка к Бонапарту. Полковник находился не в Боссе, а за пределами городка, на позиции, с которой обстреливали укрепления Тулона.

Этот город предательски капитулировал перед объединенной англо-испанской эскадрой под командованием адмирала Худа, и Конвент прилагал колоссальные усилия, чтобы отбить обратно этот крайне важный плацдарм. К сожалению, генералы Карто[152] и Доппе[153] оказались к этому не способны. И не удивительно — первый был художником, второй — врачом. Им бы в студию или в лазарет, там они были бы на месте, а не здесь, перед мощными вражескими укреплениями первоклассной крепости. Потому-то и послали им на помощь молодого Наполеона Бонапарта.

Когда привели Сюркуфа, маленький корсиканец был занят выяснением отношений с генералами.

— И тем не менее, я не могу отказаться от своего убеждения, — настаивал он. — Если мы будем продолжать в том же духе, то и через пять лет все еще будем впустую топтаться у Тулона. Что стоят наши полевые пушки против огневых стволов крепости и флота! Нам совершенно необходимо как можно скорее доставить сюда мощные осадные орудия из Марселя и других гарнизонов. Мы должны не только обстреливать городские укрепления, но и прежде всего забрасывать вражеские корабли раскаленными ядрами. Стоит нам уничтожить или прогнать из гавани флот, городу долго не продержаться. Передайте мне всю полноту власти, и я ручаюсь, что Тулон через две недели будет в наших руках!

— Только без горячки! — надменным голосом ответил Карто. — Даже если флот уйдет, где мы возьмем средства для подавления таких оборонительных сооружений, как форты Мальбоскет, Баланье и Эгильет?

— Прежде всего необходимо доставить орудия и заряды, усилить осадную армию до сорока тысяч человек и обеспечить эти подкрепления необходимым припасом. Я еще не разведал как следует местность, но уверен, что отыщу позицию, господствующую над вражескими укреплениями, с которой мы сумеем подавить неприятеля.

Услышав эти слова, Сюркуф подскочил к офицерам и радостно сказал:

— Простите, граждане, но такая позиция уже найдена!

Карто состроил брезгливую гримасу, Доппе гордо отвернулся, Наполеон же, окинув моряка пытливым глазом, заметил:

— Очень уж ты смел, гражданин Сюркуф! Когда говорят офицеры, все остальные молчат. Особенно, если они — арестанты. Так какую позицию ты имеешь в виду?

— Посмотри-ка вон на то место между двумя городскими гаванями, гражданин полковник. Если ты его займешь, то сможешь обстрелять любой вражеский корабль. А через два-три дня падет и город, стоит только разрушить оттуда из двадцатичетырехфунтовых орудий и мортир его передовые укрепления. Прикинь-ка, ведь с того места легко бомбардировать и форт Мальбоскет.

Бонапарт приложил к глазу подзорную трубу и внимательно осмотрел указанный Сюркуфом участок, потом опустил трубу и долго глядел на горизонт. Ни один мускул не дрогнул на его бронзовом лице. Затем он резко обернулся к обоим генералам:

— Этот человек прав, абсолютно прав. Я прошу вас, граждане генералы, как можно быстрее последовать его совету, который и я поддерживаю со всей убежденностью.

— Последовать совету арестанта! — воскликнул Карто. — Стыдись, гражданин полковник!

Это было явным оскорблением, но Наполеон и глазом не моргнул, только голос его зазвучал резче и энергичнее:

— Разумеется, я стыжусь, месье, но отнюдь не поданного нам совета, а того, что до сих пор сам не смог отыскать позицию, которую этот гражданин определил с первого взгляда. Я имею обыкновение принимать любой полезный совет, от кого бы он ни исходил, и прошу вас как можно быстрее занять указанную позицию и по возможности укрепить ее. Если англичане опередят нас, то осада будет стоить нам колоссальных жертв.

— Полковник! — вспылил Карто. Он пытался еще что-то сказать, но Доппе схватил его за рукав и потянул прочь. Бонапарт мрачно смотрел им вслед.

— И все-таки будет так, как я хочу, — пробормотал он себе под нос и, обернувшись к Сюркуфу, продолжил: — Твой план хорош, гражданин, я благодарю тебя. Но откуда у тебя, матроса, такая прозорливость?

— У матроса? — рассмеялся арестант. — Вернее сказать, у моряка. Что ж, моряк должен разбираться в стратегии и тактике не хуже сухопутного офицера. Рад, что имею возможность поговорить с тобой, гражданин полковник. Я твой арестант, и, вероятно, ты накажешь меня за то, что я набил шишки нескольким вздорным парням. Я приму это наказание, но когда его отбуду, хотел бы снова встретиться с тобой, чтобы обратиться с просьбой.

— Говори сейчас.

— Сейчас — нет. Сначала я должен отбыть наказание.

Бонапарт слегка нахмурил брови:

— В твоем возрасте ведут себя скромнее, особенно если имеют намерение начать достойную жизнь.

— Эх, гражданин, — не сдавался моряк, — ты-то, выходит, начал ее прямо с полковника: ведь мы с тобой, похоже, почти ровесники.

Наполеон оставил реплику без внимания и продолжил дальше:

— Ты, разумеется, заслуживаешь наказания за то, что поднял руку на солдат Конвента. Однако за добрый совет, который подал, тебя следует простить. Ну а теперь ты, надо полагать, не замедлишь высказать свою просьбу, гражданин Сюркуф.

— Благодарю, гражданин полковник. Моя просьба кратка: дайте мне корабль.

Маленький корсиканец удивленно посмотрел на моряка.

— Корабль? — с сомнением в голосе спросил он. — Для чего тебе корабль и где я его возьму?

— Прочти сперва эти бумаги!

Сюркуф вытащил свой бумажник, достал из него несколько снабженных печатями документов и подал их Наполеону. Тот прочел их один за другим и с задумчивой миной протянул обратно.

— Отлично! — кивнул он моряку. — Немногие люди твоего возраста могут похвастаться такими аттестациями.

Ты умен и отважен. Конвенту нужны такие люди, и он, определенно, должен держать тебя на примете.

— Ха, Конвенту нет до меня никакого дела.

— Ты был в Париже?

— Да, я там был. Еще я был в Гавре, в Нанте, в Ла-Рошели, в Бордо и Марселе. Я был у всех морских властей, вплоть до министра. И везде слышал только одно: ты нам не подходишь.

— Значит, твои аттестации показались им сомнительными.

— В них все верно, но люди, у которых я был, плавают в тумане, не желая раскрыть глаза. Я делал все, чтобы они прозрели. Я рассказывал им о своих замыслах, всячески пытался приподнять завесу над будущим — они предпочли остаться слепыми.

Теперь смеялся Бонапарт. Смеялся, как великан, слушающий рассказ пигмея о великих делах.

— И что же это за планы, которыми ты пытался их зажечь? — спросил он.

— Это — соображения простого человека, не желающего обманываться иллюзиями. Республиканская форма нашего правления находится в противоречии с формами правления окружающих нас стран. Наши интересы враждебны их чаяниям, и мирным путем компромисса здесь не достичь. Да и внутри самой республики имеются еще тысячи неукрощенных сил, и одна-единственная такая сила в мгновение ока может снести еще не законченную постройку. Франции предстоят великие битвы, битвы с внешними и внутренними врагами. Стране нужны сухопутные и морские силы, которые могли бы не только обеспечить надежную оборону, но и перейти, в случае необходимости, в наступление. У нас есть смелое войско и хорошие генералы, но вот чего мы не имеем, так это сильного флота. Моряков во Франции достаточно. Однако республике не хватает военных кораблей и морских офицеров, способных проучить наших воинственных врагов.

— И ты, разумеется, именно такой офицер? — прервал его Наполеон.

— Да, — без ложной скромности ответил Сюркуф. — Дайте мне корабль, и я докажу, на что способен.

— Ты слишком заносчив, и я полагаю, что те, к кому ты обращался, сочли твои слова за бахвальство. Умеющий управлять лодкой далеко еще не гений морских баталий.

В голосе Наполеона звучало легкое пренебрежение. Сюркуф почувствовал это и заговорил резче, чем прежде:

— Гражданин полковник, ты говоришь со мной так, потому что видишь: я слишком молод, чтобы заседать в совете старейшин. Плох тот человек, который мнит о себе больше, чем он есть. Но еще хуже тот, кто не знает, на что способен. Если художник или врач может стать генералом, почему моряк не может вести корабль? Мы живем в такое время, когда все рушат, чтобы создать новое. Битвы, навстречу которым мы идем, потребуют молодых сил. Я чувствую в себе такую силу. Почему же мне отказывают?

— Потому что ты должен сначала заслужить то, чего домогаешься. Что ты совершил для государства? Возможно, ты и в самом деле хороший моряк, но морским властям ты неизвестен, а потому и не можешь ожидать, чтобы тебе доверили корабль, не познакомившись с тобой предварительно как следует.

— Гражданин Бонапарт, я француз и останусь им, хотя мне и передавали предложение англичан, обещавших исполнить мое желание. Но я всегда буду сражаться только за мое отечество, и никогда — против него. Однако, если мне не дадут корабль, я сам добуду его!

— Это всего лишь бесплодные мечты, — снисходительно улыбнулся Наполеон.

— Робер Сюркуф не мечтатель, гражданин полковник! Ты последний, на кого я возлагал свои надежды. Дай мне хотя бы маленькое суденышко. Я сделаю из него брандер, и ты увидишь, как я взорву вражеский флагманский корабль!

— Здесь, в тулонской гавани?

— Да!

— Ну вот теперь-то я уже доподлинно убедился, что ты мечтатель. Иди, гражданин Сюркуф: мы не нуждаемся в твоей службе.

— Это твое последнее слово?

— Последнее.

— Ну что ж, видит Бог, я хотел как лучше. А теперь я могу действовать только на свой страх и риск. Скоро настанет время, когда Франции потребуется человек, способный взметнуть над морями победоносный флаг, но этого человека не будет. Тогда вспомнят о гражданине Сюркуфе и позовут его, но он не придет на этот зов.

— Лихорадка переходит в бред! Никогда тебя не позовут, никто о тебе не вспомнит. И будь у меня право решать, я не высказался бы в твою пользу. Франции нужны мужчины и ясные головы, а не мальчики и фантазеры. Сегодня с тобой еще говорят, а завтра — уже позабудут.

Сюркуф подошел к офицеру и тяжело опустил руку на его плечо.

— Гражданин Бонапарт, мне не хочется платить тебе той же монетой. Скажу откровенно, я считаю тебя человеком, которому предстоит великий путь. И на этом пути тебе еще повстречается Робер Сюркуф. Тогда ты и пожалеешь, что так быстро позабыл о нем.

Отважное предприятие

Вечером того же дня священник сидел один в камере. Ему сказали, что его спутник — на свободе и назад не вернется. Снаружи доносились громовые раскаты орудийной пальбы — обстрел Тулона продолжался и в темноте. Со двора слышались мерные шаги часового.

В улочках Боссе, особенно перед штабом, собирались кучками солдаты и делились мыслями о ночной канонаде. Всем было ясно, что с приходом полковника Бонапарта в осадной армии воспрянул боевой дух. У людей появилась надежда на скорый успех.

Звеня шпорами, улицу пересек офицер. Он вошел в дом, протопал по коридору, ведущему во двор, открыл дверь и оказался прямо перед караульным.

— Как тебя зовут, гражданин солдат? — коротко и резко спросил он.

— Этьен Жерар, — ответил тот, отдавая честь.

— Ну так вот что, гражданин Жерар, отвори дверь, что ведет к арестанту, да поживее!

Солдат повиновался безо всяких возражений. Офицер остановился у порога и приказал священнику:

— Гражданин Мартин, следуй за мной! Тебе выпала честь предстать перед генералом, он желает поговорить с тобой там, на позиции.

Арестант поднялся и послушно вышел из камеры. Офицер сунул солдату в руку запечатанный пакет:

— Здесь расписка, что я принял у тебя арестованного, гражданин Жерар. Ты отдашь ее в собственные руки гражданину полковнику Бонапарту, как только он вернется. А теперь можешь покинуть свой пост.

Офицер и священник вышли на улицу и мимо собравшихся возле дома солдат направились к городку. Однако, отойдя подальше, офицер сменил направление и повернул налево, в поле, где наконец и остановился.

— Гражданин Мартин, ты стоишь перед своим судьей, — сказал он тем же, что и прежде, строгим голосом.

Священник свернул глазами.

— Ты? — спросил он. — Ты хочешь судить меня?

— Да. Но я справедливый судья. Я отпускаю тебя на свободу, — ответил офицер и совсем уже другим тоном, смеясь, добавил: — Надо же, даже добрый брат Мартин, и тот меня не узнал!

Услышав этот голос, священник встрепенулся.

— Сюркуф, Робер Сюркуф! Не может быть! — воскликнул он.

— П-с-с-т, тише! — предостерег его тот. — Там же люди, они могут заинтересоваться нами.

— Но как ты добрался до меня? В этом мундире? Ты представляешь, сколь рискованна твоя игра?

— Рискованна? Ба-ба-ба! Эти господа — художник и врач, — разыгрывающие из себя генералов, мне не опасны, а вот маленького полковника Бонапарта надо слегка остерегаться… Ты спрашиваешь, как я до тебя добрался? Ты что же, полагаешь, Робер Сюркуф способен оставить в беде доброго приятеля? А-а-а, этот мундир? Ха-ха! Посмотри внимательнее. Это же сюртук таможенного чиновника, который снял его, поскольку на эшафоте он ему не нужен. У меня много друзей и знакомых, на которых я могу положиться. Теперь я пойду в Тулон, чтобы поглядеть, что там творится.

— Не делай этого! Ты рискуешь жизнью!

— Не волнуйся за меня. Я и сам знаю, чем рискую. Сейчас речь идет о тебе. Ты — свободен. Куда думаешь теперь направиться?

— До встречи с тобой я имел намерение добраться до итальянской границы. Там бы обо мне позаботились.

— Ты должен действовать наверняка. У меня тут есть несколько надежных парней, которые доведут тебя до Фрежюса и устроят на судно.

Сюркуф негромко свистнул, и тут же из темноты вынырнули две фигуры.

— Это брат Мартин, ребята. Я поручаю его вам и уверен, что с вами ему ничего не грозит… Давайте мою куртку, а этот сюртук заберите обратно. А теперь попрощаемся. Мы оба покидаем эту страну, и дороги наши, скорее всего, никогда больше не сойдутся.

— Господь да благословит тебя, сын мой. Я…

Он не успел договорить, потому что Сюркуф уже растворился в ночной темноте, успев, однако, прежде сунуть ему что-то в руку. Священник определил на ощупь, что это — деньги. Друзья Сюркуфа потянули его за собой, и он безропотно зашагал вместе с ними.

Полчаса спустя в штаб вернулся с позиции Бонапарт, и Этьен Жерар поспешил вручить ему пакет. Это и в самом деле была расписка. Она гласила:

«Гражданину полковнику Бонапарту.

Настоящим подтверждаю, что я действительно принял моего товарища по заключению брата Мартина. Я дал ему свободу, чтобы он мог избежать неправедного суда и чтобы доказать полковнику Бонапарту, что гражданин Сюркуф способен не только на мечты, но и на поступки. Он пообещал добыть себе корабль, если ему не дадут, и он сдержит свое слово.

Робер Сюркуф.»

Бонапарт велел солдату подробно доложить, как все произошло, а потом долго смотрел на четкие строки письма. Следует ли наказывать обманутого часового? Нет. Он молча кивнул, и Жерар, повернувшись кругом, удалился. Принимать меры к поимке беглеца? Не имеет смысла. У него, Бонапарта, много других дел, куда более важных, чем не сулящее никаких выгод водворение беглого арестанта обратно в камеру. Оба генерала на захват позиции, предложенный Сюркуфом, не согласились. Куда умнее оказались англичане: разобравшись, наконец, в значимости этой местности, они бросили туда четырехтысячный отряд, который немедленно возвел там оборонительные сооружения. Укрепления эти были столь сильны, что позиция тут же получила название Малый Гибралтар.

Разъяренный этим промахом Бонапарт направил запрос Конвенту, в результате чего в ноябре верховное командование передали отважному и рассудительному Дюгомье. Тот понял, какого стратега обрел в маленьком корсиканце, и охотно прислушивался к его предложениям. В обстановке полной скрытности были проведены необходимые приготовления, на которые ушло добрых три недели. Затем началась трехдневная ужасающая бомбардировка Малого Гибралтара, завершившаяся успешным штурмом.

Жителей города охватила паника. Многие из них участвовали в восстании против Конвента и приветствовали англичан, когда их флот вошел в Тулон. Теперь, когда оборона города затрещала, они растерялись. Комендант Тулона О’Хара прилагал колоссальные усилия, чтобы отразить атаки осаждающих. Однако, когда Малый Гибралтар пал, он понял, что все его потуги тщетны. Невозможность удержать Тулон признал и командующий английским флотом адмирал лорд Худ, отдавший кораблям приказ покинуть гавань. Теперь флот стоял на внешнем рейде, принимая на корабли солдат и тех жителей, что скомпрометировали себя сотрудничеством с англичанами. Почти четырнадцать тысяч человек стремились покинуть город, чтобы избежать мести Конвента, от которого, как было известно, милосердия ждать не приходилось.

В узком переулке неподалеку от внутренней гавани разместилась таверна, посещаемая только чистой публикой. Всякий сброд хода сюда не имел: дядюшка Кардитон, так звали хозяина таверны, был человеком солидным и умел держать портовую голь на почтительном расстоянии. Вечером, накануне штурма Малого Гибралтара, в таверну вошел незнакомец. Одет он был в мундир английского матроса и вел себя с присущей этим людям бесцеремонностью. Он умостил грязные ноги на покрытый белой льняной скатертью стол и, изрыгая многоэтажные проклятия, потребовал хозяина.

Дядюшка Кардитон приблизился к столику и вежливо осведомился о желании гостя.

— Вина! — рявкнул тот.

— У вас есть с собой посуда?

— Что? Здесь нет стаканов?

— Для гостей имеются. Но при продаже навынос каждый приходит со своей посудой.

— И кто же вам сказал, что я хочу взять вино с собой? Я — гость и буду пить здесь.

— Если вы хотите выпить моего вина, вам придется все же взять его с собой, потому что выпить его здесь вы не сможете. Тот, кто желает быть моим гостем, должен вести себя так, чтобы мне за него не было стыдно.

— Та-а-а-к! А за меня вам, значит, стыдно?

— Разумеется. В моем доме ноги держат под столом.

— На что спорим, я оставлю ноги там, где они сейчас, а вы все же будете рады принять меня!

— И не подумаю. Прошу вас немедленно покинуть мой дом.

— Даже если меня пригласили сюда?

— Кто же это?

— Робер Сюркуф.

— Сюркуф? Англичанина? А-а-а, здесь что-то не то. Позвольте, я принесу вам стакан.

— Ну, кто был прав? — чужеземец рассмеялся. — Теперь я вижу, что пришел по правильному адресу, и буду вести себя более благовоспитанно. Не беспокойтесь, дядюшка Кардитон, я не англичанин, я — бретонец. Мне пришлось переодеться в этот мундир, чтобы пробиться сквозь вражеские посты. Сюркуф здесь?

— Здесь. Как мне ему вас назвать?

— Берт Эрвийяр.

— Эрвийяр! — радостно воскликнул хозяин. — Почему же ты мне сразу не сказал?

— Мне хотелось убедиться, действительно ли ты такой ворчун и брюзга, как о тебе рассказывают!

— Неплохо придумано, только очень уж не выношу англичан… Где тебя отыскала наша шлюпка?

— В Сен-Тропезе. Сюркуф точно знал, что я там. У него есть какой-то план?

— Не знаю. Он очень скрытен, и я не стал бы порицать его за это.

— Насколько я его знаю, у него определенно есть что-то на примете. Я всего два часа здесь, но уже знаю, что буду делать. Я видел, к примеру, бригантину[154] — стройную, нарядную, как голубка, и стремительную, как сокол. У нее двадцать пушечных портов[155], и, похоже, она только что сошла со стапеля. Вот это был бы приз, а?

Хозяин ухмыльнулся.

— Ты имеешь в виду английскую «Курочку», что стоит там на якоре? Да, чудесный корабль! Очень даже не худо было бы переименовать его по-французски. Впрочем, как знать… Сюркуф говорит, что ему это не составило бы большого труда, с твоей, конечно, помощью. Я думаю, он предложит тебе должность старшего офицера. Пойдем, я провожу тебя к нему.

Разговаривали они, не таясь, потому что в таверне никого не было. Хозяин провел Эрвийяра вверх по лестнице, а когда вернулся в зал, его ожидали гости — пришла целая группа портовых рабочих. Немного спустя вошел еще один мужчина и, пройдя с гордым видом по залу, скрылся в задней комнате, предназначенной для капитанов и штурманов. Это был рослый кряжистый человек с одутловатым лицом того «спиртного» оттенка, который частенько встречается у любителя крепких напитков. Был он здесь не иначе как завсегдатаем: не дожидаясь заказа, хозяин сразу же принес ему большой стакан коньяка. С гостем он был весьма уважителен, хотя внимательный наблюдатель заметил бы, вероятно, что в глазах его теплится какой-то плутовской огонек, наводящий на подозрение, что вся эта почтительность не более чем маска.

— Ну? — коротко спросил гость, высосав содержимое стакана.

— Я проверил, коммодор[156], и…

— Тихо! — рявкнул тот. — Вовсе незачем кому-то знать, кто я такой. Так, значит, ты проверил?

— Да. Все идет как нельзя лучше.

— Так я и думал.

— Вам надо только позаботиться о рабочей силе. Пробить стену очень трудно, а время у нас ограниченное.

— Это верно. Не знаешь ли ты кого, кто мог бы мне помочь?

— Нет. И вообще я хотел бы выйти из игры. Я ничего не знаю, и все тут. Понятно вам? Ведь я остаюсь здесь. А не то мне несдобровать.

— Тогда надо подумать. Где же мне взять людей? Эти граждане солдаты стреляют так метко, что я уже потерял часть своих матросов. Сколько человек потребуется?

— Думаю, десятка четыре хватит.

— А у меня всего двадцать! И вообще мне нужно пополнить палубную команду, а здесь никого не заманишь. Нет ли у тебя кого на примете, кто бы согласился ко мне наняться? Я заплачу за каждого по гинее[157].

— Гм-м-м… Есть тут один… так и норовит побыстрее убраться из страны. Может, его?

— Это мне нравится. С такими людьми дело иметь лучше всего. Где этот парень?

— Вообще-то, он здесь, в доме. И, если не ошибаюсь, у него есть несколько приятелей, которых тоже можно уговорить.

— Так давай его скорей сюда, у меня мало времени. Только принеси-ка мне раньше бутылку коньяка: добрый глоток делает таких людей сговорчивее.

Хозяин принес коньяк, поднялся по лестнице на второй этаж и легонько постучал костяшкой пальца в потайную дверь. Дверь отворилась. В маленькой комнате были Сюркуф и Эрвийяр.

— Капитан здесь, — сообщил хозяин. — Считайте, он у нас на крючке. Ему нужны матросы, и он обещал мне по гинее за каждого, кого я ему раздобуду.

— Английская «Курочка» — самая нарядная бегунья по волнам из всех, какие мне довелось видеть, а потому она должна стать нашей, — сказал Сюркуф Эрвийяру. — Командует ею коммодор Уильям Хартон. Он допустил большие оплошности по службе, за что ему и доверили всего лишь бригантину. И вообще он не честный моряк, а жулик, которому мы должны дать по рукам. Он знает, что Тулон не выстоит и что весь флот через несколько дней покинет гавань. Перед этим он хочет обтяпать одно дельце, что нам очень кстати. Дом нашего дядюшки Кардитона упирается прямо в стену Восточного банка, в подвалах которого, как полагают, хранятся весьма значительные суммы. Так вот, этот самый почтенный коммодор осторожненько завел с дядюшкой Кардитоном разговоры, что неплохо бы, дескать, воспользоваться этими денежками, а то все равно пропадут вовремя штурма. Кардитон для вида согласился, и тогда они порешили проникнуть в подвал банка из таверны. Это должно произойти в ночь перед уходом флота из гавани. У дядюшки Кардитона, разумеется, ничего не найдут, потому что полагающуюся ему долю коммодор обещал вывезти в Барселону. Что ты скажешь на все это, Берт Эрвийяр?

— Скажу, что все это — чудовищная глупость. Чтобы наш дядюшка Кардитон да пошел на такое дело!

— Верно. Я думаю, что этот коммодор пропил свой рассудок, и это очень выгодно для нас. Чтобы одолеть стены, нужно много рабочих рук. Ему придется взять для этого всех своих людей, и на бригантине их останется, стало быть, совсем ничего. Тут-то мы и будем действовать.

— А наших-то достаточно?

— Не беспокойся. У меня есть бравые парни, которые явятся сразу, как только потребуются. Хочешь записаться в команду, Берт? Попади ты с несколькими моими мальчиками на палубу бригантины, и предприятие, считай, наполовину уже удалось.

— Я готов.

— Тогда не теряй времени. В этом английском мундире тебе к нему идти, понятно, нельзя. Скажи ему, что у тебя тут неподалеку есть кое-кто из приятелей, которые тоже с большой охотой имели бы несколько миль воды между собой и Францией. Лучше всего, если он примет вас за береговых крыс: меньше у него будет подозрений. Возьми у дядюшки Кардитона другую одежду и спускайся в зал.

Не успел Сюркуф договорить, как над городом и рейдом раскатился орудийный гром: Бонапарт начал бомбардировку Тулона. Всю ночь не утихал обстрел, а наутро войска Конвента пошли на приступ. Еще не рассвело, когда Дюгомье и Наполеон повели свои колонны на штурм Малого Гибралтара. Ружейная пальба и картечь англичан наносили французам столь большой урон, что Дюгомье, слывший дотоле неустрашимым, со словами «Мы проиграли» приказал трубить отступление. Наполеону все же удалось пробиться сквозь смертоносный свинцовый дождь и ворваться во вражеские редуты, и вскоре Малый Гибралтар был в его руках. Затем он успешно штурмовал форты Баланье и Эгильет, и это произвело на депутатов Конвента столь большое впечатление, что они публично высказали ему свою благодарность. Этот день стал переломным в его карьере: со ступени, на которую он поднялся, было рукой подать до консульского поста, а оттуда — до императорского трона.

Адмирал Худ покидал Тулон. Сначала подняли якоря большие корабли, за ними последовали и меньшие. Рейды и море кишели шлюпками и разномастными судами, доставлявшими на корабли эскадры войска и удирающих из Тулона жителей. А обстрел крепости меж тем не прекращался. Земля содрогалась от орудийного грома, хлесткие удары тысяч весел вспенивали море, воздух раскалялся от бесчисленных выстрелов, без перерыва рвущих тишину. Город лихорадило. Ни на улицах, ни в домах никто не был в безопасности. Те, что боялись прихода республиканцев, удирали, остающиеся же забаррикадировались в своих домах из страха перед мародерами, в одиночку и целыми шайками вышедшими на свой разбойный промысел.

Корабли, все еще стоящие во внутренних гаванях, оказались против укреплений, находящихся теперь в руках французов. Часть из них артиллерия Наполеона пустила на дно. Остальные с нетерпением ожидали наступления ночи, рассчитывая уйти под ее покровом из-под губительного огня. Среди них была и бригантина «Курочка».

Когда наступил вечер, коммодор Хартон явился к дядюшке Кардитону. В таверне было пусто. Покидать своих близких ради привычного стаканчика ни у кого в этот час не было ни времени, ни желания.

— Ну как, все в порядке? — спросил хозяина Хартон.

— Как договорились.

— А там, в банке?

— В верхних помещениях поставили сторожей, но вниз они не спускаются. Впрочем, канонада столь оглушительна, что никому вашу работу все равно не услышать. Людей-то у вас достаточно?

— Да. Отпирайте подвал, они сейчас подойдут. А дальше уж не ваше дело.

— Вот ключ. И клянусь, что кто-кто, а уж я вам докучать не буду. Скажите мне только еще, как с теми парнями? Берете вы их на борт?

— Да, одиннадцать душ. Правда, очень уж они зеленые, в матросском деле вовсе не сведущие, в море идут только потому, что земля под ногами горит. Но рад тому, что хоть таких получил. Другим и этого не досталось, а девятихвостка[158] — лучший учитель.

— На сегодняшнюю операцию вы их с собой, надеюсь, не взяли?

— Еще чего! Ненадежные они для этого, вот что я вам скажу. Иное дело — мои смоляные куртки[159]. На этих я уж точно могу положиться.

Хартон взял ключ и направился к двери. Хозяин с довольной улыбкой покачал головой ему вслед, бормоча себе под нос:

— Будет тебе представление, старый мошенник!

Немного погодя с улицы послышался шум шагов, а еще минуту спустя в таверну вошел Робер Сюркуф.

— Готово! — засмеялся он. — Сидят как миленькие. А теперь, дядюшка Кардитон, дай нам по доброму глотку, и мы тронемся.

— Прочно заперли?

— Мы привалили к дверям столько бочек, что назад из подвала Хартону и его людям ни за что не выбраться. А из банка их примут как полагается. Об этом я тоже позаботился. Их там более двух десятков, стало быть, «Курочка» осталась совсем голенькой, и я не сомневаюсь, что наша проделка удалась.

— Вы сразу же выходите в море?

— Нет, Сюркуф — не взломщик, орудующий под покровом ночи. Я покину гавань при свете дня, с французским флагом на мачте.

— Ну знаешь, это не отвага, а прямо-таки безумие!

— Тем надежнее все получится. Спасибо за помощь, дядюшка Кардитон. Скоро ты услышишь о нас!

В передней их ждало десятка три парней, еще днем собравшихся на верхнем этаже. Они выпили за удачу своего замысла и попрощались с хозяином.

Вся ватага во главе с Сюркуфом направилась к морю. У берега безо всякой охраны стояли шлюпки, на которых пришел Хартон со своими матросами. Люди Сюркуфа сноровисто заняли места на банках и погребли к бригантине. На борту ее кто-то насвистывал песенку. Сюркуф узнал условный сигнал.

— Эй, на бригантине! — крикнул он.

В ответ на корабле кто-то свесился через релинг, и голос Берта Эрвийяра спросил:

— Эй, на шлюпках! Что за люди?

— Свои! — ответил Сюркуф.

— Слава Богу! Спусти-ка трап, сынок. Капитан идет!

Прибывшие поднялись на борт и вытянули наверх шлюпки. Берту Эрвийяру удалось заманить оставшуюся часть команды Хартона в трюм и запереть там. Бригантина без боя оказалась в руках Сюркуфа. Подробный осмотр судна показал, что оно прекрасно снаряжено. Теперь оставалось решить труднейшую часть дела — вывести корабль в море.

Ночью несколько кораблей попыталось незаметно проскользнуть мимо французских батарей, но канониры были бдительны и не дали себя провести. Сюркуф, как и задумал, оставался пока на месте. От курьера, посланного им в таверну, он узнал, что англичанин при попытке взлома банка, как и предполагалось, был схвачен охраной.

Наконец, поздним вечером адмиральский корабль подал судам, все еще находящимся в гавани, сигнал немедленно уходить в море. И сразу же команды французских военных кораблей, принимавших участие в восстании против Конвента, начали покидать свои корабли, чтобы укрыться на английских судах. При виде этого у Сюркуфа сжались кулаки.

— Вероломные трусы! — сказал он своему лейтенанту Берту Эрвийяру. — Мы рискуем жизнью, чтобы отобрать у врага маленькую бригантину, а они бросают на произвол судьбы девять линейных кораблей[160] и четыре фрегата[161] — целый флот, с которым я пустил бы на дно всех этих англичан!

— На грота-рее[162] бы их вздернуть — вполне заслужили! — ответил Эрвийяр. — Одно только утешение, что корабли остались целыми. Конвент быстро введет их в строй.

— Ты так думаешь? А я вот, напротив, уверен, что на каждом из этих кораблей уже горит фитиль.

— Неужели нельзя спасти хотя бы один из них?

— Этого я делать не стану, — покачал головой Сюркуф. — Для маневров на неком корабле у нас слишком мало людей, а наша маленькая бригантина куда больше подходит для моих целей. И я считаю, что в моем положении разумнее увести у врага этот кораблик, чем играть роль спасателя. К тому же за все старания никто мне и спасибо не скажет, а то еще, чего доброго, и нарвешься на неприятность. Я сказал этому полковнику Бонапарту, что французский флаг никнет. Он высмеял меня. Однако уже сегодня начинается траур по нашему военному флоту: морю достанутся тринадцать кораблей стоимостью в несколько миллионов. Этот полковник увидит их объятых пламенем и, может, тогда вспомнит и мои слова.

Сюркуф тяжело вздохнул и зашагал по палубе, торопясь до наступления ночи еще раз тщательно осмотреть все помещения и оснастку, потому что любая, даже самая незначительная, оплошность могла оказаться для них роковой.

День близился к концу, и едва вечерние сумерки стушевали четкие контуры площадей и улиц Тулона, как раздался оглушительный удар, содрогнувший землю и море. Это взорвали главный арсенал. Из цейхгауза взметнулись к небу пять огромных огненных столбов. И тут же вверх по мачтам тринадцати французских военных кораблей побежали, колеблемые ветром, языки пламени.

От жуткой этой иллюминации в городе и гаванях стало светло, как днем. Все, что имело весла и паруса, ринулось прочь, в открытое море, одна только бригантина оставалась спокойно на своем месте. Ее хорошо было видно с захваченного форта, можно было разглядеть матросов, забравшихся на реи и ванты, чтобы посмотреть на огненную панораму. Необъяснимое поведение корабля не осталось, разумеется, незамеченным, однако уразуметь, почему этот странный англичанин не думает о спасении, французы так и не смогли и держали его на всякий случай на прицеле, покуда несколько часов спустя не погасло пламя и тьма вновь не опустилась на море и землю.

Едва рассвело, как Наполеон был уже на господствующей над гаванью батарее. Спать ему прошлой ночью не пришлось, как и стоявшему рядом с ним генералу Дюгомье. Оба они смотрели в подзорные трубы, наблюдая за все еще не взятым фортом Ля-Мальгю. Он казался им покинутым, однако, скорее всего, был предварительно заминирован. Размышляя о своем, Наполеон случайно направил трубу на бригантину, едва проступившую сквозь кисею редеющего тумана.

— Что такое? — воскликнул он. — Гражданин генерал, какое название было вчера на носу этой странной бригантины?

— «Курочка», — ответил Дюгомье.

— Ночью это название перекрасили и заменили другим.

Генерал направил трубу на корабль, прочел надпись и покачал головой.

— Ничего не понимаю, — удивился он. — Там написано по-французски. Из английской «Курочки» корабль стал французским «Соколом». Что это значит?

— Какой-то трюк, хитрость против нас.

— Положим, этот маленький кораблик ничего худого нам сделать не сможет. Ага, теперь они поднимают паруса… Черт побери, французский вымпел? Выбирают якорь, утренний ветерок надувает паруса, бригантина собирается выйти в море…

— Ну уж этого я ей не позволю! — воскликнул Наполеон. Он подошел к пушке, собственноручно направил ее и рассмеялся, уверенный в успехе:

— Бригантина должна пересечь линию стрельбы. Посмотрим, не разучился ли гражданин Бонапарт вести прицельный огонь.

Генерал сделал рукой предостерегающий жест:

— Человек на шканцах[163] не похож на англичанина. Впрочем, смотри, он тоже наблюдает за нами в трубу.

Бонапарт немного повозился со своей трубой, потом резко отнял ее от глаза, старательно протер стекла и снова навел на командира бригантины. Он узнал его! А тот вскарабкался вверх по вантам и радостно замахал им шапкой.

— Он нас приветствует, — отметил генерал. — Не иначе, как он знает одного из нас.

— Тот, кого он знает, это я, — ответил Бонапарт.

— Ах, так! И кто же он?

— Гражданин генерал, это — история, о которой я расскажу подробно в более свободное время. Этот молодой человек хотел получить от Конвента корабль, но его услуги отвергли. И теперь он сам заполучил его прямо из английского флота.

— Черт побери! Как ему это удалось?

— Представления не имею.

— Ну, об этом мы узнаем. Так или иначе, корабль ему достался не без схватки с экипажем. Отважный парень! Жаль, что он идет навстречу своей гибели. Там, на выходе из гавани, английские корабли. Они потопят его.

— Да. Очень жаль! Хотя бы имя корабля он не менял так открыто, на виду у всех: может, и сумел бы проскочить.

Бригантина тем временем вошла в сектор обстрела батареи. Громко и отчетливо выкрикивая команды, Сюркуф послал своих людей на реи, и они выстроились группами, как на параде. На мачте взвился французский флаг, и из пушечных портов грянули залпы приветственного салюта. Все происходило столь сноровисто и с такой удивительной точностью, что даже невозмутимый Бонапарт не мог скрыть своего восхищения. Он скомандовал огонь и ответил своими пушками на приветствие человека, которого собирался навсегда вычеркнуть из памяти. Разумеется, огонь был неприцельным и ядра шлепались в воду далеко от бригантины, а она, грациозно покачиваясь, все дальше уходила из сектора обстрела.

Едва корабль миновал батарею, как на носу его появился человек, который начал какие-то манипуляции с надписью. К удивлению своему, оба стоявших в укрытии офицера увидели, что первоначальное имя корабля не закрашено, а всего лишь заклеено бумагой. Бумагу удалили, и появились отчетливые буквы прежнего названия.

— Ах, дьявол! Этот парень обвел нас вокруг пальца, — воскликнул генерал Дюгомье. — Вся эта комедия ему нужна была для того, чтобы без опаски пройти мимо батареи. Ему не дали корабль, вот он и решил переметнуться к врагу.

— Нет, этому я не верю, — отозвался Наполеон. — Этот Сюркуф не способен на измену, ведь он, как ни странно это сейчас звучит, убежденный христианин. Такие люди незаменимы, надо только суметь направить их на полезные дела. Я думаю, он собирается одурачить англичан.

— Что ж, посмотрим… Вот подойдет он к ним на дистанцию стрельбы, тогда и увидим.

Слегка накренясь, бригантина как на крыльях летела по рейду. Дальше в море крейсировали трехмачтовики англичан. Невооруженным взглядом можно было разглядеть каждый отдельный корабль. Бригантина устремилась прямо к флагману.

— Предатель! — сказал генерал Дюгомье.

— Не уверен, — возразил Наполеон. — Однако события и впрямь развертываются весьма интересно.

— Неужели он рискнул бы подойти так близко к флагману, не будь у него намерения предаться англичанам?

— Кажущиеся преодолимыми трудности как раз и оказываются порой самыми пустячными. Однако что это?

— Ты о людях, вылезающих из люков?

— Да. Две минуты назад они ушли с палубы вниз французами, а теперь на них мундиры английских моряков. О-о-о… я, кажется, понял замысел этого дьявола Сюркуфа! Похоже, этому молодому бретонцу и впрямь можно было доверить любой корабль!

Щеки маленького корсиканца раскраснелись: бригантина полностью завладела его вниманием. Он не думал ни о Тулоне, ни о предстоящих дальнейших делах, он видел только маленький кораблик, дерзко лезущий прямо во вражескую пасть.

— Что он, совсем с ума сошел? Попытаться прорвать линию в этой точке — чистое безумие! — снова заговорил генерал. — Ему бы держать подальше к осту, чтобы выйти на ветер…

— Кто знает, какие у него расчеты? Так, флагманский корабль ложится в дрейф… Сюркуф подает сигнал, что хочет поговорить с адмиралом…

Напряжение достигло предела. Флагман лег в дрейф: паруса свои он развернул так, что в часть их ветер дул прямо по ходу корабля, в другую — с обратной стороны, препятствуя ходу. Теперь оставалось ждать, что бригантина спустит свои паруса, однако вместо этого Сюркуф круто взял к ветру и приказал намертво закрепить руль тросом. Бригантина развернулась носом в открытое море, и оба корабля стали медленно сближаться.

Наполеон видел в трубу Сюркуфа. Он стоял на шканцах в английском мундире с переговорной трубой в руке так, чтобы с флагманского корабля нельзя было разглядеть его лица.

Вот бригантина совсем уже рядом с англичанином — шапкой можно добросить. Сюркуф взмахивает трубой, и по этому сигналу матросы рубят трос, которым был прикреплен руль. «Курочка» резко уваливается под ветер и стремительно набирает ход. Сюркуф вторично машет рукой, и в тот же миг бригантина тяжело переваливает на другой борт, а на мачте ее взвивается ввысь французский флаг. Но что это? Бригантина открыла огонь! Сначала Бонапарт и Дюгомье увидели лишь легкий дымок, затем огромный гордый английский флагманский корабль содрогнулся от киля до клотиков своих мачт. Это ядра Сюркуфа с первого залпа накрыли свою цель. А еще через несколько секунд до офицеров докатился гром пушек отважного бретонца.

Бригантина неслась полным ходом, и не успели на стремительно атакованном линейном корабле толком опомниться, как она была уже вне пределов точной стрельбы орудий флагмана. В подзорные трубы было видно, какая неразбериха царит на англичанине. Он развернулся и выпалил всем бортом по беглецу. Однако ядра просвистели мимо. Тогда флагман поднял сигнал, следуя которому все корабли пустились в погоню за дерзким пигмеем, отважившимся обмануть великана и вступить с ним в схватку.

— Поразительно! — воскликнул генерал Дюгомье, с трудом переводя дыхание. — Этот парень — сущий дьявол и заслуживает всяческих похвал.

— Похвал? — заметил Бонапарт. — Гражданин генерал, то, что совершил этот Робер Сюркуф, выше любых похвал! И я, Наполеон Бонапарт, говорю, что он выиграл целое сражение. Я всей душой желаю ему уйти от погони. Будь я во главе морского ведомства, я призвал бы его и доверил ему целый флот! Я обманулся в этом гении!

Полет сокола

Прошло семь лет. Наполеон водрузил свои знамена в Италии, стяжал славу в Египте и стал первым консулом. Пророчества Сюркуфа сбылись. На суше Франция одерживала победы, а на морях с тем же постоянством выказывала свою слабость. Наполеон был великим полководцем, но плохим адмиралом. Море было явно не его стихией.

Военный флот был слабым местом Франции, а Англия по этой причине — ее опаснейшим врагом. Рожденный великим гением Наполеона план атаки англичан в Египте и Индии потерпел крах из-за неспособности адмирала Брюэса[164], разбитого Нельсоном при Абукире, несмотря на превосходство в силах. Гордый Альбион[165] господствовал на всех морях, его торгашеский дух перекрывал дыхание всем другим морским нациям. Англия диктовала законы и меняла их по собственному усмотрению. В стремлении к торговой монополии и владычеству на мировых коммуникациях она хитростью и насилием стала обладательницей гигантских сумм денег, с помощью которых подкупала кабинеты и ставила зависимые от нее правительства.

Был ясный летний день. Индийское солнце клонилось к закату, и длинные тени мачт дробились в ленивых волнах прибоя. Пондишери, первоначально французская колония, в 1773 году была отобрана у французов англичанами, укрепления срыли, а вместе с ними постарались стереть и всякую иную память о французах.

Гавань в этот день была полна судов. Их пригнал господствующий в это время года муссон. Здесь были суда всех наций, кроме французских: торговым судам этой нации вход сюда был осложнен, военным же кораблям бросать здесь якоря даже и не стоило пытаться.

Чуть мористее всех других судов стоял небольшой бриг[166]. Это был янки нового американского типа постройки — острый, с удлиненной носовой частью, с грациозным, стройным корпусом. Такие суда легко могли развивать скорость до семнадцати узлов и заслуженно считались великолепными ходоками для прибрежных плаваний, но были недостаточно остойчивы в открытом океане. Капитан брига был еще молод, не старше тридцати лет. Пришел он с грузом вина и виски, которые намерен был обменять на опиум и индиго. Однако товаров своих он пока никому не предлагал.

Неподалеку от брига стоял англичанин — большое трехмачтовое купеческое судно. Хозяин его совершил здесь отменную торговую операцию и собирался утром сняться с якоря. Сегодняшним же вечером он устраивал для своих торговых партнеров прощальный праздник, на который были приглашены и капитаны соседних судов. Когда наступил вечер, англичанин выпустил несколько ракет — сигнал, по которому приглашенные покидали свои суда, чтобы отправиться к нему в гости. Среди прочих явился американец. Подгребли и гости с берега вместе с женами и дочерьми.

Музыканты были уже на борту. Над волнами разносились бравурные мелодии. Бак очистили для танцев, а на юте поставили длинный обеденный стол и рядом — буфет, в котором желающие могли освежиться.

За столом царило веселье. Тост следовал за тостом. Говорили, однако, и о серьезном — о знаменитых каперских кораблях.

— Да ну вас с вашими каперами и приватирами! — ударил кулаком по столу один из капитанов. — Все они ничего не стоят против «Сокола экватора». Кто из вас его видел? — Никто не ответил, и капитан продолжил: — Итак, я — единственный, кто повстречался с ним.

— Встречались? В самом деле? — закричали вокруг. — Расскажите, капитан! Как он выглядел?

— Это было два года назад. Мы угодили в шторм, каких я до той поры еще не видывал. Небо висело над самой водой, и волны доставали до туч. И вдруг в блеске молнии мы увидели корабль, бушприт которого целился прямехонько в наш борт. Это был двухмачтовый корабль, примерно такой, что называют бригантиной. Разумеется, я испугался столкновения и приказал рулевому отвернуть на полрумба. Чужак проскочил мимо, да так близко, что я успел крикнуть ему: «Эй, вы там! Что за судно?» На палубе у него не было ни души. Один-единственный парень, взобравшийся по вантам, махнул нам рукой с левого борта. Трубы ему не потребовалось: он приложил ладонь ко рту и, перекрывая рев шторма, прокричал нам: «„Сокол экватора“, капитан Сюркуф! А ну-ка всыпьте им разок, ребята! Огонь!» И тут я увидел на его мачте французский флаг. Открылось шесть пушечных портов, в наш корпус угодило несколько ядер, и француз растворился, как призрак, в штормовой мгле. Ну а мы заделали дыры и пошли себе дальше. Но каков парень! Шторм, буря — все ему нипочем. Еще и порезвился с нами. Пошутил, так сказать. А когда бы в хорошую погоду, да не в шутку, а всерьез — как оно могло обернуться?

— Да-а… — протянул один из слушателей. — Что и говорить, отпетый малый. Адмирал Сеймур сказал о нем: «Его годовая рента — триста шестьдесят пять захваченных судов», — и это не преувеличение. На своем двухмачтовике он нападает на куда большие суда и, говорят, даже на военные корабли первого ранга.

— Ну, ко мне-то он не сунется! — воскликнул хозяин праздника. — Я его так отделаю, что он своих не узнает. Не будь я Джеймс Сарэлд!

— Не слишком-то заноситесь, — предостерег его кто-то. — Вы знаете способ атаки этого Сюркуфа?

— А в чем дело?

— Это не обычный морской разбойник. Он честно показывает свой флаг и сближается с вами без единого выстрела. Сойдясь борт о борт, он перепрыгивает с двумя десятками парней к вам на палубу. Вздумай вы сопротивляться, он пускает в ход оружие, но сдайся вы ему — и он не причинит вам никакого вреда. Он отведет ваше судно в гавань ближайшей французской колонии, где и конфискует его от имени Франции. Вы получите подорожную и деньги, чтобы добраться до дому.

— С двадцатью людьми? Ха!

— Не смейтесь, капитан Сарэлд! У мыса Амбр он с двадцатью парнями взял на абордаж судно Ост-Индской компании с двадцатью шестью пушками тяжелого калибра и с экипажем в две сотни хорошо вооруженных людей. Не хотел бы я с ним повстречаться!

— А вот я прямо-таки жажду этого! — не сдавался Сарэлд.

— Сплюньте, не произносите вслух свое желание… Не ровен час, оно и впрямь сбудется! — очень серьезно сказал молчавший до той поры американец. — С Сюркуфом шутки плохи.

— О-о-о, вам на вашей скорлупке он, может, и страшен, — ответил Сарэлд. — А я, бьюсь об заклад, отстегал бы его как миленького девятихвостой «кошкой»!

Янки рассмеялся и, покачав головой, возразил:

— Кошка, она ведь животное своенравное — в чьи руки еще попадет… Да к тому же есть средства куда более действенные, чем «кошка». Что же касается моей скорлупки, то она заслуживает куда большего респекта, чем ваш трехмачтовик.

— Это что, оскорбление?

— Гостеприимство положено чтить. Я вовсе не хотел вас обидеть, и в доказательство того, что я действительно могу гордиться своей ореховой скорлупкой, мне хотелось бы показать вам один маневр, повторить который вряд ли кому из вас удастся.

Он подошел к подветренному борту, сложил рупором ладони, поднес их ко рту и крикнул в направлении своего брига, стоявшего в сотне саженей:

— Эй, Эрвийяр!

— Есть! — ответили оттуда через переговорную трубу.

— Поднять якорь!

— Есть, сэр!

— Ну и голосище — труба иерихонская… — заметил тот, что рассказывал о встрече с «Соколом экватора». — Капитан, да вы могли бы потягаться и с самим Сюркуфом, всадившим в меня шесть ядер!

Все общество в крайнем возбуждении ожидало, что будет дальше. Гости поднялись со своих мест и сгрудились на подветренном борту. Бриг тем временем поднял якорь и распустил паруса.

— Дамы и господа, — крикнул янки, — могу ли я попросить вас последовать за мной на ахтердек[167]? Оттуда я лучше смогу объяснить вам свой маневр.

Все поднялись вслед за американцем на приподнятый над палубой ахтердек. Между бушпритом[168] и бизанью[169] остались только музыканты да несколько матросов, обслуживающих гостей. Остальная команда находилась в нижних помещениях, услаждаясь выставленным ей по случаю праздника грогом.

— Смотрите, — сказал янки, — как мой бриг повинуется парусу. Бесподобное судно! От такого парусника не отказался бы и сам Сюркуф. Кстати, тут, кажется, кто-то не поверил, что он с двадцатью парнями захватил корабль с двумя сотнями экипажа и двадцатью шестью пушками… Что, по-вашему, труднее, джентльмены, захватить такой корабль или взять на абордаж трехмачтовик в полной судов гавани?

— Ну уж это последнее и вовсе немыслимо! — ответил ему старый моряк, не менее полвека бороздивший все моря и океаны.

— В самом деле, капитан? А я вас уверяю, что есть люди, способные и на такую проделку не хуже Сюркуфа.

— С двумя десятками людей?

— Именно. Вы же слышали, что он имеет обыкновение нападать на суда всего лишь с двадцатью парнями. Только парни эти должны быть сорвиголовами, готовыми добыть хоть чертову бабушку из пекла. Глядите, вот идет бриг! Как коварно он пританцовывает, будто насмехается над могучим трехмачтовиком, как маленький Давид над Голиафом!

— Однако что же это должно означать? — заволновался капитан Сарэлд. — Зачем бриг подходит ко мне так близко?

— Это и есть тот самый маневр, ради которого я собрал вас здесь, на ахтердеке. Дорогие дамы и господа, имею честь представиться. Я не американец, нагруженный вином и спиртом. У меня на борту несколько сотен абордажных топоров, несколько центнеров пороха, арсенал отличного оружия и двадцать пушек, у которых стоит достаточно людей, чтобы пустить на дно этот трехмачтовик. Я — капитан Сюркуф!

Крепкие бесстрашные мужчины, привыкшие смело смотреть в глаза любым опасностям, онемели перед этим именем. Они не сдвинулись с места и тогда, когда несколько людей Сюркуфа встали у люков, чтобы матросы купеческого судна не смогли выбраться на палубу.

Первым пришел в себя капитан Сарэлд:

— Вы что, в самом деле — Сюркуф?

— Собственной персоной. А этот бриг — «Сокол экватора». Взгляните на моих людей, месье! Тот, кто рискнет сопротивляться, испробует остроту их оружия. Здесь, на борту, — женщины, а я — француз. Француз никогда не забывает о внимании и почтении, которые должны оказываться дамам. Поэтому мне не хочется сегодня думать о том, что вы враги моего народа, а я — капер[170], добычей которого вы стали. Я хочу, чтобы мои бравые парни приняли участие в этом празднике, и еще я хочу, чтобы вы позволили им потанцевать с дамами, украшающими праздник. Если вы согласны на это, я обещаю, что не причиню вам ни малейшего вреда и что наша дружеская встреча закончится столь же весело, как и началась. Вся моя команда — весьма приличные люди, и даже самый последний из них — кавалер. А теперь решайте. Только поскорее.

Сюркуф поклонился и отступил на несколько шагов, играя вытащенными из карманов пистолетами. Безоружные мужчины встревоженно шушукались, дамы с робким любопытством стреляли глазками в знаменитого капера и в его до зубов вооруженных людей, заблокировавших ахтердек.

Совещались мужчины недолго, и скоро старший из них взял слово:

— Капитан Сюркуф, признаться, вы поставили нас с весьма двусмысленное положение. Нашим долгом было бы сражаться с вами… Постойте! — прервал он свою речь, увидев, как Сюркуф взводит курки своих пистолетов. — Дайте мне договорить! Мы, повторяю, должны были бы сражаться с вами, но, как вы сами совершенно справедливо сказали, мы не можем также не принять во внимание присутствие здесь наших жен и дочерей. Итак, мы решили, что до утра между нами должно быть заключено перемирие. Взамен мы просим вас выполнить ваше обещание буквально.

— Даю вам честное слово, — ответил Сюркуф. — Однако прошу вас выслушать и мои условия. За время, пока я нахожусь среди вас, ни один человек не имеет права без моего на то разрешения ни подняться на борт, ни покинуть судно или предпринять что-либо еще, что угрожало бы моей безопасности, а, стало быть, могло бы подвергнуть опасности и вас. Мой корабль останется у вашего борта, чтобы контролировать выполнение моих условий. Срок перемирия истекаете восходом солнца. Как люди честные, пожмем в знак согласия друг другу руки.

Условия были приняты, и каждый скрепил свое согласие рукопожатием. Капитан Сарэлд подал знак, и музыка зазвучала с новой силой. Мужчинам и дамам дозволено было снова пройти на бак. Друзья и враги — все перемешалось в танце. Люди с «Сокола» выказывали себя перед дамами столь учтивыми и обходительными, что веселье не омрачилось всю ночь ни одним горестным вздохом.

Наконец, далеко за полночь, во время паузы, Сюркуф дал знак, что хочет говорить.

— Мадам и месье, — начал он. — Я намерен проститься с вами. Я благодарю вас за честь, которую вы оказали мне позволением принять участие в вашем празднике. Еще больше я благодарю вас за то, что вы не вынудили меня прибегнуть к оружию. Отклони вы мое предложение, многих из вас не было бы в живых, а это судно находилось бы сейчас как мой приз на пути во французский порт. Постарайтесь передать своим знакомым мою просьбу — не сопротивляться опрометчиво, завидев мой флаг. Судно, на которое я вступаю как враг, я покидаю только как победитель, а не то оно взлетит на воздух вместе со мной и со всем его экипажем. В этом и состоит секрет моей непобедимости. Англия давно уже причиняет моему отечеству тяжкие и невосполнимые беды, не гневайтесь потому, что я вынужден принимать ответные меры. Англия захватила у нас или уничтожила лучшие наши военные корабли. Не упрекайте же меня за то, если я тоже захватываю любое английское судно, которое повстречаю. Сейчас мы разойдемся с миром, вы мне нравитесь, и мне очень не хотелось бы повстречаться с вами снова в открытом море. Капитан Сарэлд может быть уверен, что его судно — единственный англичанин, которого отпустил Робер Сюркуф. Благодарите за это ваших дам. Прощайте!

Пять минут спустя «Сокол» уже мчался под полными парусами в открытом море. Капитаны вернулись на свои суда, убедившись на опыте, что у Франции есть моряк, рожденный для высоких свершений. Мол га о новом подвиге Сюркуфа полетела по всем морям.

Не прошло и недели, как в Пондишери пришло известие, что Робер Сюркуф захватил на широте Коломбо английское торговое судно. Вслед за тем он повстречался с двадцатишестипушечным корветом[171], попытавшимся отбить у него приз. Однако Сюркуф взял корвет на абордаж и привел оба приза во французский порт. Сообщение это, разумеется, отнюдь не способствовало уменьшению страха перед отважным морским капером. Губернатор Индии принимал против него самые решительные меры. Он посылал военные корабли, имевшие заданием схватить или убить Сюркуфа, он назначил за его голову высокую премию. Однако все эти усилия не имели успеха.

План Наполеона атаковать Англию в Индии потерпел крах из-за неспособности его адмиралов. А здесь один-единственный человек, командующий всего лишь небольшим кораблем, наводил страх на все индийские владения гордого Альбиона, страх, наносящий огромный ущерб английской торговле, ибо суда с дорогими грузами почти не отваживались больше заходить в охотничьи угодья Сюркуфа.

Но вот по южным морям пошли слухи, будто некий капитан, ярый приверженец Англии, отправился в Индию с каперским патентом, чтобы заработать назначенную за Сюркуфа премию. Корабль его назывался «Орел» — недвусмысленный намек на явное превосходство над «Соколом». У этого капитана по имени Шутер было весьма пестрое прошлое, и человеком он был, по слухам, скверным. Особенно же отвратительной была жестокость, с которой он добивался дисциплины на своем корабле.

Справедливость этих слухов подтвердилась очень скоро. Говорили, что Шутер захватил несколько малых французских купеческих судов. Экипажи их были лишены жизни, хотя попали в руки капера безоружными. Такая кровожадность противоречила всем уложениям международного права и вызвала осуждение всех здравомыслящих людей. Однако еще сильнее возросло возмущение, когда узнали, что Шутер ведет беспощадную войну вообще против французов. Он обшаривал острова и берега индийских морей и, обнаружив какое-либо поселение колонистов французской национальности, безжалостно истреблял их и их имущество. Рассказывали даже, что он особенно любил перед смертью самые изощренные пытки.

Последнее из таких злодеяний Шутер совершил в той части побережья острова Ява, что расположена против острова Бали…

В это время в маленькой яванской гавани Калима стоял на якоре небольшой бриг, на носу которого можно было прочесть название «Йорис Ханне». Судя по названию, это был «голландец», хотя тип его постройки заметно отличался от принятого в Нидерландах. Однако никого это ни в малейшей степени не интересовало: Калима в ту пору только начинала строиться, и у местных властей были куда более важные дела, чем проверять судовые бумаги какого-то маленького мирного кораблика.

Богатейшим колонистом в Калиме был некий Дэвидсон, имевший деловые отношения с капитаном «Йориса Ханне», который и жил в его доме, тогда как все остальные моряки оставались на судне.

Оба господина сидели на открытой веранде под раскидистыми кронами деревьев, заслоняющих стол от жгучих солнечных лучей, курили сигары и читали «свежие» газеты многомесячной давности. Европейские газеты попадали в те времена на Яву добрую четверть года спустя после выхода в свет.

— Послушайте, капитан, Наполеон провозглашен пожизненным консулом, — сказал Дэвидсон.

— Я уже прочел об этом, — отозвался его собеседник, которым был не кто иной, как Сюркуф. — Не удивлюсь, если из очередных газет мы узнаем, что он стал королем или императором.

— Вы это серьезно?

— Абсолютно! Этот консул Бонапарт не из тех, кто останавливается на полпути.

— Ах, вы его почитатель?

— Отнюдь нет, хотя и признаю, что он — гений. Я служу своей родине и отдаю должное каждому, кто, не щадя сил, борется против Англии. Меня радует, когда Наполеон принимает правильные решения. Будь я сам консулом, одной из главнейших своих задач я считал бы создание сильного, внушающего уважение флота. У него есть лишь один реальный враг, и имя ему — Англия. Одолеть же этого противника можно только победой на море.

— Как делаете это вы в более скромных масштабах, капитан… Впрочем, захватывать мирные купеческие суда человеку ваших способностей, должно быть, сопряжено с некоторым преодолением самого себя.

— Почему? Вы находите, что мои действия похожи на пиратство? А знаете ли вы больших пиратов, чем англичане? Не у старой ли доброй Англии на службе сотни каперов? И что это за люди? Подумайте хотя бы о подлом Шутере! Что же нам, сложить оружие, чтобы нас, беззащитных, передушили, как кур? Да и не смог бы я этого сделать, даже если бы захотел. На моем корабле четыре десятка славных парней, которых я кормлю, я выплачиваю пенсии инвалидам, помогаю семьям погибших, поддерживаю колонистов. Защищаю и обеспечиваю средствами на жизнь миссионеров. Франции нет дела до этого. В Париже никто не обращает внимания на письма, в которых оказавшиеся на чужбине дети этой страны взывают о помощи. Что будем с ними, если Робер Сюркуф сложит оружие и лишит их своей поддержки?

Дэвидсон вскочил, чтобы пожать руку бравому моряку.

— Капитан, я знаю обо всем этом, — воскликнул он. — Ведь именно через мои руки проходят ваши щедрые дары. Франция и не представляет, какого верного и мужественного сына имеет здесь, в этом уголке Земли, и…

Дэвидсон прервался, потому что внезапно вошел матрос Сюркуфа. Матрос доложил, что вчера на восточной оконечности острова «Орел» напал на плантацию и забрал на борт священника.

— Кто сообщил об этом? — спросил капитан.

— Только что в гавани бросил якорь голландский шлюп, от него мы обо всем и узнали.

— Этот негодяй жаждет получить премию, назначенную господами англичанами за мою голову, а я до сих пор тщетно пытался выйти на его след. Теперь я нашел его и хочу показать ему свою голову. До свидания, Дэвидсон! Я прерываю наши переговоры, но уверен, что скоро мы увидимся снова.

Сюркуф поспешил к гавани и поднялся на борт своего корабля. Менее чем через четверть часа он уже выходил из порта, и не успела Калима скрыться за кормой, как он послал двоих парней на бак с заданием закрасить имя «Йорис Ханне». Спустя недолгое время на носу корабля снова гордо красовалось его подлинное имя — «Сокол».

Дул благоприятный ветер, и уже через три часа «Сокол» достиг восточной оконечности Явы. В устье небольшой речки они обнаружили руины сожженных хижин, возле которых суетилось несколько человек. Сюркуф подошел как можно ближе, приказал убрать паруса и, сойдя в шлюпку, велел грести к берегу.

Заметив приближающуюся шлюпку, люди на берегу немедленно оттянулись под защиту близлежащего леса. Когда капитан высадился, то увидел сожженные хижины, опустошенные сады, разоренные поля, но ни одного человека, который мог бы хоть что-то объяснить.

Лишь после долгих призывов из глубины леса отозвался, наконец, человеческий голос, спросивший:

— Чей это корабль?

— Французский, — ответил Сюркуф.

Прошло еще немного времени, и в кустарнике послышалось шуршание, а затем на опушке показался человек с увесистой дубиной в руках.

— Подойдите ближе и не бойтесь, — сказал Сюркуф. — Я не собираюсь нападать на вас. Впрочем, вы и сами видите, что я один. Оба моих гребца остались в шлюпке.

Незнакомец приблизился. Это был высокий, плотный, мускулистый человек с умным грустным лицом. Одежда его состояла из легких белых штанов и широкой белой блузы.

— Ваш корабль показался нам подозрительным, — извинился он, — потому мы и убежали. После того, что нам довелось пережить, доверия ни к кому больше нет.

— Я слышал, что здесь был «Орел»… А вы, разумеется, принадлежите к здешним колонистам?

— Лишь с позавчерашнего дня. Я, видите ли, был в команде «Орла» и воспользовался случаем, чтобы остаться на берегу.

— Как, — удивился Сюркуф, — вы плавали с Шутером?

— Он вынудил меня в этому. И мне приходилось очень туго, покуда не посчастливилось бежать.

— Ну, коли так, посмотрите на мой корабль.

Человек взял у Сюркуфа подзорную трубу и, едва рассмотрев бриг, закричал удивленно:

— «Сокол»! Быть не может! Вы — Сюркуф? В таком случае я благословляю час, когда сбежал с «Орла», потому что уверен: теперь-то уж этот живодер Шутер получит за все сполна.

— Полагаю, что получит. Рассказывайте!

— Позвольте мне сначала известить обо всем остальных, чтобы они не боялись.

Он удалился и вернулся вскоре вместе с двенадцатью колонистами — восемью взрослыми и четырьмя детьми, — которые с восторгом приветствовали Сюркуфа.

Маленькая колония состояла из двух супружеских пар, трех французов, одного бельгийца и одного шведа. Во время налета швед попытался защититься и был убит.

— Мне говорили, что у вас был и священник? — спросил Сюркуф.

— Был, — последовал ответ. — Недавно сюда прибыл французский миссионер из ордена Святого Духа. Мы звали его братом Мартином.

— Вот как! — воскликнул Сюркуф. — Я знаю его. Но продолжайте дальше.

И беглый матрос поведал обо всем, что знал.

— Мы стояли у Палембанга[172], когда узнали, что «Сокол» крейсирует у северных берегов Явы. Капитан Шутер немедленно снялся с якоря. Мы пошли вдоль берега, но вашего корабля не обнаружили. Зато увидели небольшое селение. Шутер осмотрел его в трубу и заметил священника. Это послужило ему достаточным основанием для нападения.

— Как могло присутствие священника послужить причиной столь гнусного поступка? — удивился Сюркуф.

— Этого я не знаю. Но что было, то было: Шутер при одном виде священника впал в неописуемую ярость. Говорят, будто он и сам прежде был членом какого-то ордена. Что там у него случилось с монахами, неизвестно, но только ненависть к духовным лицам у него превратилась в манию. Он самый жестокосердный человек из всех, кого мне доводилось прежде видеть. Неумный пьяница, злоречивый богохульник, варвар в отношении подчиненных и пленников.

Я — немец и служил в том несчастном полку, который наши правители продали англичанам, чтобы помочь им истребить в Америке идеи свободы и равенства. Я бросил на произвол судьбы свою невесту, родителей и дезертировал. Это стало моим несчастьем. Я не мог больше вернуться на родину. Невеста вышла за другого, родители умерли, а мое наследство было взято в казну. Я ушел в море. Я обошел все моря, пока не поселился в Капской колонии[173]. Однако пять лет назад туда пришли англичане. Меня вместе с другими колонистами переселили на еще необжитые места побережья… А два месяца назад рядом с нами бросил якорь капитан Шутер. Мы приняли его за купца, и я пришел к нему на судно, чтобы договориться о цене на убойный скот, который он хотел у нас купить. В цене мы не сошлись, и в наказание за то он задержал меня на борту и заставил служить матросом.

Это были самые тяжелые дни в моей жизни, и я упорно искал случая для побега. Удалось это сделать лишь позавчера. Шутер отрядил на берег тридцать человек, чтобы напасть на это селение, схватить священника и сжечь после разграбления жилища. Колонисты успели убежать. Со священником остался один лишь швед. Его пристрелили, а священника, пытавшегося усовестить разбойников, связали и уволокли на корабль. Мне удалось уйти в лес, и эти люди сердечно приняли меня, хотя я и пришел к ним на пиратском корабле.

— И каковы же ваши планы?

— Я попытаюсь вернуться на Мыс,[174] на свою скромную ферму. Но прежде я прошу вас взять меня к себе на борт. Мне очень бы хотелось быть с вами, когда вы прижмете этого Шутера.

— С удовольствием выполню ваше желание. А что за корабль — этот «Орел»?

— Военный тендер[175] с тридцатью пушками, скорость не более тринадцати узлов. Если не терять времени, вы застанете его в Макасарском проливе, капитан. Он хотел передать своих пленников диким даякам в обмен за золотой песок. Даяки покупают их, чтобы похоронить живыми вместе со своими знатными покойниками или принести в жертву своим богам.

Известие это заставило Сюркуфа поспешить. Он быстро выгрузил различные семена, инструменты и прочие вещи, которые дарил колонистам для возрождения их поселка, и сразу же вышел в море, чтобы успеть еще до наступления ночи добраться до северной части Зондского моря[176] и, крейсируя там, перекрыть «Орлу» южный выход из Макасарского пролива.

Ночной поиск оказался безрезультатным, и утром Сюркуф решил пойти к норду между Борнео и островами Балабаланган.

К полудню миновали острова Лима и пошли с попутным ветром Макасарским проливом дальше к норду, оставляя с веста Борнео, а с оста — Целебес. Ни единого судна в проливе не наблюдалось, но Сюркуф был уверен, что встреча с «Орлом» состоится: Шутер, несомненно, будет искать «Сокола» у яванских берегов и, стало быть, неминуемо пойдет Макасарским проливом обратно в Зондское море.

Перед заходом солнца «Сокол» достиг южной оконечности Сакурубаи. Теперь требовалась особая осмотрительность. Сюркуф забрался на марсовую площадку[177], чтобы осмотреть залив в трубу. К норду от себя он увидел остров, а в небольшой бухте на его западном берегу — мачты какого-то судна с убранными парусами — явный признак того, что ночью покидать свою стоянку оно не собирается. Опасаясь быть замеченным, Сюркуф приказал поворачивать и бросил якорь за скрывающим его от чужих глаз высоким мысом.

Там он переждал вечерние сумерки, а когда совсем стемнело, снова поднял якорь и повел «Сокол» курсом норд-ост, в обход острова, чтобы выйти на непросматриваемую с чужого корабля сторону.

Ночь была темная, на палубе — ни огонька. Соблюдая крайнюю осторожность, Сюркуф довел корабль примерно до середины берега, повернул оттуда на вест и следовал далее этим курсом, обходясь лишь самыми необходимыми парусами — только-только чтобы не потерять хода. По прошествии расчетного времени он спустил баркас, который пошел на веслах впереди «Сокола», промеряя глубины.

Так они, не спеша, и дошли до восточного побережья острова, где баркас обнаружил маленькую бухточку, в которой «Сокол» мог стать на якорь. Вслед за тем Сюркуф и двадцать его парней, оставив остальных стеречь корабль, сели в шлюпки, чтобы обойти остров с юга. Предусмотрительно обернутые ветошью весла двигались без малейшего шума, полную тишину соблюдали и гребцы.

Капитан шел в первой шлюпке. Все были вооружены лишь ножами да абордажными топорами: Сюркуф решил оставить шлюпки на приличном расстоянии от «Орла», а далее добираться вплавь. Впрочем, абордажный топор в руках дюжего моряка — оружие пострашнее пистолета.

Не прошло и десяти минут, как они увидели огни чужого судна. Сюркуф дал знак остановиться и неслышно скользнул в воду. «„Орел“ это или не „Орел“? — размышлял Сюркуф. — А если „Орел“, то все ли люди Шутера на борту и как у них организована вахта?»

Корабль стоял лишь на одном якоре, а рядом с канатом, доставая почти до самой воды, свисали тали.

Бесшумно, как кошка, он полез вверх. Дотянувшись до палубы, Сюркуф обнаружил, что на ней всего два человека — вахтенный на баке[178] и на юте[179]. Увидев все, что хотел, он скользнул вниз и вернулся к своим шлюпкам. Сначала он подплыл к баркасу, которым командовал лейтенант Эрвийяр и где находился немец, служивший прежде на «Орле».

После недолгого совещания было решено, что Сюркуф с немцем и лейтенант попытаются взобраться на палубу одни, чтобы вывести из строя обоих вахтенных. Затем за ними последуют и остальные. Далее следует захватить врасплох капитана и офицеров, занять крюйт-камеру[180] и оружейную кладовую. А там уже, после выполнения этих первостепенных задач, можно и без особого труда управиться с командой.

Когда передовая тройка была уже на баке, вахтенный стоял у фок-мачты[181], прислонясь к ней спиной.

Немец скользнул к мачте. Вахтенный не успел и пикнуть, как очутился в его железных объятиях и, несколько секунд спустя, с кляпом во рту, был привязан к мачте. Столь же удачно сняли вахтенного на юте, и Сюркуф подал ожидающим в воде знак подняться на борт. Едва взобравшись на палубу, каждый тотчас же осторожно прокрадывался на свой пост.

Немец провел Сюркуфа с Эрвийяром к каюте капитана. Дверь была заперта изнутри на засов, и Сюркуф тихонько постучался.

— Кто там? — послышался из каюты сонный голос.

— Лейтенант, — негромко ответил Берт Эрвийяр по-английски.

— Что случилось?

— Тс-с-с, кэптн, не так громко. На борту творится какая-то чертовщина. Надо бы вам посмотреть.

— Сейчас выйду.

Послышались торопливая возня и лязг оружия. Через узкую щель было видно, что Шутер зажег свечу.

— Осторожно! — прошептал Сюркуф. — Он не должен стрелять, а то разбудит своих людей. Хватай его сразу за обе руки, — сказал он немцу, — А ты, Эрвийяр, бери его за глотку. Об остальном позабочусь я.

Засов отодвинулся, дверь открылась, и на пороге появился Шутер. Со шпагой на поясе, в каждой руке по пистолету с невзведенными, к счастью, курками. Не успели его глаза приспособиться к ночной темноте, как он был схвачен за обе руки и за горло. Пистолеты выскользнули из его рук, а из глотки вырвался только легкий клекот. Его затолкали обратно в каюту, уложили на койку, связали и заткнули рот кляпом.

Тот же самый спектакль разыграли и с лейтенантом Шутера, спавшим на юте по левому борту. Затем немец провел их к крюйт-камере и оружейной кладовой. Здесь также все прошло абсолютно гладко.

До сих пор им сопутствовала удача. Теперь предстояло управиться с людьми Шутера. Немец заверил, что все они безоружны и спят сейчас беспечно в своих подвесных койках. Поэтому парни Сюркуфа зарядили найденные на «Орле» ружья и через фарлюк спустились в кубрик[182].

Чадящая масляная коптилка скупо освещала нижнее душное помещение со множеством подвесных коек. Пробраться бесшумно по узкому скрипучему трапу[183] не удалось. Кое-кто из матросов проснулся, а один из них разразился с досады длинным замысловатым проклятием. Поначалу он решил было, что его разбудила сменившаяся палубная вахта, однако, увидев чужих людей, быстро выскочил из койки и закричал, поднимая остальных.

Но у входа уже стоял Сюркуф с отобранными у их капитана пистолетами.

— Всем оставаться на местах! — приказал он громовым голосом. — Я — капитан Сюркуф, и ваш корабль теперь в моей власти. Кто рискнет сопротивляться, будет повешен на рее!

Услышав имя Сюркуфа, изготовившиеся было к бою пираты безвольно опустили руки. Ни один матрос из перепуганного экипажа «Орла» не отважился произнести в знак протеста хотя бы слово. То, что происходило сейчас, казалось им совершенно невероятным, ни на что не похожим. И тем не менее они воочию видели перед собой грозного приватира и его отважных парней. Не вдруг осознали они свое положение, ведь «Орла» не брали на абордаж, а по мокрой одежде французов было видно, что те добрались сюда вплавь.

— Вы сдаетесь безо всяких условий, — продолжал Сюркуф, — и по одному поднимаетесь на палубу. Вперед, марш!

Он подхватил стоящего рядом с ним матроса и подтолкнул к трапу. Потрясенный парень безропотно повиновался. Его примеру последовали и остальные. Один за другим они поднимались на палубу и, не успев толком оглядеться, оказывались уже связанными. Затем их отправляли в балластный трюм[184], где и держали под строгим надзором караульного.

Теперь Сюркуфу оставалось только известить «Сокол» об одержанной победе. Он приказал выпустить несколько ракет, найденных в крюйт-камере, и дать пушечный выстрел. Сигнал заметили, и через полчаса французский бриг уже бросил якорь рядом с «Орлом». Сюркуф обстоятельно осмотрел захваченный корабль и распорядился поднять на борт оставленные у берега шлюпки. Операция против «Орла» успешно завершилась.

Однако где же захваченный Шутером миссионер? Никто из команды вразумительного ответа на этот вопрос не дал. Не действовали ни просьбы, ни угрозы — все упорно отмалчивались. Молчал и допрошенный лейтенант. Тогда Сюркуф послал за капитаном, который все еще лежал связанным в своей каюте. Сюркуф встретил его на палубе в окружении всех своих парней.

Глаза Шутера сверкали, лицо от гнева пошло красными пятнами. Он раздраженно заорал:

— Что здесь творится? Кто посмел распоряжаться на моем корабле?

— На вашем корабле, мистер Шутер? — вопросом на вопрос ответил Сюркуф. — Полагаю, что теперь он — мой!

— Какая наглость! Кто вы такой?

— Я — Робер Сюркуф, подданный Франции, а корабль у правого борта — мой «Сокол», знакомства с которым вы так добивались, надеюсь, вы благодарны мне за то, что я избавил вас от хлопот разыскивать меня?

Услышав имя победителя, капитан побледнел, однако это было единственным признаком его испуга.

— Робер Сюркуф? Гм-м… Да. Припоминаю, что слышал однажды это имя. Вы — моряк?

— С самого малолетства.

— Что вы ищете на борту «Орла»?

— Я ищу капитана Шутера.

— Ну вот он перед вами. Что дальше?

— Дальше я ищу одного священника, миссионера, которого вы увезли силой с Явы несколько дней тому назад. Не будете ли вы так любезны назвать его теперешнее местопребывание?

— Нет, я не буду так любезен, господин Сюркуф! Я обязан…

— Ха! — оборвал его Сюркуф резким окриком. — Мне плевать на то, что вы кому-то изволите быть обязанным. Где миссионер?

— Какому-то Сюркуфу капитан Шутер отвечать не намерен.

— Ну ладно… Вы — мой пленник. Отвечать отказываетесь. Видимо, придется развязать вам язык. Лейтенант Эрвийяр! Всыпьте этому человеку линьком тридцать горячих по голой спине!

Услышав этот приказ, Шутер яростно топнул ногой.

— Что вы сказали? — заорал он, дрожа от гнева. — Вы намерены выпороть меня?! Меня, офицера!!! Капитана «Орла», перед которым трепещет любой враг!

Сюркуф невозмутимо пожал плечами:

— Надеюсь, вы не считаете меня и моих парней людьми, которые станут пугать вас попусту? Да, я велел развязать вам язык, и я добьюсь этого хоть линьками, хоть «кошкой»!

Вместо ответа у Шутера вырвался хриплый крик. Затем, сглотнув слюну, он визгливо завопил:

— Нет, вы не решитесь на это! Существует же еще международное право! Я не пират, а приватир, снабженный полноценным каперским патентом! Месть моя будет ужасной. Вы захватили мой корабль, и с этим я сейчас ничего не могу поделать: за ротозейство приходится расплачиваться. Но вы обязаны отпустить меня в ближайшем порту, и тогда я покажу вам, что значит угрожать человеку моего ранга линьками!

— Я вижу, что гнев дурно влияет на ваш разум, — ответил Сюркуф. — Да, существует международное право. Именно оно и запрещает каперу действовать по-пиратски. А от каждого честного капитана требует поступать с любым пиратом, как с морским разбойником. А у меня есть доказательства, что вы нападаете на безоружных колонистов и убиваете мирных мореплавателей, сдавшихся вам безо всякого сопротивления; что вы ведете истребительную войну против священников, не имеющих иного оружия, кроме слов любви и увещеваний. Ваша месть меня не страшит: я вовсе не должен высаживать вас в ближайшем порту. Более того, я имею полное право и даже обязан отправлять любого морского разбойника на виселицу.

С вами же, как видите, я еще объяснялся, и притом слишком долго. Дальнейшая ваша судьба может решиться двояко. Вы отвечаете на мои вопросы, и тогда я передаю вас губернатору ближайшего к моему курсу французского владения как пленного пирата и прошу отдать вас в руки правосудия. Ну, а предпочти вы молчание, я прикажу сперва высечь вас, затем подвергнуть килеванию[185] и, наконец, если и это не даст результата, повесить на рее.

— Только попытайтесь! — заорал обезумевший от ярости Шутер. — Это для вас плохо кончится!

— Лейтенант Эрвийяр, вперед! — приказал Сюркуф.

По приказу лейтенанта трое дюжих парней подхватили Шутера и, притащив его на бак, безо всяких церемоний сорвали с него рубашку.

— Бой мой, они и в самом деле осмелятся! — взревел Шутер. — Ведите меня обратно, я согласен отвечать!

Доставленный обратно, он показал, что сегодня утром священник был передан диким даякам-сакуру[186].

— Какую цену вы за него получили? — осведомился Сюркуф.

— Мешок с золотым песком, который вы нашли в моей каюте.

— Где живут эти даяки?

— Я шел к ним на шлюпке от устья реки более часа.

— Хорошо, действуя в ваших же интересах, я требую от вас назвать мне одного из ваших людей, способных пойти посланцем к даякам. Мешок он должен взять с собой, но сопровождать его будут двое моих парней, имеющих опыт общения с туземцами. Назовите же имя.

— Рулевой Харкрофт.

— Прекрасно. А теперь я хочу представить вам одного славного парня, который на себе испытал, что вы — морской бандит, и благодаря которому мы так быстро и успешно вышли вам в кильватер[187].

— Хольмерс! Мерзавец! — завопил пленник и взметнул кулаки связанных рук, пытаясь ударить матроса, однако был схвачен и по приказу Сюркуфа переведен на «Сокол».

Едва забрезжил рассвет, спустили шлюпку, чтобы доставить на берег троих посланцев — рулевого Харкрофта, утверждавшего, что он вел прежде переговоры с вождем даяков Каримой, и двоих сопровождающих его людей, которые достаточно понимали по-малайски, чтобы держать Харкрофта под контролем.

Договорились, что Сюркуф ждет до полудня, после чего, считая невозвращение их к этому сроку сигналом бедствия, должен спешить им на помощь. Проводником в этом случае вызвался быть немец Хольмерс, рассказавший, что в прошлый раз высаживался на берег вместе с Шутером и хорошо запомнил местность. С учетом этого Сюркуф и разработал свой план.

Стрелки часов приближались к двенадцати, а посланцы все не возвращались. Сюркуфу стало ясно, что придется снаряжать военную экспедицию. Командование обоими кораблями он передал лейтенанту, сам же возглавил десант из двадцати отборных парней. Все они были хорошо вооружены и, несмотря на жару, натянули на себя три комплекта одежды, чтобы хоть как-то защититься от отравленных стрел даяков. Корабли покинули стоянку и бросили якоря у самого устья реки, чтобы в случае необходимости можно было обстрелять берег из пушек. Затем спустили шлюпку, и Сюркуф приказал отвалить.

Берег оказался узкой песчаной полоской, лишенной какой бы то ни было растительности. Сразу за ней начинались сплошные джунгли с причудливо переплетенными лианами, продраться сквозь которые стоило огромного труда.

Деревья здесь росли самые диковинные. Одно из них, высотою около сотни футов, имело в обхвате не менее двух десятков футов. Его белая кора была изрезана трещинами, а плоды достигали размеров сливы. Это был зловещий анчар, обладающий молочно-белым соком, одни только испарения которого уже вызывали у людей болезненные опухоли. Росли здесь и дикий имбирь — кассамумер, и кустистый испанский перец — жгун. Из этих и еще кое-каких растений туземцы Зондского архипелага приготовляют свой страшный яд для стрел. Готовят его следующим способом. Берут сок анчара, добавляют по одной десятой доле сока индийского калгана, имбиря-кассамумера и арума, луковый сок, немного свежеразмолотого черного перца и тщательно перемешивают все это. К смеси добавляют сок из коры рвотного орешка и семечки перца-жгуна, вызывающие сильное брожение. Когда смесь от брожения начинает шипеть, ее процеживают — и яд готов. Принятый в мелких дозах, он вызывает только сильную рвоту, попади он, однако, в кровь — неминуема быстрая смерть.

Хватало в джунглях и зверья, в чем моряки могли убедиться по огромным следам носорогов, ведущим вверх по течению реки. По ним-то и повел отряд проводник Хольмерс. Опасность подстерегала моряков на каждом шагу, и Сюркуф выслал вперед для разведки дороги дозор из пяти человек.

Прошло почти полчаса, когда от дозора поступил сигнал, что они видят нечто заслуживающее внимания. Остальные быстро подтянулись к ним, заняв позицию на довольно просторной площадке на берегу речки. Справа площадку замыкала река, слева — густые джунгли, а спереди — несколько шеренг вооруженных даяков, расположившихся также и на другом берегу речки. Они уже заметили европейцев и, издавая пронзительные крики, воинственно потрясали своими копьями и духовыми трубками для метания отравленных стрел.

— Ну, вот они и перекрыли нам фарватер, — проворчал великан-канонир, снаряженный ружьем и огромной дубиной. — Я думаю, пора на них навалиться, капитан!

— Нет, — ответил Сюркуф. — Мы ведь не знаем, дружески они к нам настроены или враждебно.

Сюркуф отослал часть своих людей назад, сам же с Хольмерсом и еще тремя матросами двинулся дальше и остановился лишь в сорока шагах от даяков. Даяки поняли его намерение и тоже выслали вперед пятерых своих воинов. Один из них поднял вверх копье и крикнул:

— Ада туан-ку?

Слова эти означали: который из вас мой господин? Обращение это считалось знаком вежливости и позволяло надеяться, что враждебных намерений даяки не имеют.

— Я — вождь этих людей, — с грехом пополам подбирая слова, по-малайски ответил Сюркуф. — Что вас привело сюда?

— Мы хотим встретить тебя, — последовал ответ.

— Откуда вы узнали, что мы идем?

— Те трое, что ты послал, сказали нам об этом.

— Где они?

— Их теперь только двое, и они у нас под караулом.

— Почему только двое?

— Они убили нашего человека. Они пришли к нам, чтобы потребовать обратно миссионера. Я — вождь. Они хотели вернуть мне золото, но я потребовал у них ружье со свинцом и порохом. Они не соглашались, а, увидев миссионера, попытались убежать вместе с ним. Мы воспротивились. Тогда один из них вытащил нож и убил им сына моего брата. Брата с нами не было. Поэтому я схватил свое копье и ткнул им этого человека в руку. Он умер, потому что копье я макал в яд тапу-упас[188]. Потом мы связали двух остальных. Они лежат в моей хижине. Ты можешь их увидеть.

Слова даякского вождя звучали правдиво. Посланцы Сюркуфа действовали неосторожно.

— А что вы требуете за миссионера теперь? — спросил Сюркуф.

— То, что я сказал. Я никогда не менял своего слова. Но за убитого ты должен нам заплатить.

— За него уже заплачено, ведь ты лишил жизни его убийцу. Однако я не возражаю, назначай цену.

— Это сделает его отец, сидящий у тела сына в моей хижине. Ты должен пойти с нами.

— Обещаешь мне полную безопасность?

— Да. Ты будешь гостем.

После недолгого пути вверх по течению реки европейцев повели на поляну, где под деревьями приютились незатейливые жилища даяков. В большой хижине, принадлежащей вождю, собрался совет самых почтенных людей племени. Явился и брат вождя, с головы до ног обвешанный всяческими знаками траура. За все время переговоров он не вымолвил ни слова.

Первым делом Сюркуф пожелал увидеть миссионера и обоих посланцев. Вождь не возражал.

Священника доставили, и капитан сразу узнал в нем брата Мартина. Тот остановился у входа, удивленно озираясь и не веря, что видит здесь европейцев, появление которых, как он надеялся, могло предвещать счастливые перемены в его судьбе. Бросив взгляд на капитана, он мгновенно понял, что перед ним кто-то знакомый. Но кто? Тщетно напрягал он память.

— Меня зовут Сюркуф, — подсказал капитан.

— Робер Сюркуф! Теперь я узнал вас! Борода, ореховый загар — и все равно это вы. Дайте же мне обнять вас!

Миссионер поведал Сюркуфу о своих приключениях. До Италии он добрался тогда вполне благополучно и вскоре покинул Европу, чтобы заняться в Индии обращением язычников в святую веру. Он претерпел много невзгод, но хуже всего пришлось ему на борту «Орла». В конце концов, его еще и продали даякам, и те не преминули бы принести его в жертву на каких-нибудь похоронах.

Когда привели пленных посланцев, оказалось, что оба они парни с «Сокола», а от яда погиб англичанин Харкрофт, очертя голову схватившийся с даяками, чтобы завоевать доверие Сюркуфа.

Начались переговоры. Вождь Карима не любил уверток и тратить время понапрасну был отнюдь не расположен.

— Мы хотим побеждать наших врагов, а для этого нам требуется оружие, — без обиняков заявил он. — Я скажу тебе, что ты должен нам дать: ружье, порох и свинец за убитого, ружье, порох и свинец за миссионера. Потом я покажу тебе золотой песок и красивые камни, которые мы нашли в горах. И ты должен мне сказать, сколько ружей, пороха и свинца, топоров и ножей сможешь нам за все это дать. Мы охотно взяли бы также ткани и одежду. Затем мы мирно разойдемся, и я буду рад, если ты придешь снова или пришлешь своего посланца.

Сюркуф был несколько удивлен этим, сулящим немалые выгоды, предложением.

— Ты сказал мудро и честно, как истинно великий вождь. Страна, из которой я пришел, может дать тебе все, в чем ты нуждаешься: защиту от твоих врагов, оружие, одежду, всякую утварь. Твои слова сделали меня твоим другом. Я дам тебе все, что ты требуешь.

Немного спустя Сюркуф со своими людьми и Карима с даяками тронулись в путь. На подходе к морю они увидели, как от «Сокола» отвалили шлюпки, чтобы доставить их на борт. Даяки получили сполна все, что им было обещано и выторговано за золото.

Сюркуф провел в бухте Сакуру три дня и ушел, сердечно распрощавшись с малайцами.

В Париже

Консульство стало империей, и сделавшийся великим маленький корсиканец окружил себя роскошным двором. Вся Европа внимала его голосу, и только гордый Альбион нарушал стройный лад этого политического концерта.

Французские гавани уже несколько лет были столь плотно блокированы англичанами, что ни единому французскому кораблю не удавалось проскользнуть в море. Блокада существенно стесняла французскую торговлю. Впрочем, и колоний у Франции почти не осталось — они стали английскими.

Планы Наполеона высадиться на побережье Великобритании не сбылись. Не было хорошего флота и людей, чьи имена могли бы стать в одном ряду с британскими адмиралами.

И все же еще в 1801 году Наполеон мог стать владельцем изобретения, с помощью которого нагнал бы страха на Англию. Знаменитый американский механик Роберт Фултон прибыл в Париж, чтобы доказать, что корабли могут двигаться силой пара. Опыты его, однако, тогда остались без внимания. Тогда Фултон уехал в Англию, но и там лавров, увы, не стяжал.

И все же он не оставил свой проект и через два года снова появился в Париже.

Он провел по Сене свой первый опытный паровой бот, но заинтересовать этим никого и на сей раз не смог. Тогда изобретатель обратился прямо к первому консулу и был удостоен аудиенции. Они встретились в кабинете Бонапарта в Тюильри.

— Без сомнения, без силы пара судоходству не обойтись, — сказал Фултон после долгих обсуждений его изобретения. — Маневренность судна возрастет во много раз, ведь оно не будет более зависеть от ветра и парусов. Флот государя, который первым построит паровые военные корабли, сразу станет самым сильным в мире.

Консул выслушал его молча, с саркастической улыбкой на губах, затем взял Фултона за рукав и подвел к окну. Указывая на прохожих, спешащих по своим делам мимо дворца, он спросил с усмешкой:

— Вот, видите новейшее изобретение во рту многих этих людей?

— Вижу, — ответил Фултон. — Это сигары, теперь их начали курить и во Франции.

— Вот-вот! Все эти курильщики — живые паровые машины. Они выпускают пар, и только!

— Осмелюсь заметить, что дым — не пар. Пара при курени сигар не бывает.

— Пар или дым, — брови первого консула сердито насупились: он не привык, чтобы его поправляли, — не всели равно! Откуда в сигарном дыму может взяться сила, способная двигать корабль? Это же смешно!

Наполеон отступил от окна и ледяным тоном произнес:

— Я далек от того, чтобы вверять свою судьбу вашему пару. Мне подробно доложили о сути вашего изобретения, и я вынужден разочаровать вас — я не на вашей стороне.

Фултон вышел. Снова неудача, а он так надеялся на эту встречу. Не на высоте, впрочем, оказался и консул. Наполеон и представить тогда не мог, что полтора десятка лет спустя, ссыльным императором, он с горечью будет вспоминать об этом роковом часе.

Вспомнить же о своем просчете ему пришлось значительно раньше: всего через каких-нибудь полтора года. Провозглашенный к тому времени императором, Бонапарт собрал близ Булони значительные группы войск, чтобы осуществить высадку в Англию. В ответ на это англичане так ужесточили блокаду французских портов, что ни одному французскому кораблю выскользнуть в море больше не удавалось. Морской министр не знал ни минуты покоя и едва ли не ежедневно совещался с императором, не приходя при этом, однако, к обоюдному согласию.

Во время одной из таких бурных дискуссий, когда речь вновь пошла о блокаде французских портов, министр сказал:

— Положение наше, нет слов, бедственное, но тем радостнее узнавать, что не перевелись еще смелые и хваткие люди, способные разжать мертвую хватку британских морских псов.

— Кто это? — сверкнул глазами император. — Неужели Уге наконец-то решился?

Генерал Уге был одним из немногих французских моряков, которым удавались иной раз отдельные операции.

— Нет, — ответил министр. — Это нечто иное, почти целый маленький морской роман.

— Так расскажите же, хоть я и не любитель романов.

— Один фрегат из английской эскадры коммодора Дэнси высадил десант на остров Белль-Иль, возле Ле-Пале. Пока команда находилась на берегу, подошел небольшой бриг под английским флагом, стал борт о борт с фрегатом и захватил его. На обоих кораблях подняли французские флаги, и бриг ушел вместе с захваченным фрегатом. На другое утро этот самый фрегат, ведя за собой, словно пленника, бриг с нидерландским флагом, лихо подошел к английской эскадре, крейсирующей у Бреста. На мачте его гордо реял «Юнион Джек»[189], и все капитаны, опознавшие фрегат, решили, что он прислан коммодором Дэнси с пакетом к командиру эскадры и по пути захватил «голландца» с грузом для Франции.

А дальше происходит вот что. Фрегат, как положено, дает салют, и все корабли эскадры отвечают. Он подходит к флагману и проводит маневр, будто собирается лечь в дрейф. И вдруг английский флаг ползет вниз, а на мачту взбирается французский. То же и на бриге. Оба корабля выпаливают всем бортом по гигантскому корпусу английского флагмана — линейного корабля со ста двадцатью пушками, мигом набирают ход и благополучно уходят к Ле-Гуле, под защиту береговых батарей. Англичане, разумеется, бросились в погоню, но, попав под огонь батарей, вынуждены были отвернуть.

Глаза императора сияли.

— Что за геройская схватка! Просто не верится!

— Сир, я рассказываю о реальном событии.

— Однажды я и сам был свидетелем подобной отважной эскапады. Один молодой моряк захватил английский корабль и прошел на нем, совершенно не таясь, сквозь весь флот адмирала Худа. Этого человека зовут Робер Сюркуф. А как зовут вашего капитана?

— Вы уже назвали его, ваше величество.

— Надо попытаться разыскать этого Сюркуфа и дать ему пока что линейный корабль, а потом и эскадру.

— Я благодарю ваше величество от его имени. Он доставил нам не только взятый с боя фрегат, но и донесения, письма и деньги с Иль-де-Франса[190] и Бурбона[191]. Губернатор Иль-де-Франса сообщает, что, находись этот молодой бретонец на своем настоящем месте, он мог бы стать для англичан подлинной грозой.

— Как, вы знаете его?

— Извините, сир! Я позабыл сказать, что он вчера просил меня об аудиенции, которую я обещал ему сегодня. Он здесь, чтобы ходатайствовать о процессе против губернатора Иль-де-Франса, который отказывается выплатить его долю за несколько призов. Около полутора миллиона франков.

— Он выиграет этот процесс?

— Не сомневаюсь ни на минуту.

— Нельзя ли мне как бы случайно увидеть этого Сюркуфа?

— Прикажите, сир, на какое время я должен назначить встречу?

— На одиннадцать часов утра. Позаботьтесь и о том, чтобы он был точен. Как обстоят дела с его долей за последний фрегат?

— Мои люди уже занимаются оценкой корабля.

— Можно обойтись и без этого. Я сам вознагражу Сюркуфа.

В предместье Пуассонье была гостиница, хозяин которой, как было известно, предпочитал иметь дела только с солидными гостями. Это был дядюшка Кардитон. Любому, кто соглашался его слушать, старик с удовольствием рассказывал, что прежде владел таверной в Тулоне, однако с помощью знаменитого капитана Сюркуфа столько преуспел в своих делах, что смог перебраться в Париж и купить эту красивую гостиницу.

Со вчерашнего дня дядюшка Кардитон пребывал в приподнятом настроении: у него остановился Робер Сюркуф, и не один, а вместе со своим лейтенантом Бертом Эрвийяром, парусным мастером Хольмерсом и еще с несколькими людьми с «Сокола».

Когда капитан вернулся с прогулки, хозяин подал ему письмо на роскошной хрустальной тарелке, ибо полагал, что с письмом министра следует обходиться иначе, чем со всякими обычными бумагами. Сюркуф вскрыл пакет и нашел в нем приглашение прибыть завтра к морскому министру точно в половине одиннадцатого.

Министр принял его весьма любезно.

— Я позволил себе пригласить вас сегодня не для того, — начал министр, — чтобы обсуждать ваши дела, а затем, чтобы посоветоваться с вами о некоторых навигационных проблемах, касающихся плавания в почитаемых вами районах Мирового океана.

Затем он вытащил несколько карт, между обоими моряками завязалась оживленная беседа, и министр не скрывал своего интереса к молодому моряку.

Внезапно отворилась дверь, и слуга доложил о прибытии императора, который тут же вошел в кабинет.

— Ваше превосходительство, — сказал Наполеон, — я приехал лично, чтобы решить один очень важный вопрос. Ах! — прервал он себя. — Вы заняты?

— Я уже закончил и весь к вашим услугам, сир.

Император впился глазами в Сюркуфа, стараясь угадать, какое впечатление произвело на того внезапное появление французского вождя. Бонапарт полагал, что капитан придет в замешательство, однако ошибся: тот и бровью не повел, только отступил с глубоким поклоном в сторону и устремил взор на министра, ожидая слов прощания.

— Капитан Сюркуф, ваше величество, — представил его министр.

— Капитан? — холодно спросил Наполеон и резким голосом, будто собираясь объявить выговор, добавил: — Кто произвел его в капитаны?

— Не Франция, сир, нет. Морской обычай! — с достоинством ответил Сюркуф. — Те, что почтили меня этим высоким словом, возможно, и не знали никакого другого, более подходящего. Времена, когда достаточно было называть любого просто гражданином, давно прошли.

— Тоскуете по тем временам? — спросил Наполеон отрывисто, желая обескуражить собеседника.

— Прежде всего я тоскую по счастью для моего отечества, — спокойно ответил Сюркуф.

— А что для этого требуется?

— Мир и широкая дорога для всех добрых творений человеческих рук и духа.

— А если жить в мире невозможно?

— Тогда следует добиваться мира достойными средствами, употребляя их с умом и предприимчивостью.

— Каперство вы тоже считаете одним из этих достойных средств? — с улыбкой спросил император.

— Нет, — прозвучал честный ответ. — Я — капер, но не чувствую за собой вины и греха, потому что я — червь, извивающийся под вражеской пятой, червь, которому не даны ни львиные зубы, ни медвежьи когти.

— И все же вы весьма опасный червь, — не удержался от реплики Наполеон. — До нас доходили вести о ваших подвигах. Почему вы не вступили в военный флот?

— Тот, кто указывает мне на дверь, не должен ожидать, что я вновь постучу в нее. Я сражаюсь за свое отечество, хотя оно и отвергло меня. Я навсегда останусь верным ему, даже если оно порой и довольно неучтиво обходится со мной.

— Говорят, вы ведете процесс?

— Меня незаконно лишают моей собственности.

— Я убежден, что справедливость восторжествует. Мы еще увидимся с вами. О времени встречи вас известят, — сделав прощальный жест рукой, император проводил Сюркуфа любезной улыбкой.

Несколько дней спустя дядюшка Кардитон был немало удивлен, увидев перед своей гостиницей карету, из которой вылез адъютант императора. Тот наказал хозяину передать Сюркуфу, что его величество соблаговолил назначить ему аудиенцию завтра в полдень.

На другой день Сюркуфа приняли в том же самом кабинете, где Наполеон, будучи еще консулом, принимал Роберта Фултона.

— Капитан, я позаботился о вашем деле. Спорную сумму вам выплатят, как только вы пожелаете, — сказал Наполеон и остановился, явно ожидая, что в ответ польется поток благодарностей.

Однако моряк не был обучен политесу.

— Благодарю, сир! — просто ответил он. — Но французский суд столь справедлив, что вашему величеству, право, не следовало обременять себя еще и моими заботами.

— Не понимаю вас, — резко бросил император. — Благодаря мне ваше дело решилось быстрее, чем оно прошло бы через суд, хотя результат, конечно, был бы тем же самым. Равным образом дело обстоит и с фрегатом, стоимость которого уже подсчитали. Возьмите этот бумажник. В нем сумма, которую вы требовали.

Наполеон взял со стола бумажник и протянул его Сюркуфу. Тот принял его с поклоном и учтиво сказал:

— Еще раз благодарю ваше величество. Теперь я могу вернуться к исполнению своего долга.

— Вы хотите покинуть Францию, когда все гавани блокированы и ни один корабль не может выйти в море?

— Сир, — улыбнулся Сюркуф, — я пришел сюда, несмотря на блокаду, и снова уйду в море, когда будет нужно.

— Прекрасно! Есть ли у вас желание, которое я мог бы исполнить?

— Целых два, ваше величество. Первое касается моего лейтенанта Берта Эрвийяра. Он — сотоварищ всех моих побед и вполне созрел для самостоятельного командования кораблем.

— Он получит фрегат, который вы вместе с ним захватили у англичан. А ваша вторая просьба?

— Вторая просьба касается моего парусного мастера. Он — немец, но весьма поспособствовал мне в захвате «Орла». С тех пор он оказал Франции немало услуг: на каждом вражеском корабле, который я брал, первым был он. Он спит и видит родину и просил меня ходатайствовать перед вашим величеством о вашем высочайшем заступничестве.

— Капитан, я не распоряжаюсь на родине этого человека, но, несомненно, он должен иметь возможность вернуться туда. О его желании я поставлю в известность кого следует. Но при этом ему и самому нужно написать прошение своим властям, и я убежден, что отказа он не получит.

— Милость вашего величества безгранична! Сердечно благодарю вас!

— А для себя вы ничего не хотите?

— Сир, дайте нашему отечеству мир, в котором оно так нуждается.

— Вы ничего не просите для себя, для отечества же — больше, чем я способен дать. Однако я не ошибся в вас. Дайте мне один совет, как тогда, под Тулоном.

— Я не мастер давать советы императору. С гражданином полковником Бонапартом я мог бы говорить безо всяких околичностей, но сегодня я могу только напомнить о причинах, которые удерживают меня от вступления в военный флот, и оставаться приватиром.

— Я без гнева приму любые ваши суждения, Сюркуф. Вы знаете о том, что у меня есть намерения высадиться в Англии?

— Я знаю, что вы собираете войска в Булони, но так же хорошо знаю и то, что в Англию эти войска не войдут. И мое утверждение основано на серьезных доводах. Где французские моряки, способные открыть нам путь в Англию, отогнав врагов от наших блокированных гаваней и пустив на дно их эскадры? Где корабли, необходимые для этого? Нужны долгие мирные годы, чтобы французский флот залечил нанесенные ему раны… Сир, почему вы пренебрегли Робертом Фултоном? Я не прорицатель, но утверждаю, что в ближайшие годы пар погонит по всем морям гигантские корабли. И тогда вы будете сожалеть, что упустили возможность стать самым могущественным монархом.

— Ах, этот Фултон! Он — мечтатель, и его мечтания, видимо, настолько завораживают, что вскружили голову даже вам.

— Ваше величество, вы настояли, чтобы я говорил, и могли убедиться, что я не говорю того, в чем сам не уверен до конца. Я простой здравомыслящий моряк, а не царедворец. И если уж фантазировать, то мне хотелось бы представить, что я говорю всего лишь с гражданином полковником Бонапартом…

Истек уже добрый час, и дядюшка Кардитон каждую минуту поглядывал на дверь, боясь пропустить появление капитана. Но когда Сюркуф наконец вернулся, лицо у него было озабоченное. Он дружески кивнул дядюшке Кардитону и, не говоря ни слова, поднялся в свой номер. И сразу же в дверь к нему постучали Эрвийяр и Хольмерс. Обоим не терпелось узнать о результатах аудиенции.

— Ты так долго был у императора? — спросил лейтенант.

— Разумеется, месье капитан.

— Что? Как? Какого капитана ты имеешь в виду?

— Капитана второго ранга и командира фрегата Берта Эрвийяра, которого я и поздравляю сердечно с этим знаменательным событием.

Эрвийяр все никак не мог взять в толк, что произошло, пока Сюркуф не рассказал со всеми подробностями о его производстве в офицеры, а когда наконец понял, то повел себя совсем не так, как предполагал Сюркуф.

— Ты тоже вступаешь в военный флот? — осведомился Эрвийяр.

— Нет, я возвращаюсь в Индию.

— Тогда я иду с тобой. Не нужен мне их фрегат!

— Все уже решено. Император высочайше соизволил собственноручно выплатить мне наши призовые деньги. Посмотри, сколько их!

Наполеон и в самом деле расплатился с ними по-императорски. А когда Сюркуф рассказал, что и судебное дело уже, можно сказать, решено в их пользу, радость Эрвийяра удвоилась. Ликовал от души и Хольмерс.

— Твой дела тоже обстоят не худо, парусный мастер, — протянул ему руку Сюркуф. — Ты сможешь вернуться домой, император намерен поддержать твое ходатайство.

Немец прослезился от радости.

— Сегодня мне пришлось выдержать сражение между честолюбием и верностью, — признался Сюркуф. — Император не пойдет в Англию. Я полагаю, что он перенацелит свои планы на Австрию и Россию. Мне предложили командовать эскадрой в Средиземном море, но я отказался, потому что признаю врагом только Англию и не буду сражаться против других держав.

— Наверное, он разгневался на тебя? — спросил Эрвийяр.

— Нет, напротив, попрощался со мной весьма милостиво. Наполеон — это блестящий ум, колоссальная одаренность, военный гений, но он погибнет, потому что путь для достижения своей цели выбрал неверный.

На другой день дядюшка Кардитон снова едва успевал переводить дыхание от распиравшей его гордости: подъехало несколько экипажей, из которых вышли господа в роскошных мундирах. Они велели проводить их к Сюркуфу, а полчаса спустя дядюшка Кардитон, захлебываясь от восторга, рассказывал всем своим гостям о том, что капитану Сюркуфу вручили от имени императора крест Почетного легиона и сверкающую драгоценными камнями шпагу. Какая честь, какая высокая честь! И такой человек живет не где-нибудь, а в его, дядюшки Кардитона, гостинице!

А неделю спустя Сюркуф прибыл в Брест. Ему удалось провести англичан и выйти в море на «Соколе». Берт Эрвийяр провожал его только до Бреста. Он уступил настояниям своего прежнего капитана и принял командование фрегатом. Парусный мастер Хольмерс оставался еще некоторое время в Париже у дядюшки Кардитона, пока не получил разрешения вернуться на родину. Сюркуф позаботился и о дальнейшем его безбедном житье.

В июле 1815 года звезда Наполеона окончательно закатилась. На корабле «Беллерофонт» его как пленника доставили в Англию. В Канале[192] он впервые увидел идущее им навстречу паровое судно. Обернувшись к стоящему рядом Манселону, Наполеон печально сказал:

— Выпроваживая Фултона из Тюильри, я выпустил из рук своих императорскую корону.

И на Святой Елене, покинутый всем миром и беспрестанно горько обижаемый английским губернатором Гудоном Лоу, стоя однажды на скале и устремив взгляд на север, за море, он положил руку на плечо верному Бертрану и сказал, тяжело вздохнув:

— Да, Робер Сюркуф оказался прав. Единственным моим врагом была Англия. Этот отважный каперский капитан знал правильный путь к победе и счастью. Прощай, моя милая Франция!

Примечания

1

Сиди — мой господин (араб.).

2

Гяур — неверный.

3

Эфенди — почтительное обращение к ученому, образованному господину (тур.).

4

Джехенна — ад, преисподняя, геенна (араб.).

5

Джебель — гора; Джебель-Орес — горный массив в системе Самарского Атласа; Крис, Дгаше, Кбилли — поселки на юге Туниса.

6

Бурнус — длинная накидка с капюшоном у кочевников.

7

Дженнет — рай (араб.).

8

Дедджел — персонаж религиозного фольклора, аналогичный Антихристу.

9

Май подразумевает под ними мандеев, поклонников сабеизма, соединяющего в себе черты христианства и древневавилонских верований.

10

Хаджи — человек, совершивший паломничество в Мекку (хадж).

11

Кааба — храм в Мекке, главное мусульманское святилище.

12

Вади — сухие русла рек в пустыне, достигают подчас сотен километров.

13

Талеб — ученый (араб.).

14

Белад-эр-Рум — Европа (араб.).

15

Эль-бюдж — бородач, хищная птица-падальщик (араб.).

16

Машалла — междометие, выражающее восторг или удивление.

17

Боже милостивый! (араб.).

18

Инглис, ингли — англичанин, англичане (араб.).

19

Немей, немче — немец, немцы (араб.).

20

Хеджин — быстроходный верблюд (араб.).

21

Тахир — чистый, незапятнанный (араб.).

22

Аллах велик! (араб.).

23

Штуцер — нарезное ружье, заряжаемое со ствола.

24

Мир вам! (араб.)

25

Бени-закса — саксонец (араб.).

26

Гафса — город в Тунисе.

27

Бир-Соиди — поселок с колодцем.

28

Прекрасно (араб.).

29

Фенек — пустынная лисичка с большими ушами.

30

Во имя Аллаха! (араб.)

31

Фатиха — первая сура Корана; читается за упокой души умершего.

32

Хабир — сведущий, знающий (араб.); тем же словом называют специалиста в любой области человеческой деятельности.

33

Векиль — министр, сановник при дворе падишаха; иногда употребляется в значении «градоначальник» (тур.).

34

В то время, как создавался роман, Тунис был французским и управлялся регентом.

35

Онбаши — десятник (тур.); военный чин, соответствующий капралу или ефрейтору.

36

Сака — армейский барабанщик (тур.).

37

Селямлык — мужская половина дома (тур.).

38

Французов и Англии (искаж. тур.)

39

Кейф — слово, в арабском языке имеющее значение «удовольствие», «наслаждение».

40

Бей — господин, крупный феодал, вельможа (тур.).

41

Миралай — полковник (тур.).

42

Мокко — смесь сортов йеменского кофе.

43

Джебели — сорт табака.

44

Ага — хозяин, господин, уважаемый человек (тур.).

45

Франкистан — общее обозначение европейских стран на Ближнем Востоке, где со времен крестовых походов европейцев по традиции именовали франками.

46

Пиастр — турецкая серебряная монета.

47

Хедив — титул вице-короля Египта (тур.).

48

Мокаттам — гряда холмов на окраине Старого Каира, где расположена Цитадель.

49

Аконит — растение семейства лютиковых, содержит алкалоид аконитин, возбуждающий нервную систему, а затем действующий парализующе.

50

Кассия — род растений семейства бобовых.

51

Xаким — лекарь, целитель (устар. араб.).

52

Абракадабра — магическая формула, которой приписывалась чудодейственная сила.

53

С Богом! (араб.)

54

Ignatia — лекарственные семена растения семейства тыквенных.

55

Дахабия — ширококорпусное арабское палубное судно.

56

Донгола — историческая область на севере Судана между третьим и четвертым порогами Нила.

57

Булак — ныне район Каира.

58

Друз — приверженец одной из сект ислама.

59

Наполиум — немецкое диалектное произношение имени Наполеон.

60

Видимо, речь идет о 1871 годе — окончании франко-прусской войны.

61

Ютербог — городок близ Потсдама, Германия.

62

Скутари — старое название албанского города Шкодера.

63

Яшмак — вид чадры.

64

Бушприт — горизонтальный или наклонный брус, которым оканчивается форштевень судна.

65

Шелляль — пороги, водопад (араб.).

66

Свидетельствую, что существует только один Бог! (араб.)

67

Бимбаши — майор {тур.).

68

Арабский залив — одно из старых названий Суэцкого залива.

69

Келле — несчастный (араб.).

70

Бостанджи — огородник (тур.); автор использует это слово и в значении «садовник».

71

Безирган — купец, торговец (устар. тур.).

72

Язмакджи — писатель (тур.).

73

Аркадаш — товарищ, друг, приятель (тур.).

74

Гипт — Египет (тур.).

75

Мисри — мелкая египетская монета.

76

3акат — налог.

77

Факир — зд.: нищий.

78

Ханджар — кинжал.

79

Майнать — опускать {мор.).

80

Кварта — одна из фехтовальных позиций.

81

Азиз-кумахш — разнообразные подарки, свидетельства паломничества.

82

Янбу — ближайший к Медине порт на Красном море.

83

Мадаин-Салих — городок на севере Аравийского полуострова, славный своей историей.

84

Хан — постоялый двор для купцов.

85

Йодль — простонародная песня у горцев Альп.

86

Прессниц — город в Рудных горах, позже областной центр в Чехии.

87

Креозот — имеется в виду креозотовое масло, антисептическое средство.

88

Деведжи — погонщик верблюдов; владелец верблюдов (тур.).

89

Метрек — палочка-погонялка для лошадей и верблюдов.

90

Сераль — дворец или его покои.

91

Кади — мусульманский судья, выносящий решения на основе шариата, исламского права.

92

Мулла — служитель культа у мусульман.

93

Джезират эль-Араб — Аравия.

94

Клянусь Аллахом… (араб.)

95

Джерид — зд.: дротик.

96

Утром после брачной ночи муж, по мусульманскому обычаю, обязан подарить жене что-то ценное.

97

Учение ваххабитов возникло в XVIII веке в Неджде, в Саудовской Аравии. Ваххабиты распространили свое влияние на соседние территории и создали собственное государство.

98

Джамра — возвышенности к востоку от Мекки.

99

Ратам — дрок испанский, кустарник из семейства бобовых.

100

Белуджи — скотоводческий народ, населяющий районы Пакистана, Индии, Афганистана, Туркмении и Таджикистана.

101

Подайте кофе! (тур.).

102

Подайте табак! (тур.).

103

Traveller-Club — Клуб любителей приключений (англ.).

104

Girl-Robber — охота на женщин (англ.).

105

Fowling bulls — крылатые быки; имеются в виду шеду, персонажи ассиро-вавилонского искусства.

106

Хорошо! Англичанин… Дворянин… Джентльмен… (англ.).

107

Xамайль — талисман, амулет (араб.).

108

Харун ар-Рашид (786–809) — халиф из династии Аббасидов, популярный персонаж легенд и преданий «Тысячи и одной ночи».

109

Блохи, вши, комары! (англ.).

110

Баяр Пьер-Террай де — французский офицер, герой многих произведений; служа в войске Франциска I. сумел в одиночку защитить мостот двухсот врагов.

111

Кохели — скорее всего кохлани, самое древнее семейство арабских скакунов.

112

Мараме — головной платок (араб.).

113

Рафик — кровный брат (араб.).

114

Несчастный! (англ.).

115

Сарданапал — легендарный персонаж, которого традиция сделала царем Ассирии; был взбалмошным и трусливым правителем. Киаксар — царь Мидии. Алиатт — царь Лидии.

116

Битва при Галисе произошла 28 мая 585 г. до н. э. между царями лидийского и мидийского царств. Тогда действительно имело место солнечное затмение.

117

Набонид — последний вавилонский царь.

118

Насара — христиане (араб.).

119

Драгоман — переводчик при посольстве в странах Востока.

120

Имеется в виду Александр Македонский.

121

Хутейе, хелавийе — племена, относившиеся к низшим кастам, как парии в Индии.

122

Киркук и Сулеймания — города на северо-востоке Ирака. Керманшах — город на северо-востоке Ирана.

123

Дорифоры — «носящие копья», гвардия персидских владык.

124

Олоферн — главный военачальник Навуходоносора, предпринявший поход на запад.

125

Езиды — приверженцы религиозной секты, живущие на территории Ирака и Турции; их верование — смесь элементов зороастризма, христианства, ислама.

126

Тахтерван — корзина для женщин, покоящаяся на спине верблюда.

127

Честь имею, милорд! (англ.).

128

3аб — Большой Заб, левый приток Тигра.

129

Сарагум — Дур-Шаррукин, город, построенный по указанию царя Саргона в VIII в. до н. э.

130

Соответствует сорока семи градусам по Цельсию.

131

Арнауты — албанцы.

132

Паланкин — зд.: седло на спине верблюда для знатных людей.

133

Раз, два, три! (тур.).

134

Havus kevser — бассейн у райского источника (тур.).

135

Фирман — повеление, указ падишаха (тур.).

136

Обренович Михаиле (1823–1868) — сербский князь.

137

Линд Женни (1820–1887) — шведская оперная певица.

138

Адрианополь — старинный город на р. Марице, названный в честь римского императора Адриана; ныне турецкий городок Эдирне.

139

Совершенно беспочвенное утверждение автора.

140

Сераскир — зд.: главнокомандующий.

141

Повесть опубликована в 1882 г. в журнале «Deutscher Hausschatz in Wort und Bild». В 1894 г. в почти неизмененном виде повесть была включена К. Маем в книгу «Die Rose von Kairwan» под названием «Капер» («Ein Kaper»). С 1916 г. повесть печатали в собраниях сочинений писателя под названием «Капитан каперов» («Der Kaperkapitan»).

На русский язык повесть впервые переведена в 1991 г. Тогда же опубликована в журнале «Вокруг света» в несколько сокращенном варианте.

142

Это соответствует 21 сентября по григорианскому календарю.

143

Руссийон — сорт вина. Французский глагол roussiller означает «жечь; слегка подгорать». Название вина связывают с фразой, приписываемой французской аристократке мадам де Севинье: «vin gui roussille et rejouit toute une аше» (вино, жгущее и веселящее душу).

144

Конвент (полное название — Национальный конвент) — высшее законодательное учреждение в период французской буржуазной революции, существовавшее с 20 сентября 1792 г. по 26 октября 1795 г. Именно Конвент 22 сентября 1792 г. провозгласил Францию республикой. В начале действия повести К. Мая было время якобинского Конвента (2 июня 1793 г. — 27 июля 1794 г.), когда власть принадлежала представителям революционной буржуазии. Через Конвент якобинцы провели основные законодательные акты, ликвидировавшие остатки феодального строя и утвердившие буржуазный строй.

145

Орден Святого Духа — учрежден Генрихом III в 1578 г. Число кавалеров ордена ограничивалось сотней, не считая офицеров и церковных командоров. Членами этого военно-религиозного братства были только потомственные дворяне.

146

Тамбурмажор — старший полковой барабанщик в унтер-офицерском чине.

147

Дюранс — река на юге Франции, приток Роны.

148

Сюркуф (1773–1827) — реальное историческое лицо. Родился в Сен-Мало, на берегу Ла-Манша. В тринадцать лет ушел юнгой в заокеанский рейс на торговом судне. К двадцати годам стал капитаном, уговорив родителей купить бриг «Креол», и занялся весьма прибыльным делом: возил черных рабов для плантаторов во французские колонии. В 1795 году перебрался в Индийский океан, где прославился своими действиями против английских торговых судов. Робер Сюркуф буквально сеял ужас на морских путях между Индией и Мадагаскаром. Около 1800 года капер Сюркуф возвращается во Францию. Его капитал тогда оценивался в два миллиона франков. Сюркуф женился на дочери богатого судовладельца, еще больше увеличив свое состояние, но спокойную семейную жизнь вел недолго: через два года он опять покидает Францию, снова занявшись каперством. В 1810 году англичанам удалось завладеть его оперативной базой на Маврикии, после чего Сюркуф окончательно возвращается на родину. Наполеон награждает его орденом Почетного легиона и жалует баронский титул. Остаток жизни Сюркуф безмятежно провел во Франции благодаря очень недурному состоянию, сколоченному морским грабежом. После реставрации Бурбонов он стал одним из богатейших французских судовладельцев.

149

Вымбовка — деревянный или металлический рычаг, служащий для вращения вручную корабельного ворота (шпиля).

150

Полковник — именно такое звание указывает Карл Май. В действительности к моменту штурма Тулона Наполеон был только капитаном.

151

В те времена не было промокательной бумаги, вместо нее использовался сухой песок.

152

Карто, Жан-Франсуа (1751–1813) — французский генерал, бывший художник; командовал армией в Альпах, потом — корпусом, направленным против марсельских федералистов. В боях с марсельцами отличился и получил звание генерала; потом некоторое время командовал осадой Тулона, но был смещен; участник наполеоновских войн. В 1804–1805 гг. возглавлял княжество Пьомбино.

153

Доппе, Франсуа-Амеде (1753–1800) — французский литератор и революционер. Сначала служил в кавалерии, потом закончил Туринский университет, но, получив диплом доктора, отправился в Париж, чтобы разгромить знаменитого в те годы спирита и гипнотизера Месмера. Позднее занялся революционной агитацией, был заметным оратором и одним из организаторов легиона аллоброгов, командовал им в экспедиции против роялистского Юга. В 1793 г. получил звание бригадного генерала. После осады Тулона командовал Альпийской армией, руководил осадой Лиона, сражался в Испании. После падения якобинцев исчез с политической сцены.

154

Бригантина — двухмачтовое парусное судно с треугольными парусами.

155

Порты орудийные — отверстия в борту корабля для производства артиллерийской стрельбы с нижних палуб.

156

Коммодор — в английском и некоторых других флотах так назывался командир соединения боевых кораблей, не имевший адмиральского звания.

157

Гинея — английская золотая монета, впервые выпущенная в 1663 году из золота, привезенного из африканской Гвинеи (откуда и произошло название). Первоначальный вес гинеи составлял 8,47 г при содержании чистого золота 7,77 г, но потом он несколько снизился. С 1717 г. гинея была приравнена к 21 шиллингу. Монета чеканилась до 1813 года.

158

«Девятихвостка» — плеть, которой наказывали провинившихся матросов (первоначально имела девять хвостов).

159

«Смоляные куртки» — прозвище матросов.

160

Линейный корабль (или линкор) — самый большой по размерам и обладавший самым большим артиллерийским и парусным вооружением корабль. Впервые это название было применено к самым крупным из парусных военных кораблей в ходе англо-голландской войны 1665–1667 гг., к судам, сражавшимся в строю линии, нового для того времени боевого порядка.

161

Фрегат — трехмачтовый парусный корабль, очень хорошо вооруженный (корабли этого типа имели до 60 пушек) и отличавшийся хорошей остойчивостью и относительно большой скоростью. В парусном флоте применялся для крейсерской и разведывательной службы.

162

Рей — круглая балка, подвижно укрепленная средней частью на мачте (или ее продолжении — стеньге); на парусных судах служил для привязывания и несения прямого паруса.

163

Шканцы — часть верхней палубы между грот- и бизань-мачтами на многомачтовых судах; здесь совершаются официальные церемонии (парады, встречи высшего начальства и т. д.).

164

Адмирал Брюэс — Франсуа-Поль Брюэс д’Эгайер (1753–1798). С тринадцати лет служил на флоте, участник морских сражений во время войны за независимость США, проводил гидрографические исследования побережий Антильских островов и Южной Америки, в революционное время — на Средиземном море, где получил чин капитана корвета. В 1793 г. как дворянин уволен из флота, восстановлен в звании в 1795 г., воевал на Адриатике, где и был замечен Бонапартом. В 1798 г. в звании вице-адмирала был назначен командующим флотом в Египетскую кампанию Наполеона. Погиб 1 августа 1798 г. в сражении при Абукире.

165

Альбион — поэтическое название Англии.

166

Бриг — двухмачтовый парусный военный корабль водоизмещением от 200 до 400 тонн; был вооружен 20–24 орудиями.

167

Ахтердек (нем. Achterdeck) — кормовая палуба.

168

Бушприт — горизонтальный или наклонный брус, которым оканчивается форштевень судна.

169

Бизань — задняя, ближайшая к корме мачта на многомачтовых судах; так же назывался парус, поднимаемый на этой мачте.

170

Капер — вооруженное частное судно, нападающее (с разрешения или даже по специальному поручению своего правительства) во время военных действий на вражеские торговые суда, а также на корабли нейтральных государств; так же назывался командир этого судна. Каперство было отменено Парижским договором 1856 г.

171

Корвет — трехмачтовый парусный военный корабль; его вооружение состояло из 20–30 орудий.

172

Палембанг — город на юго-востоке острова Суматра, на р. Муси, километрах в восьмидесяти от ее устья, морской порт.

173

Капская колония (впоследствии — Капская провинция) — так назывались земли вблизи мыса Доброй Надежды, освоенные в XVII веке голландскими колонистами. На исходе XVIII века Капскую колонию захватили англичане. В 1910 г. она вошла составной частью в Южно-Африканский Союз. Ныне — провинция ЮАР.

174

Мыс — то есть в Капскую колонию, названную по мысу Доброй Надежды.

175

Тендер — парусное одномачтовое судно с косыми парусами. В парусном флоте XVIII–XIX веков использовалось как посыльное и вспомогательное судно.

176

Зондское море — тогдашнее название Яванского моря.

177

Марсовая площадка (марс) — площадка у соединения мачты и ее продолжения — стеньги, служащая для размещения наблюдателей, сигнальной и осветительной техники; в парусном флоте использовалась также для постановки парусов и управления ими.

178

Бак — носовая часть верхней палубы судна, а также носовая надстройка.

179

Ют — кормовая часть верхней палубы судна, а также кормовая надстройка.

180

Крюйт-камера — пороховой погреб на судах (от голл. kruit — порох).

181

Фок-мачта — ближайшая к носу корабля мачта на многомачтовых судах.

182

Кубрик — жилое помещение команды на морских судах, расположенное под главной палубой.

183

Трап — всякая лестница на корабле; веревочная лестница с деревянными ступеньками, выбрасываемая за борт, называется выкидным трапом, или шторм-трапом.

184

Балластный трюм — специальное помещение в корпусе корабля для размещения балласта, то есть груза, принимаемого на судно для понижения его центра тяжести и улучшения остойчивости. Во времена парусного флота балластом служили чугунные слитки, камни, мешки с песком и пр.

185

Килевание — наказание в эпоху парусного флота: протаскивание человека с помощью тросов с борта на борт под днищем корабля.

186

Даяки — общее название коренного населения острова Калимантан. Между различными племенами даяков существовали значительные языковые, культурные и хозяйственные различия, однако Карл Май ошибается, называя их «дикими». Основная масса даяков к приходу европейцев жила оседло, возделывая рис, сахарный тростник, бананы и т. д., разводила свиней и кур, изготовляла хорошее железное оружие и хозяйственный инвентарь. Сколько-нибудь значительных залежей золота на Калимантане не было. Столь же неправдоподобны описания человеческих жертвоприношений («В умственном отношении, а особенно в нравственном, даяки, по общим отзывам, стоят выше малайцев», — отмечал в конце прошлого века энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона).

187

Кильватер — след на поверхности воды, остающийся после идущего судна. Идти в кильватер, или идти кильватерной колонной — так говорят, имея в виду походный порядок кораблей, следующих один за другим.

188

Яд тапу-упас — на малайских языках слово «упас» обозначает любой ядовитый сок растений; возможно, К. Май имел в виду сок tapus, дерева Elateriospermum tapos, или tabu кустарника Crescentia cujete.

189

«Юнион Джек» — популярное просторечное название государственного флага Великобритании.

190

Иль-де-Франс — так назывался одно время остров Маврикий. Первыми европейцами, посетившими остров, были португальцы; они назвали его Илья-ду-Серни (Лебединый остров). В 1598 г. на остров прибыли голландцы, они переименовали его в честь штатгельтера Нидерландов Морица Оранского в Маврикий. В XVIII веке голландцев сменили французы, которые высадились на остров в 1715 г. Тогда-то остров и получил название Иль-де-Франс (буквально: Французский остров), которое носил вплоть до 1810 г., когда Маврикий перешел в руки англичан.

191

Бурбон — старое название острова Реюньон, ныне — заморского департамента Франции.

192

Канал (The Channel) — английское название пролива Ла-Манш.

Content

Карл Май

― ЧЕРЕЗ ПУСТЫНЮ, ЧЕРЕЗ ГАРЕМ ―

Глава 1 ОПАСНЫЕ ГОНКИ

Глава 2 ПЕРЕД СУДОМ

Глава 3 В ГАРЕМЕ

Глава 4 ПОХИЩЕНИЕ

Глава 5 АБУЗЕЙФ

Глава 6 СНОВА СВОБОДЕН!

Глава 7 В МЕККЕ

Глава 8 НА ТИГРЕ

Глава 9 В РАЗВЕДКЕ

Глава 10 ПОБЕДА

Глава 11 У ПОКЛОННИКОВ ДЬЯВОЛА

Глава 12 ВЕЛИКИЙ ПРАЗДНИК

― РОБЕР СЮРКУФ ―

Тулон

Отважное предприятие

Полет сокола

В Париже

Примечания