Лейбер Фриц

Зеленое тысячелетие. Рассказы

Фриц Лейбер

Зеленое тысячелетие. Рассказы

Избранное в трех томах. Том 3

Фриц Лейбер

ЗЕЛЕНОЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ

Бобу, Фрэнку, Хэнку, Герт и Уэнделл

I

Проснувшись, Фил Гиш почувствовал себя хорошо, как никогда в жизни, будто все, что с ним случилось, произошло с другими — двумя несчастными дурачками!

Обычно рефлексы, словно кнутом, сгоняли его с постели и заставляли в одну секунду натянуть шорты, носко-туфли и панически метаться в поисках крема-растворителя для бритья. Но на этот раз удалось обуздать тиранившие нервные импульсы. Не открывая глаз, он продолжал наслаждаться небывалым чувством, причем наслаждаться без малейшего желания разделить его даже со стенами своей крохотной холостяцкой квартирки.

Немного погодя Фил Гиш решил, что это просто здорово. Чертовски, невероятно здорово! Он чувствовал себя так, словно жил в другом мире. Не в том, который вот уже пятьдесят лет непредсказуемо взрывался то горячими, то холодными войнами — как темпераментный водопроводный кран. Там Федеральное Бюро Преданности и «Развлечения Инкорпорейтед» правили Соединенными Штатами от имени пьяненького, вечно поющего церковные псалмы фермера — Президента Роберта Т. Барнса. Там (по сообщению кремлевского Лунорадио, выведенного на околоземную орбиту специальной ракетой-носителем) разрабатывался новый план обмена потомками военнопленных, захваченных в корейской войне, которая длилась уже полстолетия.

Как будто он, Фил Гиш, не был забытым судьбой неудачником, проснувшимся сегодня в восемь утра и принявшим четыре таблетки снотворного, чтобы убить день и на время забыть, как он опять потерял работу из-за робота, делавшего ее в пять раз быстрее и в два раза тщательнее, как он в конце концов вспылил и ему холодно посоветовали обратиться к психиатру…

Он сделал глубокий вдох. Даже воздух был другим — будто в него добавили некий волшебный порошок, прогонявший заботы.

Фил раскрыл глаза и взглянул на свою впалую грудь. Два одиноких волоска казались последним сардоническим приветом от былого обезьяньего великолепия джунглей. Но на этот раз Филу пришло на ум слово «стройный», а не «костлявый». Он даже решил, что ему нравится это тело — аккуратное и худощавое, хоть и не очень большое, зато мускулистое.

Фил зевнул, потянулся, почесал грудь в том месте, где росли волоски, и обвел глазами комнату. На подоконнике большого открытого овального окна сидел зеленый кот и… улыбался.

— Эй, я что, сплю? — Звук собственного голоса с утренней хрипотцой был ответом на вопрос. — Или я и вправду двинулся мозгами?

Фил быстро подавил второй вопрос, поэтому вслух его произнести не успел. Ему было слишком хорошо. Если все, что с ним происходит — сумасшествие, то — гип-гип-ура паранойе!

Кроме того, существовала масса естественных объяснений несколько необычному цвету кота. Только вчера Фил видел молодую даму, которая вела на поводке двух розовых пуделей. Под ее плащом мелькнуло нечто похожее на платье с открытой грудью, и он, подойдя ближе, услышал, как дама уверяла своего спутника: «Они вовсе не крашеные, ты, капризуля. Это — мутанты!»

И потом ведь есть животные от природы зеленого цвета, как древесный ленивец? Хотя, припомнил Фил, цвет ленивца зависит от грибка или плесени, а на этом клубке добродушия, сидящем на подоконнике, плесени не было и в помине.

— Привет, Счастливчик, — тихонько сказал Фил.

С первой секунды он решил, что кот связан с новым невероятным ощущением благополучия. Если в его жизни начиналась иная эра, то хорошо было бы найти для нее символ — зеленый, как сама весна. Кроме того, такое впечатление производил и сам кот.

— Иди сюда, Счастливчик! — позвал Фил, не поднимая головы с мягкой подушки. — Ко мне, киска!

Второе приглашение, показавшееся Филу немножко глуповатым, было излишним. Кот сразу же плюхнулся всем своим пухлым телом с подоконника на пол и потрусил к нему, словно толстая лошадка на войлочных копытцах.

Фил почувствовал, как в нем странно, почти пугающе нарастает чувство тихой радости. Кот на мгновение исчез под тумбочкой. Потом зеленая мордочка появилась над краем постели, рядом с ней легли две зеленые лапки и два медно-красных глаза принялись изучать его.

— Как дела, дружище? — спросил Фил. — Рад познакомиться. Ты классный парнишка, честное слово. Откуда появился?

Мордочка вскинулась кверху.

— С верхнего этажа? — спросил Фил и тут же хихикнул от того, что принял движение за жест. — Почему бы тебе не пожить со мной немножко? Мне нравится твоя внешность, и я восхищен твоим цветом. Порой мне самому жаль, что я не зеленый. Чего не сделаешь для разнообразия — с твоего позволения.

Кошачья мордочка была странной и необычайно привлекательной: большие уши, высокий лоб, пуговка носа, совсем затерявшаяся в пушистом меху, усы почти незаметны, а рот — некое подобие губной складки. На долю секунды Филу показалось, что Счастливчик может выглядеть совсем иначе, гораздо менее по-кошачьи — если застать его врасплох. Он действительно был очень зеленым — цвета медной патины, только ярче.

Отметив это «он», Фил на мгновение задумался о половой принадлежности Счастливчика. Толстое брюшко наводило на размышления. Впрочем, наверняка перед ним — самец.

Кот опять улыбнулся, а Фил попытался понять свои чувства. Он осторожно протянул руку и, когда маленькая лапка внезапно взметнулась, тут же отдернул ее, затем, устыдившись, повторил жест снова. Шелковистая лапка коснулась среднего пальца. Фил, в свою очередь, ласково погладил ее, не встречая никакой враждебности — когти, должно быть, были надежно спрятаны в гладкие «ножны».

— Ну вот, теперь мы друзья, — хрипло произнес он. Кот бесстрашно вспрыгнул на постель. Медные глаза приблизились. Пушистая щечка быстро коснулась щеки Фила, запросто, по-мужски дружелюбно. Внезапно у юноши защипало в глазах, но ему удалось овладеть собой.

«Какой же ты одинокий, бесприютный дурак, если даже кот может довести тебя до слез», — сказал он себе.

И все же это было правдой. Вся жизнь Фила Гиша была пресной и банальной. Сначала родители казались ему приятными, замечательными людьми, но потом он ощутил всю серость их неуверенности в себе и скуки. В школе он был преисполнен надежд, от которых захватывало дух, перед ним открывались невиданные перспективы знаний и духовного братства. Однако слишком многое заканчивалось знаками «запрещено» либо «опасно», сводящими с ума пустыми знаками пугающей тишины — словно человек пытался в ближайшем будущем достичь других планет и не сделал этого. В какой-то период у Фила были друзья и он влюблялся в девушек, но со временем все становилось каким-то блеклым и никчемным. А потом эта бесконечная череда проигрышей на работе роботам-чиновникам-клеркам, начиная с роботов-сортировщиков почты, которые, фотоэлектрически считывая адреса, укладывали конверты в нужные ячейки. Казалось, роботу неподвластна лишь одна работа — сидеть в окопах. Это было единственным местом, где Фил не мог припомнить никакой конкуренции со стороны автоматов…

«Да, в самом деле, пустая, бесцельная жизнь», — сказал себе Фил и тут же подумал, что даже эта мысль не может разрушить его нынешнее ощущение.

Он очнулся от забытья и увидел, что кот расхаживает по кровати и внимательно изучает его обнаженное тело.

— Слушай, мы друзья, но это уж слишком! Оставь мне хоть какое-то право на интим!

Посмеиваясь, Фил выскочил из постели и, покинув зону рассеянного тепла, лившегося из установки на потолке, взял легкий халат. Натягивая его на плечи, он промурлыкал пару тактов из «Поцелуя в свободном падении» и шаркнул ногой, отчего кот тут же бросился играть с его пальцами в салочки.

— Откуда ты появился, Счастливчик? — повторил Фил и повернулся к окну.

Оно было в трех шагах. Взгляд неожиданно уперся в почти пустую коробочку от снотворного, и на секунду Фила вновь охватило жутковатое сомнение: может, чрезмерная доза, которую он принял сегодня утром, и спровоцировала серьезные изменения в мозгу? В конце концов, кот был ненормальным (и галлюцинации тоже ненормальны!) и это сумасшедшее, необъяснимое ощущение счастья слишком напоминало внутреннее состояние божественного совершенства, в которое, как поговаривают, погружаются параноики.

Но вот он уже у окна и чувствует новый поворот в настроении, и сомнение забыто.

Окно выходило в глубокую, весьма узкую нишу в стене перестроенного гостиничного монстра. Если бы Фил рискнул высунуться из него подальше, то ему бы удалось выглянуть всего лишь за пределы ниши и краем глаза увидеть задрапированный рекламой угол принадлежавшего «Развлечениям Инкорпорейтед» атлетического центра, а также вертолетную площадку на его крыше. Гостиницу выстроили в виде роскошного дворца для нуворишей, разбогатевших на войне семидесятых годов. Но во время сильного жилищного кризиса в восьмидесятые ее огромные номера были разделены на крохотные спаленки. И все же здание сохранило, по крайней мере, одну черту былого великолепия: огромные овальные окна из двух листов поляризующегося стекла. Внутренний лист вращался и позволял жильцам затемнять окна, делать их абсолютно прозрачными либо наслаждаться сумеречной полутьмой. Помимо этого, окна обладали еще одной удивительной, поистине чудесной особенностью: их действительно можно было открыть, повернув на верхней и нижней осях. Теперь, когда применяемому в гостинице рассеянному отоплению и системе кондиционирования воздуха никак нельзя было доверять, эта особенность использовалась гораздо чаще, чем предполагалось, хотя большую часть дня окна оставались закрытыми.

Филу всегда казалось, что громадная серая стена всего в трех метрах от него, покрытая рядами зловещих иллюминаторов, многие из которых были затемнены, являлась самым мрачным видом на свете, более того — символом его отрешенности от жизни и людей.

Но сейчас, когда он стоял, слегка перегнувшись, и его коротко стриженые волосы касались потускневшего круглого обода, ему казалось, что он может представить себе происходящее за этой стеной, словно она сделана из некоего проводящего эмоции материала — как медь проводит электричество. Не увидеть что-либо, не подумать, а именно почувствовать сквозь нее, добраться до теплых, жалких, восхитительных, смешных человеческих жизней в комнатушках за ней. Две пятых из них были счастливыми, девять десятых — печальными. Обитавшие в них существа лелеяли свои страхи и разочарования, потому что человеку необходимо что-нибудь лелеять. Они сколачивали болевую броню из своих страхов и разочарований. Вот старик, со страхом перебирающий потрепанные продуктовые карточки, оставшиеся от трех коммунистическо-капиталистических войн; мальчик, рисующий космический корабль и представляющий себе, что затемненное окно — это иллюминатор межгалактического лайнера из комиксов; три безработные секретарши, одна из которых ходила взад-вперед; любовники, чье свидание омрачил страх перед Федеральным Бюро Морали; толстяк, наслаждающийся лаской девушки через портативный приемник и думающий о чем-то давно ушедшем; старуха, пестующая свой страх перед агрессивными микробами и радиоактивным пеплом и постоянно вытирающая, вытирающая, вытирающая пыль…

Да, его новая душа обладает поистине живым воображением, решил Фил и улыбнулся.

Старческая рука действительно высунулась из иллюминатора тремя этажами ниже и вытряхнула что-то (или ничего) из мусорного совка.

Конечно, это было совпадением (а может, он когда-то уже наблюдал за этой женщиной?). Тем не менее Фил решил истолковать это событие как обнадеживающий знак, подтверждающий новое для него чувство открытости. Затем улыбка исчезла с его лица, поскольку он подумал о другом аспекте стены напротив.

Это окно было выгодной позицией, где он провел бесчисленное количество безотрадных часов, с вожделением подсматривая за всеми молодыми девушками, чьи комнатушки попадали в поле его зрения. Нет, не за этой новой девушкой из комнаты напротив, подбиравшей черные волосы в старомодный хвостик. Хотя она даже красива в своем бойком, животном стиле. Иногда Фил слышал, как она занимается чечеткой. Нет, она находилась слишком близко, и это, вдобавок, слегка пугало его. В ней было нечто жутковатое, нечто от дриады, и к тому же она затемняла окно с почти религиозным рвением. Оно и сейчас было затемнено, хоть и слегка приоткрыто.

Но ко всем остальным девушкам он испытывал неутомимый, хотя и бесплодный интерес. Например, к мисс Фиби Филмер, хорошенькой блондинке с золотисто-зелеными волосами, жившей этажом ниже налево (однажды он предпринял неслыханно дерзкий шаг и выяснил ее имя). Да уж, он пожертвовал значительной частью свободного времени на эту душераздирающую кокетку. Вот и сейчас она возбужденно передвигалась по комнате в коротком спортивном халатике и рассматривала свое тончайшее нижнее белье. Такая многообещающая ситуация обычно делала Фила недвижимым минут на двадцать и более. Но сейчас он обнаружил, что может взглянуть на нее и отвернуться, без малейшего страха что-нибудь упустить. Боже правый, да если бы он хотел рассмотреть мисс Фиби Филмер получше, во всех помыслах, уж он бы собрался с силами и познакомился с ней!

«Мр-р-р!»

Пушистый меховой шарик нырнул под руку, и Фил опустил глаза на яблочно-зеленую мордочку Счастливчика, обрамленную согнутым указательным и большим пальцами.

— Чего тебе, кот?

Счастливчик вывернулся с таким расчетом, чтобы потереться об руку лбом и ухом, и поставил передние лапы на обод окна. Фил быстро протянул руку и слегка обхватил кошачью грудку. Ему не хотелось, чтобы Счастливчик выбрался на маленький уступ, тянувшийся по обе стороны окна. Собственно, как стало теперь ясно со всей определенностью, Фил просто не хотел, чтобы кот ушел, хотя что-то подсказывало, что он бы вряд ли что-нибудь предпринял, если бы зеленое существо и вправду решило уйти.

Фил вспомнил, и это доставило ему некое стыдливое удовольствие, что в Небесных Многоэтажках строго воспрещалось держать домашних животных (котов и собак почти не осталось еще со времен бактериальной войны, ибо их уничтожили как возможных переносчиков инфекций), поэтому владельцу Счастливчика трудно было бы сделать что-либо в открытую, дабы заполучить его обратно.

Однако оказалось, что Счастливчик не имеет ни малейшего желания уходить. Он спрыгнул на пол и выжидающе посмотрел на Фила.

«Мр-р-р!»

— Хочешь чего-нибудь поесть? В этом все дело? «Мр-р-р!»

Фил мысленно прошелся по содержимому продуктовой коробки и понял, что думает о клюквенном концентрате. Чушь какая-то, совершенно не подходит! И все же что-то подсказывало, что для Счастливчика это будет в самый раз.

Кушанье для кота было готово: темно-красный шарик с помощью воды превратился в блестящий рубиновый шар величиной с мяч для игры в гольф. Повинуясь еще одной внезапной внутренней подсказке, Фил полил его похожим на сироп содержимым витаминной капсулы.

Последний ингредиент источал зловоние, поэтому Фил, поставив этот странный десерт на пол, почувствовал большое сомнение. Счастливчик, однако, обследовал блюдо, всячески демонстрируя одобрение и мяуча от нетерпения. Но потом, прежде чем приняться за трапезу, поднял глаза. Филу показалось, что он понял: у котов свои представления о приличиях. Малыш хотел поесть в одиночестве.

— Ладно, дружище, я иду в душ. И не буду подглядывать. Зайдя в ванную, он установил регулятор на смесь слегка и очень теплой воды. Однако кран совершенно безответственно выплюнул ледяную воду, затем кипяток, так что Фил с воплем выскочил из ванной. Но даже этот инцидент не омрачил его настроения. Вытираясь (воздушные сушки он не любил, роботы-полотенца вызывали чувство неловкости), он пел:

Мы с тобой легко парим.

Взорвался наш самолет,

Нет привычного окна,

Ни пола, ни стен…

Потанцуем подружка,

Миг придет,

Обними меня покрепче,

Солнце взойдет…

Фил чувствовал себя по-царски и был твердо настроен обстоятельно обследовать принадлежащий ему мир, мир, который мог бы принадлежать любому, стоило лишь протянуть руку и проявить немного храбрости. Натягивая футболку, брюки, носко-туфли и пиджак, он объяснил Счастливчику, уже уничтожившему яркое блюдо до последнего кусочка:

— Понимаешь, так уж получается, дружище, что я всегда был на три четверти мертв. Но не теперь. Я завязал со страхом, скованностью и скукой. Больше никаких картотек, наблюдений за циферблатом, разрезания ленты и прочих дел, где роботы будут дышать мне в затылок. Я собираюсь выйти в мир и осмотреться вокруг, поговорить с людьми, выяснить, что вообще происходит. Я буду искать приключений, жить по-настоящему. Ничего программка, а? И знаешь, на ком лежит ответственность за это? На тебе.

Счастливчик, казалось, просто светился от удовольствия. Его блестящий зеленый мех распушился еще больше.

Филу подумалось — который сейчас час? Его наручные часы вчера поломались — никудышняя вещица, всего пять месяцев, как заменил батарейки. Он высунул голову в окно и взглянул вверх, на головокружительную высоту серой расщелины, туда, где иллюминаторы казались крошечными точками, а прорезь заканчивалась узкой полоской голубого неба. Только верхний этаж на востоке желтел под лучами настоящего солнца, хотя искусственный свет от опоясывающего Землю натриевого зеркала уже появлялся примерно на восемь этажей ниже. Он-то и создавал вечернее освещение в городе.

Фил подхватил Счастливчика на руки, даже не подумав оставить его дома и вовсе не озаботившись тем, что может привлечь к себе внимание. Однако изумрудный кот вырвался из рук и направился к входной двери. На секунду он оглянулся, словно хотел сказать: «Я с тобой и готов к любым приключениям, но мне не нужна нянька».

Бок о бок они подошли к лестнице и спустились на двадцать восьмой этаж — перегруженный лифт останавливался только на четных. Там и столкнулись с Фиби Филмер в том же разлетающемся спортивном халатике. Она явно направлялась в закусочную.

— Привет, мисс Филмер, — услышал он свой голос. — Я уже давно восхищаюсь вами.

— Уже давно? — спросила блондинка, искоса взглянув на него. — Как вы узнали мое имя?

— Просто спросил у робота-коридорного: кто эта красотка из 28-303-а?

Она прыснула презрительно и слегка игриво.

— С коридорными не разговаривают, просто нажимают кнопки. Однако, когда нажимаешь номер комнаты, они не сообщают имен, если у тебя, конечно, нет правительственного ключа.

— У меня свой подход к роботам, — объяснил Фил. — Я завоевываю их светской беседой.

— Ну уж, — фыркнула мисс Филмер, повернув голову и проведя рукой по золотисто-зеленым волосам.

— Скажите, вам нравится мой зеленый кот? — поинтересовался Фил.

— Зеленый кот! — возбужденно воскликнула девушка. Она быстро посмотрела вниз, затем бросила скептический взгляд на Фила: — Где?

Фил тоже опустил глаза — Счастливчика нигде не было. В груди застыл кусочек льда.

— Извините, — сказал он. — Надеюсь, мы еще увидимся.

Он ринулся в ответвление коридора. Счастливчик стоял у лифта.

— Ну ты даешь, дружище! — выдохнул Фил. — Не доводи меня больше до инфаркта.

II

Улица встретила рычанием. Звуки доносились главным образом, от электрически заряженного горячего прута, метнувшегося рядом с обочиной и отхватившего порядочный треугольный кусок с крестца толстяка, который не успел отскочить в безопасное место. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это был вовсе не толстяк, а худой мужчина в надувном костюме, который теперь быстро сдувался. Пострадавший, весь в обвисших складках, присел на бровку и стал всхлипывать. Вообще-то, надувные костюмы совсем не защищали пешеходов, разве что увеличивали вероятность поражения. Однако повальное увлечение ими не проходило. В годы последней войны их накачивали водородом для защиты от нейтронов, пока не произошло несколько небольших, но крайне неприятных взрывов в переполненных убежищах. В результате было смещено правительство.

После рычания улица перешла на глухой горловой звук, исходивший от двух нижних уровней. Он состоял из электрического гула, грохота тяжелого транспорта, доносившегося из-под земли, вяканья конкурирующих звуковых реклам и нервного шарканья ног. Шарканье было таким же, как и во все времена, только многократно усиленным женскими туфлями на «платформе», достигавшей двадцати пяти и более сантиметров в высоту.

Но никакие звуки сейчас не волновали Фила. В другое время он бы уже заткнул уши пробками и с напряженным лицом вглядывался вперед, нервно ища глазами горячие прутья, которые, как известно, выскакивают из обочин. Но сегодня он просто хотел впитывать все это, видеть то, чего так долго не замечал, подобно слепцу. Теперь он стал обращать внимание на озабоченные и безразличные лица пешеходов, почувствовал невидимые силовые линии, которые, словно ниточки паутины или веревочки марионеток, привязывали их к огромному морю разнообразной рекламы — от решительного «Учись ломать шеи» и очаровательной «Кукла-стриптизерка — только для вас» до «Почему бы и не лоботомия?» и поражающей воображение «Ваша фигура засверкает в нашем вечернем платье-аэрозоле! Пластоткань — дышит, лечит в один миг. Художники дизайнеры сочиняют прямо на теле!»

Счастливчик, казалось, был напуган не больше Фила. Он резво бежал вдоль цоколя монументального фасада Небесных Многоэтажек, окрашенного в защитный зеленый цвет. Может быть, поэтому никто из пешеходов не замечал его — хотя вряд ли стоит объяснять, что эти ходячие сгустки нервов ничего не видели у себя перед носом.

Сияющий робот-торговец сделал вираж и бесшумно покатил по направлению к Филу, но тот ловко укрылся за мужчиной в надувном костюме. Робот принялся болтать о сокращающих масляную пленку пилюлях. Очевидно, он уже просканировал биографию пешехода.

Фил спешно свернул за угол вслед за Счастливчиком, который неожиданно повернул к сверкающей огнями Опперли Авеню. Словно идя по следу, кот скользнул на тротуар и потрусил через Опперли Авеню, лавируя среди проходящих машин. Фил последовал за ним, и хотя сердце билось учащенно, не ощущал серьезной тревоги. Что-то помогало с легкостью угадывать намерения всех машин в квартале. Ему даже доставляло удовольствие лавировать в их потоке. Он добежал до обочины, на два метра обогнав веселого юнца в старом драндулете, пестревшем (как космоджип) надписями типа «О ты, венерианец!» и «Девочки, осторожно — избегайте нулевой скорости».

Без труда восстановив дыхание, Фил обнаружил, что стоит перед разукрашенным входом в пещеру, по обе стороны которого сверкают старомодные светящиеся плакаты. Большие буквы гласили: «Сегодня! Юнона Джоунс, Амазонка-Мужевредительница, против Карлика Зубека, Костолома-Женоненавистника!».

Однако не было времени дочитать плакаты, так как Счастливчик потрусил вдоль широкого коридора, увешанного громадными стереограммами угрожающего вида с изображением полуголых мужчин и женщин. В полутьме коридора они казались только что появившимися из дыма джиннами.

В обычных обстоятельствах Фил, войдя в зал, где проходили поединки между женщинами и мужчинами, или даже проходя мимо, испытывал частью омерзение, частью страх и… странную тягу к этому месту. Но сегодня это показалось просто частью его жизни. Даже мысли не возникало, что можно и не пойти за Счастливчиком.

На некотором расстоянии от турникета и робота-контролера, едва заметного в темноте, находился тускло освещенный боковой коридор. Счастливчик юркнул туда. Как только Фил повернул за ним, длинная серая рука без пальцев и костей выстрелила из стены и, крепко шлепнув, обхватила его за талию.

— Куда это ты собрался, парень? — проскрежетал голос. — Ну-ка, давай туда.

И рука подтолкнула его к контролеру.

Фил увидел, что любопытный Счастливчик засеменил дальше по боковому коридору, по обе стороны которого выстроились двери. Юноша попытался обойти руку, но та вытянулась и достала его у противоположной стены.

— Ты все еще здесь? — поинтересовался тот же голос. — Послушай, парень, я не знаю твоего голоса. Если у тебя к кому-нибудь дело, назови имя и слово, которое тебе дали.

— Я хочу забрать кота, — ответил Фил. Счастливчик уже достиг конца коридора и задумчиво заглядывал в последний дверной проем.

— Иди сюда, Счастливчик! — окликнул его Фил, но кот не обратил на него ни малейшего внимания.

— Это ничего не значит, — продолжала скрежетать стена. — Ты все еще не назвал ни имени, ни слова, у меня не выключилось ни одно реле.

А Счастливчик уже исчез в дверном проеме. Фил взмолился:

— Пожалуйста, пропусти меня на секундочку, мне только забрать кота. — Он старался говорить как можно искреннее. — Я сейчас вернусь.

— Никого не пропущу, — заявила стена. — Давай имя и слово, быстро, парень.

В эту секунду омерзительный спазм страха сжал Фила, словно внутри него погас свет и сердце обрызгали жидким льдом. Ясно: со Счастливчиком что-то случилось. Фил поднырнул под серую руку и бросился вперед, но не успел сделать и пяти шагов, как его схватили и грубо поволокли назад. Коридор закружился перед глазами. Глянув вниз, Фил обнаружил, что эластичная рука обвилась вокруг него, словно серый питон. Стена проскрипела в самое ухо:

— Не пойдет, парень. Теперь придется держать тебя, пока не придет человек.

— Пусти меня! Мне нужно туда, слышишь, ты? — завопил Фил. Тщетно пытаясь вырваться, он продолжал следить за дверью, где исчез Счастливчик. — Пусти меня!

— Эй, что здесь происходит?

Из ближайшей двери вышла крупная, высокая, коротко стриженная блондинка со сломанным носом, выступающей вперед челюстью и большими голубыми глазами.

— Остынь, сынок, — пророкотала она, подходя ближе. — Чего ты хочешь?

— Туда забежал мой кот, — объяснил Фил, стараясь говорить спокойно. — Он забежал во-о-н в ту комнату в конце коридора. — Он кивнул головой в том направлении. — Я попытался пойти за ним, но эта штука ухватила меня.

— Твой кот?

— Да, домашний.

Женщина задумалась. Только сейчас он заметил (наверное, потому, что прежде пристально следил за дальней дверью) на ней темно-бордовое трико, до талии же блондинка оказалась совершенно голой. Она имела небольшую грудь и крутые, сильно накачанные плечи.

— Ладно, — сказала она спустя некоторое время. — Пусти его.

— Не сказал ни имени, ни слова, — пожаловалась стена. — Пытался проскользнуть. Нужно держать его, пока не придет человек.

— Ну, насколько я знаю Джека, это еще добрый час пройдет. Отпусти его, тупой робот, — велела блондинка великолепным басом. — Этот человек — мой друг. Я приглашаю его зайти.

— Ладно, миссис Джоунс, — проворчала стена.

Серая рука размоталась и втянулась обратно в невидимую нишу.

— Ступай, найди своего кота, да поколоти его, — велела Филу великанша.

— Большое спасибо, — ответил юноша, повернувшись к ней вполоборота и не выпуская из поля зрения дальнюю дверь.

Женщина, однако, ничего не ответила и с большим сомнением смотрела ему вслед, продолжая совершенно не замечать своей частичной наготы.

Фил старался не бежать, хотя коридор показался ему бесконечным. Он твердил себе, что со Счастливчиком ничего не случилось, и очень хотел этому верить. Теперь он не чувствовал себя сильным и готовым к приключениям.

Фил прошел мимо двери, откуда появилась женщина, едва успев заметить кучи грязной одежды и стационарного робота с резиновыми руками для тренировок по борьбе. Он подошел к последней двери, про себя отметив, что все остальные плотно закрыты. Фил заколебался. Из комнаты не доносилось ни звука. Он вошел внутрь.

Комната оказалась большой, с низким потолком. Вдоль стен тянулись шкафчики и скамьи. Вдали виднелась закрытая дверь по обеим сторонам которой стояли два низких механических массажных стола, складные руки на шарнирах с резиновыми кулаками были запрокинуты, напоминая перевернутых на спину жуков. Там же находились приборы, ни одного из которых Фил не знал. Однако, большая площадь пола комнаты оставалась свободной.

Почти в центре стояла квадратная коричневая коробка со стороной примерно в тридцать сантиметров. Спиной к Филу сидели двое мужчин и внимательно смотрели на нее. Один — небольшого роста, коренастый — был одет в черный свитер с воротником-хомутом и облегающие черные брюки. В руках он держал какое-то оружие. Второй — поменьше, хиловатый, одетый примерно так же, но в голубое, держал в руках провод, подведенный к коробке.

Фил кашлянул. Двое мужчин взглянули на него без всякого выражения и опять повернули головы к коробке. Фил медленно зашел в комнату, осматриваясь в поисках Счастливчика. Неожиданно он подпрыгнул, едва не наступив на дохлую мышь. Приглядевшись, он заметил на полу с полдесятка дохлых ее сородичей.

Фил вновь кашлянул уже чуть громче, но на этот раз мужчины даже не оглянулись. Он вновь двинулся вперед, осторожно переступая через трупики животных.

Послышался щелчок. На верхней крышке коричневой коробки открылась крошечная дверца и оттуда катапультировала мышь. Приземлившись, она рванула с места, делая бешеные зигзаги и скользя лапками на каждом повороте. Глядя на нее, Фил замер. Внезапно ему показалось, что сейчас из угла за ней бросится Счастливчик…

Человек в черном повторял зигзаги мыши своим пистолетом. Не было слышно ни хлопка, ни вспышки, но внезапно мышка перестала двигаться.

— В следующий раз лучше постарайся, Куки, — обратился человек в черном к приятелю. — Я видел, как ты нажимал кнопку.

Они вновь приняли напряженные, застывшие позы.

Осторожно двигаясь вокруг коробки, Фил продолжал искать Счастливчика. Вскоре он понял, что в комнате в общем-то негде и спрятаться. Шкафчики размещались от пола до потолка и все были заперты.

Одна из дохлых мышей вдруг судорожно задергала лапками. Куки положил на пол провод с кнопкой на конце, поднял мышку и затолкал ее в коробку через боковую дверцу.

Фила охватило странное чувство. Ему показалось, что между Счастливчиком и мышами должна существовать какая-то связь — совершенно фантастическая и лишенная всякого смысла. У него заболело в лодыжках от непрерывного хождения на цыпочках.

Набравшись смелости, Фил подошел к неподвижной паре.

— Извините, — произнес он запинаясь, — вы не видели здесь кота? — Слова произвели впечатление не большее, нежели откашливание. — Простите, я и вправду должен выяснить…

Он слегка тронул за локоть человека в черном. Реакция оказалась мгновенной, но со стороны партнера: Куки грубо ухватил Фила за ворот пиджака и оттащил назад. Его лицо исказилось гневом.

— Ты что сделал! — завизжал он. — Прервать забавы властелина! Толкнуть повелителя! Ты заслужил наказания, ты заслужил боль!

От страха Филу стало дурно. Будь Счастливчик рядом, он бы не позволил этому маленькому грубияну, державшему его на расстоянии вытянутой руки, так себя вести.

Фил облизнул губы.

— Просто я пытаюсь найти своего кота, — пробормотал он дрожащим голосом. — И я не толкал вашего коллегу.

— Толкнул! Я сам видел! Еще как грубо толкнул! А что касается котов, то Красавчик Джек Джоунс, Сердцеед, здесь самый главный кот и единственный. — Державшая его рука крепче стянула ворот пиджака. — Ты теперь не увильнешь и свое получишь. Ладно, Джеки, что ты с ним сделаешь?

Только теперь человек в черном шевельнулся и медленно повернул голову в черном обрамлении шерсти и с печально-усталыми глазами. У него был вид короля, которому наскучил его неизбежный долг выносить приговор. Он медленно протянул руку и крепко схватил Фила за локоть.

— Не надо, пожалуйста, — прошептал Фил.

В это мгновение большой палец Джека нащупал нерв, и Фил не сдержал дикого вопля боли. Детское личико второго мужчины исказила жеманная улыбочка, словно все его чувства были удовлетворены.

Красавчик Джек Джоунс нахмурился. Видимо, вопль показался ему недостаточно громким. Он поднял вторую руку.

— Тут у меня пистолет. Ультразвуковой. Я могу пройтись по твоему позвоночнику, и ты будешь готов для переработки. Сейчас он настроен на мышей, но я могу увеличить мощность.

У Фила засосало под ложечкой.

— Не нужно меня калечить, — сказал он. — Я просто ищу кота, говорю ведь.

Мужчина печально покачал головой и произнес:

— Маленькие людишки, любопытные Бог весть до какой степени, не должны так много врать. — И он потянулся к бедру Фила.

В этот момент их всех словно накрыло волной прилива. Куки отлетел на три метра, пистолет, грохоча, покатился по полу. Джек Джоунс вмиг отскочил назад, и перед Филом выросла разъяренная белокурая великанша:

— Ты, фигли, отлично знаешь, что я все стерплю, кроме твоих издевательств над людьми!

На ней было коротенькое кимоно, сквозь грязь которого просматривалась изумительная вышивка в изысканном восточном стиле. Только на спине был не дракон, а огнедышащий космолет.

— Не притрагивайся ко мне, Юна, я тебе приказываю! Голос человека в черном утратил весь свой интеллектуальный лоск. Он массировал ушибленное запястье.

— Я вздула тебя в нашем первом матче, — ответила великанша. — Я вздула тебя в ту ночь, как мы поженились. Я могу повторить это в любое время. Тебя и Куки, прямо здесь, — добавила она, потому что Куки скорчил гримасу. Он намеревался изобразить угрозу, но на лице отразилась лишь злоба. — Вы зачем мучили малявку?

— Мучили? — Джек повысил голос. — Я его не мучил. Просто принял меры предосторожности. Он вломился сюда, как сумасшедший, ничего не говоря, пританцовывая на цыпочках и бормоча что-то насчет кота. Словно вот-вот сбрендит. Это опасно.

Лицо Куки с плотно сжатыми губами мотнулось вверх-вниз в подтверждение сказанного, но на Юнону это не произвело никакого впечатления.

— Думаю, это так же опасно, как размазанная по тарелке каша. Почему вы не дали ему забрать кота и уйти?

На лице Джека появилось изумление.

— Юна, так это ты впустила сюда этого бе эм чудака? — (Фил не сразу понял, что «бе эм» означало «безмозглый»). — А я-то все удивлялся: как он пробрался мимо Старины Резинорука? Ты что, и вправду поверила в эту историю с котом?

— Разве здесь нет кота? — удивилась Юнона, окидывая комнату пристальным взглядом.

— Откуда, Юна? — возмутился Джек, и в его голосе проскользнули нотки интеллектуального превосходства. — Ты ведь его не видела, правда? Нет. Потом, если бы здесь находился кот, разве он не бросился бы за мышами? Да и в любом случае, где здесь прятаться? Туда бы он не смог пробраться, — продолжил он, заметив, что взгляд великанши остановился на внутренней двери.

— Он там. — Юнона кивнула. — Так что спрашивается — где ему быть? — закончил Джек. — Ты ведь не думаешь, что Куки и я… Что я его похитил, правда?

Юнона задумчиво потерла перебитый нос. Она повернулась к Филу. Лицо ее, хоть и дружелюбное, затуманило сомнение.

— Послушай, сынок, расскажи нам про этого кота. Какого он цвета?

— Зеленого, — услышал Фил собственный голос. Но даже увидев недоверие на лицах, он все равно продолжал говорить: — Да, ярко-зеленого. Еще ему нравится клюквенный соус. Просто он зашел ко мне час назад. Я назвал его Счастливчиком, потому что мне было так хорошо в его присутствии. Как будто все стало ясно.

Возникла долгая пауза. Фил почувствовал, что его настроение упало ниже нулевой отметки. Но вот Юнона положила ему на плечо тяжелую руку, и он согнулся.

— Пойдем, сынок, — предложила она мягко. — Тебе лучше уйти.

Скосив на нее глаза, подошел Джек.

— Послушайте, как вас там, — сказал он Филу участливым голосом, но с плохо скрытой издевкой. — Сегодня вечером мне назначен прием у психоаналитика, но я думаю, вам это нужнее. — И он вручил Филу кусочек ленты фонографа. Тот покорно взял его и сунул в карман.

Куки захихикал. Юнона налетела на него. — Послушай, — загремела она, — то, что он сумасшедший, извиняет твои смешки не больше, чем издевательства! Внутренняя дверь отворилась и весь ее проем заполнил высокий толстяк с покрытой сажей челюстью и в толстых черных очках. Фил заметил на лицах присутствующих уважение.

— Что за шум-гам? — поинтересовался толстяк. Фил невольно вздрогнул — это был голос Старины Резинорука.

— Этот чудак… — начал Куки, но умолк, натолкнувшись на взгляд Джека.

Толстые стекла блеснули в сторону Фила.

— А, один из твоих сумасшедших поклонников, Джек, — понимающе сказал пришелец. — Убери его отсюда.

— Конечно, мистер Бримстайн, — сказал Джек. — Сию секунду.

Внутренняя дверь закрылась. Фил позволил Юноне увести себя через вторую дверь. Он чувствовал себя ужасно — хуже не бывает. Ему было так плохо, что он почти не заметил странной пары, движущейся им навстречу по коридору. Мужчина выглядел праведником, хотя и достаточно бойким. Очень загорелый, обутый в оранжевые туфли, на голове оранжевый берет. Женщина смахивала на молоденькую ведьму, правда, нос у нее уже начал загибаться к подбородку. Красная шапочка, приколотая парой десятков длинных шпилек к жестким темным волосам, красная юбка, жесткая и плотная, как ковер. На обоих были черные свитера с воротниками-хомутами.

Фил, оцепенев от собственного горя, лишь бросил на них мимолетный взгляд, но все же смутно уловил, что те подчеркнуто игнорировали шагавшую рядом с ним великаншу.

— Там ваш герой мышей стреляет, — рявкнула она им, проходя мимо.

Женщина чуть сморщила ведьмовский нос, а загорелый мужчина оглянулся, сверкнув глазами эльфа и одарив кроткой улыбкой.

— Радость, Юнона, — мягко укорил он, — ничто, как радость.

Великанша угрюмо посмотрела им вслед, потом опять двинулась дальше.

— Парочка интеллектуалов, поклонников Джека, — горестно сообщила она. — Поэты, религиозные придурки и все такое. Совсем вскружили ему голову, вонючки.

Они дошли до угла. Старина Резинорук помахал краешком руки без пальцев и пробормотал: «Не болтайтесь тут», но Юнона устало бросила: «Заткнись», заставив его замолчать.

— А теперь отправляйся домой, сынок, — сказала она Филу. — Не знаю, стоит ли ходить к этому аналитику, которого тебе присоветовал Джек. Наверное, какой-то модный чудак, с которым он познакомился через семейку Экли, этих двух интеллектуальных придурков — ты только что их встретил. Но может, и вправду стоит сходить к какому-нибудь психиатру? — Она похлопала его по плечу и широко улыбнулась. На внутренней стороне губы обнажился шрам. — Извини за то, что там произошло, — это все мой поганец-муж. Если захочешь, заходи. У Старины Резинорука теперь есть образец твоего голоса. Просто спроси Юнону Джоунс. Только одно условие, сынок: больше никаких зеленых котов.

III

Полузакрыв веки и едва различая что-либо сквозь ресницы, Фил глядел на призрачно-желтый круг окна — единственный источник освещения, который он мог вынести. Он не включил свет, когда солнце село, и теперь только натриевое зеркало над стратосферой освещало комнату. Несколько минут назад он выключил телевизор, хотя девичий голос продолжал ворковать сексуальную песенку — Фил не снял толстую перчатку приемника. Сейчас пожатие пальцев этой искусственной руки с гидравлическими отсеками, передающей электрический сигнал по воздушным волнам, а также меняющей давление в гидравлических отсеках приемника, напомнило ему пожатие скелета в резиновых перчатках. Фил рывком стянул приемник, выключил голос, зажег сигарету и вновь погрузился в свои проблемы.

«Получается, я действительно сумасшедший? Неужели Счастливчик — просто видение психопата? Или меня каким-то образом провели?..»

Снова и снова он мучительно суммировал доказательства. Кроме него никто Счастливчика не видел. К тому же слишком многое свидетельствовало в пользу галлюцинации: этот ненормальный цвет, дурацкая еда, мгновенное подозрение, что Счастливчик не был «настоящим» котом, изумительно-божественное чувство восторга и ощущение силы…

Но все эти чувства точно так же свидетельствовали и в пользу того, что Счастливчик должен был существовать. После произошедшего сегодня Фил просто не сможет жить без Счастливчика, без теплых приливов прозрений, вдохнувших в него уверенность и заслонивших все мысли о потерянной работе, об одиночестве, собственной трусости и чувстве безысходности.

— Счастливчик, — бессознательно прошептал Фил, и больной, детский звук его голоса до такой степени напугал, что он тут же нащупал в кармане ленту фонографа, которую вручил Красавчик Джек Джоун. Сильно затянувшись сигаретой, так, что она разгорелась адским алым огоньком, он прочел расплывавшиеся слова: «Доктор Антон Ромадка. Верхний этаж Башни. Восемь часов».

Фил представил себе узкий черный шпиль Башни — роскошного отеля-офиса — и подумал, что доберется до нее за пару минут. Затем неожиданно смял в кармане бумажку и принялся ходить по комнате. Посещение доктора Ромадки означало бы, что он и вправду не верит в Счастливчика.

Фил подумал о снотворном, но побоялся, что оставшихся таблеток не хватит. Он потянулся за книгой, которую недавно начал читать, но при лишь одной мысли об избито-садистском сюжете стало нестерпимо скучно. Как к последнему средству он снова прибегнул к радио, включив звук и изображение.

— …добыча Антихриста.

Подобная фраза в сочетании с изможденным крестьянским лицом неизбежно означала, что Президент Роберт Т. Барнс вновь рассказывал собратьям-американцам о России.

— … Но и по эту сторону поля битвы живут грешники, — продолжало воплощение Великого отца со Среднего Запада, слегка качнувшись вперед и поднимая кустистые брови. — Грешники среди нас — порождения плоти. Слишком долго они потрафляли самым отвратительным порокам и страстям. — Он погрозил пальцем и вновь качнулся. — Предупреждаю: время их на исходе.

Фил потянулся к ручке (слишком часто Барнс разражался подобными пустыми или, как поговаривали, пьяными угрозами, в то время как все знали, что его администрация заодно с «Развлечениями Инкорпорейтед»), но заколебался, поскольку в голосе Президента появились незнакомые и, пожалуй, пугающие нотки.

— Братья американцы, — Барнс почти шептал, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, — враждебные силы распространились повсюду — безумные мысли, духи, подобные тем, что одолели древний Вавилон. Наши мозги подвергаются обработке, настал последний час испытаний на…

Секундное любопытство прошло. Фил повернул ручку в сторону тишины и темноты. Тем не менее разглагольствования Президента задали тон его дальнейшим фантазиям. Теперь он уже не ходил взад-вперед, а вновь присел в поролоновое кресло, втиснутое между радио и кроватью.

— Я, должно быть, сошел с ума, — сказал он тихо и уверенно, не чувствуя никакой боли, видимо оттого, что сидел неподвижно. Все, что нашло на него сегодня днем, было ни на что не похоже, включая по-дурацки переоцененного фантастического кота. — Да, я, скорее всего, сошел с ума.

В этот миг в туманный круг окна врезался меньший, но ярче освещенный. Фил автоматически встал и шагнул вперед.

Девушка по ту сторону ниши включила свет. Вот она швырнула на пол плащ и прошлась по комнате, словно в поисках чего-то. Когда она поворачивала голову, конский хвостик ее черных волос качался из стороны в сторону. Она находилась менее чем в шести метрах от него и была отчетливо видна: серый костюм в модных крупных темных разводах, компактное лицо, маленький носик, большой рот, широко посаженные глаза. Впервые Фил совершенно определенно заметил, что ее уши не имеют мочек, а заканчиваются острым кончиком, почти как у фавна. Как и в те редкие случаи, когда доводилось ее видеть, Фил почувствовал неловкость.

Девушка пожала плечами, видимо, решив, что поиски бесполезны, и прошла к окну, глядя прямо на Фила. Он слегка отступил назад, хотя знал, что невидим. Она взялась за ручку на ободе и провела рукой четверть круга. Окно постепенно затемнялось. Затем, когда Фил уже было отвернулся, оно вновь прояснилось, пока не стало почти таким же прозрачным, как и прежде. Фил понял, что произошло: внутреннее поляризующее стекло проскользнуло, не задев шпингалет, и слегка повернулось вперед, всего на несколько сантиметров. Он знал, что такое случалось и с его окном.

Девушка же решила, что ее уже не видно. Она потянулась и сняла жакет…

Фил закусил губу. Ему не хотелось подглядывать. Но все, что могло отвлечь его от мысли, на которой завершились его фантазии, казалось вполне приемлемым. А он очень хорошо знал, что это окно может предоставить самые захватывающие, хоть и вновь-таки бесплодные, ощущения.

Девушка медленно расстегнула магнитные застежки блузки, затем выскользнула из нее, грациозно поведя плечами. Фил, заколдованный красотой груди с темными сосками, и позабыл все свои страхи. Под грудью плотно охватывало тело черное бархатное белье.

Девушка выступила из юбки. Белье оканчивалось на бедрах неровными краями. Это озадачило Фила — наверное, из-за подернутого дымкой окна. Белье, казалось, было сделано из какого-то меха.

Ловко балансируя на одной ноге, девушка стянула с другой чулок и вместе с ним нелепую туфельку на тридцатисантиметровой «платформе». Показалось — у Фила екнуло сердце, — что она помимо туфельки отстегнула еще кое-что. Точнее сказать — ступню.

Дальше он увидел, что она сняла не всю ступню. Там, где должна была быть лодыжка, нога слегка изгибалась назад, а потом вперед, резко сужаясь книзу и оканчиваясь аккуратным черным копытцем.

Точно так же девушка отстегнула и второй чулок с туфелькой. Теперь Филу было видно, как нога ловко входит в отверстие в искусственной ступне и «платформе» и таким образом там скрывается.

Она прошлась по комнате в стремительном танце. До Фила донеслось цоканье копытцев. Он вспомнил, что и раньше слышал чечетку. Он отчетливо видел тонкие бабки, изящные щетки, покрытые мехом совершенно той же фактуры и такого же цвета, что и «белье».

Девушка прервала танец, взяла электробритву и, критически осмотрев край «нижнего белья», принялась его подбривать.

Фил наконец обрел дар речи. Пробормотав: «Сначала зеленый кот, затем…», в следующую секунду он метнулся к двери.

Какое-то время он не совсем ясно представлял себе, что происходит. Например, когда он пересекал улицу в двух кварталах от Небесных Многоэтажек, его едва не сбил черный, медленно двигавшийся, спроектированный в музейном стиле начала двадцатого века электромобиль. В нем сидели Куки, семейство Экли и Красавчик Джек Джоунс с коробкой на коленях. В тот момент Фил даже не узнал их.

Единственное, в чем он отдавал себе отчет, это то, что в его кармане лежал мятый клочок ленты фонографа с именем и адресом доктора Ромадки.

IV

Огонек индикатора подскочил к самому верху колонки глазков. Лифт со свистом пронесся наверх и остановился. Дверь открылась, и Фил вывалился в крошечное фойе, застеленное ковром, напоминавшим серую лужайку.

Стена — на этот раз женским голосом (прямо обаяшка!) — прошептала:

— Добрый вечер. У вас назначено время?

— Уф, — только и смог произнести Фил, удивляясь тому, что он вообще в состоянии говорить.

— У вас назначено время? — повторила стена. — Пожалуйста, ответьте: «да» или «нет».

— Да, — сказал Фил.

— Сообщите ваше имя, пожалуйста.

— Фил Гиш.

Едва произнеся эти слова, он подумал, что должен был сказать «Джек Джоунс». Но, тихонько пожужжав, стена сообщила:

— Как поживаете, мистер Гиш? Пожалуйста, проходите. Она раздвинулась, открыв отверстие сюрреалистической грушевидной формы. Откуда-то рядом выпрыгнула извивающаяся рука, тонкая и блестящая, словно змея. Грациозным жестом хозяйки, в свое время занимавшейся балетом, она указала на ближайший стул.

— Присядьте, пожалуйста, — предложила стена. — Доктор Ромадка подойдет через пару секунд.

Фил сглотнул. У него было чувство, что если бы он вышел за пределы указанной территории, рука действовала бы столь же эффективно, как и та, потяжелее, из гимнастического зала, хоть и в сопровождении «Извините, пожалуйста» или даже «Ну ладно, Фил».

Он принял предложение и сел, будто замкнув этим некий цикл, так как стена сказала: «Спасибо». Он встал. Стена произнесла «Да?» с едва заметным оттенком раздражения. Он снова сел. «Спасибо», — последовало в ответ.

В комнате было темно, тихо и спокойно, как в утробе. По всей видимости, большинство пациентов доктора Ромадки предавались тут за большие деньги фантазиям. Неизбежный письменный стол имел двойной изгиб, напоминая старинную козетку. Нигде не было рекламных плакатов: явный признак зажиточности. На одной из стен висела большая круглая композиция, несомненно, копия какого-нибудь античного оригинала. Неясные очертания нимф и сатиров встревожили Фила, и он быстро перевел взгляд на арку, за которой виднелось начало лестницы. Он решил, что у доктора Ромадки должен быть еще и пентхауз[1]. Внезапно послышались рассерженные голоса, мужской и девичий. Вскоре девичий перешел в переполненный ненавистью кошачий визг. Где-то со щелчком захлопнулась дверь, и немного погодя по лестнице, не двигая ногами, спустился мужчина. Фил сообразил, что лестница — это эскалатор.

Доктор Ромадка оказался плотным лысым человеком, источавшим тонкость и проницательность. На его левой щеке краснели четыре глубоких свежих царапины, на которые он абсолютно не обращал внимание и, по всей видимости, ожидал того же от Фила.

Доктор кивком головы пригласил пациента к столу. Они сели, глядя друг на друга, разделенные сияющей изогнутой поверхностью. Аналитик улыбнулся.

— Итак, мистер Гиш? Да, Джек Джоунс сообщил мне ваше имя, и поскольку Сашеверелл и Мери в любом случае все оплачивают, новая договоренность меня вполне устраивает. Ах да, Сашеверелл и Мери — это мистер и миссис Экли, друзья Джека Джоунса. Я думал, вы знаете. Между прочим, вы на час опоздали.

Капля крови из самой глубокой царапины скатилась по щеке, упала и расплылась на белой рубашке. Фил поежился и заставил себя произнести:

— Я тут с ума сходил. Аналитик кивнул.

— Вы и с виду слегка на взводе.

— Слегка?

— Ну… — Аналитик пожал плечами, словно извиняясь за неумение выразиться точнее, и добавил: — Не удивляйтесь тому, что, как вы выразились, сходите с ума, мистер Гиш. Кстати, можно называть вас Филом? В наши дни это скорее правило, нежели исключение, хотя то, что вы сами признаетесь, несколько непривычно. Вот уже сто лет американцы живут в эпоху коллективного безумия и стадного чувства, сравнимых разве что с тюльпанной манией у голландцев. Здесь и ужас перед ведьмовским ремеслом, и помешательство на танцах, и троцкизм, и крестовые походы. До 1950-го нашу манию можно было бы назвать автомобильной, а теперь нам остается лишь гадать, какое подыскать название. Я, видите ли, пишу непопулярную книгу на эту тему. Не то чтобы нынешнее помешательство в обществе являлось большим секретом либо сильно пугало кого-то. Нет. Каких еще результатов следует ожидать в американском обществе, когда началась переоценка, с одной стороны, безопасности, цензуры, надуманного идеализма, призванного спасти мир, и самопожертвования на войне, а с другой — неутолимой жажды приобретений, жестокой соревновательности и агрессивности, воинственности садистов-мужчин, презрения к родителям и государству и фантастически чрезмерно поощряемой сексуальности?

Аналитик резко повысил голос и выпучил глаза, словно к его негодованию примешивалось что-то сугубо личное. Однако через секунду он овладел собой — стал веселым и профессиональным.

— Ладно, Фил, давайте посмотрим, что с вами сделало больное общество. Вы, может, и удивитесь, но мы не будем пользоваться всеми этими современными средствами: электросном, глубоким фотографированием мозга либо ситуативной терапией в сочетании с грелкой, одеялом и блондинистой любовницей-роботом. Мы просто займемся тем, чем занимались наши прадедушки, — поговорим. Чувствуйте себя совершенно свободно. Этот стол спланирован так, что мы можем сидеть рядом, не глядя друг на друга. Хотите закурить? Отлично! Давайте! А теперь начните с самого начала. Расскажите мне о своей жизни.

Фил проглотил слюну.

— Извините, доктор Ромадка, — сказал он, — но у меня нет желания сейчас это делать. Я хотел рассказать вам о происшествии… то есть о галлюцинации. Это случилось только что, и я убедился, что свихнулся. Мне хотелось бы, чтобы вы мне о ней рассказали. Ну, то есть, интерпретировали, либо проанализировали, или как там еще…

Аналитик радостно передернул плечами.

— Отлично, любое начало подойдет. Давайте, начинайте. Фил рассказал ему все, что видел сквозь затемненное окно. Умело направляемый доктором, он и сам не заметил, как виновато сознался в том, что уже давно использует окно в качестве наблюдательного пункта. А когда добрался до описания самой галлюцинации, почувствовал, что опять дрожит от ужаса. Но в конце концов выплеснул все.

Казалось, доктор Ромадка был счастлив, будто ему преподнесли редчайшее творение искусства.

— Прекрасно, — прокомментировал он, — мне редко приходилось слышать о таком изумительном символе всех темных сексуальных влечений этой культуры. Сатир женского пола, вернее, сатиретка, готовая принести и любовь и тяжкие повреждения с помощью копытец. Мери пришла бы в восторг от этой истории, уверен, и захотела бы создать одну из своих кукол по ее образу и подобию. — Он вздохнул в судорожном порыве, но затем взял себя в руки. — Конечно, Фил, сейчас от вас вряд ли можно ожидать интереса к эстетической стороне деятельности вашего подсознания. Вы хотите знать причины, источники. Скажите, вы когда-нибудь видели лошадь?

— Только в цирке, — признался Фил.

— Вы интересуетесь греческой мифологией?

— Не припомню такого.

— Ладно, а вы видели телепрограмму «Девчонка-жеребенок», или музыкальную сексомедию «Лошадиная компания», или этот древний фильм «Фантазия»?

Фил отрицательно покачал головой. Аналитик задумчиво кивнул.

— Говорите, мех располагался на торсе, как нижняя рубашка, в обтяжку, обнажая грудь? И ноги, прямые, как палки, оканчивались копытами?

— Не совсем, — поправил Фил и принялся описывать выпуклую заднюю часть щеток и изящные, как щиколотки, бабки.

— Но во всем остальном она была сложена как нормальная девушка, кроме ушей, как у фавна?

— Нет, — сказал Фил через секунду и наморщил лоб. — У нее тяжеловатые ляжки и такие мощные, будто специально созданы для бега на дальние дистанции. И руки длинноваты, правда, тогда мне это не пришло в голову. И потом, верхняя часть ее тела немного выдвинута, надеюсь, вы меня понимаете, и сбалансирована довольно крупным задом. Но о ней нельзя сказать — толстобедрая.

— Изумительно! — воскликнул аналитик. — Фил, вы не только снабдили свое видение абсолютно точными лошадиными ногами, но и внесли ряд необходимых анатомических дополнений, которые вызвал бы у двуногих подобный способ передвижения. — Он сидел, улыбаясь в пустоту и восхищаясь творческой мощью и изобретательностью подсознания.

— Мой рассказ дает вам данные о работе мозга? — спросил Фил. Он бы разозлился, не будь столь напуган. — Что со мной происходит?

Доктор Ромадка с извиняющейся улыбкой отогнал от себя фантазии.

— Что происходит с Америкой? — спросил он патетически. — Фил, еще слишком рано, я не могу делать выводы, точнее — помочь вам прийти к собственным выводам. Конечно, визуальная проекция вашего подсознания имеет весьма интересные связи.

— Что за связи? — спросил Фил. — Быть может, я неясно выразился? Меня это сильно беспокоит. Я не могу выбросить это из головы.

Доктор Ромадка улыбнулся и пожал плечами.

— Возможно, небольшая интерпретация облегчит ваше состояние, — согласился он. — Только помните, что импровизированный анализ может оказаться абсолютно неверным. Таким образом, первое, что приходит в голову, — это страх перед сексуальным опытом и попытка облечь его в ужас, стремление феминизировать себя при помощи созданного вами объекта любви со страшными копытами, попытка связать секс с топчущим и наказующим чудовищем. Возможно, это — возмездие за вашу порочную страсть. Все это прекрасно ложится на классическую мифологию: рассказы о нимфах и их естественных партнерах в любви — козлоногих сатирах, а также о кентаврах с лошадиными копытами, которые частенько, постарайтесь все-таки припомнить, были учителями людей. — Аналитик нахмурился. — Вряд ли можно предположить, что вы визуально спроецировали желание обучаться любви. Тем не менее, — продолжал он, — полагаю, что скрытые значения наиболее важны. Вы позволите высказать догадку на ваш счет?

Фил утвердительно кивнул.

— Вы — служащий, постоянно конкурирующий с роботами?

— Да, — произнес потрясенный Фил.

— Нельзя сказать, что это — гениальное умозаключение, — самокритично отметил аналитик, но его глаза засияли. — В таком случае нужно предположить еще один мифологический ингредиент Вы помните историю Пандоры? В ней есть особый смысл. Пандора не была обыкновенной девушкой, ниспосланной богами, чтобы принести человечеству ларец со всеми болезнями. Нет, она была металлической девой, выкованной Гефестом по приказанию Зевса. Другими словами, автоматом, роботом, в данном случае приносящим все болезни Второй Промышленной Революции, вызванной применением электронных калькуляторов и сенсоров.

— Но разве у Пандоры были копыта? — засомневался Фил.

Доктор Ромадка досадливо отмахнулся.

— В вашем подсознании, по-видимому, это слилось с арабской легендой о заводной лошади. Подсознание в такого рода вещах, Фил, крайне артистично. Если бы вы только поняли, насколько оно артистично, насколько благодатно, вы бы не беспокоились.

— Какое же отношение все это имеет к сексу? — спросил Фил.

Аналитик пожал плечами.

— А что, это обязательно? Визуальная проекция, как и сон, может означать сотни разных вещей Я предупреждал, что это импровизированный анализ Мы зашли настолько далеко, насколько возможно.

— Послушайте, — после некоторой паузы неуверенно проговорил Фил. — Во всем, вами сказанном, много правды, и кое-что в самом деле включило кое-какие кнопки у меня в голове. Но — я надеюсь, вы не будете возражать — есть еще одна вещь, которая меня беспокоит.

— Ну так излагайте.

Фил совсем оробел. В конце концов он с трудом выдавил:

— Послушайте, доктор, есть ли хоть какая-то вероятность того, что все, виденное мной, было в какой-то степени реальным? Хоть самая малая вероятность?

Аналитик ласково хохотнул.

— Ни малейшей, — сообщил он с полным убеждением. — Что вас беспокоит, Фил? Вы что, поверили, что греческие боги и их порождения материализовались каким-то неведомым образом?

— Пожалуй, что-то в этом роде, — сказал Фил безо всякой уверенности.

Доктор Ромадка наклонился к нему, поставив локоть на изгиб столика.

— Если бы вы только знали, что мне говорят через этот стол, я имею в виду нормальных невротиков, то на вас не произвел бы такое впечатление ваш собственный случай. Вот, например, женщина, которая постоянно видит мерцающих лунных пауков в темных углах Или мужчина, которому все время кажется, что он видит девушку, всю затянутую в норковый мех, включая и лицо тоже. А еще один человек постоянно просыпается среди ночи с абсолютной убежденностью, что он в постели с… Нет, я не должен вам такое говорить…

— Но мне, собственно, казалось, что я вижу это, — упрямо настаивал Фил. — Не просто какая-то тень мелькнула.

Доктор Ромадка улыбнулся.

— Сколько человек видели летающие тарелки, Фил? Включая астрономов и ученых-атомщиков. Сколько человек видели русских солдат либо русские ракеты под окнами собственной спальни? А скольким казалось, что они видели Рузвельта, и считали, что шли рядом с ним и даже беседовали — в день Великой Паники во Второй Атомной Войне? Помимо всего прочего, Фил, там была тень вы же сказали, что поляризующее стекло не было установлено на максимум прозрачности К тому же вы перебрали снотворного — вы сами признали, — а это может вызвать неожиданный эффект Что же касается копыт, в общем, вам никогда не казалось, что высокие каблуки на самом деле — жестокие копытца? Это подтвердит любой, кто видел женскую драку А тут еще прическа этой девушки, ее костюм в темных разводах, запомнившийся вам звук чечетки… Видите, подсознание может создать из этого и тысячи других моментов образ, который вы, в вашем теперешнем возбужденном состоянии, так легко приняли за правду.

— Да, теперь понимаю, — в конце концов признал Фил, испытывая значительное облегчение. Правда, ненадолго. — Но ведь есть еще одно, — сказал он, внезапно выпрямившись в кресле. — То, что я видел сегодня утром. Гораздо реальнее, чем даже сатиретка. Кажется, я провел с ним целый час. Даже дотрагивался и кормил его.

— Что это еще? — спросил аналитик с едва заметным снисходительным смешком.

— Зеленый кот, — ответил Фил.

Аналитик не ответил, и Фил повернул голову. Доктор Антон Ромадка буквально уставился на него. Четыре царапины и подсохшие струйки крови на левой щеке стали настолько отчетливыми, как будто он внезапно побледнел.

— Я сказал, зеленый кот, — повторил Фил.

— Зеленый кот? — Вопрос прозвучал как отдаленное эхо его собственного голоса.

— Да.

— М-м-м, — промычал аналитик загробным голосом и немного сполз с кресла, словно пытаясь ногами до чего-то дотянуться.

Раздался мелодичный звук. Доктор рывком схватил телефонную трубку, и его лицо мгновенно приняло свирепое выражение. Речь прерывалась многозначительными паузами, во время которых он хмурился:

— Да… Нет, не могу. Говорю тебе, я и вправду не могу… Ты не можешь этого сделать, тебя арестуют… Ладно, хорошо, но только на пять минут. Слышишь, пять минут! Я буду ждать.

Он положил трубку на рычаг и оглянулся на Фила с таким отчаянием, что его лысина и большие глаза показались совсем комичными.

— Это на редкость неприятно, — заявил он. — Бывшая пациентка настаивает на том, чтобы я ее немедленно принял, угрожая, что в случае отказа устроит внизу дебош. И она это может сделать! У нас уже была парочка скандалов до того, как она прекратила сеансы. Мне ничего другого не остается, как ее принять. Я знаю, как успокоить хотя бы на время, с тем чтобы доставить домой.

— Мне лучше уйти, — сказал, приподнимаясь, Фил.

— И слышать об этом не желаю! — запротестовал доктор Ромадка. — Хочу поглубже заняться вашим случаем сегодня вечером Последний упомянутый вами факт открыл новые перспективы! Нет, просто подождите минут пять в соседней комнате, ну, в крайнем случае десять, и я ее выпровожу.

— Все же думаю, мне лучше уйти, — повторил Фил, — если не возражаете.

— Абсолютно невозможно, — заверил доктор Ромадка, крепко беря его под руку. — Она бешено ревнует ко всем остальным пациентам и тут же набросится на вас, едва вы переступите порог лифта. Говорил я вам, что у нее есть с собой золотой водяной пистолет, заряженный серной кислотой? И это одна из самых милых ее проделок. Единственный запасной выход — через служебный мусоропровод, но это уж вовсе не для людей. Нет, — сказал он, проводя Фила в дверь за аркой, однако не заходя в нее сам. — Вы просто побудьте здесь минут пять. Тут масса всего — и для чтения, и для глаза, и для слуха. Да у вас и времени-то не будет. Доверьтесь мне, Фил. Все под контролем.

Дверь захлопнулась. Окинув быстрым взглядом полки с книгами, стеллажи со звукозаписями книг, диван, стол в центре и большое зеркало на потолке, Фил вспомнил, что забыл сигареты на письменном столе. Он нажал кнопку звонка. Ничего не произошло. Он вновь нажал ее.

За это время доктор Ромадка не мог и на пять шагов отойти от двери. Фил принялся барабанить по стене.

— Доктор Ромадка! — закричал он. — Доктор Ромадка!

Свет погас.

V

Фил перестал стучать, и черная тишина объяла его, поглотила, задавила, как преддверие больницы для умалишенных и электросна. Внезапно он почувствовал абсурдную уверенность в том, что доктор Ромадка собирается заточить его туда по врачебному предписанию. В глубокой тишине слышалось только биение сердца. В какой-то момент его учащенное дыхание напомнило дыхание зверя.

В полной беспомощности он принялся раздумывать, почему аналитик так легко отнесся к его галлюцинации с сатиреткой и вдруг расценил его как опасного сумасшедшего, едва услышав о зеленом коте. Психологи, думал Фил, знают о секретах нашего мозга нечто такое, что неведомо простым смертным. Самые невинные на вид символы обличают в людях трусов, насильников, убийц, предателей, тайных коммунистов, нонконформистов. Он припомнил услышанный где-то обрывок фразы: «…Конечно, как только он увидел это в чернильной кляксе, его живо туда спровадили».

Раздался резкий щелчок. Фил вздрогнул и поднял глаза. На потолке появилась узкая полоска света, затем она стала расширяться и вскоре превратилась в прямоугольник, заливший стоявший под ним стол в центре комнаты. Остальная часть комнаты оставалась затемненной. Фил сообразил, что замеченное им зеркало скользнуло в сторону. Верхняя комната почти не просматривалась, за исключением нескольких полок с микрофильмами и части телеаппарата для чтения — из тех, что имели доступ к микробиблиотекам по всей Америке. Не было видно ни одного человека, и Фил не имел ни малейшего желания ступать в залитое светом пространство. Ему подумалось, даже с некоторой гордостью, хоть и с примесью недоверия, будто он так опасен, что его собрались вылавливать сетью. Как раз в этот момент с края прямоугольника свесилась ножка.

Это была очаровательная ножка: изящная, затянутая в блестящий и дорогой чулок со специальными полупрозрачными кармашками для каждого пальчика. Между пальцами тянулись четыре черных бархатных ремешка, крепившихся к невесомой черной туфельке. Все вместе было изумительно, хотя и несколько смахивало на паука. Стопа переходила в узкую лодыжку и легкую припухлость икры, а потому шик чулок был совершенно излишним.

Вот и все, что удалось разглядеть Филу в тот момент, да и сам момент длился недолго. За первой ножкой последовала вторая, а вскоре появилось и все тело девушки. На какой-то миг она повисла на руках, лицом в противоположную от Фила сторону. Ему удалось разглядеть короткое черное вечернее платье, черную пелерину на плечах, водопад черных волос и белые руки в черных перчатках, начинавшихся от локтей и заканчивавшихся у костяшек пальцев.

Его нога, скользнув по пеноковру, слегка зашуршала. В тот же момент девица внезапно бросилась на Фила, словно пантера. Ее гортанный возглас дополнил жуткое впечатление. В момент броска Фил качнулся, потрясенный двумя столь неожиданными откровениями. Во-первых, короткая пелерина, взметнувшись, открыла обнаженную грудь. Фил не раз думал и читал об этом фасоне, но женщины его круга не носили таких нарядов. Во-вторых, и это привлекло гораздо больше внимания, пальцы правой руки заканчивались серебряными наперстками с когтями, а в левой она держала ужасающий анахронизм, сверкающий всеми тридцатью сантиметрами, — нож.

Встав в позу фехтовальщицы, девушка приблизила нож к подбородку Фила.

— Тебя что, отец приставил за мной следить? — спросила она.

«Приставил» и «следить» прозвучали как шипение.

— Нет, — просипел он, задыхаясь от ужаса и стараясь не двигаться.

— Тогда что же ты здесь делаешь? — поинтересовалась она, придвинувшись к нему ближе. — Притаился здесь в темноте.

— Ваш отец запер меня, — пожаловался Фил, делая попытку отстраниться от ножа.

— Иштар! Он даже такое с пациентами делает? — последовал комментарий.

В голосе девушки чувствовалось недоверие, но все же она опустила нож, оставаясь в боевой позе. Пелерина тоже опустилась и скромно укутала тело.

— Запер меня и выключил свет, — подтвердил Фил. Она задумчиво прищурила глаза, опушенные длинными ресницами.

— Я готова поверить в первую часть истории, — сказала она. — Он частенько запирает здесь пациентов, чтобы понаблюдать за ними.

— Понаблюдать?

Она указала пальцем, увенчанным серебряным когтем, в сторону потолка.

— Зеркало сверху прозрачно. Он любит наблюдать, чем занимаются его пациенты в одиночку либо вдвоем, считая, что они одни. Наблюдатель-олимпиец! Ничего, я его сегодня отметила. — И она взмахнула когтями, испачканными коричневато-красным.

Фила немного затошнило, но он воспользовался возможностью и спросил:

— Если зеркало сверху прозрачно, почему же вы не видели, как он запер меня здесь?

— Он всегда закрывает зеркало, когда им не пользуется, — объяснила девушка. — А мне интересно открыть его, а не подсматривать. Я обнаружила этот фокус с задвижками только что. Отец, наверное, сам не знает, что зеркало можно открыть. Хоть он и искусен в своих мерзких психологических штучках, но в механике ничего не понимает.

— Зато вы, я вижу, умелы во всех отношениях, — сказал Фил. — Фехтование и все прочее…

Она задумчиво облизала кончиком языка верхнюю губу.

— Ты, в общем, ничего, хоть и хиленький. Только зачем он тебя здесь запер? Ты что, слишком много сексом интересуешься? А я-то думала, что он это поощряет в пациентах и запрещает лишь дочурке.

Пока Фил подбирал слова для ответа, в глазах девушки отразилось раздумье.

— Слушай, — сказала она. — Ты как насчет этого? — Она помолчала, а потом решительно отшвырнула нож, да так, что тот вонзился в пол, подрагивая. Девушка придвинулась к Филу. — А, ну так как? Ты и я…

— Ваш отец может вернуться в любой момент, — решительно запротестовал Фил.

— Верно, и мне бы хотелось взглянуть на его лицо. — Она подняла руки. — Посмотри, как я хороша. Взгляни на них. Они — словно два розовых бутона.

Девушка и вправду была очень красива. Тем не менее Фил застыл в ужасе. Внезапно она осклабилась и размахнулась когтистой рукой, но в последний момент пощечина обернулась презрительным шлепком.

— Не волнуйся, — сказала она. — Я знаю, мой блеск пугает слабаков. А потом, ворону не пристало водиться с кроликом. Я просто хотела насолить отцу. Почему он тебя запер? Ты на вид совсем ребенок.

— Я просто упомянул зеленого кота, — обиженно сообщил Фил.

Она округлила глаза.

— Таммуз! И это после того, как он поощряет Экли в их служении Басту. Он такой сумасброд! Я иногда думаю, что он тайный коммунист и все его скрытые «я» окончательно перепутались.

— Он, конечно, сказал что-то насчет того, чтобы я здесь подождал, пока он избавится от бывшей бешеной пациентки с…

— А, история с золотым водяным пистолетом, — перебила она, — его любимая уловка, чтобы избавиться от пациента.

— Но он, кажется, не хочет от меня избавляться.

— Нет, — радостно ответила она, выдернув нож из пола, — он, кажется, хочет тебя придержать.

— Думаю, он хочет отправить меня в сумасшедший дом, — рискнул признаться Фил, надеясь все же, что ему возразят.

Однако девушка утвердительно кивнула.

— Я тебе не завидую, — добавила она, пряча нож в спрятанные в юбке ножны. — Отец любит лечить по старинке вроде конвульсивной терапии и искусственной ямы со змеями. Ладно, если его подручные палачи уже в дороге, то и мне надо собираться. — Она отошла шага на три, затем обернулась и, поджав губы, холодно взглянула на Фила. — Пойдешь со мной? Не то чтобы ты мне понравился — ни капельки. Терпеть не могу мужчин. Я прямо киплю — бабушка сказала бы: от мужественного протеста. Просто мне нравится огорчать отца.

Филом овладело отчетливое ощущение, что надо выбирать: либо девушка, либо доктор. И, не теряя ни минуты, он сказал: — Да.

Она кивнула и направилась в глубь комнаты.

— Вы попробуете через лифт? — осмелился спросить Фил.

— Конечно, нет, — рявкнула она.

— Но он сказал, что единственный другой путь… — начал Фил.

— Ш-ш-ш! — прошипела девушка и нажала кнопку у двери. Та не отворилась. — Ага, значит, закодирована. Нужно было догадаться. — И она быстро и ритмично несколько раз нажала кнопку. Дверь осталась неподвижной. — Ах да, специальный код, который мне знать нельзя. — Оглянувшись на Фила, фыркнула: — Ты, должно быть, важная птица, — и опять нажала кнопку, но уже в другом ритме.

На этот раз, к большому удивлению Фила, дверь послушно открылась. Он проследовал за девушкой в сверкающую кухню, заполненную гамма-стерилизованными бифштексами и овощами в стеклянных шкафчиках. Там находились морозильник, микроволновая печь, затененный питомник для шампиньонов и бачок с микробными культурами для домашнего приготовления закусок. У Фила глаза полезли на лоб от двух последних предметов, но, быстро придя в себя, он спросил:

— А что будет с зеркалом? Вы же оставили его открытым. Ведь отец может подняться наверх и обнаружить мое отсутствие.

— Ну уж не сегодня, после того что я ему устроила. А теперь брось свои стародевичьи штучки. — Она остановилась перед вертикальным цилиндром, выдававшимся из стены, и вновь озабоченно нажала кнопку. Крошечная зеленая лампочка, словно ракета, промчавшись вдоль высокой колонки, загорелась наверху. — Ну-ка принеси подушку из библиотеки. Живо!

Когда Фил вернулся, неся в руках пенорезиновый валик высотой сантиметров в тридцать, в вертикальном сооружении уже открылась дверца высотой в рост лилипута.

— Положи это внутрь, на платформу, — распорядилась девушка, — поверх всех этих ремней и всяческого барахла. Это для пакетов. Отлично. Теперь влезай туда и садись на корточки. Опусти руки по обе стороны валика и возьмись за скобы. Держись крепче, поскольку эта штука мчится немного быстрее, чем свободное падение. Ты же не хочешь остаться висеть в воздухе? И сиди прямо, не то голову снесет!

— Подождите секундочку, — попросил Фил, убирая назад ногу, которую он уже было робко поставил в проем. — А вы?

— Я поеду последней, потому что знаю, как обращаться с кнопкой, когда буду внутри. Пошевеливайся.

— Но ведь это же служебный мусоропровод, не правда ли? — спросил он.

— А ты что думал, тебя нубийские рабы снесут на руках по спиральному спуску? Попозже уговоришь отца купить мне вертолет, если захочешь.

— Вы хотите сказать… — дрожащим голосом произнес он, — вы думаете, что я полечу вниз по этому мусоропроводу, сидя на платформочке без стенок?

Она рывком достала из складок юбки нож.

— Думаю, ты это сделаешь, а не то отправишься обратно, и я запру тебя в библиотеке.

Отступая от ножа, Фил неожиданно шлепнулся на платформу, ударившись головой о дверной проем, затем медленно подтянул под себя ноги, приняв положение Будды Взволнованного.

— Не надо меня подгонять, — сказал он с некоторым достоинством.

— Я тебя отправляю на первый этаж подвала, — сообщила девица отрывистым тоном. — Даю тебе пять секунд на то, чтобы выбраться. Думаю, дверь там открыта. Если нет, придется опять подняться сюда и надеяться, что это я тебя вызвала, а не кто-либо иной на другом этаже. Ладно, не волнуйся, — успокоила она, задвигая дверцу на место, — я это сто раз проделывала, по крайней мере мысленно.

В темноте позвоночник Фила застыл, будто сжатая пружина, а руки, державшиеся за скобы, налились свинцом. У него еще хватило времени подумать: будь Счастливчик с ним, спрятанный под пиджаком…

Платформа ринулась вниз, оторвавшись от него и потянув за собой. Желудок быстренько подскочил и устроился где-то под кадыком. Гигантская змея шипела, и Фил отчетливо понял, что с каждой стороны ему грозит смертельная опасность от бешеного трения. Затем, едва он сообразил, что действительно крепко ухватился за скобы и отчетливо ощутил сквозь подушку платформу, его каблуки внезапно врезались в крестец, позвонки вонзились в межпозвоночные диски, а внутренности разлетелись вдребезги.

…Фил ошеломленно рассматривал слабоосвещенную пустую комнату. Внезапно до него дошло, что время уходит. Он быстренько нырнул на пол, и неожиданно позади него стремительно взмыла платформа. К тому времени, когда он с трудом принял сидячее положение и уже слегка отдышался, из мусоропровода метнулся воздух и со звуком «дзинь» платформа остановилась. Мисс Ромадка ловко выпрыгнула на пол и шаловливо сделала реверанс воображаемой публике.

— Вы никогда раньше этого не делали? — мрачно спросил он.

— Конечно делала, но была уверена: если сказать тебе, что нет, ты отнесешься к этому серьезнее. — Она потянула его за ухо. — Ну пошли, ты еще не вырвался из отцовских когтей.

Оказалось, к некоторому разочарованию Фила, что он может встать на ноги и идти. Он уже почти успокоился.

— Как же вам удалось нажать кнопку изнутри?

— Просто приклеила ее липкой лентой, прыгнула в середину и захлопнула дверь. Платформа не сдвинется с места, если хоть одна из дверей на верхних этажах будет открыта.

— Кстати как вас зовут?

— Митци. Митци Ромадка.

— А меня зовут Фил. Фил Гиш.

Она повела его в темный гараж, по обе стороны которого в клетушках, закрытых решетками (как тюремные камеры), стояли разукрашенные машины. К нескольким из них были подсоединены провода для подзарядки. Впереди виднелся пандус, ведущий наверх. С помощью кода Митци открыла загородку перед маленьким черным двухместным, без малейшего намека на декор, электромобилем.

— Невинная на вид штучка, правда? — отметила она. — Когда-то принадлежала гробовщику. — Девушка прыгнула внутрь.

Фил, пожав плечами, последовал за ней и даже не особенно удивился, увидев, что Митци надела длинную и черную вечернюю маску. — Это не моя машина, — объяснила она. — Просто я прячу ее для Карстерса и банды. Это класс!

После столь ободряющей фразы мисс Ромадка вывела машину к пандусу. Электрический моторчик тихо урчал. При звуке девичьего голоса дверь поднялась, и через секунду автомобиль оказался снаружи, освещенный призрачно-желтым вечерним светом, исходящим от натриевого зеркала.

Когда Фил и Митци взобрались почти на уровень земли, на следующей улице с шумом остановилась большая машина, на три четверти заблокировав выезд. Из нее выскочили двое мужчин и поспешили к ним. Фил мог видеть только быстро ковыляющие ноги и толстый животик одного из них.

— Похоже, опять начинается гонка за ручным цыпленком, — услышал он скептический голос.

— Не болтайте глупостей, — резко возразил торопыга. По голосу Фил узнал доктора Ромадку. — Говорю вам, он упомянул зеленого кота.

В этот миг аналитик заметил таращившегося на него Фила.

— А вот и он. Уезжает!

Вопль разъяренного аналитика перекрыл скрежет пластика, так как Митци загнала черный автомобильчик между стенкой пандуса и подъехавшим автомобилем. Раздался звук расцепляющихся бамперов, и Фил с Митци вырвались на улицу. Электромобильчик тихо набирал скорость. Фил оглянулся через плечо.

— Они снова сели в машину, — сообщил он, — и разворачиваются.

— Я ведь говорила, что ты важная птица. — Ее недоверчивый голос приглушала маска. — Ладно, а мы сюда. — И она резко развернулась к узкому ответвлению пандуса, ведшему вниз.

— Послушайте, там написано: «Только выезд!», — взвизгнул Фил.

— Вот поэтому я им пользуюсь, — небрежно бросила его спутница.

Машина резко накренилась, и Фил закрыл глаза, но, должно быть, боги сегодня были настроены благосклонно. Когда машина выровнялась, он открыл глаза и увидел рассеянный свет нижнего уровня.

Они мчались вперед. Фил еще раз оглянулся.

— Они спустились вслед за нами, — произнес он с удивлением, к которому примешивалась частица гордости.

— Это важно, — пробормотала Митци, покачав головой. — Да уж, эта мышка не рассчитана на гонки с носорогом. Приготовься к ускорению, будем надеяться, машины на следующих десяти перекрестках припаркованы правильно.

Фил почувствовал, как его вжимает в пенорезину, на которую он положил подбородок. Сразу за ними появилось красное свечение. Преследовавшая машина резко уменьшилась в размере. С трудом повернув голову, он обратил внимание на то, что натриевые огни слились в сплошную желтую линию. Электромобиль промчался мимо капота грузовика, выезжавшего из боковой улицы, хотя из-за бешеной скорости казалось, что он стоит на месте. Через несколько кварталов они проскочили между двумя машинами, которые тоже как будто замерли. Через еще один «Только выезд!» они вырвались в спектрально-желтую ночь. Продвигаясь дальше со все уменьшавшейся скоростью, они сделали четыре поворота подряд.

— Думаю, достаточно, — произнесла Митци с профессиональной небрежностью. Фил кивнул поникшей головой. — Карстерс вчера установил в ней ракетное устройство, — объяснила девушка. — Он, правда, не был уверен, правильно ли его подсоединил. Классный трюк, правда? Очень утешает, когда только что ты сбил жирного робота-торговца и, скажем, на хвосте у тебя три легавые машины, а над головой, допустим, легавый вертолет. Пускает дымовую завесу будь здоров! Вот увидишь.

— Я уже видел, — растерянно поежившись, уверил ее Фил.

— То была ерунда, — презрительно бросила она. — Я имею в виду, когда ты и вправду что-то сделал и они уже совсем близко. Вот это встряска! Говорю же тебе — еще увидишь. Знаешь, Фил, ты мне вроде нравишься. Ты такой чертовски напуганный и невинный, и все равно играешь, как надо. Я уверена, что смогу убедить Карстерса принять тебя в банду.

Фил опять поежился, на этот раз еще меньше прислушиваясь к ней. Ни уголовные забавы Митци Ромадки, ни ее неожиданное дружелюбие не привлекали его. Нахмурясь, он застывшим взглядом глядел на улицу, залитую желчно-желтым светом, и думал о Счастливчике и том, как бы он себя чувствовал, будь с ним рядом кот.

Вздрогнув, он пришел в себя.

Итак, что означает зеленый кот?

Маска Митци усиливала безразличие, с каким был задан вопрос.

— Это резной изумруд или пароль в тайном обществе.

— Ладно, поехали, — проговорила Митци, — надо развлечься.

Она снова нажала на газ до предела возможности электромобильчика и промчалась на красный свет светофора, который протестующе затявкал. Глаза ее, окруженные черным кружевом, зловеще сверкали. Дыхание участилось, голос повысился.

— У Кастерса там выстроена целая компания роботов-торговцев. Он изучил их маршрут в районе театра до малейших подробностей. Мы их протараним, мы их распотрошим — раз, два, три! Прыгайте на бровку, сестрички!

Последнее замечание относилось к двум молодым женщинам в пелеринах и на мерцающих «платформах» и сопровождалось зверским рывком машины в их сторону Они едва успели отскочить и с воплями упали на колени. Митци заворковала от удовольствия.

Словно пробудившись от глубокого сна, Фил резко произнес:

— Нет, не хочу ничего этого! Можете высадить меня возле 3010 Опперли Авеню, верхний уровень.

На этот раз мисс Ромадка взглянула на него с любопытством, даже с удивлением.

— Ладно, — сказала она после паузы, — я это сделаю, и только потому, что протащилась от твоего взгляда, когда закрывала мусоропровод. — Девушка нарушила правила, сделав крутой разворот. Затем резко произнесла, не глядя на Фила: — Знаешь, я никогда не напускаю горячий прут на стариков. У них не хватает гормонов, это не смешно. Те подружки были и вправду смешными.

Фил никак не отреагировал. Какое-то время они неслись молча. Потом он краем глаза заметил, что Митци украдкой поглядывает на него.

— Если соберешь нервишки и передумаешь, — сердито промолвила она, — то позже нас можно будет найти в «Сверхзвуковом». — Фил снова не ответил, и она уже более мягко продолжила: — Знаешь, ночь — это единственное настоящее время, по крайней мере, в нашем столетии. Ночь в большом городе… Обожаю бледно-желтые улицы и ярко-желтые туннели. У нас отобрали джунгли, просторы морей и дороги, даже космос и воздух. Они отменили половину ночи. У нас попытались украсть опасность. Но мы вновь нашли ее, в большом городе; мы — это те, у кого есть смелость и кто презирает овец!.. Ну вот и твоя 3010 Опперли, — вздохнула она, резко затормозив.

Фил открыл дверцу и собрался выходить. Только тогда Митци заметила яркий тент и поняла, что они остановились возле атлетического зала «Развлечений Инкорпорейтед». Она рванулась через сиденье, пока он выбирался на тротуар и поворачивался, чтобы закрыть дверцу.

— Так вот чего ты ищешь! — воскликнула она. От звука голоса маска то отставала, то прилипала к ее рту. — Ты отвергаешь меня, ты плюешь на моих друзей и мои привычки! Ты притворяешься, что выше насилия и секса, а на самом-то деле все это время собирался позабавиться за чужой счет, наблюдая за схваткой. Мужчина против женщины!

В какую-то секунду, прежде чем дверца захлопнулась перед его носом, Филу показалось, что из прорезей кружевной маски ударила молния.

— По крайней мере, я сама в состоянии найти себе забаву, ты, гнилой девственник!

VI

Толкучка в толпе, которая выплеснулась в коридор, вытеснила из головы Фила неприятное ощущение от последнего номера Митци. Он протискивался, прижавшись к стене, его задевали то плечом, то бедром, наступали на ноги, кто носком ботинок, а кто и каблучком. Периодически он закашливался от голубовато-серых клубов табачного дыма, «травки» и так называемой «венериной травки». Замечания типа «Да, он в любой момент мог ее перекинуть» и «Чего я не терплю, так это тупых баб-рефери» радовали слух.

В конце концов Фил протиснулся в самый водоворот толпы около бокового коридора. Он безнадежно шепнул: «Юнона Джоунс». Старина Резинорук хрипло прошептал «Проходи, парнишка» и слегка приподнял серую руку, чтобы Фил мог проскользнуть под ней. Тем временем всей длиной своей руки робот сдерживал общий напор толпы и протягивал назад щупальца, пытаясь остановить мужчину в коричневом, с глазами величиной с теннисные мячи, пытавшегося пролезть вслед за юношей.

Фил вытер лоб и глубоко вздохнул. Стоя в одиночестве, он почувствовал слабость. Из двери впереди него вышла женщина, одетая с нарочитой небрежностью: бесформенное длинное платье, туфли на нелепых пуговицах, широкополая, с цветами, меховая горжетка и перчатки. У нее был вид судомойки давно минувших времен, вырядившейся в выходной день. Он даже не понял, кто это, пока толпа позади него не начала скандировать и петь: «Ю-но-на! Ю-но-на!»

Юнона, а это была она, помахала им рукой, но глаза ее неотрывно смотрели на Фила.

— Ух, как я рада тебя видеть! — Она схватила его за локоть и шепнула: — Ни о чем не спрашивай. Пойдем со мной. — И в следующий миг уже тянула его вдоль коридора, подальше от толпы.

В воплях людей послышалось разочарование и даже обида. Сквозь общий шум прорвался визгливый голос:

— Зачем тебе этот уродец? Юнона повернулась.

— Послушайте, придурки, — взревела она. Толпа мгновенно стихла. Ослепляюще мигнула фотовспышка. — Знаю, я для вас героиня и очень этому рада. Но ведь и мне хочется любви! И не смейте ее оскорблять!

Толпа захлебнулась смехом и вновь принялась выкрикивать приветствия, но Юнона уже протолкнула Фила в дверь.

— Надеюсь, ты ничего не имеешь против того, что я сказала? — спросила она. — Это мои поклонники, и их надо было уважить.

Фил ошалело покачал головой. Он предполагал, что Юнона остановится, едва они скроются от взглядов толпы, но вместо этого она потащила его к узенькому холлу.

— Слушай сюда, мистер… — взволнованно начала она.

— Фил, — уточнил он. — Фил Гиш.

— Хорошо, слушай, Фил, можно пригласить тебя на обед?

— Конечно.

— Отлично, — сказала она с облегчением, продолжая однако с опаской оглядываться по сторонам и не замедляя шаг. — Я знаю отличное местечко, где подают бифштексы. Там тихо и, главное, умеют зажарить кролика. — Они добрались до узкой полутемной лестницы. Юнона подтолкнула Фила к ней. Он ступил на нижнюю ступеньку, однако женщина резко дернула его назад. — Нет, не туда, Бога ради, — предостерегла она. — Эта ведет прямиком к Биллигу и осам. То местечко, о котором я говорила, на нижнем уровне. — И они стали спускаться. — Мы могли бы воспользоваться лифтом, — извиняющимся тоном произнесла она, — но так будет лучше. — И уже совсем угрюмо добавила: — Интимнее…

Узкая дверь внизу вела в длинную темную комнату. Вдоль одной из стен тянулась стойка, вдоль другой — ряд кабинок. Отделка из коричневатого хрома свидетельствовала, что помещение возводилось в 1960-е. Посетителями были преимущественно крупные мужчины, в основном водители грузовиков, полицейские и лица неопределенных занятий. Рядом с дверью, через которую вошли Фил и Юнона, находилась дверь лифта.

Юнона приветственно махнула кому-то рукой, а еще кому-то прокричала:

— Виски и отбивные, и смотри, чтобы края были зажаристые! Ты что будешь, Фил?

Парень только сейчас вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего дня, и невнятно пробормотал что-то насчет дрожжевого бутерброда и соевого молока. Юнона окинула его удивленным взглядом, но заказ передала в точности, а затем вновь потянула за собой. Ей пришлось ответить на приветствия парочки знакомых, но она, видимо, спешила и облегченно вздохнула, когда втолкнула Фила в кабинку, последнюю от входной двери. Здесь более громко слышался шум проезжавших грузовиков, а сияние фар, смешавшись с натриевым сиянием, отсвечивало на пыльной исцарапанной плексигласовой поверхности столов.

К удивлению Фила, в помещении не было ни музыкальных автоматов, ни радио, ни чего-либо подобного. Еще он обнаружил, что кнопки для выдачи устаревших синтетических блюд заклеены надписью «Неисправно» Судя по виду, надписям было лет двадцать.

Он принялся через стол рассматривать свою спутницу и впервые заметил, что она смертельно устала. Взгляд его скользнул по крупной челюсти, на которой виднелся свежий синяк, частично скрытый наспех нанесенным тональным кремом. Нервно, смущаясь, как девчонка, она нырнула носом в нечто похожее на записную книжку и принялась припудривать подбородок, затем положила пуховку на место и наклонилась вперед, поставив мясистые локти на пластик.

— Никому не верь, что встречи договорные, — мрачно произнесла она. — Зубек едва не лопнул с натуги, пытаясь сегодня меня достать.

— Вы выиграли? — поинтересовался Фил.

— Да, конечно. Два падения, космическая петля и свободное падение — это когда переворачиваешь, выбрасываешь и он уже не возвращается.

По стойке, легко скользя, полетел поднос. Юнона подхватила его раньше, чем Фил сообразил, что это предназначено для них. По скорости выполнения заказа он заключил, что здесь есть микроволновая печь. Юнонины сильно зажаренные отбивные были величиной с небольшие бифштексы — должно быть, у кролика было по меньшей мере восемь лапок, — а коричневый стакан с виски был устрашающе большим.

Фил деликатно откусил бутерброд и нашел его вполне приятным на вкус, правда, ему всегда было немного неудобно кушать в ресторане; куда лучше подбирать тарелки, выскакивающие из стены.

Уничтожая отбивные и запивая их виски, Юнона отрывисто рассказала Филу о своей жизни. Оказалось, она была фермерской дочерью, приехала в город совсем молоденькой и рано испытала разочарования жизни.

— Как пробиться девчонке в наши дни? — вопрошала она Фила. — Особенно такой тупой корове, как я? Нет, я и вправду имела шикарную фигуру, но даже тогда была чересчур крупной и сильной. Я знала, что мужчины меня побаиваются, да и не встречались мне те, кому нравились бы мои формы. Так что какое-то время я была поденной мамашей, рожала деток богатым дамочкам, не желавшим девять месяцев ходить с животом. Но я знала — за этим нет будущего. Через десять лет я бы убирала за каким-нибудь роботом-подметальщиком и старалась бы растянуть на месяц выброшенные кем-то бумажные платья. И тут я вспомнила, как дома побеждала девять мальчишек из десяти, и занялась любительской борьбой. Вскоре меня уже тренировали на профессионала. — Она невесело покачала головой. — Надо было видеть мою фигуру — она была изумительной, пока меня не «посадили» на гормоны. — Юнона с отвращением принялась разглядывать свои руки, все еще в белых перчатках, но уже запачканных соусом. — Они на мне даже пиутрин пробовали, мерзавцы.

Она вздохнула и передернула плечами. К тому времени великанша уже обглодала отбивные до костей и приканчивала второй стакан виски.

— Так вот и было, Фил. Конечно, угораздило же меня влюбиться в борца и выйти за этого подонка замуж — большинство девочек в нашем деле совершает ту же ошибку, — но, по крайней мере, я кушаю кролика, даже говядину, и многие дураки меня уважают.

Фил с готовностью кивнул.

— Вы себе отвоевали место. Безопасное.

— Ты что, шутишь? — спросила она. — Через пять лет мне конец. В крайнем случае, десять, если у меня хватит характера. — Она опять покачала головой и наклонилась ближе. — На самом деле все гораздо хуже. Мужчины против женщин — всему, пожалуй, конец. Правительство скоро падет.

— Так всегда говорят, — робко уверил ее Фил, пытаясь все же придать голосу бодрость. — Но никогда не происходит.

Она безнадежно вздохнула.

— На этот раз произойдет.

— Сегодня вечером я слышал слова самого Президента об этом, — сказал Фил. — Однако мне показалось, что все это — пьяная болтовня.

Юнона пожала плечами.

— Но ведь у «Развлечений Инкорпорейтед» как будто сильные связи в правительстве, — продолжал возражать Фил.

Она загадочно улыбнулась.

— Ты прав. Лучше, чем у любого другого синдиката. Все равно им конец. Мо уже несколько недель озабочен, сильно озабочен. Я же вижу.

— Мо?

— Мо Бристайн. Ты его видел сегодня днем всего одну минутку.

— Ах да… — Фил вспомнил верзилу с черной щетиной, заполнившего собой дверной проем, и тихонько рассмеялся. — Знаете, я очень испугался, обнаружив, что его голос — точь-в-точь похож на голос Старины Резинорука. Он, кажется, слишком важная персона, чтобы быть охранником.

— Да уж конечно! — воскликнула она. — В ее голосе послышались басовые нотки. — Не подумал же ты и в самом деле, что он будет целый день подглядывать в глазок и проделывать всю эту ерунду с резиновой рукой? Да и стала бы я его называть тупым роботом? Просто он записал своим голосом вопросы и ответы Старины Резинорука. Он обожает такие штучки. — Юнона подняла кустистые брови: — А ты вообще знаешь, кто такой Мо Бримстайн?

Фил отрицательно покачал головой.

— Где ты был всю свою жизнь? Ты извини, Фил, но Мо Бримстайн… Ну, он на самом верху синдиката после самого мистера Биллига!

Когда Фил не признал и второе имя, женщина перевела разговор на другую тему.

— Ладно, короче, — сказала она дружеским тихим голосом. — Мо Бримстайн практически является боссом «Развлечений Инкорпорейтед», курирует борьбу, развлекательные центры, всех роботов-торговцев, музыкальные автоматы и многое другое, о чем не говорят вслух. И он очень, очень расстроен. Я-то знаю… Его волнует только синдикат. Так что дела и вправду плохи. — Она помолчала, затем загадочно добавила, причем в ее голосе послышалась печаль: — Дела у многих весьма плохи.

Фил кивнул. Некоторое время они молчали.

— Послушай, Фил, — сипло произнесла Юнона, глядя на большой, испачканный соусом палец, которым она потирала краешек почти пустого стакана. — Это действительно так и было — ну, как это? — мания, что ли, сегодня днем, когда ты рассказывал про зеленого кота?

— Тогда мне так казалось, — мягко произнес Фил. — Теперь я в этом не уверен.

Она с силой выдохнула и подняла на него глаза.

— Знаешь, — в ее голосе появилась неожиданная теплота, — и я не уверена. Слушай, а кот очень ценный, если он, конечно, существует? Может, он стоит десять тысяч долларов?..

От удивления у Фила перехватило дыхание. В то же мгновение он подумал, что ценность Счастливчика никогда не измерить деньгами.

— Десять тысяч долларов? — пробормотал он. — Не имею ни малейшего понятия. Почему вы подумали именно об этой цифре?

— Понимаешь, — медленно произнесла Юнона, — после того, как Экли — ну их на фиг! — днем уехали, Джек заявился ко мне и опять начал говорить, какая я дубина. Только на этот раз не из-за того, что я тебя впустила, а из-за того, что выпустила. Он мне говорит: «Ты, Юна, дура, определенно тупица. Я мог бы заработать десять тысяч на этом наглеце, только сейчас этим заниматься не буду, по крайней мере, сию минуту, потому что есть вещи высшего порядка, Юна, да, высшего порядка»

И блондинка вытаращила глаза так, словно находилась на ринге и приближалась к своему супругу, пребывавшему в роли Красавчика Джека Джоунса, Сердцееда.

— В общем, — продолжила она спустя некоторое время уже гораздо спокойнее, — тогда я этому не слишком удивилась, ведь он постоянно меня дразнит, с тех пор как познакомился с Сеши Экли (Джек терпеть не может, когда я того так называю). А потом, едва я сошла с ринга, Мо Бримстайн стал выспрашивать у меня про зеленого кота. Кажется, он прокрутил записи Старины Резинорука — все его разговоры за день, — а я там упоминала о зеленом коте во время беседы с тобой. Он прикинулся, что это чистой воды любопытство — так это называется? Но из меня ничего не выжал. Конечно, я сказала, что ты просто безобидный шизик с котами в голове, но он не очень-то поверил. — Юнона изумленно уставилась на Фила. — Ты ведь и вправду думал, что днем тронулся умом? Не так ли? Ты тогда не верил в зеленых котов — то есть, после того, как мы тебя разубедили? Филу пришлось кивнуть.

— Но ты передумал?

— Да, передумал. Понимаете, я в конце концов поверил вашему мужу и пошел к аналитику.

— К этому поганцу для психов, с которым его познакомили Экли? — фыркнула женщина.

Фил коротко поведал о приключении с доктором Ромадкой. Едва он закончил, Юнона взорвалась:

— Мне все ясно. Раз он тебя запер и вызвал каких-то головорезов и те, гоняясь за тобой, размагнитили ленту, значит, зеленый кот вовсе не галлюники, братишка!

— На вид они не головорезы, — засомневался Фил. — К тому же мисс Ромадка, например, считала, что дело не в зеленом коте.

— Да уж, эта сексуальная мерзавка! — Презрение, с которым Юнона произнесла эту фразу, полностью опровергало его мнение о Митци.

Фил был потрясен. Он и не думал, что так много рассказал о ней.

— К тому же, — наставительно продолжила Юнона, — Мо заинтересовался зеленым котом, иначе он бы не стал выпытывать. А чем бы ни интересоваться Мо, все должно быть реальным. Ох, бедный дурачок!

— Кто, — удивился Фил, — Мо?

— Конечно, нет. Я говорю о Джеке. Когда Мо узнает, что у того был зеленый кот и он его не принес… — Она нахмурила лоб. — Слушай, Фил, я это так понимаю: Мо говорит Джеку и еще парочке негодяев, что платит десять тысяч долларов любому, кто принесет зеленого кота. Десять тысяч долларов — любимая цифра Мо, когда он имеет дело с умниками вроде Джека.

— Но зачем Мо Бримстайну зеленый кот? — недоумевал Фил. — Вы у него поинтересовались, когда он вас вечером выспрашивал?

— Братишка, Мо Бримстайну не задают вопросов, — заметила Юнона.

— Но теперь-то вы считаете, что ваш муж и Куки украли зеленого кота, пока Старина Резинорук держал меня в коридоре? — По взгляду Юноны Фил понял, что слишком часто говорит об очевидном. — А мистер Бримстайн что-либо спрашивал у вашего мужа?

— Джек сегодня не объявлялся, — объяснила Юнона. — Он куда-то умчался.

— К Экли? — уточнил Фил. В голове у него промелькнуло какое-то смутное воспоминание.

— Сегодня не их день, — жеманно ответила Юнона. На мгновение в ее голосе появилась горечь. — Они принимают только раз в неделю. Вероятнее всего, он отправился куда-нибудь с Куки.

— Но если вы все правильно поняли относительно предлагаемых мистером Бримстайном десяти тысяч долларов за зеленого кота и Джек его украл, то почему бы ему тогда не отнести кота самому Бримстайну?

Юнона набычилась.

— Да это все Экли его настроили, уговорили на что-то Может, убедили даже отдать кота им. Они ведь как хотят, так и вертят им.

Фил опять потерял опору.

— Зачем же кот Экли?

— А зачем таким сумасбродам вообще все? — возразила Юнона. — Чего они хотят от Джека? — Она фыркнула и сердито глянула на Фила. — Уясни себе одну вещь: я люблю Джека, этого паскудника. Натерпелась от него, конечно, но не в обиде. Ох, как больно было понять, что для него Куки и все эти подонки важнее меня, но я и виду не подала. В конце концов, если мужик знает, что ты можешь его вздуть, это на нем сказывается. Но когда его нашли эти Экли, я не выдержала. Они, понимаешь, интеллектуалы и стали подлизываться к Джеку, забили ему башку всей этой болтовней о том, что у него огромный артистизм, что он просто Зевс, или как там его, призванный побороть женское начало, и все такое. Ну, он и клюнул, понимаешь? И пошел — в свободное падение. Начал скупать пленки для чтения, даже печатные книги! Потом стал оскорблять меня — словами, которых я не знаю. Болтает о том, какая потрясающая женщина эта Мери с ее искусством и магическими фигурами, или как их там. И какой потрясающий мужик этот Сеши с его великими идеями о любви, понимании и все такое. Говорит мне прямо в лицо, что я дура набитая, что я… олигофрен! — Справившись с последним словом, Юнона глотнула остаток виски. — Понимаешь, Фил, — продолжила она, — я могла бороться с Куки и другими, потому что они на моем уровне, но мне не справиться с интеллектуалами. Они забирают у меня Джека, и я ничего не могу поделать. А теперь еще втравили Джека в какую-то серьезную неприятность. Клянусь, все из-за этого зеленого кота. Потому что Мо Бримстайну плевать на интеллектуалов. — Она осторожно поставила стакан и сжала кулаки. — Если бы этот паскудник был здесь, — заявила она, — я бы вбила ему в голову хоть чуть-чуть здравого смысла! Но пока Мо Бримстайн не поговорил со мной, я и не подозревала, что здесь что-то не так, а теперь ничего не могу предпринять.

Внезапно смутное воспоминание Фила прояснилось. Он рассказал Юноне, как, торопясь к доктору Ромадке, видел Джека, Куки, Сашеверелла и Мери в электромобиле антикварного типа.

Юнона стукнула кулаком по столу. Люди в зале стали оборачиваться.

— Ага, в этом черном катафалке! — прорычала она. — Нужно было сразу догадаться. Сегодня это важно, потому что у них особые гости. — Она подхватилась, не глядя на стол, поискала рукой стакан с виски, но, натолкнувшись на стакан Фила, сообразила, что в нем остатки соевого молока. Поморщившись, поставила его на стол и, потянув парня за запястье, вывела из кабинки. — Пошли, — распорядилась она. — Мы идем к Экли! В Храм!

Открыв дверь, выходившую в боковую улочку, Юнона остановилась. Фил воспользовался моментом и оглянулся, чтобы обозреть весь бар. Пока он осматривался, в дальнем углу комнаты открылась дверь лифта. Весь проем заполнило большое тело. Темные очки казались полоской сажи.

И тут Филу довелось на себе испытать мощь блондинки. Без всякого предупреждения она дернула его за руку и легко швырнула метра на три в боковую улочку, в рев и сверкание фар машин.

— Это Мо Бримстайн, — выдохнул Фил.

— Знаю, — ответила Юнона, волоча его к эскалатору, ведущему к верхним уровням и телефонам такси. — Он нас не видел.

Увы, Фил не был в этом уверен.

VII

Такси мягко проурчало мимо ярко освещенных витрин Мульти-Продуктов, за которыми выписывали бесконечную восьмерку роботы-манекены, довольно неплохо изготовленные и лоснившиеся от обилия искусственной замши. Юнона, неуклюже сгорбившись, наклонилась вперед и мощным окриком велела водителю остановиться.

Понти всю дорогу она молчала, словно от виски ее мутило. Едва Фил протянул руку, чтобы расплатиться, она раздраженно оттолкнула его руку. Он с удовольствием выскочил из такси: внезапно ему захотелось узнать, что за дом у Экли. Казалось, его надежды и опасения вновь ожили.

После упоминания Юноны о Храме он представил себе нечто вроде греческих колонн либо египетского портала. Вместо этого взгляд уткнулся в прямоугольник темноты, окруженный тротуаром, с двух сторон на небольшом расстоянии светились витрины и виднелись опоры улиц верхнего ряда. Фил пересек тротуар и резко остановился, будто увидев перед собой край пропасти. Действительно, было очень темно, даже для нижнего уровня. Натриевая луна села.

Вскоре, когда глаза привыкли к сиянию витрин, дом приобрел форму. Это было старое трехэтажное здание совершенно невероятного цвета, словно оно было построено из дерева, со странным покатом крыши, закрытыми ставнями эркеров, сквозь которые пробивался свет, и причудливыми, запыленными окошками над дверями.

Под ногами Фила зашуршало, он понял, что между ним и домом пролегает полоска земли, проросшая травой или сорняками. Должно быть, несколько сотен лет назад это был самый нижний уровень города. Теперь, на уровне верхней улицы, высоко над головой, светились окна третьего этажа. Через просвет в улице верхнего ряда тянулась балка. Видимо, дом был настолько старым и дряхлым, что нуждался в подпорках.

Внезапно возникла другая иллюзия. Фил знал, что дом расположен в самом сердце города и со всех сторон окружен огромными зданиями. По идее, совсем рядом находились ряды освещенных окон, а там, далеко вверху, должен был темнеть квадратик ночного неба. Вместо этого царила кромешная тьма, словно доатомный дом существовал в собственной, отдельно взятой ночи.

По верхней части дома скользнул отсвет фар заворачивающей на два уровня выше машины, и Фил заметил, что все поверхности вокруг дома выкрашены глухой, поглощающей свет краской. Плоский черный «потолок» лежал всего сантиметрах в тридцати над самым высоким шпилем.

— Вполне законное дело, — тихо объяснила Юнона, подходя сзади. — Джек мне как-то рассказывал, что настоящих владельцев в свое время не могли выселить, тогда город захватил права на воздух и продолжал строиться над ними… Гадостное местечко, словно вот-тот развалится от гнили — как раз для таких, как Экли. — И уже громче добавила. — Я сказала, что врежу им — значит, врежу! Пошли.

Фил последовал за ней через двор к расшатанным ступенькам крыльца. В поисках перил он коснулся рукой облупленной, совершенно старой краски. На полдороге мимо них стрелой промчался кот. На секунду Филу показалось, что сердце выпрыгнет из груди, но едва кот остановился на площадке, он увидел, что животное сплошь покрыто темными и светлыми пятнами. Вряд ли это был Счастливчик. Кот вприпрыжку завернул за угол крыльца. Следуя дальше, Фил и Юнона увидели шестистворчатую дверь, освещенную облупленным шаром. Фил догадался, что это, по всей видимости, древняя вольфрамовая лампа. Кота нигде не было видно, и непонятно было, куда он исчез. Наконец Фил заметил крохотную дверку, возможно, на пружине, находящуюся ниже большой двери.

Не обращая никакого внимания на дверной молоток в форме кошачьей головы, позеленевшей от яри-медянки, Юнона заколотила кулаком по двери с такой силой, что Фил втянул голову в плечи и испуганно поднял глаза кверху. Однако дом не рухнул.

Через какое-то время над дверным молотком открылся «глазок» и водянисто-серый глаз принялся изучать их.

— Я хочу видеть своего никудышного мужа, — заорала Юнона, но без обычной уверенности в голосе.

— Ну-ну, дорогая, ты так расстроена, — услышал в ответ Фил и по голосу узнал Сашеверелла Экли. — Твоя аура землистого цвета. Я с трудом тебя вижу сквозь нее.

— Слушай, — продолжала гудеть Юнона, — либо ты меня пустишь, либо я снесу твой поганый дом.

Фил подумал, что даже при отсутствии в Юноне обычной уверенности угрозами такого рода пренебрегать не стоит, однако Сашеверелла это не обескуражило.

— Нет, Юнона, — твердо заявил он, — я не могу этого сделать в то время, как от тебя исходят такие вибрации и ты просто лучишься гормонами ненависти. Может быть, попозже — тогда мы сможем даже помочь тебе достичь внутреннего покоя, но не сейчас.

— Но послушай, — жалобным, удивительно смирным тоном сказала Юнона, — со мной друг, у него к тебе дело. — Она отступила в сторону.

— Какое дело? — скептически осведомился Сашеверелл. Фил посмотрел прямо в моллюскообразный глаз и сказал:

— Зеленый кот.

Дверь распахнулась, и Сашеверелл, теперь уже не в оранжевых берете и брюках, а в халате бронзового цвета, украшенном зеленой вышивкой, приветственно взмахнул рукой, отливающей шелком. Сейчас его экзотически смуглый цвет кожи наводил на мысль о восточном колдуне. — Все двери должны распахнуться перед тем, кто произнесет это имя, — сказал он просто. — Вы ручаетесь за миролюбие вашей спутницы?

— Да я тут ни до кого и ни до чего не дотронусь, — ворчливо пробасила Юнона, пробираясь вслед за Филом. — Я уже и так чувствую себя неуверенной.

— Из шипов вырастают розы, Юнона, — нежно напомнил ей Сашеверелл, — добро расцветает из зла. Будь счастлива тем, что тебе довелось пережить великую трансформацию.

Фил стоял на пороге большой гостиной, утопавшей в серой дымке благовоний и забитой мебелью в викторианском стиле и различными побрякушками — от украшений до культовых предметов всевозможных мировых религий. Это помещение тоже освещали вольфрамовые лампы. В дальнем конце комнаты виднелся проем, прикрытый тяжелой портьерой из черного бархата. Сквозь смолистый аромат благовоний пробивался глухой смрад несвежей пищи, одежды и немытых тел; чувствовался также кислый дух, шедший от животных.

Неожиданно Фил увидел, что комната просто кишит котами: черными, белыми, цвета топаза, серебра, серо-коричневыми. Встречались в полоску, пятнистые, пестрые, тигровой масти, короткошерстные, ангорские, персидские, сиамские и сиамские мутанты. Они прыгали со стульев и полок; они сверкали яркими глазами из-под столиков и тускло мигали из щелей между чудовищными на вид подушками; они надменно шагали по комнате и сидели в гордых позах. Один из них растянулся на тканом Коране в центре мусульманского маленького коврика; другой развалился на потускневшей магической серебряной фигуре, выложенной в виде инкрустации на поверхности черного низкого столика. Один из котов играл с церковной ракой, висящей на стене, и маленькая кожаная коробочка крутилась и подпрыгивала; другой обнюхивал многогрудую статуэтку с низким задом; еще один лениво опутывал себя четками; два других лакали грязное молоко из серебряной чаши, украшенной аметистами.

И тут, уже вторично, сердце Фила забилось учащенно, ибо в центре каминной полки над настоящим очагом, между позолоченной иконой и жестяной мексиканской маской дьявола, стоял надменный, с прямыми, как копья, передними лапами… зеленый кот.

Пока Фил шел вперед в овладевшем им гипнотическом трансе, до него донесся мягкий голос Сашеверелла:

— Нет, это не есть его настоящее естество, но его образ, его древнеегипетский предвестник, фигура Баста, Властительницы Жизни и Любви.

Приблизившись, Фил увидел, что перед ним действительно бронзовая фигура, покрытая слоем ярко-зеленой краски почти такого же оттенка, как и шерсть Счастливчика.

Подойдя к камину, Сашеверелл объяснил:

— Как только он появился, я отыскал все свои реликты Баста. Большинство из них там, — он кивнул на черную бархатную портьеру, — вокруг алтаря. Но некоторые остались здесь. — И он указал на маленький ящичек, стоявший рядом с бронзовой статуей. В нем лежала завернутая в льняную ткань мумия кота, смахивающая на мешочек с комочком ваты. Пока Сашеверелл объяснял, что в малюсенькой канопе[2] лежат кошачьи внутренности, располагавшийся рядом сиамский кот с шестью пальцами на лапках подошел и задумчиво обнюхал мумию.

Наконец Фил услышал собственный голос:

— Так у вас действительно находится Счастливчик? Дугообразные брови Сашеверелла поднялись еще выше.

— Счастливчик?

— Зеленый кот, — уточнил Фил.

Лицо Сашеверелла преобразилось, оно стало абсолютно серьезным, но по-прежнему спокойным.

— Ни у кого нет зеленого кота, — произнес он с некоторым упреком. — Это было бы невозможно. Это мы есть у него. Мы лишь скромно поклоняемся ему, мы — его первые жрецы.

— Но я хочу его видеть, — сказал Фил.

— Это будет позволено, — уверил Сашеверелл, — едва он проснется и мир переменится. Между тем постарайтесь успокоиться, э… Фил Гиш, говорите? Фил… фило… любовь… Имя предвещает добро.

— Какого дьявола вы так носитесь с зеленым котом? Что это значит? — услышали они за спиной и обернулись.

Юнона все еще стояла на пороге, немного подавшись вперед и сложив на груди руки. Однако плечи ее все еще были напряжены. Она смотрела исподлобья, словно взбунтовавшаяся школьница.

— Зеленый кот есть любовь, — мягко сказал ей Сашеверелл. — Любовь, которая вырастает даже из ненависти.

Неожиданно его еще раз прервали, на этот раз лукавым, девчоночьим смешком. Фил повернулся в сторону незнакомой части комнаты напротив камина. Он увидел глубокий и широкий эркер, плотно закрытый серыми жалюзи, как и все остальные окна, за исключением выходившего прямо в темноту возле камина. В эркере стояла полукруглая кушетка, на которой совсем по-детски расположилась Мери Экли, все еще в черном свитере и красной юбке из плотной ткани.

— Знаете, — сообщила она, — я никак не привыкну к мысли, что всех должна любить. Сашеверелл говорит: мне надо хорошо относиться к моим человечкам и прекратить втыкать в них шляпные булавки. Правда, это сложно.

На какой-то жуткий миг Филу показалось, что она говорит о котах. Потом он заметил тянувшиеся за ней ряды узких полок, заставленных куклами. Подойдя ближе, Фил увидел, что это не обычные куклы, а исключительно умело выполненные человеческие фигурки, большинство из которых — шести дюймов роста. Никогда в жизни он не видел столь мастерски сделанных статуэток, одетых совсем как в жизни. Они стояли позади Мери, будто на срезе оживленной трехуровневой улицы в некоем крошечном населенном мире. Их было двести или триста. Перед кушеткой на низком столике валялись брикеты воска, микроинструменты, формы и увеличительные стекла, несколько незаконченных фигурок и лоскуты ткани, настолько тонкой, что ее, должно быть, делали на заказ.

— Вам нравятся мои человечки? — услышал Фил вопрос Мери. — Почти всем нравятся. Я начала с того, что делала кукол-стриптизерок, но они — все мои и от них гораздо больше удовольствия. Сашеверелл, мне кажется, им нравится, когда в них втыкают булавки. Мне кажется, они хотят, чтобы их так любили.

— Возможно, дорогая, — ответил со смешком Сашеверелл. — Но нам придется дождаться его, чтобы выяснить, как он к этому отнесется.

И только теперь Фил осознал, что куклы представляют собой реальных людей, по сути, являются их идеальными копиями — настолько идеальными, что на мгновение он задумался, какой же из миров реальнее: большой или маленький, принадлежащий Мери? Среди них он узнал Президента Барнса, советского президента Ванадина, квадратную челюсть Джона Эммета из Федерального Бюро Лояльности, нескольких звезд телевидения и эстрады, Сашеверелла, около восьми вариантов самой Мери, Джека Джоунса в черном трико и Юнону — в бордовом, доктора Ромадку и — у него перехватило дыхание — Митци Ромадку в вечернем платье, очень похожем на то, в котором он видел ее сегодня.

— Признали друзей? — тихо спросила Мери, с любопытством подняв на него свежее личико, на котором выделялись нос и подбородок.

Послышались тяжелые шаги. Фил понял, что Юнона все-таки зашла в комнату. Она встала за его спиной, разглядывая кукол.

Мери посмотрела мимо Фила и с невинной улыбкой спросила:

— Правда, они ужасно славные? Юнона фыркнула.

— Постарайся почувствовать радость, — ласковым тоном укорил Сашеверелл, пригрозив ей пальцем. — Очень постарайся Скоро тебе будет легче, я имею в виду, когда он проснется Мне нужно пойти и проверить, все ли там по-прежнему Развлекайтесь. — И, с легкостью одарив их столь сложной задачей, он поспешил из комнаты, с шуршанием задев полами бронзового халата черную бархатную портьеру.

— Сашеверелл стал таким деятельным с тех пор, как появился он, — заметила Мери. — Прямо великий администратор Никогда не видела, чтобы он проявлял столько энергии Он знаете ли, и другими вещами занимался, — продолжала она болтать, — например, Семантическим Христианством, Неомитраизмом, Бхагавад-Гитой, Евангелием от Св. Ишервуда, бредберианским народолюбием, поклонением критской Тройственной Богине, поклонением Дьяволу и Сатанизмом — вот последние два подходят мне — и не знаю, чем еще. Каждый раз, когда он находит что-нибудь новенькое, загорается страшным энтузиазмом, но такого еще не было. Никогда не видела его столь серьезным. С тех пор, как Джек вручил ему зеленого кота — такого хорошенького, свернулся в клубочек и спит…

— Он не спал, — резко прервал его Фил. — Его просто сбили и оглушили пистолетом.

— Не будьте смешным, — продолжала Мери. — Джек просто нашел его спящим. Словом, едва Сашеверелл к нему прикоснулся, как сразу же объявил, что мир вскоре переменится и наступит новая эра любви и взаимопонимания И с тех пор он все трудится, как пчелка. Едва мы добрались до дома, он вытащил все штучки Баста. Я сказала Сашевереллу, что раз Баcт все-таки женское божество, нам не следует звать ее он. Но Сашеверелл ответил: нет, уж как повелось, так и будет. Может, он и прав, потому что когда Сашеверелл нес спящего кота через дом, все котята побежали за ним, причем кошечек было больше, чем котов. Кроме того, я всегда доверяю его ощущениям. Ему так хорошо удаются шпионаж и телепатия, что это приносит нам основной доход.

В этот момент послышалось сдерживаемое рычание и Фил вновь услышал за спиной тяжелые шаги. Мери, коварно улыбнувшись и проводив Юнону глазами, продолжала лепетать:

— И знаете, я думаю, в том, что Сашеверелл говорит об эре любви и взаимопонимания, что-то есть. Раньше все котята постоянно дрались, а теперь, когда он в доме, они ужасно смирные — ну прямо кошачьи Объединенные Нации, только без России и ее союзников. Даже я чувствую себя добрее, а это серьезная задача, хотя, конечно, у меня сердце разорвется, если мне нельзя будет ненавидеть людей. — Она вздохнула. — Хотя, если всем придется всех любить, придется к этому привыкать и лучше потренироваться прямо сейчас…

Наклонившийся было к ней Фил при этих словах резко отпрянул. Уж слишком старушечьим было лицо Мери, несмотря на пухлые губы и белоснежную кожу. А она потянулась назад, сняла с полки куколку Юноны и как бы продолжила свою мысль:

— …полюбить даже ее.

Шаги позади изменили направление и с грохотом приблизились к ним. Лицо Юноны раскраснелось — то ли от ярости, то ли от негодования.

— Поставь меня на место! — потребовала она. — Я знаю, кто ты. Ведьма ты, вот кто. У нас в Пенсильвании была одна такая на соседней ферме. Только ведьмы лепят восковых кукол и втыкают в них булавки!

В ответ Мери ласково погладила фигурку.

— Нет уж, Юнона, мне придется полюбить тебя, а тебе придется привыкнуть к этому. — Она нежно взглянула на великаншу, которую прямо передергивало каждый раз, когда женщина прикасалась к фигурке. — Кстати, я действительно ведьма и, если бы имела возможность, с гораздо большим удовольствием вонзала бы иголки в тебя.

— Поставь меня на место! — заорала Юнона и подняла руки.

Напрягшиеся мускулы обрисовались под длинными узкими рукавами платья, словно в руках она держала большой камень, которым собиралась швырнуть в Мери.

Та подчинилась, впрочем, не спеша, и взяла в руки следующую фигурку. Тихий голос напоминал шуршание ползущей змеи.

— Хочешь, чтобы я потренировалась в любви к Джеку? Видишь, ты сама вынуждаешь меня.

— Не смей прикасаться к нему! — Лицо Юноны стало совсем пунцовым. — И без того мерзко, что ты к нему, живому, липнешь, но это — еще хуже. Прекрати его трогать! Ах ты…

Фил отскочил в ту секунду, когда Юнона, издав последний истошный вопль, пнула ногой рабочий столик, да так, что все его содержимое рассыпалось, а коты бросились врассыпную под столы и стулья.

— Сейчас я разнесу всех этих кукол до последней, — объявила Юнона.

Мери упала на колени, спиной к своим человечкам, и раскинула руки, пытаясь прикрыть их собой.

— Прямо тебе в глаза, — прошептала она. Ее лицо превратилось в маску злости: — Вот куда пойдут иголки. Встань передо мной, Сатана!

Филу так и не довелось узнать, напугала ли Юнону дьявольская злоба, исходившая от Мери, потому что на лестнице послышался топот ног и из холла в комнату ворвались Джек Джоунс и Куки.

— Юнона! — закричал Джек. — Говорил я тебе, убью, если хоть раз сюда явишься!

В наступившей затем тишине послышалось строгое подтверждение Куки:

— Убьет.

Юнона повернулась к Джеку, приняв позу медведя.

— Послушай, ты, вонючка, ты только и годен на то, чтобы вести счет. Ты сейчас же пойдешь со мной домой. — Она подоткнула юбку и начала даже не засучивать, а, скорее, вздергивать рукава. Горжетка уже давно слетела с нее, а шляпка криво повисла на стриженых волосах.

Тем временем Джек обозревал случившееся в комнате, прикидывая нанесенный урон.

— Юнона, — сказал он, направляясь к ней, несмотря на плохо скрываемый испуг, — да ты все тут разгромила, ты поломала человечков, ты даже притащила сюда этого бе эм чудака! — И он, проходя мимо Фила, так пнул его, что тот, скрежетнув зубами, отлетел к стене. — Видишь, что ты наделала? — продолжил Джек с горечью и возмущением, как если бы ему предстояло сначала убедить ее в ужасе содеянного, прежде чем ликвидировать. — Ты сделала то, чего они мне никогда не простят, что навеки отвратит их от меня. — Он почти плакал. — Разве ты не понимаешь, что на свете есть только два человека, которые для меня что-то значат? Разве ты не понимаешь, что, кроме Мери и Сашеверелла, мне на всех наплевать?

К большому удивлению Фила, возражение последовало не со стороны Юноны, которая уже угрожающе занесла свои большие кулаки, а со стороны Куки.

— Ага, значит, тебе и на меня наплевать! — писклявым голосом завопил он. — Я уже давно это подозревал, а теперь ты сам признался.

— Заткнись, ты, шут гороховый, — сказал Джек, даже не повернув головы.

— А, так я шут гороховый? Ладно, Джеки, я уж тебе скажу. Юнона в одном права, и, надо признать, я давно с ней согласен. Эти Экли вскружили тебе голову. Они приворожили тебя.

В этот момент в комнату ворвался Сашеверелл. Сверкающая ткань его халата с шипением скользнула мимо черного бархата.

— Немедленно прекратите! — приказал он, предостерегающе вскинув руку. — Вы потревожите его при пробуждении. Поднимитесь над ненавистью. Поймите, мне вас не видно, одни чернильные пятна вместо ауры. Даже он не сможет до вас достучаться.

— Заткнись со своей дурацкой болтовней о нем, — рявкнул Куки. — Не хочу больше слышать это слово и вообще ни единого слова о твоих дурацких культах. Я слишком долго терпел Ты и так уже достаточно навредил Джеку. Знаешь, что мы могли получить десять тысяч долларов за кота, которым ты пользуешься для своего идиотского мумбо-юмбо? Джек оглушил его из пистолета и уже собирался отдать Мо Бримстайну, чтобы получить десять тысяч долларов, как вдруг вплываешь ты со своей уродливой ведьмой и начинаешь изображать мудреца и улещивать Джеки Наболтал, что станешь основателем новой религии, лишь бы он тебе отдал кота Ненавижу. Я бы тебя убил. — И он на цыпочках двинулся к Сашевереллу, развернув обтянутые свитером плечи и напоминая при этом ярко-голубого боевого петуха.

К большому удивлению Фила, взгляд Сашеверелла, полный ужаса и упрека, обратился не к Куки, а к его хозяину.

— Джек, — еле выдохнул он, — ты хочешь сказать, что стрелял в него из пистолета-глушителя, что у тебя была мысль продать его за деньги? Иуда!

— Видишь, что ты наделала? — простонал Красавчик, обращаясь к Юноне. — Ты все испортила…

— Я тебе испорчу, мерзкий ты лизоблюд, — проревела его жена и ринулась на него вслепую, словно борец-новичок.

На лице Джека появилась хитрая гримаса. Он слегка отступил в сторону и протянул руку для захвата. Тут-то к Юноне вернулось ее профессиональное самообладание: она быстро и ловко схватила запястье мелькавшей перед ее носом руки, пригнулась и с разворотом бросила Джека через бедро. После такого трюка Красавчик очутился на столике с серебряной инкрустацией, тот с грохотом рухнул, со стен посыпались всевозможные культовые предметы.

Тем временем Мери Экли подобрала небольшие тиски, упавшие с опрокинутого рабочего столика, и, примерившись, запустила ими в Куки, но тот неожиданно метнулся к горлу Сашеверелла, так что тиски со свистом пролетели в том месте, где только что находилась его голова.

Во время этих событий Фил, к своему полному удивлению, спокойно подошел к полкам, осторожно взял фигурку Митци и положил в карман пиджака. Когда он обернулся, Джек уже выбрал из кучи сваленных религиозных предметов жертвенный нож ацтеков из черного стекла и, изогнувшись, словно кобра, встал на колени. Юнона же подобрала небольшую, но довольно тяжелую медную статуэтку Будды.

Ближе к бархатным портьерам Куки душил Сашеверелла, опрокинув его на спину, а тот, невзирая на придавленное к полу плечо, усиленно пытался нанести удар по голове противника серебряной чашей, из которой только что лакали молоко кошки.

Мери схватила несколько шляпных булавок и метнулась вперед. Она заколебалась, с кого начать, затем бросилась к Куки — не столько из-за мужа, подумалось Филу, сколько из-за терзавшей ее обиды за «уродливую».

Никогда раньше, даже в окопах и стрелковых ячейках, Фил Гиш не встречал смерть с человеческим лицом.

Теперь он видел ее на пяти лицах.

А потом, совершенно внезапно, все исчезло В комнате воцарилась абсолютная тишина Из рук Джека и Сашеверелла со стуком выпали черный стеклянный нож и чаша Булавки Мери воткнулись в пол, слегка завибрировав и зазвенев Будда из рук Юноны вывалился на мусульманский молельный коврик. Руки Куки разжались и спрятались за спину словно устыдившись еще до того, как получили команду мозга.

Выражения лиц тоже изменились. Разгладились гримасы ненависти. Поджатые губы обрели прежнюю мягкость. Глаза наполнились болью и пониманием.

Тихим, полным изумления голосом Джек произнес:

— Юнона, ты и вправду любишь меня? Ты ведь не хочешь властвовать и унижать меня как мужчину?

Юнона проворковала:

— Тебе в самом деле интересно то, о чем я думаю, Джек? Господи!

Куки сказал:

— Я не понимал тебя, Сашеверелл, ты хоть отчасти веришь в то, что говоришь? Это не сплошное притворство?

Мери промолвила:

— А ты в самом деле желаешь Джеку добра, Куки? Я думала, это просто тщеславие и зависть.

Сашеверелл воскликнул:

— Боже мой, это произошло! Я-то думал, что все это — трюк, а я — как режиссер на сцене.

Что касается Фила, его чувства были похожи на золотое море, в котором он плавал днем Его сердце тонкими нитями соединялось с сердцами пяти присутствующих здесь людей. Ему даже казалось, что между ним и статуэтками протянулись невидимые, как легкая паутинка, провода, и он стал понимать Ромадку, Барнса, Ванадина, быть может, даже самого себя.

Внезапно все одновременно повернули головы к бархатным портьерам. В нескольких сантиметрах от пола появилась зеленая головка Счастливчика и застыла, будто большой изумруд, излучающий мягкие, обволакивающие волны. А затем и весь Счастливчик выбрался из-под тяжелой ткани.

В тот же миг из-под столов и стульев, из очага, из-за книг появились все остальные коты и собрались в кольцо вокруг Счастливчика.

— Началось, — прошептал Сашеверелл. — Мир меняется…

— Святой Франциск Ассизский, воплотившийся в кота, — слабым голосом пробормотала Мери.

Счастливчик медленно пересек комнату Остальные его сородичи двинулись за ним, держась на почтительном расстоянии Кот проследовал мимо Мери и Куки, обошел слегка разочарованного Сашеверелла и легко вспрыгнул к Филу на руки.

Никогда в жизни Фил не держал ничего такого, что весило бы столь мало и чей мех был бы так наэлектризован. Ему казалось, что грудь не выдержит бешеных ударов сердца.

Сашеверелл тихо, но звучно провозгласил:

— Ты есть избранный.

Фил посмотрел на него, а потом с необъяснимым, почти мистическим чувством страха обратил взгляд на черное окно позади Сашеверелла. Стекло вибрировало, серые волны ходили по его поверхности. В ту же секунду Фил почувствовал, что левая рука, на которой сидел Счастливчик, онемела. Кот конвульсивно взметнулся в воздух, упал примерно в двух метрах и замер.

Неожиданно оконное стекло разлетелось вдребезги, и осколки со звоном посыпались на пол В раме осталось лишь несколько кусков.

Кошачий кортеж Счастливчика распался, его члены врассыпную бросились в холл и вверх по лестнице.

С ловкостью, совершенно неожиданной для такого огромного тела, в комнату через окно вступил Мо Бримстайн и застыл, сжимая в огромном кулаке оглушающий пистолет Филу почудилось, что челюсть Мо измазана заоконной темнотой, а его очки — это овальные кусочки тьмы.

— Там, снаружи, парочка моих ребят с ортосом, — сказал Мо, отступая к краю окна. — Думаю, вам не захочется, чтобы вас искрошили.

Никому, конечно, этого не хотелось, хотя Фил, например понятия не имел, что такое ортос.

— А теперь слушайте меня внимательно, — сказал Мо. — Если будете вести себя так, словно ничего не произошло, если обо всем позабудете, начиная с той минуты, когда был найден кот, я о вас тоже забуду. Это относится и к тебе, Джек, ты оказался глупее, чем я думал, и прошляпил легкий заработок И к тебе Юнона, и к Куки тоже. Но если вы все же не забудете, если я хоть намеком узнаю, что вы обо всем помните… Ладно, не будем об этом. — Он медленно обвел пронизывающим взглядом лица. — Вот так-то. — Переложив пистолет в другую руку он шагнул вперед и поднял Счастливчика.

— Он… он… — отчаянно забормотал Сашеверелл, но Мо взглянул на него, и тот замолчал.

— Сколько спала киска после того, как ты ее оглушил? — спросил Мо Джека.

Тот нервно облизал губы.

— Почти все время Он проснулся, может, минут пять назад.

Мо вновь отступил к окну.

Фил почувствовал, как внутри него что-то заворочалось, мучительно заставило его задвигаться, хотя совершенно не хотелось даже шевельнуть пальцем.

Он направился к Мо, сделав сначала один неуверенный шаг, затем второй, чувствуя, так тело раздирают невыносимые боли, будто невидимый ортос терзал его на куски.

— Положите кота, — прохрипел он.

Мо взглянул на него с невыразимой скукой.

— Он просто псих, — услышал Фил шепот Джека. — От него не будет никаких неприятностей.

— Вижу, что просто и что не будет, — сухо произнес Мо опять перекладывая пистолет в руку, с которой, как тряпка свисал Счастливчик.

Но Фил продолжал двигаться к возвышающейся над ним фигуре. Он пытался остановиться, но внутренний мучитель не позволял. К тому же этот мучитель заставил еще разлепить губы.

— Положите его, — повторил он. — Вы не имеете права забирать. Никто не имеет права. — Он поднял руки, но левая почему-то не сжималась в кулак.

Мо с омерзением поглядел на него. Огромный кулак приблизился к челюсти Фила очень медленно. Но все же времени на то, чтобы увернуться, не осталось…

VIII

Фил с трудом пробирался сквозь накатывающийся на него серый прибой, приносивший облегчение и бодрость, пока не понял, что это Юнона шлепает его по лицу влажным полотенцем.

— Как голова? — осведомилась она с улыбкой, обнажившей на губе шрам.

Голова казалась вдвое тяжелее и больше обычного, но Фил не чувствовал особой боли, пока руки не нащупали на подбородке шишку.

— С тобой все в порядке, — сообщила она, отбросив полотенце на сломанный инкрустированный столик.

Фил сильно сомневался в ее словах.

— Вам не кажется, что мистер Бримстайн каким-то образом Вельзевул?

Фил осторожно повернул голову назад. Сашеверелл, чей бронзовый наряд теперь казался нелепым и смахивал на не слишком чистый банный халат и чей загадочный цвет лица вновь стал обычным загаром, совещался о чем-то с Джеком и Куки. Они что-то пили. Мери суетилась возле своего рабочего стола.

— Кто-кто? — подозрительно спросил Джек.

— Ну, знаешь — сатанист, поклоняющийся Дьяволу, — живо объяснил Сашеверелл.

— Тогда ясно, зачем он украл Зеленого. Сатанист не желает процветания добра в мире.

— Прекрати нести ерунду, — сказал ему Куки, — Мо Брамстайн вовсе не интересуется всей этой мистической чепухой, вообще ничем, кроме, разве что, денег. Да и мистер Биллиг тоже. А Мо не станет работать ни на кого, кроме как на самого себя и мистера Биллига, а может, сразу на обоих. Правда, Джек?

Повелитель явно не был расположен к разговору, но, услышав этот вопрос, с величайшим убеждением закивал головой.

Юнона сунула Филу стакан.

— Ну-ка, выпей.

Фил посмотрел на коричневую жидкость.

— Что это?

— Не соевое молоко, — заверила его Юнона. — Пей, да быстренько.

Виски, отдающее чем-то горьким, обожгло горло, на глаза навернулись слезы, но в голове почти сразу же прояснилось. Фил осмотрел комнату. Повсюду, кроме стола Мери, царил беспорядок, хотя кто-то уже успел завесить разбитое окно мусульманским молельным ковриком.

— А кроме того, — категорическим тоном продолжал Куки, — вся эта идея насчет мистических свойств кота — полная ерунда.

Сашеверелл смотрел на него и на Джека совершенно пустым взглядом.

— Неужели вы не почувствовали? — спросил он. — Неужели вы не почувствовали, что он с нами сделал?

Джек смущенно поежился и отвел глаза, а Куки пожал плечами и нервно произнес:

— Ах, вон оно что! Мы просто все были на грани между твоим мумбо-юмбо и дракой. Мы бы во все что угодно поверили.

— Но разве ты не ощутил, как меняется все твое существо? — настаивал Сашеверелл. — Неужели ты не почувствовал, как наполняешься всеобщей любовью и взаимопониманием?

— Всеобщей мурой! — обрезал Куки. — Я ничего такого не почувствовал. А ты, Джеки?

Повелитель даже не поднял глаз.

Сашеверелл окинул их взглядом, полным печального изумления.

— Вы уже забыли, — сказал он. — Вы заставили себя забыть. Но как же, — обратился он к Куки, — ты объяснишь поведение котов? Они признали Зеленого Они принесли ему свое поклонение.

— Они все просто захотели его, — уверил его Куки. — Он, должно быть, какой-то мутант-гермафродит с сильным половым влечением. И потом, еще — если этот кот такой мистический, прямо источает силу, почему он позволил сбить себя? Почему он не внушил Мо Бримстайну какую-нибудь универсальную чушь?

— Между ними было стекло и определенное расстояние, — напомнил Сашеверелл. — Кроме того, если мистер Бримстайн — Вельзевул…

— Более того, — неумолимо продолжал Куки, — почему он позволил Джеку сбить себя? Джеки, прежде чем оглушить этого маленького негодяя, ты ведь не почувствовал никакого наплыва всеобщей любви, правда?

Джек нахмурился.

— Я оглушил его инстинктивно, — медленно произнес он, потупив глаза и изучая сброшенную чашу, которая именно в этот момент решила прокатиться еще на пару сантиметров. — Краешком глаза я увидел что-то и выстрелил. — Он немного помолчал. — Собственно, я думал, что это мышь.

— Инстинктивно — не инстинктивно, но ты его оглушил, мы засунули его в шкафчик, едва увидели, что он зеленый, — убежденно сказал Куки, — что со всей очевидностью доказывает: никакой силой кот не обладает. Сэш тут же всех нас завел и убедил в обратном. У меня даже возникло жуткое чувство, что если бы зашел кто-нибудь в оранжевой простыне и Сэш бы сказал, что это Мохаммед, я бы поверил.

— Думаю, вы застали Зеленого врасплох, — заспорил Сашеверелл. — У всех богов есть свои недостатки. Возможно, Зеленый не столько может читать мысли, сколько телепатически объединять их и чувства смертных.

Куки издал неприличный звук. Джек быстро взглянул на него. В его взгляде сквозили и гнев, и мольба: мол, ты доказал свою правоту — отвали.

Сашеверелл пожал плечами.

— Ладно, если спуститься на твой материалистический уровень, чем же тогда важен кот для мистера Бримстайна?

— Откуда мне знать? — раздраженно ответил Куки. — Может, он в коте контрабандой ввозит героин или секретные документы для Ванадина; может, кот принадлежит последней любовнице южноафриканского короля. Джеки, Мо говорил тебе что-нибудь?

— Сказал только, что даст десять тысяч долларов за зеленого кота и не потерпит крашеных подделок. Это было пару недель назад. Другие ребята спросили о подробностях, но он сказал, что ничего такого нет. — Он встал. — Что толку говорить на эту тему? Все равно ничего нельзя сделать. — Внезапно он свирепо взглянул на Сашеверелла, то ли провоцируя его, то ли умоляя ответить.

— Ну… — неопределенно молвил Сашеверелл.

Фил явно на что-то решился. Он поднялся и расправил узкие плечи.

— Мы можем вырвать зеленого кота из рук Бримстайна, — сказал он. — Кто со мной?

Куки набросился на него.

— Никто, и сам ты туда не пойдешь! Джек потер пальцами висок и простонал:

— Теперь еще этот бе эм чудак.

Юнона с трудом выбралась из кресла и горой нависла над Филом со стаканом и бутылкой в руках.

— Послушай, братишка, — заметила она, — надо признать, ты храбрый дурачок. Но никто, просто никто не пойдет против Бримстайна.

Фил на минуту задумался.

— Но я же пошел, — гордо объявил он.

— Да, знаю, — признала она, — но он не принял тебя всерьез.

Фил взглянул на Сашеверелла.

— А вы как? — спросил он. — Вы же верите в Счастливчика?

Куки угрожающе уставился на Сашеверелла.

— Если хоть один из нас станет приставать к Мо Бримстайну насчет зеленого кота, — сказал он, — нам всем зальют в глотку расплавленный пластик!

— Ну-у… — протянул Сашеверелл, оглядываясь по сторонам в поисках совета. Его взгляд остановился на жене. — Мери, как по-твоему, что нам нужно предпринять?

Мери, высунув от усердия язык, занималась важным делом — удаляла растительность на ногах. Она передернула плечами.

— Мне плевать, кто что будет делать, — проговорила она, отрывая от кожи лепесток воска толщиной в микротом. — Я работаю над Мо Бримстайном по-своему. — Она подняла для всеобщего обозрения восковую головку, уже приобретшую очертания тяжелой челюсти помощника босса «Развлечений Инкорпорейтед». — А когда все будет закончено, — сообщила она, — в ход пойдут иглы и булавки!

Юнона фыркнула, но на Куки, казалось, это произвело некоторое впечатление. Сашеверелл тем временем задумчиво кусал губы, затем, настороженно взглянув на Джека и Куки, сказал:

— Да, думаю, что, в конце концов, это лучший выход.

— Ладно, — сказал Фил и направился к двери.

— Куда это ты собрался? — поинтересовался Куки.

— За котом, — ответил Фил.

Все засуетились, наперебой бросились уверять его, что он этого не сделает, и только Юнона ухватила Фила за плечи и повернула к себе лицом.

— Слушай, — сказала она, — раз в жизни приходится признать, что я согласна с этими придурками. И не вздумай ничего делать из-за этого… этого дурацкого кота. Вбей это в свою дурью башку раз и навсегда.

Фил в ответ просто улыбнулся.

С гримасой омерзения на лице Юнона встряхнула головой.

— Не нужно было давать тебе виски.

— Это не виски, а то, что ты в него добавила, — вставил Куки. — Он «поехал».

Фил безмятежно улыбнулся, словно подтверждая его правоту.

Внезапно все отступили. На мгновение Филу показалось, что присутствующие признали его твердую решимость, и склонили головы перед неизбежностью. Но затем он сообразил, что они смотрят за его спину, и почувствовал потянувшийся от крыльца холодный воздух.

Доктор Ромадка поставил на пороге черный саквояж и улыбнулся:

— Привет, Сашеверелл! Привет, Мери! — Он коротко кивнул Джеку, Юноне и Куки и лишь потом заметил Фила.

— Да, молодой человек, — игриво сказал он, — заставили же вы меня побегать. Мне еще очень повезло, что я вообще вас обнаружил. У нас был весьма интересный разговор, и мне очень хотелось бы его продолжить. — Доктор Ромадка взглянул на остальных. — Надеюсь, вы извините нас за профессиональный разговор. Так вот, Фил, — продолжил он, — полагаю, что лицо, убедившее или, скорее, заставившее вас бежать, пыталось внушить вам самые невероятные вещи. Я абсолютно уверен, однако, что вскоре мне удастся доказать вам, насколько они абсурдны. Между прочим, это же лицо выключило везде свет и поставило все двери на код. Ловко, не правда ли? И к тому же — это моя дочь! Так что попрощайтесь с друзьями, Фил, надеюсь, они не слишком рассердятся на то, что я вас вот так увожу.

Когда доктор Ромадка повернулся к свету, все увидели на его щеке четыре полоски подсохшей крови. Мери ехидно заметила:

— Антон, я никогда не верила в бешеную пациентку, которая постоянно угрожает тебе увечьями, но боюсь, что теперь мне придется поверить. Кто-то хорошенько к тебе приложился.

Улыбка доктора Ромадки слегка потускнела.

— Многие иллюзии оказываются реальностью, Мери, — небрежно сказал он. — Хотя обычно моя работа заключается в том, чтобы доказать обратное. Так ведь, Фил? Вроде того, что на самом деле нет никаких девушек с копытами и черным мехом, которые раздеваясь, забывают прикрыть окно?

— Или никаких зеленых котов? — спокойно спросил Фил.

— Да, ничего подобного, — отрывисто согласился доктор Ромадка.

— Доктор, почему бы вам не признать тот факт, — невозмутимо продолжил Фил, — что зеленый кот — это одна из тех иллюзий, которые оказываются самой настоящей реальностью. И что вы ищете его. Вы бы вовсе не удивили присутствующих. Все они видели зеленого кота.

В глазах психоаналитика внезапно загорелась искра подозрения, которая не ослабла даже после возмущенных слов Куки «Мы не видели» и уверений Джека: «Док, мы не понимаем, о чем говорит этот парень. Но мы точно знаем, что он псих. Поэтому-то я и послал его к вам».

С огромным удовольствием Фил наблюдал, как доктор впился глазами в Юнону, Сашеверелла и Мери. Затем он хихикнул и загадочно произнес:

— Вам всем может быть гораздо хуже, если я сейчас отправлюсь с доктором, а не пойду против Бримстайна.

В глазах доктора Ромадки загорелся огонь новых подозрений, но Джек быстро проговорил:

— Послушайте, док, вы ведь хотите взять этого парня и куда-то спрятать, чтобы он не натворил чего-нибудь?

— Можете быть в этом уверены, — резко ответил доктор Ромадка, отбросив все свои улыбки и вкрадчивость. — Заруби себе на носу, Фил: ты пойдешь со мной, хочешь того или нет. А на случай, если ты снова вздумаешь бежать, снаружи стоят несколько моих друзей.

— Ну и отлично, — сказал Джек, — я целиком и полностью за. Мы будем только рады избавиться от него.

Хмурившаяся все это время Юнона мотнула головой, как встревоженный бык.

— Бог с тобой, Джек, я этого не хочу, — сказала она. — Мне это совсем не нравится.

— Юна… — угрожающе начал Джек.

— Мне совершенно не нравится, что вы собираетесь бросить этого парня на съедение волкам, — вызывающе закончила блондинка.

— Волкам, миссис Джоунс? — с угрозой в голосе произнес доктор Ромадка. — Это делается для блага остальных. Объясните, пожалуйста…

Однако в этот момент Сашеверелл с выражением полной решимости на лице выступил вперед. В суровом взгляде, брошенном на Фила, не осталось и следа сочувствия.

— Думаю, Антон и Джек совершенно правы, — объявил он, обхватив юношу за плечо и локоть и подталкивая к двери. — Я устал от ваших обманов, мистер Гиш. Отправляйтесь с Антоном к его друзьям и не вздумайте безобразничать.

Фил услышал, как доктор Ромадка удовлетворенно хрюкнул. Он попытался вырваться, но Сашеверелл прижался к нему еще теснее, так что его лицо почти коснулось уха Фила, и внезапно прошептал:

— Вверх по лестнице, два пролета.

В следующую секунду Фил почувствовал толчок, а Сашеверелл с воплем упал на доктора Ромадку, одновременно непонятным образом перевернув старинный торшер, тускло освещавший холл.

В наступившей темноте Фил помчался вверх по скрипящим ступеням, опираясь о расшатанную балюстраду. Из-за спины доносились крики и топот. Ближе всего слышались шаги Сашеверелла, который кричал:

— Вот он! За ним, все за ним!

Фил промчался до конца коридора и вверх по второму пролету. Сашеверелл преследовал его в развевающемся халате, будто бронзовая летучая мышь. На верхней площадке он догнал Фила и втолкнул в дверь.

— Вылезай в окно и беги по балке, — прошелестел его задыхающийся шепот. — Ты должен быть готов на все ради него.

Затем дверь захлопнулась, и до Фила донеслись вопли Сашеверелла:

— Он побежал на чердак! За мной!

Фил остался в темноте. Впереди тускло светилось высокое окно, от ног стремительно разбегались коты, нашедшие здесь приют. Он пересек комнату и подошел к двустворчатому окну из старинного, с неровной поверхностью, стекла. Вообще-то в книгах Фил встречал много смешных сцен, где упоминались примитивные окна, которые невозможно открыть. Однако это отворилось довольно легко и до конца. Беглец взобрался на подоконник и стал на четвереньки, удерживаясь одной рукой.

Внизу он увидел пахнущее плесенью деревянное покрытие девятнадцатого века и шифер. Напротив, метрах в шести, проходила улица верхнего уровня, заполненная мчавшимися электромобилями. Соединяла их металлическая балка шириной примерно сантиметров двадцать, едва видимая в свете фар. Балка была черной от грязи. Опорой ей служил кирпичный дымоход, расположенный рядом с окном. Собственно, одна нога Фила уже стояла на нем. Внизу лежали два этажа почти абсолютной тьмы.

То, что произошло потом, по всей вероятности, было вызвано подавляющим страх и успокаивающим лекарством, которое Юнона добавила в виски. Фил, однако, приписывал это влиянию Счастливчика и странному, хотя и на удивление действенному повелению Сашеверелла. Во всяком случае, Фил никак уж не был атлетом и к тому же слегка боялся высоты. Тем не менее он медленно встал на ноги, оторвался от окна, на мгновение замер… и легко побежал по балке. Затем неуклюже перевалился через ограждение на другом конце и растянулся на тротуаре.

В ту же секунду игла голубого света пронизала темноту позади него. Она разрезала бревно, на мгновение вспыхнула красным в нескольких метрах выше дома и погасла.

Какое-то время балка держалась, затем медленно сползла вниз. Дымоход лениво рассыпался. Снизу донеслись крики и чей-то визг. Крыша дома Экли съехала сантиметров на тридцать и замерла. Грибом взметнулась пыль.

А Фил уже мчался по улице к такси, припаркованному в нескольких домах от него. На ходу он заметил, что чем бы ни были эти ортосы у парней Мо Бримстайна, очевидно, у друзей доктора Ромадки они тоже имелись. Кроме того из головы не выходила мысль о тех, кто остался на сдвинувшемся чердаке. Ему казалось, что до слуха доносятся громогласные проклятия Юноны.

А вот и такси.

— В «Сверхзвуковой», — бросил Фил водителю. — Это нечто вроде ночного клуба.

— Да уж знаю, — сказал тот, и в его голосе почувствовалась некая грусть. Он остановил на Филе печально-безропотный взгляд, которым глядел на тех, кто, несмотря на увещевания, все же упрямо устремлялся к гибели.

IX

Единственным, что слышал Фил, спускаясь по темному пандусу в ненамного более светлый «Сверхзвуковой», был чей-то знойно-меланхоличный голос, певший «Блюз конца века». На пороге не было ни живого швейцара, ни робота, и навстречу не торопилась хозяйка. По всей видимости, считалось, что посетители сами знают дорогу.

А их было много. Они сидели небольшими группами и настороженно молчали, словно издеваясь и бросая вызов бешеной суете своего времени и мнению, что такая суета приведет к любому исходу. В углах не стояли театрализованные музыкальные автоматы, не сверкали телеэкраны, в кабинках, по-видимому, отсутствовали портативные передатчики. Четыре живых музыканта тихо наигрывали на допотопных джазовых инструментах, и единственное янтарное пятно от прожектора падало на обманчиво-томную кофейного цвета певицу. Ее расшитое блестками платье закрывало тело вплоть до запястий и подбородка.

Мне сегодня тяжко, дорогая,

Саднит мое сердечко, родная…

Молодой человек и девушка вышли из противоположных темных углов и увидели друг друга. «Котенок!» — воскликнул он. Она, замерев, стояла, пока он не подошел и не дал ей оплеуху, отчего ее голова в рыжих кудряшках откинулась назад. Затем она прокричала: «Любовничек!» — и ударила его в ответ. Фил видел, что глаза парня расширились от удовольствия, а на щеке заалело пятно. Пара ритуально сплела руки и удалилась.

Ах, родной, кто мне поможет,

Когда мир, вконец отвязанный,

Лунно-пьяный, космосвязанный,

Уж сто лет исходит дрожью,

Может…

В этот момент Фил заметил отблеск черных волос Митци Ромадки и ее пелерину в самом дальнем углу комнаты. Он направился туда, внезапно почувствовав себя несколько неловко.

Туфли на «платформе» — мой тяжкий груз,

Новость любая — обуза из обуз

И

Я пою в конце столетья,

В конце тысячелетья

Свой печальный

Блюз…

Когда публика скорее приветственно прошелестела, нежели зааплодировала, Фил остановился в метре от столика девушки. Она была без вечерней маски и сидела с тремя молодыми людьми, которые держались как-то подчеркнуто отчужденно, словно наказывали ее за что-то, и производили впечатление гораздо большей загадочности и суровости (отличительной черты этого кабака), чем все остальные. Они держались со спокойным достоинством убийц.

Митци, повернувшись, чтобы проследить, куда они смотрят, подскочила с восторженным возгласом: «Фил!» Однако в ее глазах отразился страх. Она приблизилась к нему и довольно чувствительно потрепала левой рукой по щеке.

Он вскинул руку, чтобы ответить ей тем же, но заколебался и, преодолев себя, осмелился лишь прикоснуться. Она бросила на него мрачный взгляд, затем, повернувшись к молодым людям, широко улыбнулась и весело произнесла:

— Ребята, это Фил. Фил, познакомься — Карстерс, Ллевелин и Бак.

Голова Карстерса, вытянутая кверху, была похожа на грушу. На шее блестела тонкая цепочка, но это не производило впечатления женоподобности. Он лениво отозвался на слова Митци:

— Так это и есть тот идиот, которому ты разболтала о наших планах на сегодня?

Негр Ллевелин держался, как чистокровный англичанин. Он произнес:

— Ты, кажется, сказала ему, что мы заглянем сюда попозже? Удивительно, как это он не притащил на хвосте полицию.

Бак, с ястребиным лицом, говорил с провинциальным акцентом. Казалось, что он выучился говорить по записям.

— Полиция пока что никого здесь, в «Сверхзвуковом», не ловила, — отметил «провинциал». — Не здесь, Оти! — Последнее замечание относилось к худющему шелудивому псу, высунувшему голову из-под его ног и тявкнувшему на Фила.

Тот облокотился на стол, поставив руку рядом с высоким узким графином, и обратился к Митци:

— Удивляюсь, что вас можно застать в столь тихом месте. Я ожидал увидеть наркотики, поножовщину и голых женщин.

Митци резко повернулась к нему.

— Что до наркоты — то что, по-твоему, мы пьем? — гневно сказала она. — Что до поножовщины — погоди. А что касается голых женщин, ты, любитель смешанной борьбы, то если Карстерс, Ллевелин или Бак положат глаз на какую-нибудь, я просто подойду и сорву с нее одежду!

Конец тирады она произнесла, глядя мимо Фила. Он повернул голову и увидел мисс Фиби Филмер с заметно напуганным молодым человеком. Сама же Фиби, в зеленовато-желтом вечернем платье, до половины открывавшем грудь, казалась еще испуганнее. Лицо было того же оттенка, что и ее зеленоватые волосы. Возможно, она услышала последнее замечание Митци и, когда, повернувшись, узнала Фила, к ее испугу добавилось изумление. Фил улыбнулся ей с несколько деланным ободрением. В этот момент спутник Фиби указал на пустую кабинку в конце зала, рядом с дверью, и оба поспешили туда, словно в убежище, с готовностью мелких жуликов, взявших на себя слишком много.

Фил вполне освоился. Он перенес от соседнего столика свободный стул, нашел пустой стакан и наполнил его из графина. Ллевелин, у которого, как и у всех остальных, было налито сантиметра полтора на донышке, поймал взгляд Бака и картинно закатил глаза к потолку Полумесяцы белков жутковато светились под зрачками.

— Просто сорву, — с силой повторила Митци. Карстерс тихо, но уничтожающе-холодно произнес:

— Митци, кончай изображать заботливую мамочку — Ллевелина, Бака и мою. — Он аккуратно провел рукой по волосам, точно так, как в старину судья поправлял парик перед вынесением приговора. — Совершенно очевидно, что ты выболтала наши планы этому идиоту, а он рассказал полиции, вот они и дожидались, пока мы перевернем первого робота-торговца.

— Точно, — добавил Ллевелин, а Бак согласно кивнул.

— А если бы я не настоял на том, чтобы перезарядить ракетную приставку, — продолжал Карстерс, — нас бы всех загребли.

— Это было просто совпадением, — резко возразила Митци.

— Впервые с нами случается такое совпадение, — заметил Карстерс. — Лично я в совпадения не верю.

Фил сделал большой глоток. В отличие от того пойла, которое предлагала ему выпить Юнона, это был мягкий, сладкий напиток. Вернее, так казалось первые две-три секунды Затем его череп взмыл на воздушном шаре кверху, раздуваясь грушей, как голова Карстерса. Кофейная певица пела теперь другую песню, в припеве которой были слова:

Дорогая, тошно без тебя,

Как мне тошно, как мне стрёмно без тебя…

А Карстерс тихо продолжал:

— Митци, мы приняли тебя в банду, брали с собой на дело, хотя и знали, что ты — дочь психоаналитика и материал сомнительный…

Митци разъяренно посмотрела на него.

— Брали на дело? — переспросила она. — Как бы не так!

— Однако, — медленно продолжал Карстерс, — сегодня ты предала банду. В лучшем случае, ты повела себя безответственно. — Он заговорил еще медленнее. — Твоя безответственность стоила нам кучи бабок. — Последовала долгая, мучительная пауза. — Ты исключаешься, Митци.

— Определенно, — согласился Ллевелин.

— Да-а, — протянул Бак, почесывая длинную морду Оти. Фил поставил локти на стол.

— Джентльмены, — тихо произнес он, — говорите, вы лишились кучи бабок? Я в состоянии поправить дело.

Карстерс взглянул на него и занес руку для удара. Фил улыбнулся и шутливо подставил щеку.

— Я ищу бесценное сокровище, — продолжил он. — Для того чтобы завладеть им, я намерен сегодня ночью совершить взлом в помещении «Развлечений Инкорпорейтед». Я бы очень хотел, чтобы вы приняли в этом участие.

При упоминании о «Развлечениях Инкорпорейтед» Бак слегка повернул голову, а у Карстерса задрожали ресницы.

— У тебя большие планы? — тихо спросил Ллевелин.

— Да-а, — зевнув, заметил Бак, — мог выбрать местечко и полегче.

Карстерс мягко осведомился у Митци.

— Ты говорила, что он один из психов твоего папочки, да?

Митци собралась ответить, но Фил перебил ее и вкрадчиво сказал:

— Я знаю служебный вход в «Развлечения Инкорпорейтед». Прямо через бюро Биллига. Все очень просто. Не беспокойтесь насчет ос.

Бак протянул:

— Что же это за бесценное такое сокровище?

— Не думаю, чтобы вы оценили его по достоинству, — ответил Фил. — Тем не менее, — он уже более осторожно отхлебнул из стакана и продолжил, — там будет много обычных ценностей, которые компенсируют вам затраченные усилия. Насколько я понимаю, «Развлечения Инкорпорейтед» — вполне обеспеченная фирма. К тому же все роботы-торговцы работают от нее, — важно закончил он. — Почему бы не нанести им удар в самом логове?

Оти потянулся всем своим тощим телом из-под стула Бака и щелкнул зубами возле Фила. Но тот, отяжелев от напитка, руку все же не убрал. Челюсти щелкнули буквально в сантиметре.

— Почему ты зовешь его Оти? — неожиданно поинтересовался Фил.

— Потому что он койот, — объяснил Бак почти что снисходительно. — Предполагается, что в нем имеются наследственные черты его предков, относящиеся к типу олигоцена.

Филу подумалось: нет ли в котах генов египетских предков и были ли эти предки зелеными?..

Митци воспользовалась наступившей паузой и, возбужденно сверкая глазами, посмотрела на спутников.

— Почему бы нам не взяться за это дело? — спросила она как можно непринужденнее. — Я имею в виду «Развлечения Инкорпорейтед». Звучит здорово!

Карстерс, Ллевелин и Бак продолжали сидеть спокойно, всем своим видом выражая презрение, как и тогда, когда Фил впервые увидел их. И все же чувствовалась какая-то перемена.

— Так почему бы нет? — повторила Митци.

— Конечно, это рискованно, — вмешался Фил. — У ребят Мо Бримстайна есть ортос.

— Что ты знаешь про ортос? — жадно накинулся на него Карстерс.

Фил пожал плечами.

— У него голубой луч, который все превращает в пепел, — сказал он. — В меня стреляли из ортоса сегодня вечером.

— Ну так как, я вас спрашиваю? — продолжала настаивать Митци.

— Я попросил Юнону и Джека Джоунса помочь мне, — добавил словечко Фил. — Они борцы, вы их знаете. Но они решили отказаться.

Ответа не последовало.

— Так, думаю, нам пора, — сказала Митци с торжествующей улыбкой. — Пойдем, Фил.

Едва они успели сделать три шага, как услышали тихий смешок Ллевелина. Фил, пожалуй, не остановился бы, но Митци обернулась с тщательно скрываемой радостью, возмутившей его.

— Не убейтесь на бегу, — произнес Карстерс. — Ллевелин, Бак и я подписываемся на эту маленькую экспедицию при условии, что этот идиот, когда мы выйдем на улицу, ответит на пару вопросов. — Улыбаясь, он встал. — И еще одно, Митци. На этот раз лучше обойтись без легавых.

Митци рассмеялась. Фил принял ситуацию со словами:

— Рад, что вы согласились помочь, ребята, — и потянулся за рукой девушки, но она взяла под руки Ллевелина и Карстерса, даже не взглянув на него.

Певица в блестках теперь переключилась на песню поритмичнее.

Ты поддай сильнее, крошка,

Бей меня до синяков.

Посмеемся мы немножко

От любви и тумаков.

Чтобы утешить оскорбленные чувства, Фил повернул к кабине Фиби Филмер. К зеленовато-золотистой красотке довольно настырно приставали два бородатых молодых человека, а ее спутник тревожно за ними наблюдал.

Фил дотронулся до плеча ближайшего хулигана.

— Отвалите, ребята, — скомандовал он, многозначительно кивнув в сторону своей компании.

По счастью, в это время Бак глянул в его сторону, а Оти зарычал. Бородатые головорезы тут же исчезли Фил слегка поклонился Фиби.

— Благодарю вас, — сказала она тихим голосом, не скрывая удивления.

Он жестом дал понять, что это сущие пустяки, и повернул к выходу.

— Послушайте, — бросила она ему вдогонку, волоча за собой молодого человека, — вам удалось найти своего зеленого кота?

Он улыбнулся.

— Нет, но я собираюсь это сделать.

Х

— Ну и как ты планируешь проникнуть внутрь, ночью, когда здание заперто? — иронично поинтересовался Карстерс.

Вместо ответа Фил вызывающе вскинул брови и резко толкнул входную дверь. Она тихонько отворилась. Кивком головы он пригласил всех следовать за ним, краем глаза увидев, что Ллевелин осматривает замок.

Длинная комната не была освещена. В воздухе стоял застоявшийся запах потного тела, алкоголя и жареного мяса. Филу даже почудился запах подгоревших кроличьих отбивных Юноны. Оти радостно потянул носом воздух и потащил за собой Бака. Фил уверенно зашагал вперед, маневрируя между кабинками и стойкой. Он был особенно доволен собой еще и потому, что Митци, улучив момент, спросила у него адрес.

— Ладно, ладно, — услышал он за спиной шепот Карстерса, обращенный к Ллевелину, — замок выжгли. Кто-то прошел раньше нас. Будем начеку.

Фил толчком распахнул дверь на лестницу и заколебался. Там, внутри, было совершенно темно. Что-то тихо прошипело рядом, перед ним заклубился люминесцентный конус. Через несколько секунд полдесятка следов на лестнице засветились молочным светом.

Бак фыркнул над ухом Фила.

— Люминесцентный аэрозоль, — объяснил он с небрежностью профессионала. — Давай проходи, я еще пущу.

Фил стал подниматься. Молочное свечение на поверхности лестницы двигалось на пару следов впереди него, распространяясь комочками. Аэрозоль попал и на Оти, и тот засветился, как собака Баскервилей. Кое-что попало даже на брюки и носко-туфли Фила.

— Теперь нам уж точно не спрятаться, если придется бежать, — с сомнением проговорил Фил, приблизившись к коридору, по которому его вела Юнона. Впереди лежал незнакомый путь наверх.

— Не-а, — хрюкнул Бак, — сзади я пускаю нейтрализатор. — Он направил в сторону Фила темную слегка шипящую струю из баллона.

Ноги Фила потемнели, как и окружавшие его следы Оглянувшись, он заметил, что свечение на ступеньках тоже исчезло. Митци, Карстерс и Ллевелин были невидимы.

Юноша поинтересовался:

— Как ты управляешься с двумя баллонами и Оти одновременно?

— Ха, я могу стрелять из ружья навскидку и вдобавок управлять автомобилем.

Фил заметил над собой тусклое сияние, куда не попадал аэрозоль. Он продолжал осторожно ступать по десяти последним следам. Сияние над головой усилилось. Фил оказался в темном овальном коридоре. Постепенно укорачивая шаг, он, наконец, остановился.

В нескольких метрах впереди лежало несколько вздувшихся пушистых тел, в каждом торчало с полдесятка тоненьких черных штучек, похожих на оперенные стрелы.

Фил узнал, по меньшей мере, двоих из мертвых котов. Хоть они и ужасно распухли, по некоторым признакам он опознал сиамского и короткошерстного, виденных им раньше у Экли.

— Осторожно! — услышал он шепот Карстерса, но в этот момент Оти оторвался от Бака и быстро двинулся вперед, чтобы понюхать ближайшее раздувшееся тельце. Поводок волочился за ним. Хвостик стрелы перед носом Оти начал вращаться со слабым шуршанием. Пес напрягся и замер, не обращая внимания на взволнованный окрик хозяина:

— Назад!

Шуршание перешло в жужжание. Внезапно Оти дернулся, чтобы схватить стрелу, но в тот же миг она быстро выскочила из мертвого кота. Зубы Оти клацнули в воздухе. Стрела зависла на высоте около метра, наподобие большой черной осы.

— Никому не приближаться, — сиплым голосом приказал Карстерс.

Бак схватил конец поводка, но тот опять выскользнул из рук, так как Оти внезапно изменил положение, наблюдая за стрелой с предельным вниманием.

Жужжание превратилось в громкое и зловещее гудение. Дважды раздалось громкое «дзинь», и зависшая стрела закачалась, словно пламя свечи от дуновения воздуха. Вполоборота Фил видел, как Карстерс прицелился в нее из какого-то ружья, похожего на духовое. Стрела провальсировала, делая маленькие петли. Оти подпрыгнул и щелкнул зубами, но стрела улизнула в сторону.

Возгласы Бака, зовущего собаку назад, стали отчаянными.

Оти встал на задние лапы и шлепнул по стреле передними. Духовое ружье Карстерса издало еще несколько бесполезных «дзинь». Описав петлю, стрела вернулась и зависла перед мордой Оти. Едва он раздвинул челюсти, чтобы щелкнуть зубами, она проскочила в его глотку.

Выпучив глаза и широко разинув пасть, Оти стал бить передними лапами по воздуху. Затем опустил их, сорвался с места и, не разбирая дороги, помчался с бешеной скоростью. Он ударился о стену, с трудом встал на ноги, весь дрожа, подбежал к Баку и рухнул замертво. Филу показалось, что внезапно исхудавшее животное вздохнуло, и вдруг его затошнило, потому что койот буквально на глазах начал распухать.

— Не прикасайтесь к нему! — завопил Карстерс. Он приблизился к Баку и с интересом наклонился вперед. — Всегда хотелось посмотреть на эту штуку в действии.

— Это так называемые единичные ракеты, да? — находясь еще под впечатлением, спросил Ллевелин, тоже подходя ближе. — Я имею в виду — противоиндивидуальные?

Карстерс согласно кивнул.

— Ими пользовались в последней мировой войне, хотя тогда даже слухи об этом не просочились. Для убийств, конечно. Федеральное Бюро Лояльности и русские умели плести россказни. По всей видимости, эти штуки двигаются за счет крошечного ионоиспускающего радиоактивного винта. Жаль, нет счетчика, а то бы я проверил. И, конечно, они летят на выделяемое телом тепло, а потом выпускают яд.

Бак пробормотал:

— Оти…

Вспухшие глаза койота уже остекленели. Его хозяин вздрогнул и грубо произнес:

— Всегда был тупой дворнягой.

Митци, стоявшая рядом с Ллевелином, холодно наблюдала за этой жуткой сценой. Несмотря на свое состояние, Фил двинулся дальше вдоль полутемного коридора, который почему-то казался ему одновременно видимым и нереальным.

— Куда ты? — поинтересовался Карстерс. Фил пожал плечами.

— Искать то, ради чего пришел.

— Ладно, держись подальше от котов, — более мягким тоном посоветовал Карстерс, но Фил уже удалялся.

— Откуда знать, а вдруг эти единичные ракеты нагреются и набросятся на нас, как на Оти? — Бак капризно добивался ответа.

— Но ведь другие прошли, ведь правда? — голос Карстерса был раздраженным.

— Какие другие?

— Те, кто выжег в двери замок, те, кто бросил котов впереди себя, чтобы отвлечь ракеты, — нетерпеливо пояснил Карстерс. — По крайней мере, если одна из ракет начнет вращать хвостом, ты можешь попытаться набросить на нее что-либо из одежды.

Минуя котов, Фил приблизился к серебряной сетке, в которой зияло несколько неровных разрезов для прохода. Сетка казалась мелкой и достаточно крепкой, чтобы удерживать ос по эту сторону. Фил переступил через упавшую часть заграждения. Обрезанные концы серебристой проволоки были закруглены и оплавлены, словно под воздействием высокой температуры.

Сразу за сеткой лежал коренастый мужчина в фирменной униформе охранника. В руке он держал оружие. Мужчина был совершенно невредим, если не считать, что верхушка черепа, аккуратно срезанная как раз на уровне носа чем-то горячим, откатилась в сторону на пару метров. Фил вспомнил, как легко голубая игла располовинила металлическую балку Он торопливо прошел мимо, по направлению к открытой арке, и внезапно отскочил назад, натолкнувшись на свернувшуюся кольцом огромную серую змею. Затем до него дошло: змея — это робот-швейцар, вроде Старины Резинорука, и, взглянув повыше, увидел, что она отсечена от стены у самого основания.

Митци и все остальные тоже переступили сетку. Карстерс деловито опустился на колени возле погибшего и стал рассматривать его оружие, но через несколько секунд встал и пожал плечами.

— Ну, не ортос? — справился Бак. — Из-за этих единичных ракет ты уже подумал, что у них все на уровне.

— Нет, это обычный газовый пистолет, — объяснил Карстерс. — Но можно не сомневаться, что череп ему снесла не раскаленная циркулярная пила. У тех, других, были ортосы. — Он повернулся к Филу и схватил его за лацканы пиджака. — Послушай, идиот, — спокойно сказал он, — кто они? Ты наверняка должен был знать, что кто-то собирался этой ночью вломиться сюда. Ты рассчитывал на то, что дверь будет открыта.

— Мы немного напоминаем шакалов, — задумчиво произнес Фил.

Карстерс еще туже стянул его пиджак.

— Кто они?

Фил не отреагировал. В чувство его привел внезапно прозвучавший металлический голос Бримстайна:

— Чего надо, парень?

Ллевелин потянул обрубок серого тела робота, торчавший из стены.

— Оставь, — резко велел ему Карстерс, отпуская Фила.

— Карсти, старина, не волнуйся. — Ллевелин ослепительно сверкнул белыми зубами. — Смотри, какая странная штука. Видишь, то, что обрезало робота, сделало надрез и в стене за ним. А теперь проведи взглядом прямую линию от этого надреза через разрез в роботе и далее.

Фил тоже последовал указанию Ллевелина и увидел, что прямая заканчивалась глубокой расщелиной в полу метрах в пяти позади.

— Не по-о-нял, — удивленно протянул Бак. — Ты хочешь сказать, что стреляли каким-то лучом с нижнего этажа?

Ллевелин ответил:

— Вряд ли. Все указывает на то, что это было оружие, которое одновременно стреляет в противоположных направлениях. Думаю, если бы мы оглянулись в начале лестницы, то увидели бы разрезы, зеркально повторяющие разрезы в сетке. — Прищурив глаза, он посмотрел на Карстерса. — Мне кажется, ортос — странное оружие, старина. — Он перевел взгляд на Фила. — Вы говорите, они голубые и все превращают в пепел, мистер Гиш? А они не дают обратной вспышки?

— Слушай, глянь на этот коммуникатор, — прервал его Бак. Он разглядывал стену коридора позади лежащего охранника. — Одна кнопка снабжена совершенно новым на вид приспособлением. Оно, кстати, уже дважды сработало, пока я на него смотрю.

— Не трогай, — предупредил Карстерс. — Наверное, эту кнопку периодически нажимал тот, безголовый, чтобы продемонстрировать свое присутствие. Кем бы ни были те, что к нам вломились, они знают свое дело. Ну-ка, идиот, еще раз повторяю: кто они?

— Да уж, скажи, — сказал Бак Филу, становясь рядом с Карстерсом. — Я думаю, ты в ответе за то, что они сгубили Оти.

— И вправду, говори, — произнес Ллевелин, выпуская из рук обрубок, который вновь сократился и ударился о стену, напомнив сморщенный шрам. А в это время, будто искаженная внутренней неполадкой, механическая версия голоса Мо Бримстайна проскрежетала:

— Ну и правильно, парень. Отвали и тихо будь.

Все застыли, пораженные зловещим и леденящим кровь голосом, кроме Фила, который не без гордости направился мимо Ллевелина под арку.

— Джентльмены, — сказал он на ходу, — думаю, вам будет небезынтересно осмотреть сокровищницу.

Он остановился на пороге комнаты с невысоким потолком, настолько огромной, что единственным четко различимым пятном была ближайшая стена. Комната была освещена неярко, единственный луч исходил от двух непонятных светящихся предметов. Слева тянулись бесконечные ряды роботов-торговцев, высоких и блестящих, смахивающих на черепах. Это были те самые ловкие торговцы-разносчики, которые денно и нощно сновали по улицам, ориентируясь и определяя покупателей с помощью сверхзвукового радара и визуального сканера. Теперь, однако, окошки для демонстрации образцов были закрыты, а «руки», собиравшие деньги и протягивавшие товар, аккуратно сложены. Не ведавшие покоя колеса застыли под металлическими «юбками», а сладкозвучные голоса, всегда исполненные сдерживаемой сексуальности, как и положено роботам (мужские голоса — для женщин, женские — для мужчин, бодрые и шутливые — для детей), молчали.

Справа, выстроившись с той же точностью, располагалось войско роботов-манекенов, разодетых во всевозможные наряды — от соболиных манто с высоким воротником до купальной бижутерии. Их волосы переливались мириадами оттенков, соблазнительно-сливочным цветом блестела кожа из резинозамши. Они держались с достоинством принцесс, но, как и роботы-торговцы, были неподвижны. Ни изящной походки, ни очаровательных изысканных жестов, ни загадочных или надменных улыбок, ни полуоткрытых нежных губ, называющих качество и цену демонстрируемого туалета. Все они смотрели прямо перед собой, словно распеленутые египетские мумии, а один, украшенный короной и одетый в тонкую, как паутинка, узкую юбку, был точной копией Нефертити.

Филу подумалось, что роботы-торговцы и роботы-манекены на самом деле выстроились на военном параде, что он видит перед собой вооруженную мощь — армию денег и армию шика — «Развлечений Инкорпорейтед».

Ллевелин первым прервал затянувшееся молчание. Он ринулся к ближайшему роботу-торговцу, сделал несколько привычных движений, послышался щелчок — и вот он уже зазвенел пригоршней «зеленых» и серебра, а его зубы и глазные белки ликующе засверкали на черном лице.

— У них еще есть дневная выручка! — тихонько воскликнул он.

Бак жадно и нерешительно переводил взгляд с армии денег на армию шика. Услышав презрительное фырканье Карстерса, он засеменил на помощь Ллевелину, который уже методично обшаривал первый ряд роботов-торговцев.

Было очевидно, что у Карстерса тоже чешутся руки. Он неуверенно взглянул на Фила, затем повернул голову к девушке.

— Проснись! — резко скомандовал он.

Она послушно повернула ничего не выражающее лицо.

— Митци, — продолжал Карстерс, — я хочу, чтоб ты понаблюдала за этим идиотом. Если он попытается убежать либо потянется к каким-нибудь кнопкам, насади его на перо.

Она согласно кивнула.

— Эй, — отозвался Бак возбужденным шепотом, — по-моему, мы приближаемся к роботам-рулеткам.

Однако Карстерс и сейчас не подошел к нему, хотя его руки нетерпеливо дрожали. Он все еще свирепо смотрел на Митци.

— Ты все поняла? И чтобы никаких промахов. Один раз ты уже ошиблась. Я, правда, ни секунды не верил, что тебе понравился этот идиот, но ты повела себя глупо. Чтобы ничего такого не повторилось. Ясно?

На этот раз ее ответный кивок, беззвучный, как, впрочем, и первый, вполне удовлетворил его, и он помчался к Ллевелину и Баку.

В тот же миг Фил тихонько повернулся и направился к соседней арке. Но он не сделал и десяти шагов, как на его пути встала Митци.

— Возвращайся, — прошептала она. Ее рука, державшая тридцатисантиметровый нож у груди Фила, была тверда, даже холодные блики на лезвии не дрожали.

Фил улыбнулся.

— Митци, — нежно произнес он, — твои дружки нашли то, для чего сюда пришли, а я нет. Сейчас ты меня пропустишь.

Она сплюнула в ответ и приставила нож вплотную к его рубашке.

Фил не шевельнулся.

— Ты пропустишь меня, — тихо повторил он, — потому что теперь ты совсем не уверена в том, что единственно правильным отношением к миру является хитрость и жестокость, а если нужно, то и беспощадность. Ты вовсе не уверена в том, что единственное, что имеет для тебя значение, это одобрение твоей банды. Кстати, одобрение это не злобное. Митци, тебе приходится ради этого делать стойку и служить, подобно бедняге псу, и ваше чувство товарищества не столь романтично, как тебе хотелось бы это представить. Я просто не имею времени для беседы с тобой, потому что у меня свои дела и нужно за них приниматься.

— Вернись, — прорычала она. И хотя нож на этот раз уже слегка вонзился в тело, Фил почувствовал в ее голосе не угрозу, а мольбу.

— Я ухожу, Митци, — прошептал он и внезапно наклонился вперед. Рука с ножом отскочила примерно на метр с той же скоростью, с какой Фил пошел на нее, и ушла в сторону. Проходя мимо девушки, Фил уловил сдавленный всхлип.

Ни он, ни она больше не произнесли ни звука. Один раз он оглянулся и в свете, падавшем из большой комнаты, увидел девичий профиль, линию хрупкого плеча и руки, сжимавшей нож. Порой в профиль лица кажутся неожиданно слабыми, но Филу никогда не приходилось видеть выражения лица, столь трагически потерянного.

Образ Митци преследовал его на всем протяжении изогнутого коридора, становившегося то темнее, то светлее. Наконец за крутым поворотом появилась вытянутая прекрасно меблированная комната. Фил по инерции сделал шаг вперед и заметил в дальнем ее конце трех человек. Одним был Мо Бримстайн. Они не смотрели в его сторону, и он с легкостью мог бы нырнуть обратно и исчезнуть из поля их зрения. Однако он двигался слишком быстро и задел высокую стойку, увенчанную аквариумом, в котором плавали и ползали крошечные розовые, зеленые и фиолетовые осьминожки. Стойка угрожающе накренилась. Ухватив ее, чтобы поддержать, Фил споткнулся и с глухим стуком рухнул вместе с ней в комнату. Сверху на него хлынула вода с осьминожками самых разнообразных оттенков…

XI

Через пару секунд Фил с сожалением пришел к выводу, что ему вряд ли поможет, если он и дальше будет лежать, распластавшись на пружинистом полу. Он осторожно раскрыл глаза, глядя на пол, несколько раз моргнул и попытался собраться с силами. До него донеслось:

— Бримстайн, почему задерживается парень из ФБЛ?

— Не волнуйтесь, мистер Биллиг. Он будет с минуты на минуту.

— Я начинаю сомневаться. А что если они лгут и на самом деле планируют провести рейд с тем, чтобы забрать у нас зеленого кота?

— Правительство не осмелится на подобное, мистер Бил-лиг Им нужен зеленый кот. Вернее, им так кажется.

— Тогда почему же здесь нет человека из ФБЛ?

— Говорю вам, не беспокойтесь, мистер Биллиг. Расслабьтесь. Пусть Дора помассирует вам лоб.

— Фу!

Весьма удивившись, Фил приподнял подбородок и осторожно повернул голову. Мистер Биллиг, о котором при нем говорили с таким благоговением, оказался очень худым темноволосым мужчиной, на первый взгляд — лет тридцати, на второй — семидесяти, на третий — весьма загадочного возраста, ключом к разгадке которого могли быть омолаживающие гормоны. Он был одет в строгий черный спортивный костюм. Мо Бримстайн, намного крупнее, нависал над ним, но только физически — его обычную грубость сменило лакейство слуги, пользующегося привилегией шута. Даже черные очки казались несколько комичными.

Третьим членом этого общества была изумительно красивая блондинка с волосами лиловатого цвета. Ее платье представляло собой бесконечную спираль из серебряной проволоки, одетую поверх чехла из белого шелка. Она сидела на столе, глядя на остальных с холодной улыбкой. Мистер Биллиг мерно расхаживал по комнате, словно участвуя в своего рода марафоне, в то время как Бримстайн топтался позади него, как изнервничавшийся тренер.

Фила ошеломило то, что они не обращали на него никакого внимания. Совершенно очевидным было то, что его вторжение в комнату вместе с аквариумом не произвело ни малейшего впечатления — по крайней мере, если и был взгляд, то мимолетный. Фила это озадачило и весьма напугало, кроме того он почувствовал себя несколько задетым.

— Думаю, не следует так относиться к Доре, мистер Биллиг, — сказал Бримстайн. — Она умная девушка, поверьте, даже вам может понравиться. Правда, дорогая?

— Я обладаю множеством абсолютно совершенных навыков и могу нравиться и мужчинам, и женщинам, и детям, — произнесла, зевнув, Дора. — Помимо всего прочего, я держу в памяти все наиважнейшие порнографические книги, написанные со времен древности до наших дней.

— Фу, гадость! Бримстайн, вы, кажется, не понимаете, насколько это серьезно! Думаю, вам нужно объяснить, что, по последним сведениям, полученным мной, правительство намерено предать суду не только трех наших губернаторов и полсотни мэров, но еще и четверых сенаторов и десяток наших представителей.

Новость явно потрясла Мо.

— Но это же вся команда, — прошептал он.

— Не вся, но почти, — резко подтвердил Биллиг.

— Это означало бы полный конец «Развлечений Инкорпорейтед»…

— А я вам о чем говорю?

Фил слегка приподнялся и, опершись подбородком на тыльную сторону правой руки, стал наблюдать за происходящим. И этот маневр не привлек ни малейшего внимания. Фил оставил всяческие попытки что-либо понять.

К Мо Бримстайну быстро вернулось хорошее расположение духа, он пожал плечами:

— В любом случае если у вас есть зеленый кот, вам нечего опасаться.

— У меня? — Биллиг прекратил вышагивать по комнате. — Кстати, вы надежно заперли его, Бримстайн?

— Конечно. Он сидит в медной клетке там, откуда его никто не сможет достать и откуда он не сможет ни до кого добраться, даже с помощью электроники. Кроме того, он все еще оглушен Трудно еще что-нибудь придумать, не так ли?

— Может и так, — ворчливо согласился Биллиг. — Но позвольте вернуться к другому вопросу мы можем быть уверены в том, что кот действительно нужен правительству настолько, что они согласятся аннулировать все обвинения в обмен на него?

— Не волнуйтесь, мистер Биллиг. Как раз в этом мы можем быть уверены. Уже по крайней мере с месяц нам известно, что основной и сверхсекретной задачей ФБЛ является поимка кота. Равно как и ФБР и специальных разведслужб.

— Но с чего бы это? — Биллиг вновь зашагал по комнате. — Просто животное странного цвета. Совершенно непонятно.

— Послушайте, мистер Биллиг, все это мы уже проходили Они абсолютно уверены в том, что кот очень опасен Считается, что он может контролировать работу мозга и изменять личность. По их мнению, имеются доказательства, включая случаи с четырьмя высшими чиновниками, которым удалось бежать из страны, по-видимому, в Россию. Уже предприняты всевозможные меры, к тому же сверхсекретные, чтобы не только изловить кота, но и оградить Президента и всех видных функционеров от любой возможности контакта с ним Согласно информации, первой теорией в правительстве было то, что кот заслан из России, что взгляд Лысенко на генетику подтвердился и что русские могут выводить породы разумных животных, обладающих экстрасенсорными возможностями Они якобы собираются использовать их в качестве шпионов и саботажников и, возможно, заменить ими большую часть населения планеты. Теперь, похоже, правительство считает, что кот — какой-то мутант либо монстр и намерен завоевать Америку, а может, и весь мир, контролируя чувства и мысли людей.

Возмущенный Фил сел. Ему хотелось сказать: «Послушайте, Счастливчик совсем не такой!» Разговор настолько завладел его вниманием, что он почти забыл о нелепости своего положения.

— Знаю, знаю, — снисходительно проговорил Биллиг, — но вы-то что думаете по этому поводу, а?

Бримстайн пожал плечами.

— Мое мнение: они сумасшедшие, — радостно ответил он. — На мой взгляд, в кошке нет ничего особенного, но и рисковать я не буду Думаю, все это — мания суперкласса, сверхсекретная паника.

— Вы считаете, что они сумасшедшие, и хотите, чтобы я не волновался? — захрипел Биллиг. — Где этот тип из ФБЛ?

— Уже идет, — заверил его Бримстайн. — Все будет в порядке.

— Вы уже так говорили, когда Президент предпринял акции против «Развлечений» в первый раз, — напустился на него Биллиг. — Вы утверждали, что все это — блеф, подачка избирателям со Среднего Запада. Вы говорили, что Варне — фермер-пьяница, которого можно двадцать раз обвести вокруг пальца, что все пройдет и забудется, как и в предыдущие шесть раз. Как видите, не прошло. Произошло нечто, что все изменило.

— Знаю, — признал Бримстайн, явно не находя готового ответа.

— Вам уже известно, что произошло? — продолжал нажимать Биллиг.

Бримстайн пожал плечами.

— Думаю, Варне свихнулся.

— У вас на все одно объяснение! — возразил Биллиг. — Если на этот раз что-нибудь случится, думаете, меня очень утешат ваши слова о том, что легавые, пришедшие меня арестовать, — психи? Где этот тип из ФБЛ?

— Говорю вам, мистер Биллиг, попытайтесь расслабиться. — Мо Бримстайн опять приходил в себя. — Отвлекитесь чем-нибудь. Займитесь Дорой. — И, проигнорировав третье «фу», он критически оглядел девушку. — Поправь помаду, детка.

С покорной грацией и невыразимым презрением красотка с лиловыми волосами соскользнула со стола и направилась в сторону Фила. Тот уже решил, что наконец-то они прекратили притворяться, будто его здесь нет.

— Взгляните-ка, мистер Биллиг, походка, как у пантеры, — подзуживал Мо Биллига. — Потрясающая крошка, а?

Девица остановилась в двух метрах от Фила и вскинула голову. Глядя прямо перед собой, она аккуратно подкрасила губы. В ту же секунду что-то холодное и липкое сомкнулось вокруг пальцев левой руки Фила. Он инстинктивно тряхнул рукой, и в воздухе по направлению к девице проплыл розовый осьминожек и расплющился в полуметре от нее.

Фил заметил, как он за что-то зацепился, и почувствовал, что его мозг набухает и вот-вот лопнет, словно он опять хлебнул лимонада из «Сверхзвукового». Он встал и, вытянув вперед руки, осторожно двинулся вперед. Перед ним находилась невидимая стена, тянувшаяся настолько, насколько он мог достать руками Она-то и отделяла его от другой половины комнаты.

Фил понял, что стоит с наблюдательной стороны зеркального стекла, разделяющего комнату надвое Дора была так близко, что при других обстоятельствах он мог бы до нее дотронуться Она повернулась и юбкой задела другую сторону плоскости Он понял, что толщина стены-невидимки составляет сантиметров пять. Вряд ли зеркало могло быть таким толстым Оно, по всей видимости, состояло из двух стекол, воздух между которыми выкачан Еще одним сюрпризом для него явилась мысль, что он слышит голоса не напрямую, а через микрофоны и колонки, которые, видимо, были стереофоническими.

В подтверждение этому Фил обнаружил, что голоса ложились не с такой точностью, как ему казалось раньше, под влиянием иллюзии. К тому же эффект глубины был слишком силен, будто микрофоны находились на расстоянии, превышавшем расстояние между ушами. Еще он увидел, что освещение располагалось за панелью.

Но теперь, когда стало известно, что они не игнорируют, а просто не подозревают о его присутствии, Фил почувствовал себя ужасно неловко, словно и вправду был взломщиком. Он нервно оглянулся назад и посмотрел в коридор, по которому добрался сюда, и вперед, где ход был прямым и более темным. Часть его, ведшая из комнаты, также располагалась по эту сторону панели. Фил озадачился: зачем Биллигу понадобилось устраивать засаду и включать звук, если это давало возможность шпионить за ним самим, Бримстайном и Дорой? Это было совершенно непонятно-…

Хотя Фил и был защищен, все же он почувствовал, как по спине побежали мурашки Возможно, он так и ушел бы из странной комнаты, но в этот момент Мо Бримстайн положил телефонную трубку и взволнованно сообщил.

— Он идет!

Биллиг немедленно прекратил метаться по комнате и вновь стал спокойным и уверенным в себе Он подчеркнуто не смотрел на арку позади него, хотя Бримстайн не сводил с нее глаз.

В арку вошел мужчина и остановился Он держался очень прямо и уверенно. Его волосы посеребрила седина, а на лице отразились годы волнений, возможно, несколько иного плана, нежели чувства Биллига.

Биллиг посмотрел на него с вопросительной улыбкой, грозящей превратиться в самодовольную ухмылку Выждав секунду, он тихо сказал:

— При данных обстоятельствах, я полагаю, вы не захотите назвать ваше имя, но…

— Меня зовут Дейв Грили, — грубовато представился незнакомец.

— Я так понимаю, вы из ФБЛ и имеете все полномочия действовать от имени служб и Президента? — спросил Биллиг.

Пришедший кивнул головой.

— Мистер Грили, мистер Бримстайн, — любезно начал представлять своих коллег Биллиг с жестом, напомнившим Филу извивающуюся змею. — Мистер Грили, Дора… э, Дора Паннес.

Высокий чиновник едва кивнул головой.

— Мистер Биллиг, — сказал он, — вы сообщили нам, что у вас имеется зеленый кот. Если это так, мы его купим.

— И что вы заплатите? — прошептал тот.

— Письма Морланда-МакКартней, доказывающие, что эти сенаторы получили взятку от «Развлечений Инкорпорейтед», плюс все относящиеся к делу — записи и микроволновые метки. Подобного материала — на шесть с лишним других дел. Думаю, нет нужды перечислять подробно.

— Этого недостаточно, — вкрадчиво произнес Биллиг Грили заколебался.

— Конечно, — его тон несколько изменился, — я мог бы обратиться к вам просто как к американцам, гражданам полушария, которому грозит смертельная опасность…

— Бросьте, мистер Грили, — со смешком ответил Биллиг.

Тот платно сжал губы. Когда он вновь открыл рот, его голос стал прежним.

— Гарантийные письма на всех обвиняемых официальных лиц с сегодняшней датой, подписанные Президентом и руководителями спецслужб и с их дактилоскопическими отпечатками, а также подтверждающие это звукозаписи и фотографии. Разумеется, наши эксперты должны будут проверить кота до того, как произойдет обмен. Они могут прибыть сюда в течение двадцати минут.

— Это лучше, — прошептал Биллиг, — намного лучше. Но этого недостаточно.

— Чего же еще вы хотите? — возмущенно спросил Грили, но Филу показалось, что он знает, в чем дело.

— Свидетелей, переданных в наши руки, — заявил Биллиг. — О'Мелли, Фаттори, Маделин Лющак и тридцать с лишним — нет уж, я буду точен: тридцать четыре других.

— Это исключено, — резко ответил Грили. — Я не могу предложить вам оплату в человеческих жизнях.

— Разве кто-то об этом говорит? — мягко сказал Биллиг. — По крайней мере, не я, правда, Мо? Просто мы чувствовали бы себя в безопасности, если бы свидетели находились под нашей опекой, а не под вашей.

— Вы же знаете, что с ними сделают, — сказал Грили. Биллиг пожал плечами.

— Вам не пришлось бы об этом думать. В любом случае всегда можно отвлечься от мыслей. — Он взглянул на Дору, посылавшую чиновнику из ФБЛ ленивую соблазняющую улыбку.

Грили вспылил. Несколько секунд он, казалось, сосредоточенно думал.

— Послушайте, Биллиг, — сказал он наконец, — не воображайте, что я или правительство испытывают по отношению к вам какие-то чувства кроме ненависти и отвращения. «Развлечения Инкорпорейтед» развратили треть нации, но сейчас ваши штаб-квартиры здесь и еще в двадцати городах окружены настолько плотно, что оттуда и мухе не улететь. Единственная причина, по которой мы не раздавили вас до сих пор, это то, что вы смогли поймать нечто такое, что представляет еще большую опасность для Америки, чем ваша гнилая организация. Но нашему терпению приходит конец. Мы подозреваем, что это блеф, несмотря на зеленые волоски, посланные вами Соглашайтесь, пока есть возможность.

— Химический и физический анализы волосков должны дать очень интересные для ваших экспертов результаты, — прошептал Биллиг с задумчивой улыбкой. — Как вы заметили, мистер Грили, у нас есть нечто, без чего вам не обойтись. Нечто, стоящее по самым приблизительным оценкам, скажем так, трети нации. Мне кажется, мы соглашаемся на очень низкую цену. Представьте, что бы дали нам русские. Боюсь, свидетели являются неотъемлемой частью обмена. Собственно, я в этом уверен.

— Предупреждаю, — взорвался Грили, — после Эммета я несу полную ответственность за проект «Киска» и я же советовал Эммету и Президенту прекратить сделку и провести рейд, если вы будете настаивать на этом условии.

— Вы советовали, — повторил Биллиг, — и вы после Эммета… Меня интересует только то, что советовали сам Варне и Эммет.

У Грили был такой вид, словно ему хотелось оглохнуть и онеметь. Его кулаки медленно сжимались и разжимались.

В этот момент замигала лампочка телефона. Мо Бримстайн схватил трубку, явно намереваясь прорычать в нее выговор и швырнуть обратно. Однако он молча кого-то выслушал. Грили не сводил с него глаз.

И тут Фил услышал, как с тихим звуком, напоминающим поцелуй, открылась дверь, послышался слабый звук шагов, отличающийся от густого стерефонического звучания, к которому он до сих пор прислушивался. Он посмотрел в темный прямой коридор — по эту сторону стекла, который метрах в двенадцати от него заканчивался неким Т-образным отрезком. Теперь его заливал свет. Потом Фил увидел доктора Ромадку, пересекающего коридор в том месте. В одной руке аналитик держал черный саквояж. В другой был пистолет. Доктор скрылся из виду.

— Мистер Биллиг, пожалуй, вам лучше взять трубку, — донеслось до Фила.

Он успел повернуться как раз вовремя. Биллиг с раздражением вырвал трубку у Бримстайна.

— Их трое? — Слова звучали отрывисто. — И еще четвертый и девушка? А чего хочет этот четвертый? Неважно, что ерунда! Что?.. — Все еще держа трубку, Биллиг посмотрел в сторону Грили. — Нам придется немного повременить с окончательным решением, — коротко произнес он. — Дора займет вас. — И положил трубку.

— Промедление невозможно, — заверил Грили. В его голосе внезапно послышались торжествующие нотки. — Если я не вернусь, через десять минут начнется рейд. Помимо этого, только одно обстоятельство может означать прекращение переговоров: либо вы потеряли зеленого кота, либо боитесь, что это может произойти.

— Я знаю, что Эммет выждет еще какое-то время, даже если он не говорил вам об этом, — рявкнул в ответ Биллиг. — Бримстайн, приставьте к нему Бенсона. А потом возвращайтесь.

— Позвольте, я свяжусь с Эмметом, — быстро сказал Грили. — Мы окажем вам полное содействие в поисках кота. Даю слово — все обвинения будут аннулированы.

— Слово? Выведите его, — резко бросил Биллиг. Презрительно отведя локоть от руки Бримстайна, Грили вышел с ним из комнаты. Дора последовала за ними. Грили подчеркнуто держался в стороне от нее.

— Не пугайся, котенок, — промолвила лиловая блондинка, — я направляюсь в дамскую комнату.

Биллиг снял трубку. Но еще до того как он поднес ее к уху, в его глазах вспыхнуло внезапное подозрение, и он обратил взгляд на Фила, вернее, в точку рядом с ним, с такой проницательностью, что тот немедленно сорвался бы с места, если бы знал, куда бежать.

Два растопыренных пальца правой руки Биллига, словно зубы змеи, вонзились в две кнопки.

Вокруг Фила заполыхали лампы, внезапно стало очень тихо. Юноша увидел себя на ярком зеркале, спрятавшем Биллига и разделившем комнату пополам. У него было выражение лица человека, внезапно оказавшегося раздетым на людях. Еще одну отчаянную секунду Фил колебался, холодея от мысли, что зеркало — это сплошной большой глаз, затем помчался по прямой части коридора. Он добежал до Т-образного отрезка, быстро завернул за угол в том же направлении, куда скрылся Ромадка, и услышал шаги впереди и топот позади себя. Он промчался назад, туда, откуда вышел Ромадка, и оказался в ярко освещенной комнате, большую часть которой занимала тяжелая медная клеть. Расстояние между прутьями составляло около двух сантиметров.

Однако один угол клети почему-то был аккуратно срезан и стоял на полу подле. Выглядело это как маленькая оранжевая палатка с тремя стенками. В поисках выхода Фил огляделся, но не увидел ничего, кроме ярко-белой стены, изуродованной разрезом в той же плоскости, что и разрез в клетке. Описав круг, взгляд юноши возвратился к двери, через которую он вошел. В ней уже стояли мистер Биллиг и Мо Бримстайн. В руках Бримстайна было оглушающее ружье. Мистер Биллиг держал оружие побольше, и оно было наведено на Фила.

— Ладно, — сказал Биллиг, — что ты сделал с зеленым котом?..

XII

Вряд ли прошло более трех минут с тех пор, как Фил был схвачен, но ему уже казалось, что он слушает мистера Биллига долгие годы. Он испуганно сидел на табуретке в длинной комнате с низким потолком, куда его препроводили двое мужчин в строгих спортивных костюмах, рангом повыше, чем охрана компании. Биллиг называл их Харрис и Хайес. Вдоль одной из стен были окна и выход на нечто похожее на балкон, за которым зияла сбивающая с толку темень. Харрис и Хайес стояли позади Фила, в то время как Биллиг шагал взад-вперед.

Сейчас его голос звучал, как на пленке, но в три раза быстрее и без искажения тембра.

— Ты когда-нибудь конкретно представлял себе десять тысяч долларов? Подумай вот о чем: яхта на Амазонке, домик с куполом, личный вертолет, блондинка, брюнетка, рыженькая, а ты — абсолютный монарх очень любопытного микромира. Разве не нравится?

— Но я не брал зеленого кота, — быстро ответил Фил. Скорость речи Биллига казалась заразительной. — Я даже не знаю, где он.

— Чего же ты тогда хочешь? — последовал вопрос. — Или, как и большинство людей, ты боишься сказать? Скажи, не бойся, я уже всякого наслушался.

Фил открыл было рот, но, подумав о Счастливчике, так ничего и не произнес.

— Врежь ему, Харрис, — приказал Биллиг, — не возись с ним!

Под бесстрастными ударами Харриса внутри черепа Фила металлическим мячом отскакивала боль. От последнего помутилось в голове, а мысли стали хрупкими, как стекло. Мелькавшее перед ним лицо смахивало на лицо кассира в банке. Вот оно куда-то уплыло, и на смену явилось гладкое, будто маска, лицо Биллига. Тот опять держал в руках оружие.

— Я предлагаю отрезать тебе конечности, одну за другой. Луч прижигает, так что ты не истечешь кровью слишком быстро.

Единственным, за что мог зацепиться остекленевший мозг Фила, было то, насколько смехотворно прозвучало слово «конечность». Подумалось, что его, вероятно, считают деревом. Голова Биллига упорно вращалась вокруг Фила, словно маленькая планета, хотя, возможно, это кружилась комната. Неожиданно юноша вытянул вперед руку.

— Хорошо, — сказал он, — начинайте с этой. Только не повредите листьев.

Биллнг опустил оружие.

— Ты или перестарался, — обратился он к Харрису, — или ему это нравится. Боль можно причинять разными способами. Где Бримстайн? Я же сказал: даю две минуты на то, чтобы найти Джека. Хайес, обыщи парня.

Тонкие пальцы зарыскали по карманам Фила, извлекая на свет самые обыкновенные предметы. Когда рука потянулась к правому карману, в мозгу Фила мелькнуло запоздалое воспоминание, и он сделал движение, чтобы помешать Хайесу, но Харрис сзади схватил его за руки.

Хайес аккуратно передал Биллигу фигурку Митци Ромадки в черном платье с обнаженной грудью.

Тот тихонько затараторил:

— Клянусь, это работа Мери или как там ее… той барышни, что делала для нас стриптизных кукол. У нее всегда был талант, а теперь она стала еще искуснее. — Он осторожно ощупывал фигурку, внимательно наблюдая за реакцией Фила. — Ты хочешь ее? — внезапно спросил он. — Тебе будет больно, если мы с ней что-нибудь сделаем?

Он сделал движение, будто собираясь свернуть кукле головку, затем быстро поставил статуэтку на столик рядом и взмахнул руками:

— Ну где же Бримстайн?

— Здесь, — запыхавшись, объявил тот, ввалившись в комнату, словно медведь. — Я вычислил, где Джек. И мы поймали девчонку, о которой проболтались эти три умника. Она пристроилась к ряду роботов-манекенов и сошла бы за куклу, но чихнула.

В комнату ввели Митци. Ее вывернутые за спину руки держала Дора, к презрительной улыбке которой добавилась гримаса жестокости. Дочь аналитика где-то потеряла вечернюю накидку, длинные черные волосы скрывали пол-лица. Она шла, гордо подняв подбородок, будто поняв, что бороться бесполезно, но и сдаваться не стоит. Увидев Фила, Митци отвела от него взгляд.

— А вот и оригинал, — заметил Биллиг, подняв глаза от статуэтки, которую от тут же ловко спрятал в карман. — Дорогая, — произнес он, направляясь к Митци, — ты бы хотела попасть в живую рекламу по всей стране, от побережья до побережья, или быть моделью серии шикарных роботов-манекенщиц? А может, ты желаешь стать поп-звездой наручного радио, мадам-послом в Бразилии или моей малышкой-Пятницей и знать все самое интересное, что происходит в мире? Возможно, ты хочешь десять миллионов долларов? Тогда скажи нам, что ты сделала с зеленым котом.

В ответ на этот пятисекундный поток речи Митци презрительно хмыкнула.

— Дорогая, я серьезно, — уверил ее Биллиг. — Это шанс всей твоей жизни, а ты ведь умница. — И он протянул руку, словно намереваясь ласково погладить ее по плечу, но внезапно обернулся, пытаясь увидеть реакцию Фила.

Джек Джоунс влетел в комнату и резко остановился. Он безразлично глянул на Фила, словно не был с ним знаком, и иронично поклонился Биллигу.

— Что ты остановился? — проворчал Биллиг. — Принимайся за работу. Харрис, мне нужны эти три умника.

Фил попытался увернуться от, на первый взгляд, слабой хватки Харриса. Но вот уже пальцы Джека впились в его нервы, и боль уже не холодом стали, а раскаленными корнями и миллионами корневых отростков какого-то огненного растения в одно мгновение распространилась по всем щелочкам и просветам между клетками его тела. Он услышал собственный визг:

— Ромадка! Ромадка!

Боль поутихла, и Фил, захлебываясь, проговорил:

— Доктор Ромадка украл кота. Я видел, как он выходил из комнаты с клеткой и нес черный саквояж. Должно быть, кот был внутри.

— Кто этот Ромадка? — набросился на него Биллиг.

— Психоаналитик, — слабо выдохнул Фил. Он кивнул в сторону Джека Джоунса. — Он может рассказать вам о нем.

— Слыхом ничего не слыхивал о таком, — тотчас уверил Джек.

— Слышал, — в отчаянии пробормотал Фил. — Ты видел, как он гнался за мной сегодня вечером. Ты должен был сообразить, что он охотился на зеленого кота.

Джек нервно замотал головой.

— Он все сочиняет.

В это время Бримстайн положил телефонную трубку и окликнул Биллига:

— Бенсон утверждает, что Грили держится молодцом и все еще уверен, что рейд начнется по его слову.

— Ладно, не застывай! — рявкнул Биллиг на Джека. — Работай с ним дальше.

Когда к Филу вновь приблизились ужасные ручища, он умоляюще взглянул на Митци.

— Доктор Антон Ромадка — мой отец, — холодно произнесла девушка, — по общему мнению, великий психоаналитик. А этот истерик, с которым вы теряете время, один из его пациентов.

— Родная, что ж ты раньше не сказала? — весело поинтересовался Биллиг. — Дора, ну-ка отпусти ее! — Лиловая блондинка повиновалась, цинично вскинув тонкие брови. — Дорогая, я как-то совсем упустил из виду, что она все еще держит тебя. Извини. — Биллиг заскользил к Митци. Его ноги двигались почти столь же плавно, как и речь. — Мне теперь совершенно очевидно: этот истерик, как ты точно заметила, по приказанию твоего отца украл кота и вручил ему. Кстати, как я понял, ты отца не любишь, но, судя по всему, это он заставил тебя придти сюда. Ну, а теперь скажи нам, где доктор Ромадка либо где он, по-твоему, может быть, и тогда ты получишь не одно из благ, перечисленных полминуты назад, а все сразу.

— У моего отца не хватит умения взломать робота-торговца с бананами, — рявкнула в ответ Митци. — Вы такой же самонадеянный и неуравновешенный болван, как и все мужчины, только более нервный. Вы считаете, что если что-то умно сработано, то это обязательно сделал мужчина. Мой отец — плохой аналитик, но вам не помешала бы парочка его сеансов.

— Дорогая, если ты будешь разговаривать в таком духе, мы так ни к чему и не придем, — заверил ее улыбающийся Биллиг. — Пойми, ты среди друзей, и все мы желаем тебе только добра. — Он с отеческой нежностью взял ее за руку.

Рука Митци описала дугу, и Биллиг отшатнулся назад с четырьмя ярко-красными царапинами на щеке.

— Взять ее, Дора! — приказал он.

Лилововолосая блондинка с удовольствием обхватила руками талию и локти Митци. Девушка пыталась не обращать на нее внимания. Тем временем Биллиг продолжал тараторить:

— Я полагал, что она разоружена. Снимите с нее эти когти.

Бримстайн зажал своей лапищей правую кисть Митци и начал срывать с нее когтистые наперстки. Биллиг махнул Харрису, и тот отпустил Фила, чтобы заняться кровоточащей щекой шефа.

Через несколько минут Биллиг вновь подошел к Митци.

— Дорогая, — сказал он, и на этот раз слова потекли еще медленнее, — ты просто замечательна, ты как раз тот тип очаровательной ведьмы, выдуманной садистами-писаками, которые издеваются над своими героями. Боюсь только, сегодня тебе придется сыграть другую роль.

Странный внутренний мучитель Фила, заставивший его пойти против Бримстайна в доме Экли, вновь принялся за работу и, несмотря на боль в мышцах и общую слабость, вынудил его, едва державшегося на ногах, двинуться на Биллига с возгласом:

— Не смей ее трогать!

Естественно, Джек оказался на месте. Он ухватил парня за воротник в тот самый миг, когда тот должен был рухнуть на пол, и толкнул обратно на табурет.

В этот момент Хайес и еще несколько мужчин, одетых в форму охранников компании — точь-в-точь, как у охранника без головы, — ввели в комнату избитых Карстерса, Ллевелина и Бака. Со лба Карстерса струилась кровь. Он в упор посмотрел на Митци.

— Спасибо за все, — едва слышно произнес он. Ллевелин и Бак в знак согласия кивнули головами.

— И вы поверили, что я на вас настучала? — спросила Митци.

Все трое сделали вид, что не услышали вопроса.

Наблюдавший за Биллигом Фил отметил, как того слегка передернуло, затем он улыбнулся и глаза его округлились, хотя шеф «Развлечений Инкорпорейтед» так ни на ком и не остановил взгляд.

— Отведите их в гараж, — приказал Биллиг Хайесу, не поворачивая головы, чтобы не видели расцарапанную щеку. — Через пятнадцать минут я передам вам по телефону указания. — Хайес и охранники бросились выполнять приказ, а шеф обратился к Митци, тихо, но так, чтобы его мог расслышать Карстерс:

— Еще раз спасибо, дорогая. Отлично сработано. Карстерс успел лишь бросить убийственный взгляд в ее сторону, прежде чем его вытолкали вместе с остальными.

— Итак, собирайтесь, — весело сообщил Биллиг, — посмотрим небольшое представление. Дорогая, позволь предложить тебе руку. Я уже позабыл о твоем любовном шлепке. Если пообещаешь впредь вести себя хорошо, я велю Доре отпустить тебя. — Митци молчала, но Дора все же лениво и неохотно убрала руки. — Пойдем, милая, — продолжал уговаривать Биллиг, направляясь к балкону.

Митци, не взглянув на него, пошла рядом. Он и не пытался дотронуться до нее. Двигались они быстро. Биллиг раздраженно бросил через плечо:

— Поторапливайтесь! Нечего изображать замедленную съемку!

Бримстайн, Дора и Харрис поспешили за ним. Завершал шествие Джек с Филом.

— Мне пришлось так поступить, — зашептал Джек на ухо юноше. — Я не мог притворяться и довериться тебе настолько, чтобы позволить изображать нужную реакцию и обмануть Биллига. Но, Бога ради, не болтай ничего больше насчет Ромадки! Я знаю, ты любовник Юноны. В общем, Ромадка заставил меня привести его сюда. Его друзья остались в доме. Они убьют Мери и Сашеверелла — Юну и Куки тоже, — если его схватят.

Пока Фил пытался сформулировать какой-то ответ, они приблизились к балкону. Ограда прерывалась у калитки, от которой вниз, во тьму, вела металлическая лестница. Ее первые десять ступенек слегка мерцали.

Внезапно Митци оторвалась от Биллига и кинулась вниз, перепрыгивая через три ступеньки. Харрис поспешил за ней, но Биллиг взмахом руки остановил его.

— Она делает то, что я хочу, — спокойно объяснил он, — и в пять раз быстрее, чем если бы ее туда поволокли. Ты, наверное, не понимаешь, что мне нужна как раз такая скорость?

Бримстайн пристально наблюдал за Митци, которая уже превратилась в блестящую точку, мелькавшую в глухой темноте.

— Она даже не замечает ступенек, — восхищенно сказал он тоном профессионала. — Девочка, что надо.

Биллиг пожал плечами и сделал шаг к панели управления, расположенной на ограде. Он снял трубку и задумался, будто желая удостовериться, что с того момента, как он разговаривал с Хайесом, прошло именно пятнадцать, а не двенадцать или тринадцать минут.

— Хайес? — произнес он и что-то быстро зашептал. На секунду умолк, изумленно изогнув брови, словно Хайес на удивление медленно соображал. — Конечно, конечно!

Затем коснулся кнопки, и ослепительный свет залил огромный пустой гараж, пол которого находился примерно метрах в девяти от балкона. Он был весь испещрен линиями и знаками, указывающими, где должны двигаться и парковаться машины. Правда, сами машины отсутствовали В серых стенах виднелись с десяток распахнутых ворот, на восьми из которых висел знак «Выход». Серебристые ступеньки, по которым слетела Митци, спускались в центр огромного пола. А рядом стояла сама Митци, крошечная и недвижимая, будто ослепленная светом.

Откуда-то совсем издалека доносился рев мотора, который пытались завести.

— Леди и джентльмены, — обратился Биллиг к Доре, Бримстайну, Харрису и Джеку, но более всего к Филу, — вот здесь публика оставляет машины, когда смотрит матчи по борьбе. Сейчас, правда, матч закончен, и машин, как видите, нет. — Он слегка коснулся щеки — четыре бороздки уже почти перестали кровоточить. — Теперь и у нас есть местечко для небольшого представления. Мистер Гиш, я должен получить зеленого кота. Надеюсь, вы цените красоту и жизнь этой девушки.»

Но Фил, руки которого крепко сжимал стоявший позади Джек, казалось, не слышал. Он внимательно следил за Митци. Вот она будто бы очнулась и рванула к ближайшим воротам. Тотчас темные решетки с узкими просветами упали вниз, заблокировав выход. Насколько мог видеть Фил, то же произошло и с другими воротами. Он взглянул в сторону Биллига и заметил его поднимающиеся от кнопок пальцы. Фил вновь взглянул на Митци и увидел, что она заколебалась, затем побежала обратно к серебристым ступеням. Биллиг коснулся другой кнопки, и ступеньки, подтянувшись вверх, исчезли, как телескопическая антенна. Девушка осталась на сером полу совсем одна.

Рев невидимого мотора становился все громче. Биллиг перегнулся через заградительную стенку и задумчиво уставился на Митци, как если бы она была Калигулой — но умнее, Нероном — но практичнее. Затем он вынул из кармана фигурку и обратился к Филу:

— Мистер Гиш, я в самом деле хочу знать, где находится зеленый кот или куда его спрятал ваш доктор Ромадка. Вам ведь не хочется, чтобы там, внизу, с ней произошло вот это? — Он оторвал ножку фигурки. Фил увидел два неровных восковых конуса, оставшиеся на месте оторванной ноги. — Или это? — Биллиг оторвал руку. — Или это, или это?..

В этот момент из-под балкона с нарастающей скоростью выскочил черный джип с открытым верхом. Фил заметил в нем троих, но никак не мог разобрать, что это за люди. Неожиданно Митци бросилась к машине, взволнованно воскликнув:

— Карстерс! — Машина не останавливалась. — Ты просто чудо!

Но машина продолжала двигаться еще быстрее прямо на Митци, и девушке пришлось увернуться, чтобы не сбили.

Делая огромную петлю, машина стала разворачиваться. Митци поднялась с пола.

— Или это! — прошипел Биллиг Филу и разломил фигурку пополам по линии талии, большим пальцем сплющив крошечную грудь. — Ну, а теперь будьте любезны сообщить, где находится доктор Ромадка.

— Я не знаю! — закричал Фил, пытаясь вырваться из рук Джека, который своим шепотом доводил его до помешательства: «И правильно, ни слова».

— Должен напомнить вам, — торопливо продолжал Биллиг, доставая что-то из-под пиджака, — для нее — как и для любого — гораздо хуже пострадать от руки своего кумира, чем от рук тех, кого она ненавидит. Так что расскажите мне о зеленом коте. Взгляните, у меня в руках ортос. Как только вы мне все расскажете, я разрежу эту машину на части.

Но Фил, как и все остальные, продолжал следить за Митци. Она словно замерла, стоя лицом к подъезжающей машине. Когда та приблизилась настолько, что Фил увидел черные волосы Митци на фоне серебряного бампера, автомобиль совершил маневр и проскочил в миллиметре от нее.

Митци стояла неподвижно, словно статуя, лишь взметнулась ее короткая юбка. Затем полуобернулась и посмотрела вслед удалявшемуся джипу.

— Слабаки! — громко съязвила она.

На какую-то долю секунды на балконе стало очень тихо. Потом послышались глухие удары, и Фил сообразил, что это Мо Бримстайн стучит по ограде, приговаривая:

— Говорю же вам, девочка что надо!

— Да, что надо, — отозвался глухой голос Биллига. Бримстайн, устыдившись, прекратил ломать ограду.

— Но, — мягко продолжил Биллиг, повернувшись к Филу, — рано или поздно они должны добраться до нее, либо… — Он взмахнул большим черным пистолетом, зажатым в маленькой ручке. — Вам лучше все рассказать.

Джип сделал под балконом разворот — на этот раз петля была значительно меньше — и устремился обратно, визжа на поворотах. Продолжая улыбаться, Митци стояла к машине лицом. Ее руки свободно, как и прежде, упирались в бедра. Когда джип заслонил ее наполовину и девушка отскочила в сторону, Фил почувствовал, что ее нога наверняка должна была скользнуть по шине. Джип пронесся по тому месту, где она только что стояла.

— Болваны! — прокричала отчаянная девица. Бримстайн занес сжатые в кулак руки над оградой, но, бросив взгляд на Биллига, с усилием опустил их. Фил почувствовал, что руки онемели — так крепко впился в них Джек. Позади Биллиг, Харрис и Дора, опершись на ограду, с видом игроков смотрели вперед. Правда, Биллиг, будучи, по всей видимости, сам игроком, не выказывал никаких чувств.

— Послушайте, мистер Гиш, — торопливо проговорил он, — я и сам не хочу, чтобы эту девочку раздавили, да и Бримстайн намерен занять ее в номере с метанием ножей либо в «игре-в-прятки-с-автомобилем» и сделать из нее звезду. Пожалуй, это последний шанс ее спасти. Где Ромадка? Где кот?

Фил даже не посмотрел в его сторону. На контрольной панели замигала лампочка телефона. Биллиг не шевельнулся.

— Где кот? — повторил он.

Единственным, о чем сейчас думал Фил, наблюдая, как джип опять делает крутой поворот, а Митци развернулась на каблуках к нему лицом, — было то, что все это однажды уже происходило на древнем Крите. Таких же, как Митци, темноволосых тоненьких девушек ставили перед черным свирепым быком. Они увертывались, перепрыгивали, кувыркались на его рогах. Их грудь была так же обнажена, как и у Митци, и самое нежное, что есть в мире, сталкивалось с самым ужасным…

Телефонная лампочка продолжала мигать.

Джип завершил разворот. Чтобы сбалансировать машину, Ллевелин и Бак повисли на одной стороне, словно это была яхта. Окровавленный Карстерс сидел за рулем. И вот автомобиль, взвизгнув тормозами, опять помчался на Митци. Она выждала момент и почти на том же месте, что и раньше, метнулась налево. В тот же миг, будто угадав ее мысли, джип тоже рванулся влево. Однако Митци, приземлившись, не побежала вперед, а опять подпрыгнула и вернулась на то же место, откуда совершила первый прыжок.

И вновь джип пронесся мимо.

— Дважды болваны! — прокричала девушка.

Визжа на крутом повороте, автомобиль скрылся под балконом. Послышался грохот, потом омерзительно скрежещущий звук, словно машина задела стену, однако мотор не заглох.

В тот же миг из-под балкона быстрым шагом вышла фигурка в темном со сверкающей розовой лысиной. В руках она держала черный саквояж. Вот человек остановился, наклонился и, поставив саквояж на пол, открыл его.

Из-под балкона опять выехал черный джип, несколько поврежденный, но по-прежнему набирающий скорость.

Из черного саквояжа появилась маленькая зеленая головка и посмотрела на джип. Тот не остановился, но замедлил скорость, и вдруг его пассажиры кубарем выкатились из салона и с выражением ужаса на лицах бросились наутек.

Неуправляемая машина продолжала приближаться к Митци, но ход ее был медленным, затрудненным, как у ослепшего, тяжело раненного животного.

Человечек с розовой лысиной торопливо направился назад, под балкон. Движения его казались машинальными и неосознанными. С некоторым опозданием Фил сообразил, что это доктор Ромадка.

Телефонная лампочка продолжала мигать.

Зеленый кот легко выпрыгнул из саквояжа и устроился рядом с его хозяином.

— Оглушить его! — рявкнул Биллиг Бримстайну и Харрису.

Зеленый кот повернул голову и с любопытством взглянул наверх.

Бримстайн и Харрис удивленно посмотрели на Биллига, затем шагнули вперед и, перегнувшись через перила, сосредоточенно глянули вниз. Да так и застыли. Позади них остановилась смертельно бледная Дора.

Но вот и Фил ощутил ту невидимую золотую волну доброты и понимания, которая прекратила раздор в доме Экли. Только теперь она оказалась более мощной и поднималась, словно прибой или весеннее половодье.

— Оглушите этого зверя!

На лице Биллига проявились все до поры скрываемые морщинки, он стал пятиться от перил, будто не в состоянии выдержать прилив золотой волны.

Бримстайн потянулся было к карману, но вместо этого поднял телефонную трубку рядом с мигающей лампочкой. Через секунду он небрежным тоном сообщил:

— Рейд начался, как, собственно, и говорил Грили. Агенты ФБЛ идут сюда отовсюду.

— Говорю тебе, оглуши его! Доберись до него как-нибудь, он может спасти нас, — истерически вопил Биллиг, отмахиваясь рукой и пытаясь отогнать от себя невидимую волну.

Харрис молча взглянул на него, а Бримстайн медленно и озадаченно покачал головой.

Биллиг стал судорожно хватать ртом воздух, затем прикрыл ладонями рот и нос. Волна распространялась и ее уже можно было вдохнуть. Биллиг вынул откуда-то оружие и поднял его чуть выше уровня плеча. Голубая игла оставила на противоположной стене гаража и на стене позади всей компании дымящиеся разрезы. Биллиг начал сосредоточенно опускать оружие, удлиняя бороздки. В воздухе запахло озоном. От яркого голубого сияния померкли лампы и все вокруг как будто исчезло.

Счастливчик все еще с любопытством продолжал смотреть на Биллига, но тот упорно отводил взгляд. На его висках и руках вздулись вены.

Бороздка медленно продвинулась по стене и полу, неуверенно описала петлю вокруг Митци и джипа и заколебалась в трех метрах от кота. Она заплясала туда-сюда, словно натолкнувшись на магический круг, куда ей не суждено было проникнуть, и замерла.

Джек пробормотал:

— Сэш был прав…

Биллиг глотнул ртом воздух и завизжал.

Голубой луч мигнул и погас. Оружие с грохотом упало на пол. Визг сменился кудахтаньем. Биллиг покачнулся. Джек подскочил, чтобы его поддержать.

Словно отпущенная пружина, Фил ринулся вперед, его пальцы коснулись кнопок, которыми, как он видел, пользовался Биллиг. Решетки в воротах гаража подскочили. Фил промчался по телескопической лестнице чуть ли не раньше, чем она полностью раскрылась. Сквозь клубы жгучего озона и волны золотой гармонии он добрался до пола. Джип дрогнул и наконец остановился в нескольких шагах от Митци, которая не спускала с него изумленных глаз. Вся она поникла, и легчайший порыв ветра наверняка мог свалить ее с ног.

Фил по инерции пробежал еще с полдесятка шагов, затем развернулся и бросился назад. Пересекая линию между зеленым котом и тем местом, где стояла брошенная машина, он внезапно ощутил дрожь от объявшего его невероятного ужаса. Едва появившись, это чувство сразу же стало затухать. Фил не успел даже задуматься — не это ли непонятное явление повергло Карстерса с компанией в паническое бегство? В следующий миг он уже звал Счастливчика, и тот отвечал: «Мр-р-р!» Юноша поднял податливое пушистое создание с пола и его пальцы задрожали от прикосновения зеленой шерстки. Он тут же помчался назад, к Митци и джипу. Безразличное выражение лица девушки сменилось улыбкой ликования и гордости.

Фил схватил ее за локоть и потащил к машине.

— Забирайся в середину! — прокричал ей на ухо. — Мы уносим ноги. Ты — управляешь.

Едва руки Митци коснулись руля, жизнь понемногу стала возвращаться к ней. Пока он взбирался на соседнее сиденье, она лягнула стартер. Счастливчик мягко расположился на его коленях.

— Куда? — спросила она хриплым голосом.

— К любому выходу.

Джип натужно покатил к ближайшим воротам. Фил почувствовал, как золотое облако вокруг него рассеивается. Видимо, Счастливчик расслабился и отдыхал. Машина двигалась медленно, как эскалатор, едва заметно набирая скорость. Оглянувшись, Фил увидел на балконе замершую группу, напоминавшую роботов, которых отключили от сети. Исключение составлял вновь заметавшийся среди них Биллиг.

— Хватайте их! — сквозь звук мотора пробивался его надтреснутый голос. — Убейте их!

Джип проехал высокие ворота и стал подниматься по пандусу.

— Дора! — вопил Биллиг. — Хватай мой ортос и убей их! Должно быть, эффект, произведенный золотой волной, постепенно спадал, поскольку лиловая блондинка быстро присела за оградительной стенкой, как раз в тот миг, когда верхняя часть проема ворот скрыла происходящее от глаз Фила. Вспыхнула голубая игла, позади джипа рассыпались искры и потянулся дымок. Луч двинулся вверх и натолкнулся на верхнюю часть ворот. Преодолев эту преграду, он стал подбираться к беглецам, но его остановила толстая стена. Пандус поворачивал, и Фил увидел с полдесятка мужчин в форме охранников «Развлечений Инкорпорейтед». Двое из них размахивали пистолетами. Все о чем-то спорили. Они обернулись на звук мотора и сразу же те, у кого в руках было оружие, стали прицеливаться, остальные потянулись за своими пистолетами.

И тут Счастливчик выпрямился на коленях у Фила, став похожим на статуэтку Баста. Фил почувствовал, как тот испустил мощную золотую волну. Юноша мог точно сказать, в какой именно момент она коснулась охранников: их сердитые лица внезапно изменились и они с восторженно-изумленными улыбками проводили джип глазами.

Впереди по ходу машины виднелось пространство, залитое холодным серым светом. Все четче вырисовывались силуэты около двух десятков людей, которые уныло прохаживались вдоль стен. Они были вооружены пистолетами, сетками и баллонами с аэрозолями, которые легко поражали людей. И еще у них было нечто, напоминавшее птичьи клетки.

Увидев автомобиль, эти люди также навели оружие, и опять, но уже сильнее прежнего — настолько сильнее, что Фил поежился — вперед ушла золотая волна. И вновь джип промчался мимо ошеломленных, встревоженных лиц, которые улыбались помимо своей воли.

Пока автомобиль катил навстречу прохладному сумрачному рассвету, Фил поглаживал нежную шерстку Счастливчика и шептал:

— Миротворец ты мой. Укротил даже ФБЛ…

Счастливчик кокетливо взглянул на парня, невероятно широко зевнул и опять свернулся на его коленях. Чувство золотой гармонии спало, остался лишь его легкий призрак.

— Знаю, знаю, — сказал Фил, — ты устал от столь бурной деятельности. — Он и сам испытывал страшную усталость, но продолжал говорить, скользя по согласным: — Счастливчик, мне все равно, откуда ты — из Египта, России или из джунглей Амазонки, — но для Штатов ты вполне подходишь.

XIII

Джип двигался плавно, повизгивая тормозами на поворотах. Квартал сменялся кварталом, утренние улицы верхнего уровня были пустынны, и расстояние между пассажирами и охранниками «Развлечений Инкорпорейтед» все увеличивалось. Филу подумалось: можно ли проследить их путь с помощью электронных глаз, которые, как говорили, установлены на всех перекрестках? Но он тут же забыл об этом, так как чувство тревоги больше не беспокоило. Пухлая зеленая плюшка на коленях покосилась на него одним глазом. Фила невероятно клонило ко сну и хотелось потихоньку скользнуть в какую-нибудь Вселенную — без света, звука и земного притяжения.

Но прежде чем отключиться, он взглянул на Митци. На ее лице сияла суровая, гордая улыбка, но по щекам катились две слезинки. Фил почувствовал скорее раздражение, чем удивление или сострадание. «Никто, — подумал он, — не имеет права предаваться отчаянию в присутствии Счастливчика».

Он решил, что было бы полезным исподволь внушить Митци некоторые истины.

— Вовсе не следует раздуваться от гордости по поводу нашего побега, — тихо начал он. — Это все заслуга Счастливчика. Хотя, должен признать, ты храбро уворачивалась от джипа.

Митци не взглянула на него и поджала губы.

— Эпизод с джипом весьма поучителен, — продолжал Фил, слегка поворачивая в ее ране ангельский скальпель. — Он продемонстрировал, как хороша была эта твоя криминальная дружба с тремя головорезами-умниками. Но теперь, — он решил смягчить справедливость снисхождением, — ты поняла, что твое романтическое поклонение злу не стоит и ломаного гроша перед лицом настоящей любви и понимания. А, Митци?

Девушка с равнодушным видом остановила машину. Фил смутно различал место, где они припарковались, — улочка с неровной мостовой выходила на заброшенную, поросшую кустарником площадь, окруженную высокими зданиями. Он откинулся на сиденье, сонно улыбнулся, его пальцы перебирали шерстку Счастливчика. С самодовольным видом он ожидал девичьих всхлипываний. Вместо этого сиденье подпрыгнуло и хлопнула дверца.

Он оглянулся. Рядом с джипом на темном фоне перепутанных ветвей кустарника и тихих, окутанных туманом небоскребов стояла Митци. Она наклонилась, опираясь напряженными руками на дверцу, и глубоко вдохнула воздух.

«Ну вот, — подумал Фил, — это должно было произойти. Она обязана покориться власти Счастливчика».

— Ненавижу тебя, — с силой произнесла девушка. — Ты хотел, чтобы я превратилась в манную кашу. — Слезы брызнули из ее глаз, однако выражение лица стало еще воинственнее. — Может, Карстерс, Ллевелин и Бак и пытались меня убить, но, по крайней мере, они дали мне шанс себя проявить. Они не отказали мне в ненависти и не пытались утопить меня в соплях. Я хочу славы, — продолжала Митци. От волнения ее голос вот-вот мог прерваться, но она не позволила себе этого. — Я хочу такой славы, как я ее понимаю, и неважно, что ты считаешь ее дешевой и эгоистичной, потому что это — единственное, что ярко и смело сияет в нашем трусливом, дрянном мире. Я хочу плюнуть миру в глаза, а потом посмотреть, как он станет блеять об отмщении. Это так же, как я смотрела на джип.

— Ты и вправду вела себя смело.

Фил думал: какого дьявола Счастливчик, в один миг успокоивший двадцать мужчин, столь долго не может воздействовать на одну-единственную сбившуюся с пути девчонку?

— Избавь меня от своих похвал, это просто маскировка для соплей, — едко заметила Митци. — Да, я прекрасно знаю, что может сотворить это чудовище из воскресной школы, лежащее у тебя на коленях. И я знаю, чего ты хочешь. Во мне есть только одна черта, крепкая, как кремень, все остальное — паршивая каша. Ты хотел бы, чтобы это мое единственное достоинство было сломлено. Нет, хуже: ты бы хотел увидеть, как оно растает. А я не позволю этому случиться! — Она выпрямилась и убрала руки с дверцы.

Вдруг сквозь дремотное состояние Фил ощутил беспокойство. Он провел рукой по шерстке Счастливчика, потом нерешительно встряхнул его.

— Проснись, — произнес он с некоторым чувством неловкости.

Кот промурлыкал в ответ. А может, он просто похрапывал во сне.

— Прощай навсегда, Фил, — сказала Митци и отвернулась.

— Нет, постой. — Фил наконец-то лениво сполз с сиденья. — Не уходи. — Он опять встряхнул Счастливчика, на этот раз почти грубо. — Просыпайся, — потребовал он. — Останови ее.

Маленький бог повис в его руках, будто зеленая тряпочка.

Фил опять уложил Счастливчика на сиденье и начал выбираться из машины. Внезапно его захлестнула волна глубокой меланхолии. Он знал, что от него ускользает нечто драгоценное, но не был уверен в том, что это истинная ценность, и не знал, имеет ли он право задерживать ее. Вдобавок его божок, наверное, предал своего друга, к тому же невероятно хотелось спать… Фил спокойным взглядом проводил Митци, ускользавшую необратимо, как время, так ничего и не предприняв, переложил Счастливчика обратно на колени. Он проследил, как девушка шагает мимо окутанных дымкой кустов, гордая и сердитая, будто нимфа. Спина ее была прямой, она высоко несла голову, как и, подумалось ему, свою очаровательную и смешную грудь, которую ей так хотелось противопоставить всему миру.

Казалось, он бесконечно долго смотрел на сумрачный, пустой угол дома, за который она завернула. Он застыл в гипнотическом трансе, на какое-то время заменившем ему сон. Изредка по пустынному пространству его мозга проносились какие-то мысли, но они были настолько смутными, что даже не задерживались. В какой-то миг подумалось, что Счастливчик не смог остановить Митци, ибо усилия истощили его, да и как можно было ожидать, что маленькие боги могут испускать огромные золотые волны безо всяких для себя последствий. И еще он подумал, что, должно быть, в этот самый момент на него ожесточенно охотятся Федеральное Бюро Лояльности, ловкие головорезы из «Развлечений Инкорпорейтед», Ромадка со своими развеселыми дружками и, наверное, даже добряки Карстерс, Ллевелин и Бак. И все же он не испытывал ни малейшего страха, как и желания обдумать план каких-то действий…

Сумрачный угол дома, за которым он наблюдал, осветился солнцем, но оставался все таким же пустынным. В мягком клубке на его коленях обозначились четыре лапки. Счастливчик потянулся, встряхнулся, поднял глаза, самые яркие на свете, и промурлыкал утреннее приветствие.

— Хорошенький же ты кот, — сварливо посетовал Фил, глаза которого уж никак нельзя было назвать яркими. — Уснул как раз тогда, когда так мне нужен.

Счастливчик проигнорировал замечание. «Мр-р-р» — повторил он не допускающим возражений тоном.

Но теперь, когда гипнотический транс прошел, Фила снова непреодолимо потянуло ко сну.

— Знаю я тебя… — запинаясь, пробормотал он зеленому пятну, расплывавшемуся за оградой ресниц. — Ты голоден. Наверное, ты и вправду заслужил чего-нибудь вкусненького после всех своих чудес. Но у меня с собой нет клюквенного соуса. Я достану тебе чего-нибудь… потом… позже…

«Мр-р-р!» — потребовал Счастливчик возмущенным тоном честного труженика, который обнаружил, что его обсчитали.

Но к Филу не пробивались уже никакие призывы.

— Спокойной ночи, — прошептал он самым ласковым тоном, на который был способен, и отключился.

Ему снились странные, отдаленно-туманные и угрожающие вещи. Ему виделись дремучие леса и развившиеся маленькие зверьки. Их визг все нарастал, отчего Фил совсем выбрался из сна и обнаружил джип, припаркованный к улочке, выходившей на площадь.

Какую-то секунду он, казалось, продолжал видеть призраки дремучих лесов и слышать звуки, но потом понял, что перед ним — неподрезанные кусты и он слышит голоса школьниц, весело высыпавших из здания позади него.

Он отупело соображал, что дети, должно быть, возвращаются из школы — нет, с вечерних занятий, потому что косые лучи солнца не достигали глубины площади, и что он, должно быть, проспал весь день сном младенца. А потом он почувствовал, что его колени и сердце остыли и что Счастливчика рядом нет.

XIV

Первой реакцией Фила было желание выскочить из машины и броситься на поиски. Но холод в сердце подсказывал, что Счастливчик где-то очень далеко. К тому же кусты представляли собой настоящие джунгли, и одному ему пришлось бы искать зверька величиной в кошку всю жизнь.

Фил не узнал площадь, но по школьникам догадался, что находится в районе, где жили интеллектуалы. Сначала он подумал, что это женская школа, но потом заметил несколько мальчиков, затерявшихся среди возвращавшихся домой учениц, и понял, что большинство семей в районе сознательно решило иметь как можно больше девочек. Когда стало возможным планирование пола с помощью отделения в центрифуге типов спермы, многие родители захотели иметь сыновей, особенно первенцев. Часто они уговаривали себя, что потом будут и девочки, но, к несчастью, правилом становились маленькие семьи. В результате это привело к увеличению рождаемости мальчиков, и были приняты некоторые разумные законы, запрещавшие определение пола. Последовали неудачные попытки со стороны медиков ввести саморегулирование. Было много разговоров в Конгрессе. Среди мыслящих людей возникло почти фанатичное движение за увеличение числа представительниц женского пола. Эта категория, помимо того что пыталась уравновесить соотношение полов, учитывала еще и тот факт (а может, это был слух), что уже был достигнут партеногенез человека. Фил вспомнил, как в один из выходных дней смотрел по видео шоу-программу «Станут ли женщины, рожденные от девственниц, нашими единственными интеллектуалами?»

Да и многое другое в этом квартале подтверждало его догадку: запущенный вид площади, более низкие небоскребы, безжизненная реклама, слабое движение. Здесь даже не было горячих прутьев.

Его взгляд свободно блуждал по рядам крохотных квартир. Он продолжал размышлять, куда мог исчезнуть Счастливчик. Включил радиоприемник. Оттуда раздалось:

— …в то время как загадочный Биллиг, мозговой центр «Развлечений Инкорпорейтед», как полагается, покинул страну. Сегодня вечером, в восемь тридцать по новому вашингтонскому времени, Президент Варне для нас, американских братьев-граждан, сделает заявление, отчасти чтобы потушить небольшое возмущение по поводу запрета на борьбу разных полов и запрета музыкальных автоматов-бурлесков, явно инспирированного неким кланом, но в большей степени для того, чтобы прокомментировать потрясенным согражданам предъявленные сегодня утром федеральным правительством обвинения шестидесяти пяти с высшим чиновникам. Могу предсказать — помните, это моя персональная ответственное и, и я готов уплатить штраф за клевету, — что Президент разоблачит «Развлечения Инкорпорейтед» в том, что они посильно применяли снотворное, таблетки, вызывающие временную стерилизацию у мужчин. Я потрясен и возмущен не меньше вашего роботами-девушками, оснащенными всем необходимым для непристойных целей.

А теперь важное сообщение о деле с котами. Должен сказать, что коты не являются переносчиками инфекции, поэтому ни при каких обстоятельствах их нельзя уничтожать, независимо оттого, принадлежат они кому-либо или являются бродячими. Знайте: за каждое уничтоженное животное полагается тюремное заключение. Однако все домашние коты должны быть предъявлены в ближайший участок службы безопасности. То же самое следует сделать каждому, кто заметит одичавшее или бродячее животное. За невыполнение первого распоряжения полагается высокий штраф, за выполнение второго — поощрение в сто долларов. За работу, ребята!

Возникает естественный вопрос: откуда такой интерес к котам со стороны федеральных служб? Национальная служба здравоохранения угрюмо молчит. Но выскажу весьма авторитетное в некоторых кругах мнение: обнаружено, что редкая порода котов является переносчиком вируса, уничтожающего рак. Сами подумайте, братцы, до чего здорово: один раз вырос, и потом уже нигде ничего не растет!

Но, дорогие слушатели, помните, а я сейчас повторю и по-марсиански: зип-зап-зуп! А именно: вперед, за котами!

Теперь относительно репортажа, в котором говорилось, что новая суперрадиозвезда Зельда Зорина, находясь на отдыхе в Бразилии, записала новую программу для ручных приемников — это реклама бижутерии для пляжа. Позвольте заверить вас, честных и порядочных граждан…

Фил собрал все свое воображение, пытаясь представить, куда направился Счастливчик. Голова нерешительно поворачивалась то вправо, то влево, словно стрелка компаса или блюдечко для спиритических сеансов. Наконец Фил выбрался из джипа и, не сворачивая, побрел, пытаясь обойти пыльные, похрустывающие кусты. Он миновал последнюю живую стену и впереди, через дорогу, обнаружил дом, такой же старый, как и жилище Экли, только сейчас над крышей высилось ясное небо.

Выстроенное из старинного кирпича в помпезно-респектабельном стиле, в духе банкира девятнадцатого века, здание имело три этажа. Оно степенно расположилось на террасе, заросшей, как и вся площадь, сорняками, и было окружено высокой чугунной решеткой.

Единственной выбивавшейся из гаммы нотой являлся объект в форме тарелки длиной в добрых пятнадцать метров, установленный на плоской крыше. Судя по ярко-зеленому цвету его нижней части, он мог быть сделан из меди. Создавалось впечатление, что объект одного возраста с домом и вполне соответствует ему, как если бы банкир девятнадцатого века вздумал надеть зеленый берет — и посмей ему что-нибудь сказать.

Фил пересек улицу, поднялся по ступенькам и стал напряженно смотреть сквозь чугунную решетку. Помимо старомодного дверного молотка он разглядел потускневшую от времени бронзовую табличку с надписью «Фонд Хамберфорда».

Внезапно Фил обернулся. Там, где стоял джип, виднелись две головы и обтянутые черным плечи двух мужчин. Их одежда неприятно напоминала спортивные костюмы Биллига и его команды. Казалось, они о чем-то спорили. Один сделал шаг, намереваясь забраться в джип, но второй дернул его за руку, и оба куда-то заторопились. С некоторым облегчением Фил отметил, что не в его направлении.

Он слегка толкнул чугунную калитку. Она открылась со ржавым скрипом, отчего Фил вздрогнул, но поскольку ничего не случилось, уже через минуту проскользнул внутрь и принялся тщательно изучать травяной покров, тихонько приговаривая: «Счастливчик!»

Периодически он посматривал на джип. Один раз заметил шлемы с радиоантеннами и голубые плечи полицейских. В следующий раз, чего доброго, там могут появиться доктор Ромадка или семейка Экли, а может, и Карстерс с Ллевелином и Баком. Фил поежился от мысли, как легко сейчас можно попасть в чьи-то руки.

Но вскоре его удивило нечто другое. Осматривая совершенно пустой заросший травой задний дворик, Фил завернул за угол дома и заметил темноволосого мужчину, который наблюдал за ним из-за забора.

Наибольшее впечатление на Фила произвело то, что мужчина слишком смахивал на девушку с копытцами, за которой он подглядывал. Мужчина имел жизнерадостное, словно у фавна, выражение лица.

Юноша замер. Однако мужчина безучастно зевнул, отвернулся и побрел прочь, то ли напевая, то ли насвистывая мотивчик, от которого у Фила по спине побежали мурашки. Он уже слышал его — во сне. И после этого все происходящее стало казаться сном: безжизненный дом, заброшенный сад, бесплодные поиски, печальные воспоминания об уходе Митци, непреодолимое чувство умершего прошлого. Тем не менее ощущение, довольно сильное, что Счастливчик где-то здесь, оставалось.

Спустя некоторое время Фил понял, что ему придется сделать нечто такое, чему он внутренне постоянно сопротивлялся.

Вопреки своему желанию он поднялся по ступенькам парадного входа, потянулся к молотку, но, оттягивая неприятный момент, несколько раз опять позвал Счастливчика.

Кто-то позади него вежливо спросил:

— Вы ищете кота?

Фил резко обернулся и оказался лицом к лицу с очень старым человеком, высоким и хрупким, словно призрак. Юноша даже не слышал его шагов. Тонкое, изборожденное морщинами лицо, коротко подстриженные седые волосы неуловимо кого-то напоминали. Черты лица отражали величие дохристианского аскета, и вместе с тем в них сквозил юмор веселого лесного духа, словно его владелец обрел второе, мудрое детство.

Хотя сердце Фила учащенно забилось от столь неожиданного вопроса, старик понравился ему с первого взгляда. Пока он колебался, тот сказал:

— Мой интерес, юноша, продиктован чисто академическими причинами — скорее, детским любопытством, что, по сути, одно и то же. — Его глаза лукаво блеснули. — Это, случайно, не зеленый кот? — быстро поинтересовался он. — Нет, вам не обязательно отвечать, по крайней мере, не больше, чем вы уже сделали. Я не хочу вас расстраивать. Просто особенность моего мозга состоит в том, что он автоматически делает маловероятные предположения.

Он широко улыбнулся, и Фил поневоле ответил ему тем же.

— Вероятно, вы журналист, — без запинки продолжил «призрак», — во всяком случае, мы можем притвориться, что вы журналист. Доктор Гарнет всегда созывает прессу, когда Фонд Хамберфорда делает открытие. К сожалению, сказать по правде, представителей печати здесь не было вот уже лет двадцать. Они просто перестали воспринимать парапсихологию как вещь, достойную внимания в их репортажах. Может, за это время вывели новую породу журналистов, у которых возродился интерес к телепатии и экстрасенсорике? В любом случае Гарнет и весь персонал будут счастливы присутствию представителя массовой информации.

— Вы хотите сказать, что Фонд Хамберфорда занимается исследованиями экстрасенсорного восприятия и явлений подобного рода? — спросил Фил.

— Вам следовало бы это знать, коль уж вас прислали за материалом, — укоризненно покачал головой старик. — Хотя, впрочем, репортеры часто не имеют ни малейшего представления о том, куда их посылают, так что вы прощены.

Фил поймал себя на том, что опять улыбается. Он никак не мог понять, откуда старик узнал о Счастливчике и какое место он вообще занимает в этой истории. И все же Фил испытывал странную уверенность в том, что старик не имеет никакого отношения к организациям, пытавшимся изловить кота. А озорная проделка старикана, скорее, притворившегося, что верит в репортерство Фила, по крайней мере даст возможность проникнуть за внушительную дверь и все разузнать.

— Так что, Фонд Хамберфорда сделал новое открытие в области парапсихологии? — поинтересовался парень тоном профессионала.

Его собеседник кивнул:

— Доктор Гарнет крайне возбужден. Настолько, что у него не было даже времени объяснить мне все толком, разве только то, что они начали получать потрясающие результаты — как раз сегодня утром. Потому я и поспешил сюда. Хороший экстрасенс всегда может отказать, так что лучше ковать железо, пока горячо. У меня долговременная договоренность с Гарнетом. Он всегда звонит мне в тот момент, когда, так сказать, загораются лампочки. Собственно, у меня такие договоры практически со всеми научными лабораториями в округе — хотя остальные, случается, и не звонят. Но — слава Тоту! — Мистер Гарнет работает не в той области, где господствует служба безопасности, да и он сам не придает значения безопасности. Честно говоря, я не уверен, что он вообще слыхал о ФБЛ. А потому вы вполне можете раздобыть сенсацию, мистер…

— Гиш. Фил Гиш.

Пожатие сухой руки старика оставило ощущение перышка.

— Мортон Опперли.

Фил несколько секунд изумленно смотрел, затем сглотнул:

— Тот самый?..

Иго собеседник, виновато пожав плечами, подтвердил. Фил подождал, пока новость уляжется в голове. Это был тот самый Мортон Опперли, который работал над проектом «Манхеттен», чье имя фигурировало рядом с Эйнштейном в Соглашении Физиков, кто во время второй мировой войны неоднократно подвергался опасности попасть за решетку за отказ проводить исследования, чье имя превратилось в легенду.

Филу всегда смутно казалось, что ученый умер много лет назад. Преисполненный счастья и почтения, он смотрел на великого физика. Вопрос, который с удивительной легкостью сорвался с его губ, свидетельствовал о том, как Опперли удается создавать атмосферу свободной дискуссии, неслыханной с 1940 года.

— Мистер Опперли, что такое ортос?

— Ортос? Это, юноша, может быть сокращением любого научного термина, но готов поспорить, что вы имеете в виду то, что стреляет. Это оружие, чье действие основано на ядерном распаде. Проблема с обыкновенными расщепляемыми — или расщепляемыми в обычных условиях — заключаемся в том, что частички и нейтроны выстреливают во всех направлениях и критическая масса велика. Но если расщепляемые атомы выстроить в ряды, чтобы оси их были повернуты в одном направлении, тогда все они расщепятся в одном месте и каждый нейтрон попадет в ядро соседнего атома. Из-за этого используются все нейтроны и критическая масса становится крайне невысокой. Половина частиц летит в одном направлении, половина — в другом. В итоге получаем страшное и удобное оружие. Единственным его недостатком является обратная вспышка.

— А как добиться того, чтобы атомы выстроились в ряды? — заинтересовался Фил.

— Близкая к абсолютному нулю температура и электрическое поле, — ответил Опперли, касаясь кнопки рядом с дверью. — Проще не бывает. Новые изоляторы могут поддерживать температуру в магазине пистолета на уровне одного градуса по Кельвину в течение нескольких недель, и они содержат достаточно расщепляемых частиц, чтобы получить беглый огонь. Это дает эффект устойчивого луча в течение минуты и больше. Собираетесь смастерить ортос в домашней мастерской, да, Фил? Боюсь, к нему не продают запчастей. Нее, что я тут наболтал, сверхсекретно, с вынесением смертного приговора и все такое. Но я впадаю в старческий маразм и уже не принимаю этих правил. Могу сболтнуть все, что угодно. Я всегда говорил Бобби Т., что ему придется меня ортокутировать в один прекрасный день. Но, как и все остальные, он не воспринимает меня всерьез. Они сыграли со мной эту шутку в Третьей мировой, но так и не забыли об этом.

— Бобби Т.?

Ученый стал объяснять:

— Барнс. Президент Роберт Т. Барнс. Мы — члены-основатели «Общества Звездолетов» на Среднем Западе. Конечно, тогда он был еще просто молокососом, а теперь стал опьяненной властью, беспрерывно цитирующей Писание лисой, но, раз разделив с человеком мечты, связываешься с ним навеки. Я периодически захожу к нему и демонстрирую мой членский значок. Президент служит мне одним из каналов связи с внешним миром, хотя и ему не все сообщают из службы безопасности. Так я и узнал о зеленом коте.

Фил намеревался было спросить, что именно ему известно, но позади послышались шаги. В калитке появился мужчина, похожий на девицу с копытами. В тот же миг дверь особняка отворилась, за ней вырос мужчина с академической наружностью. От возбуждения его лицо слегка подергивалось. Карманы пиджака, величиной с два портфеля, оттопыривались, а жилетный карман был забит таким количеством микрокнижек, что их хватило бы на пару энциклопедий. Вдобавок оттуда же торчали две микрозаписные книжки с пером и авторучкой. Жиденькие волосы незнакомца отливали сединой. На носу дрожало старомодное пенсне.

— Доктор Опперли! — Он приветствовал старика высоким резким голосом, в котором слышались одновременно и восторг и тревога. — Вы пришли в поистине волнующий момент!

— Я люблю такие моменты, Хьюго, — сообщил ему Опперли. — Где Гарнет?

Но мужчина смотрел на Фила, про себя решившего, что подергивание лица — это тик. В его глазах стоял немой вопрос и сквозило некоторое беспокойство.

— Ах да, — небрежно сказал Опперли, — это Фил Гиш — репортер. — И улыбнулся. — Собственно говоря, представитель американских Луноновостей. Фил, это — Хьюго Фробишер, канцлер философии, знаете, теперь ввели такое научное звание. Я-то всего-навсего скромный доктор наук.

Но Фробишер уже широко улыбался Филу, как если бы им являлся спонсором с чеком на сто тысяч долларов:

— Это на редкость приятно, мистер Гиш, — выдохнул он, затем мигом выхватил из кармана микрозаписную книжку с ручкой. Движения пера по белому полю запечатлевались на одной десятитысячной пространства пленки, расположенной внутри. — Так вы говорите — американские Луноновости?

В этот момент сзади, тяжело топая, к ним приблизился человек, стоявший в калитке. Фил почувствовал неловкость, по мужчина просто невинно улыбнулся, что подчеркнуло красоту его необычного лица.

— Тоже пресса, — радостно объявил он. — Позвольте представиться — Дион да Сильва. Очень приятно.

Казалось, Фробишер сейчас растает от удовольствия. Наверное, веселость да Сильвы была заразительной.

— Какое издание? — спросил Фробишер.

Фил заметил, что Опперли внимательно изучает незнакомца. А тот после вопроса неожиданно замялся.

— Что это значит?

Его кустистые брови нахмурились.

— «Ла Пренса», — вдруг подсказал Опперли. — Мистер да Сильва представляет газету «Ла Пренса».

— Да, это так. Спасибо, — подтвердил пришелец.

Фил мог поклясться, что доселе Опперли никогда не видел этого человека, ровно как и тот слыхом не слыхивал о «Ла Пренсе». Однако Фробишер, судя по его виду, был удовлетворен объяснением.

— Заходите, заходите, джентльмены, — заторопился он, отступая назад. — Думаю, вы пожелаете осмотреть нашу небольшую организацию и взглянуть на проекты. Так сказать, общая информация.

— Я уверен, они хотели бы пройти прямо к Гарнету и получить информацию по поводу самого события, — заметил Опперли. — В самом деле, где Уинстон, Хьюго?

— Сказать по правде, не имею ни малейшего представления о местонахождении доктора Гарнета, — с чопорным видом ответил Фробишер. — Всюду что-то происходит с самого утра. Во всех проектах. Для того, чтобы его отыскать, нам все равно придется пройтись по всему зданию.

Взглянув на Фила, Опперли ухмыльнулся с притворной покорностью. Дион да Сильва решительно проследовал мимо Фила, обнажив в улыбке белые зубы и бормоча.

— Хорошо, хорошо.

У Фила поднялось настроение. Он чувствовал, что приближается к Счастливчику.

XV

Внутри Фонд Хамберфорда оказался мрачным особняком эдвардианских времен, к которому наскоро привили приятное, но безалаберное научное учреждение. Аккуратные ряды микрофильмов теснили застекленные полки с обтянутыми кожей фолиантами, не открывавшимися десятилетиями. Потемневшие портреты Джона Джулиуса Хамберфорда и его предков смотрели вниз на машины, тасовавшие вечные рейнские карты, и на флуоресцентные голографические экраны, где с десяток изображений мозговой волны, снятой с разных углов, смешивался в некое подобие человеческой мысли. Торжественные гостиные, наводившие на мысли о дамских турнюрах и фарфоровых чашечках, заселили едва одетые девы с серьезными лицами, к телам которым в двадцати и более местах крепились электроды. Лабораторные техники в свободных рабочих халатах на лестницах спотыкались о ковры столетней давности.

Сегодня здесь царило оживление, отодвинувшее эдвардианскую половину дома на задворки и как будто освежившее въевшуюся в стены сажу. На канцлера Фробишера и маленький кортеж его визитеров никто не обратил внимание. Девушки, победными голосами выкрикивавшие рейнские карты, смотрели на них пустыми глазами. Ясновидцы, вычерчивающие предметы, о которых в это время кто-то, находящийся тремя этажами ниже, думал, не подымали глаз от грифельных досок. Вот метнулся техник с большим шприцем и взял пробу воздуха на анализ перед самым носом пришедших, даже не заметив их присутствия. Коррелирующие моторы жужжали и плевались картами.

Фил был так занят поисками зеленого кота, что мало что слышал из рассказа Фробишера. Иногда до него долетали фразы, произнесенные высоким и резким голосом: «…ее 117 318 попытка с картами… Телепатическое единение с низшими животными… Быть может, настанет день, когда мы проникнем в мысли амебы… Нет, я и вправду не знаю, где доктор Гарнет, я занят с важными посетителями, мисс Эмес… Телекинез упразднит наручное радио…»

Уже поднимаясь за да Сильвой по ступенькам на верхний этаж, Фил начал более внимательно прислушиваться к Фробишеру А в это время канцлер философии говорил:

— В комнате, которую я намерен вам показать, происходит эксперимент по полной телепатии. Когда этот процесс Будет усовершенствован, два человека смогут как бы положить рядом свои мозги и сравнить свои мысли и чувства в сыром виде.

— Хорошо! — вставил да Сильва.

Фробишер нахмурился, но затем спохватился и, улыбнувшись, продолжил:

— В этом случае, однако, перед нами — лишь предварительный этап: два индивидуума посредством продолжительного речевого общения, письма, рисования, музыкального самовыражения и так далее пытаются соединить свои самые затаенные мысли таким образом, что со временем это приобретает телепатический характер, как это случается между некоторыми супругами. — Когда все вышли на лестничную площадку, Фробишер, слегка запыхавшись, продолжил: — По чистой случайности молодой человек, принимающий участие и эксперименте, — один из наших лучших экстрасенсов, а молодая дама — певица, выступающая на ручном радио, столь любезно согласившаяся посвятить свой досуг науке.

Он умолк, положив руку на старинную медную, дверную ручку.

— Давайте не будем их отвлекать, Хьюго, — слабым голосом предложил Опперли, прислонившись спиной к стене. Он старался не выказывать усталость после подъема. — Кажется, это достаточно интимный эксперимент.

Фробишер покачал головой.

— Как я уже говорил, — произнес он, — эти двое исследователей стремятся уложить свой мозг рядом с мозгом другого.

Он открыл дверь, заглянул внутрь, охнул и торопливо ее захлопнул. Да Сильва, тоже успевший заглянуть через его плечо, издал хрюкающий вздох.

— Как я уже говорил, их умы… — повторил Фробишер, отходя от двери несколько неуверенными шагами. — Может, вы и правы, доктор Опперли, нам не следует беспокоить их. Иногда исследования бывают физически крайне изматывающими. — Он с опаской взглянул на так называемого представителя «Ла Пренсы». — Я надеюсь, сеньор да Сильва…

— Все очень хорошо! — с энтузиазмом заверил тот.

Фробишер отупело посмотрел на него, затем слегка встряхнул головой и быстро продолжил:

— Теперь, джентльмены, остается дать вам возможность взглянуть на наш царский проект — он находится на крыше. Если бы вы могли проследовать впереди меня по этой винтовой лестнице…

— Думаю, мне лучше остаться здесь, Хьюго, — сказал Опперли. — Обзор тоже иногда изматывает.

— Но доктор Гарнет, по всей вероятности, находится на крыше…

— Тогда велите ему спуститься.

Пока Фил, отдуваясь, поднимался в затхлом цилиндре, освещенном крохотными круглыми окошками, и стучал каблуками по истершимся металлическим ступенькам, ему подумалось, что Счастливчик, должно быть, провел тут славный трудовой день, объединяя людей, внушая им любовь и понимание и всякое такое. Собственно, он даже ощутил ревность от того, что его дружок так разбрасывается милостями.

Сзади слышался суетливый говорок канцлера Фробишера:

— Мне следовало бы предварить наш подъем объяснением. Основным мотивом, руководившим Дж. Дж. Хамберфордом при открытии нашего Фонда, было убеждение, что человечество вскоре самоистребится, если не вмешаются какие-то высшие силы. Поэтому мы считаем своей обязанностью применить все то немногое, что знаем о передаче мыслей на расстояние, в поисках подобного вмешательства. Даже если имеется один шанс из миллиона в области контактов с высшей силой где-то во Вселенной, на карту поставлено столь многое, что мы не должны проглядеть его. Кстати, джентльмены, осторожнее со следующим шагом. Дальше ступенек нет.

Фил как раз поднял ногу для следующего шага, но вовремя остановился, сделал шаг пошире и выбрался на крышу. Натриевое зеркало, вращавшееся вокруг Земли, струило солнечный свет, но вряд ли это объясняло, зачем Фробишер вручил ему и да Сильве затемненные очки.

Фил мельком оглядел ярко-зеленую нижнюю поверхность тарелки, занимавшей почти всю площадь крыши. Он отметил хрупкие на вид сваи, поддерживающие конструкцию, и, нахмурившись, проинспектировал маленькую комнатку, находившуюся как раз под ее центром. Потом Фробишер подтолкнул его и да Сильву к лестнице, которая вела на небольшую платформу у края тарелки.

Добравшись до нее, Фил сразу же понял, для чего предназначались затемненные очки. Внутренняя поверхность тарелки была отполирована до такой степени, что, даже отраженный натрием, солнечный свет бил оттуда светло-коричневым ослеплением Юноша плотно сомкнул веки и быстро надел очки.

— Как вы знаете, — заговорил Фробишер, — природа мыслительной волны неизвестна. Возможно, она движется молниеносно, во всяком случае, со скоростью, во много раз превышающей скорость света. У нас пока еще нет точной цифры, хотя мы аккуратно засекали время при передаче мысли отсюда в Монтевидео. Но нас затрудняет человеческий, или физиологический, фактор. Иногда волн нет вовсе. С другой стороны, возможно, они отражаются и преломляются как обычные световые волны.

— Это правда, — вставил да Сильва, слабым пятном маячивший позади Фила, который все еще не очнулся после первого взгляда на внутреннюю поверхность тарелки.

— Вы так считаете? — резко спросил Фробишер. Похожий на фавна представитель «Ла Пренсы» пожал мощными плечами.

— Просто догадался, — сказал он.

— В любом случае, — продолжил Фробишер, — здесь мы работаем над последним предположением. Эта медная конструкция является параболическим зеркалом. Мыслительные волны, которые фокусируются в нем, концентрируются в луч и направляются вверх, в небо, к любой планетарной системе, которая может там существовать.

— Потрясающе, — почти шепотом произнес да Сильва. — Все объясняет.

— Что вы имеете в виду? — быстро спросил Фробишер, все-таки услышав его.

— Всего лишь преклоняюсь перед чудесами науки, — ответил тот.

Фробишер кивнул.

— Вы правы. Кто знает, может, и сейчас, когда уходит луч с мыслительными волнами, несущий призыв о помощи от заблудшего и погрязшего в войне человечества, в какой-то день, в каком-то столетии его получит по-настоящему зрелая и доброжелательная раса и быстро придет к нам на помощь? Между прочим, мистер Гиш, осторожнее с поручнями. Они сломаны.

Фил отдернул руку от проржавевшей трубы.

— Кстати, — спросил он Фробишера, — как эти волны фокусируются?

— Взгляните. — Фробишер указал рукой.

Прищурившись, Фил принялся изучать сквозь очки сияющую тарелку, и постепенно она все меньше стала напоминать водопад лучей. В находившемся в центре отверстии выступала коричневато-красная клякса в темных линзах, на вид потолще, нежели очки Фила. Губы кляксы шевелились, и Фил уловил мучительно знакомый голос, произносивший не что иное, как: СОС, Земля. СОС, Земля.

— Наша звездная модель, — фыркнул Фробишер, — которой мы весьма гордимся. Она производит мыслительные, а не звуковые волны. Она несколько эксцентрична — изучает религии, но так уж повелось с нашими лучшими людьми.

В этот момент зрение Фила, защищенное затемненными очками, стало вполне ясным, и он увидел, что потная голова в фокусе параболического зеркала принадлежит Сашевереллу Экли. В тот же миг и Сашеверелл увидел Фила. Его загорелый лоб исчез из тарелки, словно куклу-марионетку дернули обратно за сцену.

— Ему не следовало бы так поступать, — резко заметил Фробишер. — До конца дежурства осталось, как минимум, двадцать минут. Ну, джентльмены, полагаю, вы увидели достаточно для написания статей, так что нам лучше спуститься.

…Едва нога Фила коснулась крыши, к нему бросился Сашеверелл Экли. Пот градом катил с его красновато-бронзового лба.

— Что вы здесь делаете? — быстро спросил Фил. — Как вам удалось улизнуть от них — я имею в виду дружков Ромадки?

— Они исчезли через пару часов после того, как уехал сам Ромадка, — торопливо ответил Сашеверелл. — Им позвонили. Кстати, Ромадка похитил трех наших котов. Что касается меня, то я здесь уже сто лет работаю. Важно другое, — продолжил он напряженным шепотом, — важно то, что он здесь, не так ли? Я имею в виду Зеленого. Мне никогда так не удавались передачи, даже обращенные к звездам.

Но прежде чем Фил успел что-либо ответить, Фробишер и да Сильва обернулись и с любопытством посмотрели на них. Фил и Сашеверелл последовали за ними по металлической лестнице.

Дойдя до нижней площадки, они обнаружили, что Опперли увлеченно беседует с человеком, выглядевшим, по крайней мере, наполовину не от мира сего. Он был толст и носил бороду, однако его глаза, несмотря на тусклый взгляд, наверняка видели в два раза больше, чем казалось на самом деле.

Сашеверелл предупреждающе потянул Фила за рукав.

— Гарнет предельно настроен на передачу, — одними губами прошептал он на ухо Филу.

— …Но Винни, как вы это объясните? — вопрошал Опперли. — Откуда вдруг такой потрясающий успех, особенно в передаче мыслей?

Гарнет нахмурился.

— Да, есть одно необычайное обстоятельство. Техники утверждают, что обнаружили гормоны или особенные молекулы белка в воздухе лаборатории.

— Какие гормоны? — быстро поинтересовался ученый-физик.

— Откровенно говоря, у них возникли некоторые трудности с определением типа. — Гарнет немного помедлил и сказал: — Гормоны демонстрируют потрясающую способность изменяться, почти как хамелеон.

Опперли усмехнулся и бросил лукавый взгляд на Фила.

— Винни, вы, случайно, не знаете, что за странное животное появилось в Фонде сегодня рано утром?

Фил почувствовал, как Сашеверелл сжал его руку. Доктор Гарнет озадаченно оглянулся, затем вскинул брови.

— Да, действительно, Джинни Эмес нашла зеленого кота, думаю, это модная мутация. Он мяукал под дверью. У нас здесь не так уж много еды, но он попробовал консервированные плоды бузины и ему явно понравилось. Думаю, он где-то здесь.

— Винни, а разве вы не получаете бюллетени службы безопасности? — изумленно спросил Опперли. — Или материалы ФБЛ?

Гарнет покачал большой головой.

— Вот уже лет десять, как не получаем. Телепатия настолько непопулярна, что правительство забыло о нас.

— Понятно. — В глазах Опперли засветился интерес. — В любом случае вы ничего не читали о мутанте, называемом зеленым котом. Считается, что он обладает сверхчеловеческими парапсихологическими возможностями. Его появление привело к тому, что некоторые официальные лица сбежали в Россию и совершили целый ряд других поступков, которые иначе, как сумасшествие, не определишь. Общественность об этом не известили, но все верхние эшелоны — ученые, врачи, психиатры — получают необходимые бюллетени От них же требуется немедленно сообщать все, что им известно, либо все, что они слышали о зеленом коте. Даже я кое-что знаю.

— Возмутительно, — с омерзением произнес Гарнет, — это напрямую касается телепатии, а они консультируются с кем угодно, только не с нами. — Он обернулся к Опперли и посмотрел так, словно недавно проснулся. — Вы предполагаете, что это существо виновно в полученных с утра результатах телепатии?

Опперли кивнул.

— Именно так.

— Но как, почему?

Ученый пожал плечами и счастливо улыбнулся.

— Не знаю. Я просто сделал несколько маловероятных предположений, о которых сообщил своим молодым друзьям-журналистам. — И он улыбнулся Филу и да Сильве.

— Предположения! — презрительно фыркнул Гарнет. — Ничего, вскоре мы все выясним. — И он проследовал мимо них в противоположный конец холла. Под его большими ступнями со старого ковра вздымалась пыль. — Давайте посмотрим на животное и решим, что нам обо всем этом думать. Мисс Эмес! — позвал он, но внезапно его лицо стало отрешенным. Он замер буквально на полушаге. — И она так считает, — потрясенно-упавшим голосом произнес он. И даже Фил догадался, что доктор, должно быть, сейчас телепатирует. — Она согласна с вами, Оп. — Широкое лицо Гарнета, казалось, совсем потеряло всякую связь с действительностью. — Собственно, они все согласны. Практически все сотрудники Фонда. — Его голос перешел в невнятный шепот. — Собственно, говоря, вы правы…

В противоположном конце холла отворилась дверь, и вошедшая длинноносая молодая особа в лабораторном халате приветливо кивнула Гарнету. Морщинки на ее лбу разгладились, глаза полузакрылись, будто она тоже телепатировала. Однако вскоре девица заметила, что в холле находятся посетители.

— Вы бы не хотели посмотреть на зеленое животное? — спросила она Гарнета.

— Конечно, Джинни, — ответил тот и вновь зашагал вперед.

Филу хотелось выложить всю информацию о Счастливчике, но неожиданно да Сильва опередил его.

— Джентльмены, — сказал он. — Думаю, вы осведомлены лучше, чем я. Извините, что недооценил вас. Лучше сказать сейчас…

В этот момент в дверь вплыл Счастливчик, как раз оттуда, откуда появилась Джинни. Он двигался медленной походкой уверенного в себе зеленого божка. Длинноносая девица закрыла за ним дверь. Фил почувствовал, как внутри знакомо всплеснулась радость.

Экли сжал плечо Фила.

— Это он!

И почти тотчас сзади них голос скомандовал:

— Разойтись по сторонам, быстро!

Фил повиновался, как, впрочем, и все остальные.

На лестничной площадке стоял Дейв Грили. Представитель ФБЛ имел вид человека компетентного и знающего, хотя седины и морщинок с прошлой ночи добавилось.

Он коротко кивнул Опперли и произнес:

— Прошу прощения, доктор.

Оглушающий пистолет, который он держал в руках, был наведен в проем между двумя рядами столпившихся в холле людей. Грили нажал курок. Однако его нервы, скорее всего, были не в порядке, так как вместо зеленого кота на пол упала мисс Эмес, с изумлением пролепетавшая:

— Моя нога… Я совсем ее не чувствую!

Грили вновь навел пистолет. Пыль медленно оседала на ковер вокруг мисс Эмес. И тут Фил ощутил, как вокруг Счастливчика образовалась и покатилась золотая волна. Лицо Грили побагровело, сведенные судорогой пальцы отпустили пистолет, словно его вырвали невидимые руки. Оружие упало на пол.

Еще через миг другой голос, томно-презрительный, произнес позади них:

— Оставаться на своих местах, джентльмены. Всякое движение рук опасно.

На лестничной площадке появилась Дора Паннес. На этот раз лиловая блондинка была одета в простое серое платье, с ее плеча небрежно свисала большая сумка. Правда, сегодня Дора казалась куда красивей, чем в предыдущую ночь. Тонкими руками она сжимала огромный ортос.

Фил даже не почувствовал страха, хотя смутное воспоминание кольнуло его память. Он знал, что она безопасна, пока здесь находится Счастливчик. Гораздо больше его интересовала реакция окружающих.

Однако никакой реакции не было, за одним исключением — да Сильва, уставившийся на Дору Паннес с голодным обожанием.

Тем временем лиловая блондинка по-деловому двинулась вперед, даже не взглянув на да Сильву. Проходя мимо Грили, она сделала неуловимое движение рукой и выхватила у него пистолет, затем быстро скользнула во внутренний карман его пиджака, достала оттуда пистолет побольше и, не прекращая шагать к коту, бросила в сумку.

«Вот сейчас и она почувствует», — уверял себя Фил.

Но Дора продолжала двигаться. Казалось, Счастливчик рассматривал ее спокойно. Вдруг совсем неожиданно он вспрыгнул на подоконник, зеленая шерстка встала дыбом, мордочка вытянулась, и раздалось долгое угрожающее шипение.

В следующую секунду Фил ощутил такой страх, какого ему не приходилось испытывать никогда. Словно все, что составляло его прежнюю жизнь, сжалось в единый мощный кулак, а вся тьма межзвездного пространства вот-вот должна была обрушиться и поглотить его. Он с ужасом взглянул на Счастливчика, словно кот превратился в дьявола, и увидел, как Дора Паннес спокойно наклоняется. Кот попытался было ускользнуть, но тянувшиеся к нему руки были проворнее. Тогда кот прыгнул прямо ей в лицо, впившись в него когтями. Дора, однако, спокойно отвела его лапы, сунула животное в сумку, закрыла ее и направилась к выходу. Она оставалась все той же красивой и собранной, как тогда, на лестничной площадке. Следы царапин едва виднелись на ее лице.

Когда она проходила мимо да Сильвы, тот бросил на нее хмельной взгляд с отблеском страсти.

— Ты, ублюдок, — прошипела она и прошла мимо к лестнице.

Фил почувствовал, как его сердце, словно часы, отстучало десять, одиннадцать, двенадцать ударов, и вот он уже тоже мчался вниз по лестнице, а кто-то громыхал позади него.

Он пулей вылетел из открытой входной двери, кубарем скатился по ступенькам и успел лишь заметить черную машину, с ревом рванувшую с места. Рядом с ним остановился и Грили, отдавая приказы по рации. С другого конца улицы, словно молния, метнулась другая машина. Из-под капота сверкнули красные стрелы, и в тот же миг она остановилась возле них, завизжав реактивными тормозами. Грили плюхнулся на заднее сиденье. Следом неуклюже забрался Фил.

— Их еще видно! — крикнул водителю Грили. — Жми что есть мочи. Ракеты! — И он повернулся к Филу. — Вы кто?

— Фил Гиш, американские Луноновости, — бесстрастно ответил Фил, но последние слова поглотил рев реактивного двигателя.

Черная машина находилась уже примерно в пяти кварталах от них. Пока Фил с трудом распрямлялся после мощного ускорения, до машины остался почти квартал.

— Сними сверхзвуковые, — скомандовал Грили, — мы прижмем их и на обычных. Но смотри, чтобы они не вывернулись, у них могут быть ракеты. Чем вы заняты в проекте «Киска», мистер Гиш?

— Я выполняю функции специального наблюдателя, — задыхаясь, сымпровизировал Фил, все еще держась обеими руками за сиденье. — Мой сектор пришел к выводу, что зеленый кот не может быть опасным.

— Что? — спросил Грили, напряженно смотря вперед.

— Вы что, ничего не почувствовали? — удивился Фил.

— Почувствовал что? — переспросил Грили, одновременно оценивая взглядом все сокращающееся расстояние между машинами. — Вы имеете в виду ужас?

— Нет, — сказал Фил. — Мир. Понимаете…

Но именно в эту секунду шедшая впереди машина притормозила и из нее сверкнуло зеленое существо. Оно раз десять кувыркнулось через голову и бросилось в сторону аллеи.

— Тормоза! — завопил Грили, и Фил едва не очутился на коленях у мужчины, сидевшего рядом с водителем.

Впереди взвились ракеты, а задняя часть машины приподнялась и вновь ударилась оземь. Неожиданно он понял, что кроме него в машине никого не осталось, и выполз наружу.

— В конце аллеи — тупик. С той стороны никак не выбраться, — кричал Грили. — Рассыпайтесь по фронту. Гиш, прикройте нас сзади!

— Не раньте его, — предупредил Фил.

— И без тебя знаю! — рявкнул Грили.

Фил шел позади всех и видел, как в конце аллеи, ближе к тупику, примерно в шести метрах от приближавшихся людей угрожающе припал к земле кот Вот расстояние сократилось до трех метров, и тогда зеленый кот рванулся вперед, изворачиваясь и пригибаясь, проскочил между Грили и мужчиной справа и прыгнул прямо в протянутые руки Фила.

— Счастливчик!

Не помня себя от счастья, Фил поднес кота поближе к лицу. Пять когтей очень больно вцепились в его подбородок, а еще пятнадцать впились в руки.

Он взглянул на зеленую мордашку. За исключением цвета, это была вполне обыкновенная, хоть и вне себя от ярости, кошачья морда. Собственно, это и был обыкновенный кот. А еще чувствовался запах краски.

— Вот, возьмите, — спокойно протянул он животное Грили.

— Счастливчик?! — заорал Грили, когда когти впились в его руки. — Это крашеная подделка, провалиться мне на месте! Они его держали наготове, а потом вышвырнули, чтобы сбить нас со следа. Пошли! Возьми это существо, Симмс, — на всякий пожарный его нужно придержать.

По всей видимости, кошачьи когти впились и в третью пару рук, пока все бежали к машине.

Но у Фила больше не было сил. И когда взревели ракеты, он так и остался стоять на месте, уставший и исцарапанный.

XVI

Дверь лифта закрылась, и Фил потащился с двадцать восьмого этажа на двадцать девятый. Он уже проклинал себя за то, что отказался от приглашения Фиби Филмер выпить в ее комнате. Когда она заговорила с ним в вестибюле, благодаря за то, что он спас ее в «Сверхзвуковом», то подумалось, что последнее, столь необходимое в этой жизни, — это еще одно человеческое существо. И теперь, когда от одиночества комнаты его отделяли только отдающая эхом лестница да пустой коридор, он еще раз убедился, что больше всего на свете нуждается в человеческом общении.

Он припомнил, как храбро отправился из комнаты — всего-навсего вчера вечером — поглядеть на жизнь и нырнуть в любую подвернувшуюся авантюру. Но увидел столько всего и его носило по волнам таких авантюр, что мозг до сих пор гудел от напряжения. Подчас в эти невероятные двадцать четыре часа ему казалось, что все его естество меняется и он превращается в отважного, хотя и снисходительного, авантюриста и любовника, о чем так долго мечталось.

И вот он снова здесь, тоскливо бредет в свою комнату, вновь совершив свой обычный малодушный трюк, сказав «нет», когда, по крайней мере через десять секунд, ему безумно захотелось сказать обратное. Да уж, с такой скоростью он возвращается к прежним привычкам, что, пожалуй, к концу вечера уже будет подсматривать за мисс Филмер из-за затемненного окна…

Ох, ведь мог сказать себе: не стоит теперь морочить голову из-за обычной хорошенькой девушки, когда повстречал такую ужасающе желанную Митци Ромадка и видел такую красотку, как Дора Паннес, не говоря уже об обществе столь странных, но несомненно очаровательных женщин, как Юнона Джонс и Мери Экли.

Но это были всего лишь рассуждения, и он знал об этом. Будь Счастливчик рядом, Фил снова стал бы храбрым и отважным. Но даже это не было правдой. На самом деле все стало чрезмерно большим для него. Он хотел получить зеленого кота, да. Но хотел, чтобы кот был его собственным любимцем, его талисманом, его «котом на счастье». Тем, который будет спать в изножье кровати, а не загадочным мутантом и чудовищем, вовлекшим его в интриги с религиозными психами, балующимися оружием психоаналитиками, когтистыми девицами, ворьем, всемирно известными учеными, телепатами, в синдикаты порока, рейды ФБЛ, внутренние и международные преступления и еще массу всякого такого, что было слишком, слишком большим для такого парня, как Фил Гиш.

Он набрал входной код двери, переступил порог и уже было прикрыл за собой дверь, как вдруг сообразил, что возвращается не в одиночество.

Перед ним на четвереньках, явно с намерением заглянуть под кровать, но теперь повернувшись к нему лицом, стояла черноволосая девушка с ушками, как у фавна. Все мышцы юноши оцепенели, рука впилась в ручку чуть приоткрытой двери. Он был готов рывком закрыть ее и броситься наутек.

Улыбнувшись, девушка медленно поднялась.

— Хелло, — приветствовала она хозяина квартиры теплым голосом с иностранным акцентом, который Фил не смог сразу определить. — Я кое-что потеряла, вот и думаю: может, это здесь?

Она поправила серый костюм в темных разводах, именно тот, который снимала на его глазах накануне вечером. Затем лениво провела рукой по волосам вдоль хвостика, которым заканчивалась ее прическа.

— Кое-что? — прохрипел Фил — его рука все еще намертво была приклеена к ручке.

Он ничего не мог с собой поделать. Каждый раз, когда он смотрел ей в глаза, взгляд опасливо скользил по фигуре вниз, к тридцатисантиметровым «платформам» туфель.

— Да, — подтвердила она. — А… как он по-вашему?.. Киска. — Помолчав, добавила: — Вы ведете себя так, будто меня знаете. — Ее улыбка стала шире, и она погрозила ему пальчиком. — Подсматриваете за мной, бессовестный мальчик?

Фил глотнул воздух и так ничего и не ответил, однако последняя фраза в какой-то степени очеловечила девицу в его восприятии. По крайней мере, галлюцинации не заставляют краснеть.

— Все в порядке, — заверила она его. — Окна напротив, почему бы нет? Кстати, они немножко открыты, думаю, может, киска прыгнула сюда. Вот я и переступила, чтобы посмотреть.

— Переступила? — несколько истерично переспросил Фил. Взглядом он снова уперся в ее ноги.

— Конечно, — радостно произнесла она и показала на окно. — Посмотрите.

С большой неохотой Фил оторвал пальцы от дверной ручки и осторожно подошел к открытому окну. Между ним и окном напротив лежала довольно хлипкая складная лестница из какого-то серого металла.

Фил обернулся.

— Это зеленый кот? — с еще большей неохотой поинтересовался он.

Ее лицо просияло.

— Он перепрыгнул. Фил кивнул.

— Знаете, — быстро проговорил он, — думаю, что сегодня я познакомился с вашим братом, журналистом по имени Дион да Сильва. Он представляет газету «Ла Пренса».

Она энергично закивала головой, едва услышав имя.

— Правильно. Я — Дита да Сильва.

— А я — Фил Гиш. Вы сказали — Дита?

— Точно. Сокращенно от Афродита, богиня любви. Нравится? Пожалуйста, скажите, где сейчас мой брат и киска?

— Не имею ни малейшего понятия, — печально ответил Фил.

Она пожала плечами, словно именно это и ожидала услышать.

— Ничего нового. Мы сумасшедшие, всегда теряем друг друга.

— Так вы и вправду из Аргентины? — с сомнением спросил Фил.

Ее акцент вовсе не был похож на испанский, но, с другой стороны, он мало что знал по-испански.

— Точно, — небрежно подтвердила она, явно витая мыслями где-то далеко. — Далекая, далекая страна.

— Скажите, пожалуйста, — продолжил он, — ваш кот обладает необычайным влиянием на людей?

Дита хмуро посмотрела на него.

— Необычайное влияние? — медленно повторила она, словно пробуя на вкус каждый слог. — Непонятно.

— Я имею в виду, — терпеливо пояснил Фил, — то, что он может делать людей счастливыми.

Морщинки на ее лице разгладились.

— Точно. Милая маленькая киска делает людей счастливыми. Ты любишь животных Фил?

Он снова не сдержался и окинул взглядом ее ноги, но в целом продолжал чувствовать себя нормально.

— Мисс да Сильва, — произнес он, — у меня к вам еще много вопросов, но, к сожалению, я не знаю испанского, а вы, как мне кажется, не в достаточной мере владеете английским, чтобы ответить на них. Но, может, если бы я рассказал вам обо всем, что со мной произошло, вы бы смогли ответить? По крайней мере, я надеюсь. Присядьте, мисс да Сильва, это очень длинная история.

— Хорошая идея, — согласилась девушка, опускаясь на кровать. — Но, пожалуйста, называйте меня Дита, Фил.

«С ней чувствуешь себя свободно», — отметил про себя Фил, усаживаясь в пенокресло напротив.

— Так вот, Дита, все началось с того, что…

Целый час он подробно рассказывал, что произошло с ним с того самого момента, как он проснулся и обнаружил сидевшего на подоконнике Счастливчика. Правда, он совсем исключил эпизод подглядывания за ней накануне вечером, в результате чего ему пришлось несколько сократить рассказ о сеансе с доктором Ромадкой. Дита часто перебивала и просила повторить, иногда требовала объяснить совершенно очевидные вещи. Например, ее интересовало, что собой представляет шляпная булавка, что такое Федеральное Бюро Лояльности и что делают на ринге борцы в смешанных боях. С другой стороны, она совершенно не обращала внимания на вещи, которые наверняка должны были бы ее поразить. Хотя он так и не понял, было ли это оттого, что она все понимала, либо просто не хотела понимать, Ортос совершенно не привлек ее внимания, а вот оглушающий пистолет — очень. Подвиги Счастливчика нимало не поразили ее. Чаще всего она комментировала это следующим образом:

— Эта киска. Такая глупая. Но Счастливчик, правда. Ты дал ему хорошее имя, Фил.

Когда он дошел до рассказа о Фонде Хамберфорда и ее брате, она стала более внимательна. А когда Фил с некоторым колебанием упомянул о внезапной страсти Диона к Доре Паннес, девушка с пониманием произнесла:

— Брат всегда готов гонять да двуногими с молочными железами. Кроме того периода, когда беременный.

— Что!!!

— Что-то не то сказала? Наверное, не то слово употребила, — махнула рукой Дита и быстро перешла на другую тему.

Ее крайне заинтересовал Мортон Опперли, и она попросила, чтобы Фил побольше рассказал об известном ученом.

— Умный человек, — убежденно произнесла она. — Очень хочу познакомиться.

— Я постараюсь как-нибудь устроить это, — пообещал Фил и поведал, как Дора Паннес похитила зеленого кота.

Дита печально покачала головой.

— Некоторые люди совсем бессердечны, — заметила она. — Совсем не любят кисок.

Фил быстренько закончил рассказ описанием того, как в тупичке его поцарапал ненастоящий зеленый кот. Дита подошла и нежно коснулась его рук.

— Бедный Фил, — сказала она. И подвела итог: — Теперь мы знаем, у кого киска, но не знаем, где.

— Правильно, — подтвердил Фил, — и вот это «где» — самый большой вопрос, потому что Биллиг прячется от ФБЛ.

Он резко встал с кресла, стараясь не выказать, что хочет отойти от нее на некоторое расстояние. Девичьи пальчики были мягкими и нежными, но в ней и в ее близости присутствовало нечто такое, что заставляло внутренне сжиматься. По-видимому, это был запах, не то чтобы неприятный или резкий, просто совершенно незнакомый.

Дита задумчиво посмотрела на Фила, но больше не шелохнулась. Он смотрел на нее через комнату.

— Ну вот, пожалуй, и вся история, Дита, — сказал он, слегка сбившись с дыхания. — А теперь у меня есть вопросы. Что же это у вас за кот, если «Развлечения Инкорпорейтед» пытается подкупить с его помощью федеральное правительство? Это что, мутант с телепатическими способностями, который может контролировать наши чувства? Атавизм или специально выведенная порода животного, которое в нормальных условиях давно исчезло? Или это какой-то зловещий триумф советских генетиков, пользующихся методами, неприемлемыми для наших ученых? Либо это, черт побери, все-таки какой-то египетский бог, в которого верит Сашеверелл? Теперь ваша очередь рассказывать, Дита.

Однако вместо ответа она улыбнулась и произнесла:

— Извини, Фил, но история, что ты рассказал, и вправду длинная. Сейчас вернусь.

Он ожидал, что она перешагнет через окно, и подумал, что же ему предпринять. Но девушка просто направилась в туалет и закрыла за собой дверь.

Он принялся расхаживать по комнате с чувством захлопнутого в ловушке зверька. Он то брал в руки мелкие предметы, то ставил их на место. Волнуясь, он включил радио, звук и изображение, но даже не посмотрел на экран. До него не доходила болтовня этого болвана — спортивного комментатора — о развлечениях, слабостях и эскападах мускулистых звезд. Во время очередного круга по комнате он наступил на шнур, и с приемником что-то случилось: звук почти исчез, осталось лишь неясное бормотание. Фил опять остался наедине со своими тревогами и чуть не подпрыгнул, когда услышал позади себя легкий шум.

Дверь в прихожую отворилась. За ней стояла Митци Ромадка, выглядевшая совсем подростком в своем линялом голубом свитере и брюках. С левого уха свисал длинный темный локон. Вызывающим и в то же время печальным взглядом она смотрела на Фила.

— Вчера я сказала «прощай навсегда». Так это и было, — начала она резким тоном. — Но ты не бери ничего в голову. Я просто пришла предупредить тебя кое о чем. — Ее голос слегка дрогнул. — Ох, все так смешалось… — Она закусила губу и взяла себя в руки. — Дело не в том, что Карстерс, Ллевелин и Бак ненавидят меня или что ты попытался сделать меня смирной и безвольной. Когда я по мусоропроводу сегодня утром вернулась домой, то подслушала разговор отца с двумя незнакомцами. Я слушала внимательно и обнаружила, что он — советский агент и сейчас у него задание: достать зеленого кота, невзирая ни на какие жертвы. Он считает, что кот у тебя.

Фил не спускал с нее глаз. Прошедшие часы словно растворились, и он вновь увидел себя на маленькой заросшей площади, окутанной предрассветной дымкой, а Митци вот-вот должна уйти, и все мучившее его нервное напряжение полилось по новому, устойчивому пути.

— Родная, — сказал он тихо и осторожно, как будто от внезапного шума она могла исчезнуть. — Митци, дорогая, я вовсе не хотел сделать из тебя смирную девушку.

— Да? — удивилась она, убирая локон за ухо. Он медленно подошел к ней.

— Просто я был самоуверен, я был ревнив — ревновал тебя к твоим друзьям.

— Думай, что говоришь, Фил, осторожнее, — испуганно прошептала мисс Ромадка. — Будь честным.

— Хорошо, ладно, — вздохнул он, — я хотел, чтобы ты стала смирной. Я изо всех сил старался сделать это Меня переполняли тщеславие и снисходительность и все такое из-за того, что я так много знаю. Я не ведал, что и твоему вызову и жажде славы есть место на свете. Митци, я люблю тебя.

Он подошел и обнял ее, и она не исчезла. Ощущение ее тела было не похожим на все его мечты. Просто она оказалась худенькой и вполне доверчивой и очень устала.

Внезапно Митци отпрянула от его плеча, и Фил отлетел метра на три. Девушка свирепо смотрела за его спину. Но Фил уже знал, что при ней нет ни оружия, ни ножа, ни когтей, словом, ничего опасного.

Он оглянулся. Опершись о дверь туалета, Дита да Сильва с загадочным видом наблюдала за ними.

— Хелло, — радостно проговорила она и спросила у Фила: — Подружка?

Митци побледнела.

— Ну, и скольких еще ты водишь за нос?

Для Фила эти слова были, как плевок в лицо.

— Не волнуйтесь, — небрежно посоветовала Дита. — Он поначалу очень скромный.

— Ох! — Митци едва не задохнулась от возмущения. Снова громко заговорило радио.

— …Давно известно, что они с мужем не делят спальню. Но, как ни парадоксально, поклонникам пришлось дождаться, по-видимому, ее последнего, из-за запрета смешанной борьбы, профессионального поединка, дабы увидеть ее нового друга.

В центре экрана появился Фил с отрешенным взглядом и дурацкой улыбкой на лице. Юнон крепко держала его и кому-то кричала:

— Но ведь и мне хочется любви! И не смейте ее оскорблять!

Митци опять охнула, одарила Фила пощечиной, выбежала и с грохотом захлопнула дверь. Ошарашенный, Фил стоял несколько секунд. Затем выключил радио и утер выступившие слезы.

— Почему ты не бежишь? — вежливо поинтересовалась Дита. — Не переживай, Фил, она вернется. Она и вправду сильно тебя любит и гордится тем, что ты такой мужественный. Сколько девушек имеешь!

— Прошу вас, — простонал Фил, — это было последнее «прости».

— Последнего никогда не будет. Она вернется, — вновь заверила Дита.

И в это мгновение раздался робкий стук в дверь. Фил открыл ее, быстро соображая, дать пощечину Митци сейчас или подождать.

Доктор Ромадка многозначительно навел оглушающий пистолет на Фила и вошел в комнату.

Маленький психоаналитик выглядел профессионально аккуратно. Он был одет в старомодную визитку, белую рубашку с. галстуком, которому отдают предпочтение многие врачи. Небольшое брюшко обтягивал застегнутый на все пуговицы жилет. Левая щека была такой же гладкой, как и блестящая лысина. Царапины он явно заклеил кожной пленкой. Круглое лицо источало отеческое расположение.

Хотя дуло пистолета смотрело прямо на Фила, взгляд док юра то и дело перебегал на Диту.

— Фил, — начал он, — не буду опровергать утверждение, только что сделанное моей дочерью. Стоит вам только поразмыслить, как вы придете к выводу, что это делает нас друзьями и союзниками. Кому, как не вам, знать, как чудовищно больна психика американской цивилизации? Вы убедились на собственном опыте, что происходит с мозгом, телом, органами чувств в этой стране. И кому, как не вам, Фил, оценить психическое состояние республики трудящихся, где под твердым руководством марксистского учения и абсолютных знаний впервые в мире все психозы стали невозможными — потому что все иррациональное, все иллюзии (включая безумные испарения загнивающего капитализма и его псевдонауки) невозможны.

Глаза Фила округлились, он заметил, что потихоньку кивает головой. Бодрый голос Ромадки был на удивление гипнотическим.

— Конечно, мне следовало бы все проанализировать еще прошлой ночью и воззвать к вашему разуму, юноша. — Ромадка продолжал удерживать Фила на мушке с математической точностью. — Но я торопился, и мои эмоции были расстроены — даже наши агенты не могут по-настоящему противостоять американской заразе, особенно, когда живут бок о бок с ней. Поэтому я совершил несколько ошибок. Кроме всего прочего, я вовремя не принял в расчет свою несчастную дочь. Тем не менее я рад, что она отправилась предупредить вас. Таким образом я смог определить ваше местонахождение — ваше, Фил, и вашей очаровательной собеседницы, — что позволит вам, в свою очередь, ощутить очищающее воздействие советской власти.

Маленький психоаналитик улыбнулся и осторожно облокотился на подлокотник пенокресла. Его голос стал еще теплее.

— А теперь, дети мои, — промолвил он, впервые обращаясь и к Дите, — я объясню, как вы сможете помочь неподверженному иллюзиям обществу и получить неувядающее признание, которое встретит вас, едва лишь вы достигнете берегов реализма. Психически неполноценный капитализм, потерпев сокрушающее поражение, направил на республику трудящихся свое последнее грязное оружие: собственное коллективное безумие и коллективный бред, усиливающиеся тонкими электронными и химическими бомбардировками нервных волокон советских людей. Пока что капиталистическая отрава, направленная на Советский Пан-Союз, в основном принимала форму бреда с использованием зеленых котов. Не поймите меня превратно — эти коты реальны. По моему твердому убеждению, это обычные животные, в тело которых хирургическим путем введены крохотные электронные передатчики. Кроме того, они обладают способностью распылять гормоны, сравнимой разве что со способностью скунсов. И хотя, вполне возможно, коты не являются самым важным оружием в атаке на советскую психику, они все же представляют собой главную декорацию в этой постановке. К сожалению, нам не удалось получить ни одного из этих существ, дабы подтвердить наши выкладки и принять надлежащие контрмеры. Поэтому совершенно необходимо добыть их.

— Но ведь существует только один зеленый кот, — возразил Фил, искренне удивленный услышанным, — и полагать, что это — атака на Америку, по меньшей мере смешно.

— Разумеется, это так, мальчик мой. Я приведу вам несколько чисто марксистских доводов, — мрачно уверил его Ромадка. — Все услышанные вами истории — не что иное, как шоры, надеваемые капиталистическим правительством на наемных рабов и псевдоученых, чтобы скрыть истинные масштабы преступления. А на самом деле кот ускользнул из одной из правительственных лабораторий. Фил, один раз вы привели меня к коту. Вы можете сделать это снова.

— Не могу, — мягко возразил Фил.

— Вы можете, Фил, — продолжал настаивать психоаналитик.

— Но ведь один раз он уже был в ваших руках, — заметил Фил, — а вы взяли и выпустили его.

Впервые тень раздражения омрачила благорасположенное лицо Ромадки:

— Говорю же вам, прошлой ночью я совершил несколько ошибок, позволив кому-то погрузить меня в гипнотический (он. А может, меня опрыскали наркотиками. Какое-то время я не отвечал за свои поступки. Это было единственным, что я мог сделать, дабы избежать рейда ФБЛ. Но больше это не повторится. — Его голос окреп. — Так что пойдемте со мной, Фил, и возьмите вашу подругу. На дискуссии у нас не остается времени.

— Но… — начал Фил.

На передний план выступила Дита.

— Я не пойду, — сообщила она Ромадке. — При чем здесь я? Ты говоришь, как сумасшедший. «Неподверженное иллюзиям общество», «рационально невозможно», «абсолютные знания»? Все это — ерунда!

Обратив внимание на ее акцент и внешность, психоаналитик вскинул брови.

— Я только собирался рассмотреть ваш случай. А что вы тут, собственно, делаете?

— Просто пришла из комнаты напротив, — ответила Дита, указав большим пальцем на окно.

Прищурив глаза, Ромадка принялся изучать ее. Казалось, его память напряженно работала. Внезапно он лукаво улыбнулся.

— Описание совпадает. Вы — та самая молодая женщина, за действиями которой мистер Гиш наблюдал вчера вечером и с чьим участием он пережил удивительный бред.

— Фил, ты мне никогда не говорил об этом. — Дита весело взглянула на него.

— Да уж, он никогда не скажет, — слегка чопорно проговорил Ромадка.

— Почему? — настаивала Дита. — Впрочем, мне все равно. Если ему нравится — чудесно!

Ромадка воззрился на нее с презрением.

— Обычная эксгибиционистка. Все ясно. К тому же еще и нимфоманка.

Дита уперла руки в бока.

— Слушай, я не умею говорить длинные речи. Но диагноз неправильный. Не нимфомания — сатириаз. Я тебе покажу.

Она начала снимать чулок. Фил завороженно смотрел на нее.

Ромадка вскипел от гнева.

— Из всех… — он запнулся. — Если вы полагаете, что столь грубо можете возбудить мои сексуальные желания…

Но Дита уже стащила с ноги туфлю со ступней и вынула изящное черное копытце, опушенные черным мехом щетки и тонкую бабку. — Вот так, «неподвержено иллюзиям», — мрачно произнесла она. — Хорошенько смотрите. Сатириаз!

Колени доктора Ромадки задрожали, лицо посерело, глаза полезли на лоб.

Внезапно Дита наклонилась, завертелась и лягнула Ромадку — точно и аккуратно. Пистолет вылетел из его трясущейся руки и с лязгом ударился о стену. Доктор отдернул руку, как если бы перед ним разверзся ад, и поспешно исчез из комнаты. Звук его быстрых шагов постепенно затих. Сил Фила хватило только на то, чтобы не последовать за ним.

Дита громко расхохоталась. Все еще смеясь, она проскакала к двери, захлопнула ее и подобрала пистолет убравшегося восвояси посетителя.

— Это оглушающий? — Ее явно распирал интерес. Фил облизнул губы и для поддержки ухватился за стол.

Он знал, что бледен, как Ромадка.

— Дита, — в конце концов выдавил он из себя, пытаясь унять стук зубов, — ты ведь из страны совсем далекой, гораздо дальше Аргентины.

Она виновато улыбнулась.

— Правильно, Фил. Я могу рассказать историю более длинную, чем ты.

Фил затряс головой.

— Но сначала, если вы не против…

Он запнулся и указал на ее туфлю, ногу и скомканный на полу чулок.

— Конечно Фил. Я понимаю.

Она подобрала вещи и присела на край кровати, чтобы привести себя в порядок. Фил поневоле следил за ее движениями. Но едва она принялась вставлять копытце в глубокое отверстие искусственной ступни и «платформы», он вздрогнул и отвел глаза.

А Дита небрежным тоном продолжала.

— Ты наверняка лишен иллюзий и поэтому знаешь, где киска.

— Нет, — отрывисто ответил он, — но знаю, где можно выяснить.

— В этом городе? — Да.

— Ты возьмешь меня туда, Фил?

— Думаю, да.

— Ты тоже хочешь найти киску?

— Полагаю, да.

— Отлично. Можешь смотреть.

Он заставил себя взглянуть на нее и облегченно вздохнул. Теперь у нее, как у всякой другой девушки, были две ноги. «Иногда иллюзия, — отметил он про себя, — становится основой жизни».

— А теперь, — спросил он, — вы можете ответить на мои вопросы?

Но в этот момент в дверь кто-то зацарапался.

— Это опять твоя подружка, — оптимистически заметила Дита.

На этот раз Фил решил не рисковать. Сперва он включил «глазок» одностороннего видения и увидел лицо Дейва Грили.

Едва он прошептал: «Федеральное Бюро Лояльности», как Дита подскочила. В течение всего его рассказа она не раз задавала вопросы, касающиеся этой организации. Фил отвечал с подробностями, и девица, очевидно, пришла к определенным выводам.

— Надо смываться. Не время для вопросов — ответов. Она легко вспрыгнула на подоконник и прошла по лестнице. Парень последовал за ней.

Лестница оказалась короче балки в доме Экли, но здесь было раз в десять выше, да и Фил не был пьян. Если бы ему не пришлось пройтись по той балке и спускаться по мусоропроводу, пытаясь сбежать от Ромадки, он бы никогда не рискнул.

Его сердце бешено колотилось, когда он вошел в комнату Диты и повернулся, намереваясь убрать лестницу. В это время со стороны его комнаты послышался грохот. Дита схватила юношу за руку.

— Сейчас не время, — шепнула она и потянула в коридор. Через несколько секунд они вскочили в лифт.

— Эй, да это же вверх, — предупредил он, увидел, какую кнопку она нажимает.

— Я знаю.

Выбравшись на крышу, Фил на какое-то мгновение испытал чувство абсолютной свободы. Натриевое зеркало еще не вполне зашло, все вокруг заливал яркий свет, хотя нижняя часть небосвода уже потемнела и там высыпали звезды. Неожиданно он увидел приближающиеся низко зависшие вертолеты, похожие на майских жуков. Их было с полдесятка.

Дита заторопилась, толкая Фила к пустому углу крыши. Парня слегка раздражала ее бессмысленная суетливость.

Мощный голос с небес велел им остановиться. Дита застыла почти на краю крыши, затем пощупала рукой воздух, поднялась на пару метров выше и вновь пошарила рукой вокруг себя.

Позади них послышался грохот, лязг и свист винтов приземляющегося вертолета.

Дита отворила в воздухе черный, как ночь, небольшой люк и забралась туда. Она обернулась к Филу. На черном фоне ее лицо казалось бледной маской.

— Давай сюда. — Из прямоугольника появилась ее белая рука.

Широко округленными глазами Фил смотрел на этот обрамленный пустой портрет. Под ним четко виднелись стены дома напротив, а в пятидесяти этажах ниже бежала тошнотворно узенькая полоска улицы.

Позади уже слышались крики, а с неба прозвучала еще одна громовая команда.

Фил ухватил Диту за запястье. Вслепую пошарив второй рукой, он обнаружил в воздухе невидимые перила. Нога попала на ступеньку. Он с трудом пробрался по воздуху, перевалился через порожек чернильно-черного люка внутрь темного мешка и почувствовал под собой сферический пол. Перекатившись на бок, заметил позади себя прямоугольник неба с тремя звездами. Внезапно прямоугольник до предела сузился и исчез.

А потом он начал падать…

XVII

Обезумев, Фил беспорядочно замахал руками, инстинктивно чувствуя, что человек, несущийся вниз, к неминуемой смерти, все же в состоянии как-то преодолеть пространство — стоит только как следует напрячь мышцы.

Затем он спросил себя, как долго можно лететь с пятидесятиэтажной высоты, но математика в этот момент была явно ему неподвластна.

Потом стало любопытно, почему черный мешок падает имеете с ним.

Затем последовала отрыжка, но это принесло только воспоминания о дрожжевом бутерброде и стакане молока, промоченных сутки назад.

Он продолжал падать…

Все залил мягкий свет. Фил осмотрелся. Как оказалось, он находился внутри сферы диаметром около двух с половиной метров. Ноги разместились ближе к центру, а щека слегка касалась мягкой обивки. Скользнув взглядом вдоль своих ног и дальше, он увидел небрежно раскинувшуюся в воздухе Диту, которая внимательно изучала экран, вмонтированный и обивку сферы.

Падение продолжалось…

Филу мало что было известно о космических кораблях, но он точно знал, что в свободное падение без предварительного ускорения, которое бы дало своеобразную опору в гравитационном поле Земли, входить небезопасно.

Однако никакого ускорения не было.

— Дита! — воскликнул он. В замкнутом пространстве сферы голос звучал громогласно. — Что со мной происходит?

Слегка поморщившись, она повернула к нему голову:

— Ш-ш-ш. Ты в свободном падении, но не падаешь. Я отключила гравитацию.

Продолжая икать, Фил попытался что-то понять.

— Отключила гравитацию?

Он все еще падал, но страх уже почти исчез.

Дита посмотрела на его беспомощно распростертое тело.

— Точно, Фил. Гравитация обходит эту лодочку, как и свет. Гравитация не тянет, свет не излучает.

— Так вот почему она невидима!

— Видима? Никто не видим. Подожди чуть-чуть, Фил, надо дело делать.

— Но в таком корабле можно путешествовать… — начал Фил. В его голове завертелись головокружительные идеи.

— Это не корабль, Фил, просто шлюпка. Теперь помолчи. Падение приобрело определенное направление. Фил обнаружил, что потихоньку дрейфует к Дите.

— Сюда, ко мне, Фил! — велела она.

Через пару секунд он уже свободно лежал рядом с ней и, как и она, всматривался в экран.

А потом скорость падения в новом направлении увеличилась, хотя сфера уже не падала вместе с ним. Наконец его тело мягко вжалось в обивку. Через какое-то время Фил решил, что они все же двигаются с ускорением. Однако все свои догадки он строил на том, что видел на экране.

Вначале он ничего не понимал. Лиловатого цвета картинка на экране изображала несколько больших квадратов и прямоугольников, между которыми темнели полоски. В центральном квадрате виднелось несколько точек, медленно сдвигавшихся, пока он наблюдал за ними, и еще три или четыре крестика с пятнышками в центре. Постепенно квадраты и прямоугольники стали уменьшаться, а по краям экрана возникли другие. Фил сообразил, что смотрит на город и что едва различимые теперь точки — это охотившиеся на него люди, а крестики — вертолеты.

В какой-то миг у него засосало под ложечкой от мысли, что он висит так высоко над городом и, того и гляди, поднимется еще выше. Но потом все его внимание захватила картинка. Фил мало летал, и даже когда летал, то еще меньше видел, поэтому сейчас все увеличивающаяся картина города заворожила его. Он почувствовал себя Богом, и даже стал рассуждать, как бы мог воздавать всем по справедливости, будь у него такая шлюпка. Перед глазами заплясала сцена его внезапного спуска на головы диктаторов…

— Мы скоро будем высоко, Фил, — сообщила Дита. — Возьмись за ручки, а ноги задвинь под перекладину.

Он последовал указаниям, взявшись за обе ручки и просунув ноги под большую обтянутую тканью перекладину. Еще через секунду стало ясно, зачем он это сделал, ибо его сильно шмянуло вверх и пришлось крепко ухватиться за ручки. Он решил, что они замедляют ход. Потом и это прекратилось, и он опять оказался «в свободном падении, но не падал». Тем временем на экране возник весь город — шахматная доска с крохотными квадратиками.

Дита достала самую обыкновенную карту города, развернула ее и положила рядом с экраном.

— Ты говорил, что знаешь, где киска. Ты говорил, что в юроде Покажи.

Фил заставил себя напрячь мозги, чтобы справиться с сдачей Сначала подумалось: насколько легкомысленной была его надежда, опираясь на которую он пообещал Дите определить месторасположение зеленого кота! Все зависело от того, у Биллига ли кот, известно ли Джеку Джоунсу, где Биллиг прячется от ФБЛ, и спрятался ли сам Джек у Экли. I РМ не менее это был единственный путь, который вел к Счастливчику.

Затем до него дошло, что он не знает, где расположен дом Экли. Но тут на помощь пришло внезапное воспоминание об огромной витрине с двигающимися манекенами. Ясно: дом Экли расположен рядом с «Монстро Мультипродуктами», а уж адрес этого крупного универмага в городе знали все. Фил показал его Дите сначала на карте, потом на экране. Вскоре они опять ускоренно понеслись вниз, так что опять пришлось вцепиться в ручки. Геометрические фигуры на экране стали увеличиваться, большой квадрат «Монстро Мультипродуктов» теперь заполнил большую часть экрана, а улицы по обеим сторонам превратились в широкие ленты. Спуск замедлился. Дита повела шлюпку вокруг универмага, пока у основания соседнего здания Фил не заметил крохотный просвет и кубик домика Экли.

Пока они медленно падали мимо стен с окнами и стен глухих в каньон улицы, Фил почувствовал ведьмовство в лиловой версии города. Он уже различал жучков и мелких букашек — машины и людей.

Вскоре сфера зависла примерно в трех метрах над лиловым тротуаром и ничего не подозревавшими прохожими. Дита втиснула шлюпку между ограждением тротуара и «полом» здания, нависшего над домом Экли. Лиловая картинка исчезла совсем.

Они спустились еще немного ниже уровня верхней улицы, затем еще и теперь висели в метре от кучи кирпичей, упавших с дымохода. Дита перевела ручки управления. Экран потемнел, свет погас, и внезапно тело Фила сильно вжалось в мягкую обивку. К нему вернулось ощущение тяжести.

— Я выпустила посадочные ноги, — объяснила Дита. — Теперь тихо, Фил.

За ее спиной приоткрылась полоска темноты меньшей интенсивности, вскоре выросшая до прямоугольника. Через какое-то время Фил смог различить часть крыльца дома Экли. Затем силуэт Диты, выбирающейся из шлюпки, заслонил прямоугольник. Осторожно нащупывая ступеньку, Фил последовал за ней и тихонько спустился на скрипучий гравий дворика. Виднелись только улицы верхнего уровня и глухой черный потолок над домом. Свет обволакивал шлюпку и ни с чем не смешивался.

— Все спокойно, — заверила Дита. — Никто не полезет на камни. Это то место, Фил?

Дом Экли выглядел еще дряхлее и ободраннее, чем прежде. Полуразрушенный дымоход накренился по крайней мере еще на полметра. В двух верхних этажах зияла брешь, и никто не побеспокоился о том, чтобы ее заделать. Однако сквозь ставни гостиной струился слабый свет.

Осторожно ступая и опасливо косясь на накренившуюся стену, Фил провел Диту на крыльцо и завернул за угол. Перед старой дверью он на миг заколебался, затем протянул руку к дверному молотку в форме кошачьей головы и дважды постучал. Через какое-то время послышались шаги, приоткрылся старинный «глазок», и Фил сразу же узнал водянисто-серый глаз Сашеверелла.

— Приветствую вас, — сказал хозяин. — Кто это с вами, Фил?

— Молодая дама по имени Дита да Сильва.

Сашеверелл отворил дверь.

— Входите быстрее. Это перст судьбы. Здесь ее брат.

XVIII

Гостиная Экли была захламлена так же жутко, как и тогда, I) прошлый раз. Вдобавок в разных местах валялось много грязной посуды. Судя по остаткам еды и питья, с минувшей ночи здесь не единожды трапезничали, не считая легких перекусов.

Подвязанная шнуром черная бархатная портьера в дальнем углу комнаты обнажила алтарь, приготовленный Сашевереллом для Счастливчика в комнате, где сто лет назад была столовая. Алтарь состоял из столика в виде коробки (или наоборот), придвинутого к дальней стене и покрытого красновато-коричневым бархатом, стелившимся изящными складками по полу. Над ним к стене был прикреплен древний анк — священный крест египтян, он же — крест жизни. На верху креста — петля, символ размножения и жизни. На низеньких столиках по обе стороны алтаря стояли большие незажженные свечи и статуэтки египетских богов: царственной Изиды, Озириса с кнутом, Анубиса с шакальей мордой и самой Баста с кошачьей головой, А еще там находилось все то же множество котов, хотя теперь они не были столь миролюбивы, как при Счастливчике. Животные бродили по комнате с угрожающе прижатыми ушами и встопорщенной шерстью; они отовсюду предательски нападали друг на друга; они шипели и подпрыгивали, едва встретив друг друга на пути. Те, что жадно поедали остатки пищи с тарелок, то и дело вскидывали головы и издавали предупреждающие звуки. Единственный спящий кот без зазрения совести свернулся калачиком на алтаре Счастливчика.

Столик с серебряной инкрустацией в виде магической фигуры был установлен в центре комнаты. На нем стояли стаканы и бутылка бренди. Рядом сидела Юнона Джоунс, все еще в своем нелепом платье. Оторванные рукава свисали с ее мощных рук, а соломенная шляпка с цветами гордо восседала на коротко стриженых светлых волосах. Ее взгляд был угрюм и насторожен.

Через стол от нее, подавшись вперед, расположились Дион да Сильва и Мортон Опперли. Когда Сашеверелл с победным видом ввел Фила и Диту в комнату, оба встали.

— Наш военный совет, вернее, совет мускулистого мира, в сборе! — провозгласил хозяин дома.

Опперли вежливо улыбнулся, чувствуя себя совершенно спокойно в этой дикой, удивительной неуютной обстановке. Вероятно, его жадный до любых новых фактов ум получал массу удовольствия даже среди небрежной запущенности местной богемы.

Дион да Сильва, едва завидев Диту, поставил стакан с виски на стол и быстро протараторил несколько слов на непонятном всем языке, затем осекся и произнес:

— Хелло, родная! Рад видеть. Алло, алло, алло.

Потом бросился к ней и крепко, с жадностью, показавшейся Филу не вполне братской, обнял. Она тоже вела себя отнюдь не как сестра. Но вот, вздохнув, легонько оттолкнула его.

— Хватит. Я тоже рада, дурачок. Пора бы уже появиться Дион нахмурился, но его хватило только на то, чтобы схватить стакан с виски.

— Знаешь, что я делаю? — возбужденно спросил он.

— Да, напиваешься, — ответила сестра и прошептала Филу на ухо: — Тебе известно, что означает слово «Дион»? Хорошее вино. Отлично имя подобрано, да?

— Не напиваюсь, — с достоинством возразил брат. Потом опять вспылил и выпалил: — Мы ищем киску!

Послышался смешок, который Фил сразу же узнал. Посмотрев по сторонам, он увидел Мери Экли, сидевшую в алькове в окружении полочек с восковыми куклами. Склонившись над большой лупой, она была погружена в шитье одежды для новой фигурки. Длинноволосая ведьмовская женушка Сашеверелла нарядилась в вечернее платье, почти полностью открывавшее грудь. Жесткие волосы украшал большой зеленый бант.

— Какой мужчина! Меня словно на кусочки разрывает, когда он что-то говорит, — прокудахтала она, не отрываясь от работы. — Он такой миленький. С сюрпризами. Как-нибудь покажу.

Дита подавила взрыв смеха и прошептала Филу:

— Помнишь, я говорила: две ноги, молочные железы?

Фил кивнул, хотя, по его мнению, интерес Диона к Мери не шел ни в какое сравнение с голодным обожанием Доры Паннес. Сатир (Фила даже покоробило от того, насколько легко ему на ум пришло это слово) просто не терял боевой формы.

Сашеверелл совершенно проигнорировал игривый диалог. Его загорелое лицо лучилось едва сдерживаемым восхищением.

— Эта молодая дама — Дита да Сильва, сестра Диона, — сказал он, обращаясь к Опперли и Юноне. Затем повернулся к Филу: — Думаю, вы удивлены появлением здесь доктора Опперли и сеньора да Сильвы. Так вот, я привел их с собой, потому что они искренне заинтересовались им, и здесь, в своем кругу, полагаю, у нас появилась отличная возможность спасти его из рук врагов.

— Что значит «его»? — спросила Фила Дита. — Он имеет и виду киску?

Фил кивнул.

— Я имею в виду Зеленого, — с легким упреком подтвердил Сашеверелл. — Я имею в виду Обретенную Баста, Носителя Любви и Согласия.

Дите до всего этого не было дела. Она приблизилась к Филу и шепнула:

— Он говорит «Опли». Опли — тот милый худой человек с добрым лицом? Познакомь нас, пожалуйста.

Сашеверелл уже было настроился на речь и бросил на Фила укоризненный взгляд, когда тот представлял друг другу Диту и физика. Фила удивило, что доктор Опперли, галантно поцеловав Дите руку, уже не выпускал ее из своих рук. Он вел себя отнюдь не как великий ученый в возрасте восьмидесяти с лишним лет. Да и Дита излучала гораздо больше обаяния, чем обычно, общаясь с Филом. Во всяком случае, так ему показалось. Теперь, когда они стояли рядом и шептали друг другу милые и, по всей вероятности, возвышенные безделицы, в нем проснулось ревнивое желание крикнуть Опперли: «Вы только посмотрите на ее настоящие ноги», но что-то подсказывало: доктора бы совсем не шокировали настоящие ноги Диты, как, впрочем, и все остальные. Правда, Фил заметил некоторое удивление, появившееся на лице Опперли, когда тот взял Диту за руку, однако удивление ученого сменилось не отвращением, а искренним интересом. Его голос вдруг обрел ясность, звонкость и романтичность:

— Я счастлив видеть вас, мисс да Сильва.

С самодовольной улыбкой Дита повернулась к окружающим.

— Опли и мне нужно многое обсудить, — объявила она. — Извините, пожалуйста. Дион и вы ищете киску, не я.

И, взявшись под руки, эта странная пара выплыла из столовой, не прекращая счастливо улыбаться и оживленно болтать.

Сашеверелл проводил их критическим взглядом:

— Кажется, они не вполне осознают важность происходящего, поэтому мы сами продолжим составление планов по спасению Зеленого. Мистер Гиш, каков будет ваш вклад?

В нескольких фразах Фил обрисовал, как он обнаружил Счастливчика в «Развлечениях Инкорпорейтед», вновь потерял его и опять-таки обрел в Фонде Хамберфорда, буквально за несколько минут до того, как кота захватила Дора Паннес.

Едва Фил закончил, в разговор включилась Мери. Она оставила шитье и принялась наряжать довольно толстую куклу, в которой Фил признал Мо Бримстайна. Он заметил, что женщина надевает на куклу даже нижнее белье и с помощью крохотного пинцета засовывает в ее карманы микроскопически мелкие предметы.

— Вы не выяснили, мистер Гиш, зачем старичок Ромадка похитил трех наших котов?

Фил, по возможности лаконично, объяснил, что случилось с животным.

Не поворачиваясь, Мери достала из-за плеча куклу, оказавшуюся копией доктора Ромадки, устремила на нее свой ведьмовский взор.

— Медленно, медленно капает на лоб кислота, — нараспев заговорила она с таким чувством, что у Фила мороз пошел по коже. — Надеюсь, пройдут дни, и она попадет тебе в глаз. Это первая и самая легкая из твоих мук. — Она взяла в руки куклу, которую недавно одевала, и сообщила ей: — К тебе это тоже относится. А вот когда кислота попадет тебе в один глаз, мы распространим ее по всему телу. Сначала…

Внезапная схватка между котами помешала Филу дослушать, насколько далеко может зайти воображение Мери. Сашеверелл разогнал пятерых воющих бойцов несколькими безболезненными, но точными пинками. Затем он подтянул свои бирюзовые штаны и произнес, сурово глядя на жену:

— Надеюсь, теперь мы можем позабыть о ненависти и других темных вибрациях и приняться за дело. Ситуация, мистер Гиш, такова. Сегодня днем Юнона подслушала, как ее муж говорил Куки, где прячутся Биллиг и мистер Бримстайн…

— Только Мо Бримстайн, — мрачно поправила Юнона.

— Что является одним и тем же, — продолжал Сашеверелл. — Теперь, когда Джеки и Куки не представляют никакой опасности и спокойно спят наверху…

— Да, — опять встряла Юнона, — но так долго продолжаться не будет.

— Даже после того, как ты им кое-что подлила в виски? — тоненько усмехнувшись, спросил Сашеверелл.

— Слушай, у этих парней столько всякого было налито в писки, что вам, умникам, и не снилось, и в ваших книжках такого не напишут. Они крепкие парни, хоть и мерзавцы.

— Допустим, даже если они проснутся, я уверен, ты с ними справишься. Такова ситуация, мистер Гиш, и вся проблема в том, что мисс Джоунс не хочет сказать нам, где находится мистер Бримстайн. Она начала было, но вдруг умолкла. Мы унижались перед ней, умоляли, мы ей столько наобещали! Я изо всех сил пытался объяснить, как космически важно должным образом славить и служить Зеленому, чтобы он смог изменить мир. Синьор да Сильва льстил и угождал ей, а доктор Опперли пообещал всяческую поддержку и дружбу. Но она молчит, и все.

— Конечно, я не собираюсь откровенничать с шизиками вроде вас, — гневно произнесла женщина-борец. — Если бы вы не начали так суетиться, я бы сразу все выложила. Но я не из тех, кому нравится, чтобы им льстили и все такое…

— Извините, пожалуйста, — вмешался Дон. — Мы не льстили, а говорили правду. Очень нравитесь вы, Юнона Джоунс. Большая, сильная женщина.

— И еще мне не нравятся ваши ненормальные разговоры. — Игнорируя да Сильву, Юнона по-прежнему обращалась к Сашевереллу. — Все ваши придурочные аргументы только вынуждали меня молчать. — Она отпила из стакана и повернулась к Филу, уперевшись локтями в мощные колени. — А вот ты — совсем иное дело, — сказала она. — У тебя жуткое представление о еде, но во всем остальном ты — вполне нормальный человек. Да, еще нужно признать, что ты храбрый парнишка — так резко пошел на Бримстайна. Да и позже я про тебя кое-что услышала. Но главное, что этот дурацкий кот — твой, по крайней мере, ты его искал, когда мы встретились впервые. Не думаю, что у тебя какие-то глупые идеи на его счет, хотя, не спорю, сначала мне именно так и показалось. Правильно, Фил? Или ты тоже планируешь совершить с этим котом что-то космическое?

— Я просто хочу его найти, — честно признался Фил.

— Это меняет дело. Это твой кот, и ты имеешь право знать, где он, даже если тебя прибьют, пока ты будешь его искать, а я влезу по уши в дерьмо из-за того, что тебе сообщила. Ты хочешь, чтобы я сказала тебе наедине или прямо здесь, перед всеми этими дурачками?

— Спасибо, Юнона, — тихо ответил Фил. — Скажи это прямо здесь.

Юнона открыла было рот, но у нее только вырвалось:

— О, Боже!

Фил обернулся. В дверь входили Джек и Куки.

— Отличная женушка из тебя получилась, — не скрывал сарказма Джек, направляясь к ней. Его руки были засунуты глубоко в карманы. — На секунду отвернешься, и ты тут же выкидываешь какой-нибудь номер.

Под его глазами темнели круги, подбородок зарос щетиной. Весь вид одетого в черный свитер коротышки-борца излучал обиду и оскорбление отвергнутого всеми человека. А вот у Куки, несомненной копии своего хозяина-героя, лицо отражало обиду готового расплакаться ребенка.

— Да еще и подличаешь, — прибавил Джек. — Шпионишь за мной.

— Интриганка, — поддакнул Куки.

— Интриганка? — Юнона с такой силой стукнула по столику с серебряной инкрустацией, что тот подпрыгнул, и ей пришлось ловить свой стакан и бутылку. — Это вы, две вонючки, такие интриганы, что уже ни в какие другие игры играть не можете!

— К тому же мне не нравится твоя компания, — продолжил Джек. — Этот бе эм чудак сам по себе уже никуда не годится. — Он едва удостоил Фила взглядом и переключился на да Сильву: — Но где ты откопала этого липучего дурака? Он же даже по-английски толком не говорит.

— Этого наглого жиголо, — злобно добавил Куки. Дион, до этого момента не проявлявший особого интереса к пришедшим, поставил стакан и нахмурился.

— Ты не нравишься, — обратился он к Джеку. — Хочу лягнуть тебя в лицо, растоптать!

Фил испуганно моргнул, представив сказанное во всем богатстве и великолепии деталей.

— Ты знаешь, с кем говоришь? — напирал на Диона Куки.

— Не ссорьтесь, мальчики, — отозвалась из алькова мери, — по крайней мере, пока я не закончу эту хитрую часть. — Под лупой она накладывала завершающие мазки на лицо Мо Бримстайна. — А уж потом, думаю, обязательно мне захочется посмотреть, как ты лягаешься, Дион.

— Не волнуйтесь, — печально сказал Джек. — Я не собираюсь вступать в драку, даже если мне ее навяжут. Меня слишком беспокоит судьба моей невинной, безголовой, необразованной жены.

— Необразованной? — взорвалась та. — После того, как я прожила с тобой все эти годы? У тебя в голове столько всяких гнилых идей, что ты сам сойдешь за университет. Но я его закончила. А теперь заткнись, потому что я должна сообщить Филу, где ему найти Мо Бримстайна, а может, и Биллига с котом.

Джек вихрем набросился на нее:

— Юна, ты не понимаешь, что говоришь, что делаешь. Поднимись на секундочку на второй этаж, и я тебе все объясню.

— Поднимись на второй этаж! — издевательски передразнила его Юнона. — Это ты расскажешь неопытным провинциальным девчонкам, пытающимся пробиться в ваш борцовский рэкет. Ну, а теперь, слушай сюда, Фил. Мо Бримстайн…

— Юна, — рявкнул Джек. — Не хотелось говорить на публике, но теперь скажу: за этим делом тебе и мне светит миллион долларов, если Биллигу удастся выбраться из переделки. Что вполне возможно, пока у него есть зеленый кот, которого он может продать правительству. И послушай еще, Юна. Биллиг потерял всю охрану, власть и все на свете и сейчас зависит от Бримстайна, меня и Куки.

Юнона сердито уставилась на него. На несколько секунд в столовой воцарилась тишина. Но вот Сашеверелл деликатно откашлялся.

— Джек, — неторопливо начал он, — я убежден, что ты глубоко уважаешь духовные ценности. Случается, твоя аура мигает и тускнеет, но в конце концов она всегда разгорается ярким и чистым светом. Вчера ты отказался от десяти тысяч долларов, которые давал тебе Мо Бримстайн, только для того, чтобы мы смогли воистину славить его и помочь изменить мир. Теперь, если ты действительно этого хочешь…

— Знаю, знаю, — нетерпеливо огрызнулся Джек, — но на этот раз деньги в самом деле большие.

Сашеверелл поднял глаза, как бы мысленно объясняя некоему божеству, насколько порочен мир.

— Какое-то время мне льстила твоя и Мери болтовня, — продолжал Джек. — Мне нравился ваш стиль, и я поддался на некоторые ваши идеи, подыгрывал насчет этих десяти тысяч долларов, хотя не могу поручиться, что я не выкрал бы у вас зеленого кота, когда бы вы вдоволь наигрались с ним, и не продал бы его Бримстайну. А теперь подбери ауру с ушей и запомни: на этот раз это действительно большие деньги.

Сашеверелл произнес:

— Мери, напомни мне завтра утром, чтобы я сжег наши черные свитера.

По выражению лица Юноны Фил понял, что наконец Джек сделал то, что доставляет ей радость. Но это произошло слишком поздно. В ее словах, обращенных к мужу, было больше горечи, чем удовлетворения.

— Еще минуту назад этот миллион был предназначен для тебя либо для тебя и Куки. К тому же Биллигу на этот раз не выбраться из переделки. Даже если и выберется, он из тех, кто потом убивает своих спасателей. И даже если миллион достанется тебе, я ничего не возьму. Пожалуйста, не воображай, что я от чего-то разомлела, хотя бы от того же зеленого кота. Просто я от тебя, Джек, больше ничего не приму — ничего никогда. — И, повернувшись к Филу, почти на одном дыхании она произнесла: — Бримстайн стоит за стойкой в баре «Глаза-на-лоб» в развлекательном парке «Все Радости Жизни». Я отведу тебя туда.

В этот миг, когда все смотрели на Юнону, спокойно-презрительный голос проговорил:

— А мы пойдем с вами.

Все одновременно повернули головы. Перед алтарем Счастливчика, гордо и независимо, стоял Карстерс. Слева от него был Ллевелин, на непроницаемо-черном лице которого выделялись только глаза. Справа в свободной позе высился Бак. Он зевал, но глаза зорко следили за всеми. Филу подумалось, что головорезы-умники напоминают дула пистолетов, которые они профессионально сжимали в руках. Слегка в стороне позади Бака замерла Митци Ромадка.

Карстерс негромко продолжил:

— Мы кое-что разузнали про зеленого кота. Нам показалось, что будет лучше, если мы сами загоним его дядюшке Сэму. А вы, ребята, поможете нам его найти. Кстати, ты, клоун, — обратился он к Филу, — спроси-ка у подружки, кто привел нас сюда. А, Митци?

Но та молчала. Фил подумал, что она выглядит слишком бледной и несчастной и излишне упрямо поджимает губы, празднуя свою страшную месть.

— Да, — продолжил Карстерс, — это она не так давно приползла к нам и попросила похитить тебя или сделать хоть что-нибудь. Можешь себе представить, клоун, твоя подружка настолько глупа, что решила, будто, увидев ее, мы обрадуемся и даже чем-то поможем. И это после того, как ее выгнали из банды, а она заложила нас Биллигу! Девичьи иллюзии умирают с трудом. Ну, а в результате — она помогла нам. После небольшого внушения она рассказала все, что знает о зеленом коте и о вас, ребятки, и еще дала пару адресов — и этот тоже.

Только теперь Фил заметил, что Митци взволнована и пытается что-то сказать, но не может. Он сообразил, что рот девушки заклеили чем-то прозрачным. Бак в это время вывернул ей запястье.

Картерс закончил свою речь словами:

— Больше говорить нечего. Ты, ты и ты, — он поочередно указал дулом на Джека, Куки и Сашеверелла, — остаетесь здесь с моим другом Ллевелином. Дорогая подружка Митци тоже остается здесь — на тот случай, если у тебя, клоун, возникнут дурацкие идеи. Все остальные идут со мной и Баком в обалденный поход во «Все Радости Жизни». По словам Митци, у каждого из вас есть свой плюс для поимки кота. Транспорт ожидает возле дома.

Пожав плечами, угрюмо встала Юнона. Дион почему-то совсем сник. Филу подумалось, удалось ли Дите и Опперли уйти от головорезов-умников.

Мери Экли взяла кукол, бросила их в большую сумку, подхватила жакетик-болеро и спокойно объявила:

— Ну, я готова.

РАДОСТИ ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ!

300 МЕТРОВ СВОБОДНОГО ПАДЕНИЯ!

ПОЦЕЛУИ И ОБЪЯТИЯ В ЗАПИСИ!

ОБНИМИ ЛЮБИМУЮ ЗВЕЗДУ!

ЭТО ПРИЯТНЕЕ НАРУЧНОГО РАДИО!

ОБЛЕГЧИ ДУШУ ЗА ДЕСЯТЬ МИНУТ!

ВОСКРЕСИ СВОЕ ДЕТСТВО!

ТЫ ПОЧУВСТВУЕШЬ СВЕРХРЕАКТИВНЫЙ ПРИЛИВ ЭНЕРГИИ!

ПРОВЕРЬ СВОИ СИЛЫ НА МОЛОТЕ!

УБЕЙ МАРСИАНИНА!

ПОТРАТЬ ДЕНЬГИ НА КЛАССНЫХ ДЕВОЧЕК!

ФЛУОРЕСЦЕНТНЫЕ ТАТУИРОВКИ!

Это были лишь немногие из сверкающих и светящихся рекламных щитов, что бросились Филу в глаза, пока он шел по упругой, затянутой резиновым покрытием и замусоренной пластиковыми бутылками дорожке развлекательного парка «Все Радости Жизни».

То, что правительство обрушило всю силу своего гнева на «Развлечения Инкорпорейтед», привело к определенным и вполне заметным изменениям во «Всех Радостях», по крайней мере, как показалось Филу, со времени его последнего посещения. Музыкальные бурлески были заперты на амбарные замки, рубероидные фигуры, за четверть доллара экстатически танцевавшие шимми, тоже исчезли. А у обслуживавших посетителей девушек платья прикрывали грудь на пару сантиметров больше, чем обычно. Нигде не было видно парней с бегающими глазками, предлагавших группкам посетителей услуги робота-крупье или вербовавших клиентов для разного рода сомнительных развлечений. На фасаде павильона кто-то нарисовал плакат с текстом: «Женщина с Четырьмя Молочными Железами!» Фил заметил, как Дион задумчиво разглядывает это уродство.

В парке царило замешательство, и не только потому, что толпа поредела. Зазывалы выкликали свои лозунги слишком резкими голосами и быстро умолкали. Клиенты, неуверенно потоптавшись на порогах кабаков, с мрачным видом двигались по дорожке дальше. Перезрелые, но еще довольно красивые девушки, готовые в любой момент увернуться от резиновых булыжников либо сбросить юбку и ночную рубашку, если метеорит попадет в цель, имитирующую планету, несколько истерически демонстрировали прохожим свои прелести. С горки для свободного падения доносились восклицания участников «космического заезда». Их голоса не были, как обычно, испуганно-довольными — скорее, они напоминали стон.

Возможно, крах «Развлечений Инкорпорейтед» привел к тому, что те, кто исступленно потакал своим желаниям, и те, кто делал на этом деньги, призадумались: а что же дальше? Возможно, угрюмые апокалиптические речи Президента Барнса в конце концов произвели необходимое впечатление и заставили людей задаться вопросом: что же они получали в результате так называемых «радостей жизни», особенно тех, которые широко рекламировались? Возможно, распоряжение правительства, в тот момент пролаянное городскими новостеговорителями, об истреблении всех котов превратило людей в отпетых домоседов?

А может, смятение в парке просто явилось частью общего чувства, охватившего Америку, чувства, которое зрело в подсознании и только недавно обрело форму мысли нечто неподвластное даже правительству, неслышно и невидимо кралось за спиной каждого, и неизвестно — к добру это или к худу?

Но уж для Фила, конечно, кравшееся за спиной «нечто» имело вполне конкретное выражение лиц Карстерса и Бака, которые как раз подгоняли своих упиравшихся попутчиков сквозь зрачок одного из сюрреалистических «глаз», служивших входом в бар «Глаза-на-лоб».

Сейчас в этой аляповато разукрашенной забегаловке посетителей было еще меньше, чем в самом парке. Их буквально уговаривали попробовать знаменитые коктейли «Тан-Г» и «Глушилка». Невероятно, но обслуживающие публику девушки, известные своей неутолимой жаждой, отсутствовали.

Сидевшие у стойки два парня как раз получили от бармена, того, что пониже, содовую. Юнона, Фил, Мери и Дион быстро взобрались на пневмотабуреты возле второго бармена. Карстерс и Бак вплотную остановились за их спинами.

Фил невероятно удивился, увидев перед собой… Мо Бримстайна, правда, абсолютно рыжего, вплоть до отросшей щетины К тому же глаза, обычно прятавшиеся за темными стеклами очков, оказались совсем маленькими, как у свиньи. И хотя скрывавшийся от ФБЛ беглец, должно быть, узнал почти всех вошедших, виду он не подал. По крайней мере, Фил ничего такого не заметил. Мо бесстрастно смотрел на всю компанию, вытирая несвежим полотенцем и без того безукоризненно чистую стойку. Да и бар выглядел, как если бы все происходило пятьдесят, а может, сто лет назад. Роботы не присматривали за девушками. Теперь они даже не могли служить вышибалами.

— Чего изволите? — поинтересовался рыжий верзила. Фил почувствовал, как пистолет Карстера впился ему в межреберье. Он облизнул губы и прохрипел:

— Мистер Бримстайн, мне нужен зеленый кот. Бармен наморщил лоб:

— Вы имеете в виду мятный крем-ликер, «Шартрез» или «Зеленое пламя»?

— Я имею в виду живого зеленого кота, — уточнил Фил.

— Мы спиртным не обслуживаем, — спокойно сказал Бримстайн. — Ваш друг, господа, немного перебрал. Итак, чего бы вы хотели?

Мери Экли раскрыла сумку и выложила на стойку фигурку Мо Бримстайна. Она задумчиво посмотрела на нее, затем подчеркнуто жеманно сняла с куклы крохотные очки. Глазки тоже оказались маленькими. Мери улыбнулась и вновь надела на куклу очки. Затем, порывшись в сумке, выудила оттуда шляпную булавку, ножницы, небольшой ножик, миниатюрные клещи, коробочку сухого топлива, утюжок с покрытой изоляцией ручкой и черную бутылку с белым налетом. Все это она аккуратно разложила в ряд.

— Мадам, это не туалетная комната, — заметил Бримстайн. — Пожалуйста, ваш заказ.

Фила изумила выдержка великана. И тут внезапно его охватил ужас, который, как он догадался, не имел ничего общего с пистолетом позади и вряд ли мог быть вызван детскими приспособлениями для черной магии Мери Экли.

Фил заметил, что подобное ощущение объяло и Мо Бримстайна, потому что тот выронил полотенце и стал пятиться к заставленным бутылками полкам.

Мери Экли произнесла:

— Мистер Бримстайн, вы похитили Зеленого, которого мой муж чтит, как Баста. Вы будете страдать, пока не вернете его. — Ее срывающийся вначале голос вскоре перешел в холодное и жестокое ровное бормотание. — Жаль, я не захватила рогатку и железную деву, но и того, что у меня есть, будет достаточно. — Она подожгла сухое топливо и поднесла к нему утюжок.

Фил услышал, как Юнона задержала дыхание, а Карстерс позади него выдохнул со странным хрипом.

Кончик утюжка раскалился докрасна. Мере перевернула куклу на живот и слегка дотронулась к ней утюжком. От брюк пошел дымок.

Мо Бримстайн вскрикнул и схватился за спину. Затем он дрожащей рукой потянулся к кукле, но колдунья сомкнула пальцы поперек ее туловища, одновременно обхватив и ручки. В тот же миг руки Бримстайна замерли вдоль туловища. Мери поставила куклу на ноги. Бримстайн выпрямился. Она отодвинула от себя фигурку. Бримстайн попятился к полкам дальше. Пот каплями катил по его лбу. Вдруг Мери шлепнула куклу по щеке раскаленным утюжком. Мо Бримстайн завыл от боли и дернул головой.

— Вот так будет до тех пор, пока вы не отдадите нам Зеленого, — небрежно заметила молодая ведьма.

Фил заметил на землистой щеке рыжего бармена алое пятно.

— Очень скоро все станет намного хуже, — добавила Мери, потянувшись за бутылкой с белым налетом на стенках. Мо Бримстайн попытался было что-то произнести, но женщина плотно зажала маленький ротик куклы большим пальцем. — Через некоторое время, думаю, вам можно будет доверять значительно больше, — объяснила она.

Лицо Бримстайна налилось кровью, глаза выкатились из орбит.

И тут вдоль стойки мягко двинулась тень Фил испуганно отпрянул. Он увидел шелковисто-зеленое тельце и мудрую, симпатичную мордочку. В одну секунду юноша сообразил, что это Счастливчик вдохнул во всех них нечеловеческий ужас, так же, как и тогда, в Фонде Хамберфорда Именно Счастливчик проник в мозг Мо Бримстайна, воздвиг между ним и Мери мостик, а силой внушения заставил его испытать все то, что происходило с куклой.

А потом Фил понял, что с Мо Бримстайн больше ничего неприятного не случится и что никто ничего дурного больше не сделает, даже Ллевелин и Бак. Ужас улетучился столь же внезапно, как и появился, и из Счастливчика, словно из бутылки шотландского виски, полились дружелюбие и непреодолимо добрая воля. Фил ощутил, как она наполняет всех присутствующих. Послышались вздохи и смешки. Тонкие пальцы Мери Экли оторвались от бутылки и быстро смели все инструменты в сумку.

Счастливчик остановился возле Фила и медленно и довольно потянулся, распрямляя шею и спину. Мо Бримстайн широко улыбнулся, вокруг его свиноподобных глазок собрались мелкие морщинки. Протянув ручищу и нежно погладив шелковистую шерстку, он произнес:

— Если не возражаешь, конечно… Да, уж ты выручил дядю Мо. — Он стал почесывать Счастливчика за ухом. — Мне и вправду стыдно за все, что я тебе причинил. И сам не понимаю, как это произошло. Я действительно рад, что ты вышел из состояния шока, хотя не знаю, как это тебе удалось. — Он выпрямился и пророкотал: — Что заказываем, друзья? Все за счет заведения!

Все радостно зашумели, задвигались Счастливчику достался коктейль из молока, белка, сахарной пудры и джина По совету Фила, Мо поставил блюдце под стойку, чтобы кот смог перекусить в одиночестве.

Бак заржал, словно молодой конь, и протянул Бримстайну два пистолета.

— Мне, парень, лучше проверить, как эти штучки пуляют, — объяснил он, сменив свой провинциальный говорок на ковбойский жаргон.

Мо взял оружие. Выстрелив из одного пистолета в лампу на потолке, он отложил их в сторону. Точно так же и Карстерс избавился от своего оружия, при этом добавив, чтобы Мо продал его и купил еще спиртного, когда в баре все кончится.

Держа в руках огромный бокал виски, Юнона через голову Фила наклонилась к Мери и заверила:

— Теперь я всегда буду верить каждому слову шизиков, особенно вашему с Сашем.

— А я всегда буду предупреждать, когда мы врем, — в свою очередь заверила ее колдунья, правда, несколько неуверенно, поскольку в это время Дион что было силы прижимался к ней.

По одному — по два в бар заходили посетители. Мо приглашал всех к стойке, предлагая присоединиться к компании. Едва подойдя, все сразу же становились дружелюбными и веселыми. Вскоре образовалась небольшая толпа, и Мо то и дело смешивал в шейкере напитки и разливал их в бокалы.

Мери вырвалась из объятий Диона, схватила куклу, изображавшую Мо Бримстайнз, и стала осыпать ее поцелуями, приговаривая:

— Ты мой дорогой, самый дорогой…

Мо на секунду приостановился, закрыл глаза и крякнул от удовольствия.

Из-под стойки появился Счастливчик, вспрыгнул на нее и с крайне гордым видом прошелся взад-вперед. Правда, его слегка пошатывало. Спустя некоторое время он соскочил на пол, и толпа расступилась. С чувством собственного достоинства пьяное животное зигзагами прошествовало к выходу.

Мо перевалился через стойку, расплескав при этом несколько бокалов, и провозгласил:

— Аида гулять! Сегодня в парке все бесплатно! Странная процессия двинулась по парку «Все Радости. Жизни». Во главе ее Мо изображал Вакха, Счастливчик — леопарда. Филу же подумалось: если бы хоть кто-то узнал о Дионе всю правду…

Нимф было в избытке, потому что Мо приглашал с собой всех девушек и предлагал попытать счастья в игровых заведениях. При этом объяснял, что игры подтасованы, а призы уже розданы, по крайней мере, давно расписаны.

Пару раз владельцы заведений громко выражали свое недовольство по поводу призывного вопля Мо: «Ребята, все бесплатно!» Но с приближением Счастливчика их возражения таяли.

Процессия увеличивалась. Иногда от нее откалывались группки, чтобы бесплатно чем-нибудь полакомиться.

Мо развлекался с поистине бесподобным размахом. Словно жеребенок, он скакал по резиновым дорожкам. Для каждого у него находились и доброе словечко, и шутка, и он всегда придумывал что-то новое, превосходя самого себя. В конце концов он выпустил из зверинца тигра и двух черных пантер. Никого не пугая, те доверчиво сновали среди людей, принимая их ласки, но особенно радовались возможности потереться головой о Счастливчика.

Фил тоже развлекался. Особенно ему нравилось резвиться с хорошенькой рыженькой девушкой из шоу «Зловещая Венера». И все-таки иногда его одолевали воспоминания о позабытых опасностях и невыполненных обязательствах. В один из таких моментов Юнона, едва не свернув ему голову, обняла его и сказала:

— У тебя проблемы, Фил? Расскажи маме Юне, и она их развеет. Ох ты, до чего мне по душе эта зеленая обезьяна! Она лучше всех знает, как жить. Ну-ка, глянь!

И кивнула головой в сторону Карстерса и Бака, которые, обнаружив заведение со светящейся кроваво-красной вывеской «СБЕЙ СЕБЕ ОЧАРОВАТЕЛЬНУЮ ДЕВУШКУ», радостно суетились, пытаясь отобрать друг у друга огромный молот, имевший к игре какое-то отношение.

Понаблюдав за ними, Фил все понял. Игре наверняка было лет сто и заключалась она в следующем. После удара по цели индикатор на столбе взлетал вверх. Если он достигал самого верха, раздавался звон и загорались лампочки, затем громадная рука с обтянутым чем-то крюком на конце скользила вниз и с платформы, находившейся в метре над головой победителя, грубо подхватывала очаровательную девушку и бросала ему в руки, если тот был готов ее подхватить.

В последнем трудно было не усомниться, так как девушкам было не то что сорок, а и все пятьдесят. В данный момент одна из ник, цинично улыбаясь, смотрела на Карстерса и Бака, будто не веря, что их неизмеримо больше интересует молот, чем она. Счастливчик еще не повлиял на нее, ибо недавно убежал с черными пантерами в самый хвост ликующей процессии.

Оба головореза все же разрешили свои проблемы и теперь упоенно застучали молотом, но каждый раз индикатор останавливался в каком-то миллиметре от края. Толпа сочувственно вздыхала.

К этому времени уже большая часть праздно шатающейся публики собралась у заведения «Сбей девушку». Оно стратегически правильно располагалось между двумя барами, мигающими красными флуоресцентными буквами «Освобождение памяти», и подземельем под названием «Дворец Плутона», рядом с которым находилась модель Солнечной системы, в которой рывками вращались планеты.

Мо Бримстайн уже освежался принесенным ему из ближайшего бара одной из сопровождающих нимф пивом. Из темноты возникли две тени, преследовавшие зеленую точку Это возвращался Счастливчик, ведя за собой других кошачьих.

Карстерс с милой улыбкой проигравшего отбросил молот в сторону. Неожиданно подскочил Дион да Сильва. Он сорвал с себя пиджак и рубашку, обнажив очень волосатые спину и грудь.

— Дион выглядит мужественно, — с пониманием прошептала Филу Мери, не спуская глаз со своего обожателя. — С этими милыми ушками — он точь-в-точь старый добрый сатир.

Дион напряг свои внушительные мышцы, поднял молот и нанес по-настоящему сокрушительный удар. Прозвучал звонок, загорелась лампочка, и громадная рука начала опускаться.

В это время протолкавшаяся сквозь толпу Дора Паннес, гордо вскинув голову и ни на кого не глядя, проследовала ко «Дворцу Плутона». Она направлялась к Счастливчику с запрограммированностью сомнамбулы.

Не обратив ни малейшего внимания на сбитую с платформы девушку, Дион прыгнул к лилововласой красотке, с силой прижал ее к волосатой груди и осыпал поцелуями. Фил вовремя шагнул вперед и поймал очаровательный «приз». От тяжести его колени подогнулись. Теперь девушка находилась в пределах досягаемости влияния Счастливчика и приветственно улыбалась, но Фил быстренько поставил ее на ноги, побаиваясь возможного продолжения.

Вдруг Дион издал грозный рык, оттолкнул от себя Дору, и та упала на землю. Никто не успел даже моргнуть глазом, как он схватил молот и богатырским ударом обрушил его на голову роскошной лилово-золотой блондинки.

— Я люблю такое! — кричал он. — Э-э-х!

Он продолжал трощить[3] прекрасную голову и тело так, что оно только подпрыгивало на резиновом покрытии парка.

Фила потрясло это вдвойне, поскольку все происходило в присутствии Счастливчика Правда, зеленое существо сидело перед ним совершенно спокойно и наблюдало за всеми с. явным одобрением.

Искореженное тело Доры Паннес неуклюже, но привычно? похотливо завозилось на дорожке. Затем отвратительно веселым голосом девица запела: «Ты поддай сильнее, крошка…». Но вот ее голова, сплющенная от бесконечных ударов, раскололась. Вместо мозга оттуда появились обрывки пластика, осколки, спутанные проводочки. Ее голос достиг самой верхней, невероятно крякающей ноты и умолк.

В голове Фила обрывки мыслей сложились в единую картину. Итак, Дора Паннес — вовсе не человек, а самый совершенный манекен, созданный сотрудниками «Развлечений Инкорпорейтед», робот, управляемый сканнерами и пленками с инструкциями. Собственно, даже имя представляло собой игру слов, основанную на греческой мифологии: грубая анаграмма Пандоры, металлической девы, созданной, если Фил точно помнил объяснения доктора Ромадки, по приказу Зевса.

Когда запыхавшийся Дион отбросил молот в сторону, из толпы выбежала девушка в брюках и схватила Фила за руку. Это была Митци. Она тяжело дышала, волосы растрепались. Вслед за ней мчался Сашеверелл Экли.

— Джеку и Куки удалось пристрелить Ллевелина, — выдохнула она. — Они пытались укокошить и нас, но мы удрали, а они побежали предупредить Биллига.

Повернув голову, Фил понял, что им это удалось. В мрачном проеме «Дворца Плутона» стоял сам мистер Биллиг. Его окружало с полдесятка роботов-торговцев. Из их блестящих шлемов торчали ружейные дула. На груди Биллига висел ортос.

— Всего одна глупость, и все будут уничтожены, — выкрикнул он, держа оружие наизготовку. — Дора, оглуши кота и принеси его сюда.

Толпа расступилась, образовав проход Взгляду Биллига предстали останки подруги. Рядом с безмятежным видом сидел Счастливчик. Фил увидел на лице Биллига, ощутившего исходившую от Счастливчика золотую волну мира, ужас.

Подхватив ортос, он выстрелил. Голубой луч вспенил резиновое покрытие в трех-четырех метрах от Счастливчика, не нанеся, однако, никакого ущерба. Но когда ослепление от вспышки прошло, Фил увидел, что пламя обратного действия попало в цель: Биллиг пошатнулся и упал с продырявленной головой.

А потом, словно дождавшись этого момента, из-за занавесок бара «Освобождение памяти» возник невысокого роста толстенький человек. Хотя на нем был какой-то полупротивогаз, Фил узнал доктора Ромадку. Тот навел оглушающий пистолет, и Счастливчик упал замертво. Удивительный покой ночи в мгновение ока сменился нарастающим ужасом. Филу показалось, что ужас обрел осязаемую форму вибрации, а точнее — рева.

Ромадка опрометью бросился к телу Счастливчика. Стоявшая рядом с Филом Мери Экли вырвала из записной книжки листик и взмахнула им в воздухе.

— Антон! — угрожающе крикнула она, и когда психоаналитик оглянулся, бросила себе под ноги его кукольное изображение. Голова куклы ударилась о ее каблук.

Ромадка споткнулся и рухнул лицом вниз.

Затем Фил понял, что рев исходит от десятка патрульных машин, со всех сторон съезжавшихся к месту происшествия и тормозивших так близко к толпе, что слышались вопли пострадавших. Из машин посыпались люди в форме и штатском, они выкрикивали команды и вскоре с помощью пинков навели в толпе какой-то порядок. Выскочивший из ближайшей машины с пистолетом в руке человек оказался Дейвом Грили.

Какое-то время Фил мрачно размышлял: не является ли парк местом встречи Биллига с правительством для завершения сделки с котом, о чем можно было договориться заранее?

Из-за спин сотрудников ФБЛ появился Мортон Опперли, осматривающий все вокруг с большим интересом.

Фил пришел к выводу, что в этом мире никому нельзя доверять, даже старым ученым с благородной наружностью, которые, дабы завоевать доверие, притворяются великими либералами и выбалтывают государственные сверхсекреты.

Он протянул руки, чтобы на него надели наручники…

XIX

Спустя полчаса, после того как большие резиновые руки телеманипулятора рывком выдернули Фила из кабины черного «ворона», ему довелось испытать столько проверок, что он решил: в Америке есть только два места, куда бы могли его направить, — Гептагон и Белый дом (младший) в Нью-Вашингтоне.

Передвигаемый манипуляторами, которых, казалось, не волновало, как они несут людей — вверх или вниз головой, — он подвергался тычкам, хлопкам, беглому внешнему осмотру, отбору и прочим унижениям. У него брали отпечатки ступней, снимали схему расположения кровеносных сосудов в сетчатке глаз и другие физические параметры. Вполне возможно, что это была проверка его досье, хранящегося в ФБЛ. Затем у него взяли образцы голоса и почерка. Ему сделали рентген и подвергли магнитному тестированию на наличие бомб, которые могли быть внедрены в него хирургическим путем. Его дыхание и кровь проверялись на наличие микробов и вирусов. Его также тщательно обмерили счетчиком Гейгера. Перед его глазами мигали огни, а над ухом постоянно гудели вопросы. Раз или два ему показалось, что он усыплен. И все это время он ощущал жалкое и бесполезное негодование.

Наконец, когда появившаяся через отверстие в стене последняя резиновая рука быстро пронесла его вниз по коридору и остановила у входа в большую комнату, Фил внезапно понял, что теперь ему все уже безразлично, и успокоился.

На сей раз уже человек подвел его к креслу. Фил осмотрелся. Почти все, с кем он общался за последние несколько дней, находились здесь: Джек и Юнона Джоунс, преисполненные благоговения, Куки, Мо Бримстайн с неуместно рыжими волосами, Митци Ромадка и ее бедный, вконец ошалевший отец, Сашеверелл и Мери Экли, доктор Гарнет и канцлер Фробишер из Фонда Хамберфорда, Дион и его сестра да Сильва в наспех наброшенном плаще; тут были даже Карстерс и Бак, а также много незнакомых лиц — по предположению Фила, иэ ФБЛ. Остальные, возможно, охранники, стояли у стен.

Почти все смотрели на троих мужчин, подобно судьям восседавших за большим столом поперек комнаты. Это были доктор Мортон Опперли, Президент Роберт Т. Варне и человек с каменным лицом, в котором Фил узнал Джона Эммета.

Глава ФБЛ был таким же худым, как и Опперли, но с более резкими чертами лица. Как и Опперли, он всем своим обликом выражал напряженное любопытство, и казалось, он никогда не бывает беззаботным, словно каждый новый факт возлагал на него новую ответственность.

Сейчас Эммет беседовал с Дэйвом Грили, одновременно руководившим двумя техниками, которые телеманипулировали обмякшим Счастливчиком, помещенным в коробку с низкими бортами, опутанную многочисленными проводами. Очевидно, Грили сомневался в безопасности этой операции, потому что Эммет громко доказывал ему исследовательский департамент гарантировал, что поле слабого напряжения не принесет зеленому коту никакого вреда.

Но Филу удалось услышать только окончание беседы. Его усадили между доктором Гарнетом и Сашевереллом. В следующее мгновение в комнате воцарилась тишина. Эммет окинул всех взглядом и сказал:

— Думаю, все вы знаете, почему находитесь здесь. Мне необходима абсолютная помощь каждого из вас. В окружающих нас стенах службы безопасности возможна полная откровенность. Лично я буду настолько же откровенен, насколько ожидаю этого и от вас.

Эммет сделал паузу и немного наклонился вперед.

— Для начала: существо, известное как зеленый кот, действительно существует. Его способность воздействовать на мысли и эмоции также является реальностью. Это животное действительно намеревается завоевать Америку и весь мир. Наконец, это не мутант и не механизм, а захватчик из планетной системы другой звезды. Доктор Опперли, будьте добры, изложите информацию, которую вы получили от существа, маскирующегося под видом мисс Афродиты да Сильва.

Голос доктора Опперли звучал тихо, но отчетливо.

— Восьмая планета звезды Вега — если мисс да Сильва и я установили правильно — похожа на Землю, но обладает большей массой. Ее поверхность, по словам мисс, представляет собой бесконечные высохшие равнины, по которым разбросаны небольшие озера и болотца, а также рощи высоких деревьев. На этой планете разумом обладают питающиеся листьями двуногие существа с копытами, чьи передние ноги они используют для добывания пищи с деревьев. Эта специализация произошла, когда они были еще примитивными лошадями. Задние же ноги развивались наподобие лошадиных, с копытами Со временем передние ноги поразительно стали напоминать руки гуманоида. В результате возникло существо, абсолютно похожее на сатиров и фавн, известных нам из греческой мифологии. Мисс да Сильва, будьте любезны, не продемонстрируете ли вы себя?

Дита встала, сбросила плащ и предстала во всей своей косматой наготе. Никакой реакции не последовало. Дита дважды ударила копытцами о пол, и ее фигура обрела реальность. Инопланетянка вновь завернулась в плащ и села.

— Мисс да Сильва рассказала, что на Веге-Восемь одежда не принята, — отметил Опперли. — Тамошние обитатели обогнали нас также в технологии и владеют силовыми полями, снимающими гравитацию. У них есть космические корабли с атомными реакторами, которые способны развивать скорость, приближенную к скорости света. Но, пожалуй, наиболее отличительная черта этой расы сатиров — это то, что они (симбиоты и их симбиотические партнеры) не эволюционизировали на Земле и ведут совсем не знакомый нам образ жизни. Пока ничего я не буду рассказывать об этих симбиотических партнерах, кроме того, что у них нет никаких технологий и они родом не из Веги-Восемь, что они не очень умны, но несут ответственность за захват Земли Вегой.

Опперли проигнорировал шумок, которым были встречены эти парадоксальные заявления.

— По настоянию своих симбиотических партнеров сатиры, если их так можно называть, послали на Землю космический корабль. Полагаю, что двадцать шесть световых лет они преодолели за тридцать пять обычных, хотя, конечно, для путешественников время проходит гораздо быстрее. Приблизившись к Земле, они оставили свой корабль на орбите и сделали его невидимым. Еще около двух лет они провели в космических ракетах-разведчиках, снимающих гравитацию. Они ловили наши теле- и радиопередачи и таким образом выучили наш язык и изучили обычаи. Наконец, сатиры поняли: пришло время представить себя как землян, что они и сделали, поскольку знали, что для них, когда начнется инвазия, весьма желательно находиться в непосредственной близости к их довольно легкомысленным симбиотически партнерам.

— А теперь, — медленно продолжил Опперли, — я подхожу к моменту, где должен буду описать симбиотических партнеров. Правда, я не уверен, что смогу сделать это правильно. Как вы думаете, мисс да Сильва? — Дита энергично покивала головой. Опперли на мгновение закрыл глаза и потом сказал: — Вы знаете, как присутствие домашнего любимца порой создает в доме уют и покой. Иногда то же самое возникает в присутствии ребенка. Представьте себе животное, которое на каком-то повороте эволюционной спирали начало специализироваться на выполнении этой функции и развилось в создание, приносящее положительные эмоции. Подумайте о том, какое место занимает в нашей культуре кот, в основном благодаря своему обаянию, и представьте, насколько станет лучше, если он принесет не только красоту, но также гармонию и покой. Представляете, это создание постепенно развивает в себе способность создавать и рассеивать гормоны, которые прогоняют гнев и пробуждают в окружающих дружественные чувства, подобно цветам, имеющим запахи и ароматы, дабы привлекать пчел. И вообразите, что эти существа с целью самозащиты стали развивать в себе гормоны, сеющие ужас. Представьте себе, что они обладают экстрасенсорным восприятием и чувствительностью к мыслям, тем самым обнаруживая целый ряд новых возможностей для того, чтобы привносить гармонию и создавать покой. Представьте, будто эти существа становятся так называемыми особ-катализаторами, так как они действуют подобно особ-станциями, усиливая и меняя направление мысленных волн или получая, копируя и проектируя облака перфорированных молекул памяти. Представьте, что эти существа живут и размножаются, потому что они платят за покой и эмоциональную гармонию, которые они приносят, подобно тому, как коту платят за его красоту монетой в виде пищи, ласки и защиты.

Такое создание не развивает общий разум, потому что всегда будет полагаться на заботу остальных. Хотя у него будет достаточно высокий интеллект для понимания и манипулирования настроениями и чувствами других животных. Оно…

Ученый заколебался, и Дита да Сильва громко помогла:

— …будет действовать на слух!

— Спасибо, — улыбнулся Опперли. — Оно всегда будет передатчиком, а не производителем идей. Хотя у него самого разума немного, оно всегда будет искать существа с возможно более высоким интеллектом, поскольку этому интеллекту могут предоставить полную безопасность. Оно будет стараться всеми правдами и неправдами проникнуть в новую культуру, например, имитируя известных животных в целях маскировки. Как и все прочие виды, это существо будет стараться размножаться и селиться колониями, с тем чтобы выполнить свое предназначение в космосе. С помощью экстрасенсорных способностей оно выслеживает разум на далеких планетах и заставляет своих симбиотических партнеров доставлять их туда.

После небольшой паузы ученый продолжил:

— А теперь я хочу попросить вас попытаться представить себе, что значит быть симбиотическим партнером существа, приносящего гармонию, телепатически воспринимающего чувства и, возможно, читающего мысли тех, кто его окружает. Существа, которое неизменно защищает вас от вспышек слепой ярости и холодного эгоизма, ведущих к убийствам и войнам, существа, которое помогает вам находиться в согласии с самим собой и в то же время не лишает вас ваших способностей, проницательности и силы.

Он снова умолк, затем мягко произнес:

— Но мне и не надо просить вас об этом, потому что вы находитесь в этом состоянии уже сейчас. Вы — симбиоты зеленого кота или, скорее всего, одного из них.

Когда он это произнес, кот, чья голова была более зототисто-желтого, чем у Счастливчика, цвета, привстал на коленях Эммета и посмотрел на сидящих вокруг него людей. Тогда Фил понял, что чувство, появившееся у него с той минуты, когда он вошел в комнату, излучал один из сородичей его любимца. Затем он ощутил, что к этому чувству прибавилось воздействие самого Счастливчика, и, повернувшись к электронной штуковине, увидел, как тот приподнял голову над краем коробки.

В это время Джон Эммет сказал:

— Я уже говорил, что зеленый кот — или, скорее, коты — намеревались завоевать Америку. Я хотел, чтобы вы узнали немного больше о подоплеке всего этого, прежде чем добавить: Федеральное Бюро Лояльности и кабинет Президента захвачены. — Он улыбнулся, затем продолжил: — Кроме того, судя по сообщениям, только что полученным от американских Луноновостей вместе с некоторыми подтверждениями, Кремль также капитулировал перед нашествием с Веги.

— Хорошо! — вскочив со стула, воскликнула Дита. — Вы знаете: только четыре сатира и десять кисок могут уместиться в корабле. Мы пошлем семь кисок и двух сатиров за металлическую портьеру — то есть, я хотела сказать — железный занавес. Мы думаем, что им киски нужны немного больше, чем вам.

И тут торжественное собрание захлестнул бурлящий поток вопросов и ответов, восклицаний и невнятного говора. Ловя обрывки фраз, Фил узнал, золотисто-желтый кот, расставшийся с Дионом и Дитой на неделю, внезапно вернулся к своей хозяйке, предварительно посетив несколько наиболее исступленно проводимых церковных служб. Оказалось, это Опперли тайно принес его Барнсу и Эммету. Дита рассказала, что коты весьма изобретательны, после оглушения симулируя безсознательное состояние, а также объяснила, почему они предпочитают принимать пищу в одиночестве: их рты, которыми они рассеивают гормоны, во время приема пищи увеличиваются, а это может их выдать. Фил услышал, как Дион шептал доктору Гарнету, что для котов на Веге-Восемь стало правилом поворачивать мордочки к звезде под названием Солнце и выть на нее по ночам. Доктор Гарнет гордо предположил, что, вероятно, они улавливали волны мозга, излучаемые Фондом Хамберфорда. Дион пытался объяснить, что когда-то Вега-Восемь была разрываемой войнами планетой, пока раса, похожая на путешествующих в космосе червей, не привезла туда зеленых котов.

Впитывая в себя информацию и то и дело обмениваясь с присутствующими лаконичными фразами, Фил двигался сквозь шумную толпу в определенном направлении и с вполне определенной целью. Вот он услышал слова Сашеверелла Экли, обращенные к канцлеру Фробишеру, о том, что зеленые коты, возможно, были потомками богини Баста и что древние египтяне — или, быть может, жители Атлантиды — владели космическими кораблями и первым делом направляли зеленых котов на Бегу.

Фил слышал, как Куки нежно упрекал Мери за то, что она влюбилась в сатира, а та счастливым голосом уверяла, что ее тянет к мужчинам с копытами и она в любом случае сделает из него куколку.

В это время Джек в беседе с доктором Ромадкой заметил, что теперь, когда есть зеленые коты, психоаналитики, полиция мысли и комиссары больше не понадобятся, а доктор напомнил ему, что большая часть продуктов потребления, которыми вразнос торгуют «Развлечения Инкорпорейтед», а также борьба между мужчинами и женщинами на ринге тоже не будут иметь спроса.

Карстерс и Бак затеяли спор об организации рыцарского ордена, который следовало бы назвать Орденом Рыцарей Зеленого Кота.

До Фила донеслось, как Юнона Джоунс говорила Мо Бримстайну, что, начиная с детства, проведенного на ферме, она всегда любила животных больше, чем людей, и весьма рада тому, что животное намеревалось помочь ей начать мыслить по-новому… А где эта маленькая крыса Джек? Мо Бримстайн тоже разоткровенничался. Оказывается, он потерял много времени на то, чтобы одержать преимущество над людьми, так и не научившись их понимать, в то время как старик Ганс Биллиг, поднявшись столь высоко, людей вовсе не замечал.

А Джон Эммет и Дэйв Грили обсуждали логистику зеленого кота: как ему удастся наполнить своими родичами весь мир?

Фил слышал, как Мортон Опперли и доктор Гарнет пытались уяснить для себя, что такое особ-связи и линии мысли, а также из какой галактики происходят зеленые коты.

Подойдя к Митци, Фил коснулся ее изящной руки и заверил, что любит ее и считает насилие, ревность и даже месть вполне восхитительными и уместными.

Однако юноша ни на минуту не терял из виду главную цель. Но когда он приблизился к коробке с низкими бортами, откуда спокойно выглядывала мордочка Счастливчика, Президент Барнс, прервав беседу с Мери Экли, подошел к Филу, по-отцовски положил руку ему на плечо и произнес:

— Привет, молодой человек! Я слышал, ваши пути с этим котом на пару дней сошлись. Извините, но мне придется его у вас забрать.

Фил вздрогнул.

— Не получится, — сказал он, — Счастливчик мой.

— Послушайте, юноша, — дружеским тоном принялся объяснять Барнс. — Я — Президент, поэтому у меня должен быть такой кот. Один принадлежит Эммету, Фонду Хамберфорда нужен тоже, а в стране их всего три.

К ним подошли несколько человек и оба сатира, которых привлек этот разговор.

— Мне все это безразлично, — возразил Фил, ободренный крепким пожатием руки Митци. — Я знаю, что сейчас — космический кризис и все такое, но этот кот принадлежит мне. Я его кормил и намерен держать и дальше. Ко мне, Счастливчик! — Кот прыгнул из коробки прямо к нему в руки. — Возможно, это тоже доказывает мою правоту, — добавил парень.

Барнс укоризненно посмотрел на него. В комнате возник приглушенный ропот. И тут все услышали слабый кошачий писк. Он доносился из коробки, откуда выпрыгнул Счастливчик. Все склонились над ней и увидели пять его крохотных копий, задравших вверх мордашки.

Дита сказала:

— Они хоть и маленькие, но так же хороши, как и большой кот, и пользы от них не меньше.

— Значит, один из них — для армии, один — для морского флота, один — для доктора Опперли, один — для меня, а еще один — для того болвана с Востока, который считает, что он будет следующим Президентом, — восхищенно произнес Варне.

— Ну, Бобби, — возмутился Опперли, — не следует раздавать котят, которых у тебя нет.

— А я как раз хотел сказать, — спокойно закончил Варне, — что один из них — для молодого человека.

Фил посмотрел на Счастливчика, уютно устроившегося у него на руках.

— Значит, ты — девочка? — удивленно прошептал он.

— Да нет! — возбужденно воскликнула Дита, наполовину потеряв свой плащ. — Ты не знаешь Бегу. На ней секс другой. На Веге он как… — И она сморщилась, подыскивая нужное слово.

— Кенгуру, — вставил Опперли.

— Да! — с триумфом сказала Дита. — Разница только в одном: вынашивает ребенка мать, а потом дети лезут в сумку к отцу и он носит их остаток времени. Все помогают. Позже, когда дети вылезают, о них опять заботится мать. Дион, сними брюки и покажи сумку.

Но тот негодующе фыркнул.

— Мужчины на Веге очень скромны, — заметила Дита. — Так что, как бы там ни было, но Счастливчик — мальчик.

The Green Millennium

Перевод Е. Чернявской

Рассказы

Фриц Лейбер

НЕМНОГО МИРА ТЬМЫ

I

У него в голове была трещина и немного Тьмы вошло через нее, что привело его к смерти.

Р. Киплинг

«Рикша-призрак».

Старомодный черный «фольксваген», в котором кроме меня находились водитель и еще два пассажира, поднимался к перевалу Санта-Моники. Мы петляли среди ощетинившихся горных пиков, чьи выветренные вершины походили на каменных монстров, с головой закутанных в плащи.

Верх машины был откинут, и мы двигались достаточно медленно, чтобы отчетливо увидеть промелькнувшую неяркую ящерицу или кузнечика, выпрыгнувшего из-под колес и перелетевшего через серый расколотый камень. Один раз узкую дорогу перебежала лохматая серая кошка, скрывшись в сухом подлеске, и Вики, схватив меня за руку и изображая испуг, доказывала, что это была дикая хищная кошка. Окружающая растительность выглядела настолько высохшей и пожароопасной, что никого из нас не нужно было предостерегать от курения.

День был исключительно яркий, небольшие тучки на небе только подчеркивали опрокинутую головокружительную голубую глубину. Солнце светило ослепительно. Каждый раз, когда дорога поворачивала по направлению к раскаленному добела светилу, перед моими глазами какое-то время плавали черные пятна. Я подумал, что в следующий раз вряд ли забуду взять солнцезащитные очки.

С тех пор, как мы свернули с автострады Тихоокеанского побережья, нам повстречались всего две машины и с полдюжины хижин и домов — удивительно приятное одиночество, если принять во внимание тот факт, что Лос-Анджелес находился в часе езды от нас. Это одиночество разъединило нас с Вики молчаливым намеком на тайны и откровения, но еще не сблизило опасностью.

Франц Кинцман, сидевший впереди, и его сосед, вызвавшийся вести машину на этом участке дороги (какой-то мистер Мортон, или Морган, или Мортенсон — я не знал точно), держались гораздо равнодушнее, чем можно было бы ожидать, — оба они знали эти места лучше, чем Вики и я. Впрочем, угадать их настроение было сложно, поскольку я видел только седой стриженый затылок Франца и выгоревшую коричневую шляпу мистера М., которую он надвинул на глаза, чтобы прикрыться от солнца. Когда мы проезжали то место, откуда все острова Санта-Барбары — Анакапа, Санта-Круз, Санта-Роса и даже дальний Сан-Мигель кажутся сотканными из серо-голубых туч кораблями, плывущими в Тихом океане, я внезапно заметил без всякой видимой причины:

— Не думаю, что в наше время можно написать по-настоящему захватывающую историю об ужасе сверхъестественного или, коли на то пошло, испытать глубокое, волнующее чувство сверхъестественного страха.

Для темы моего высказывания было, однако, много мелких поводов. Вики и я участвовали в съемках двух дешевых фильмов о монстрах, а Франц Кинцман был выдающимся фантастом и психологом-исследователем. Мы часто болтали о сверхъестественном в жизни и искусстве, и в том, как Франц пригласил нас провести выходной в его загородном Рим-Хаузе[4] после месяца пребывания в Лос-Анджелесе, содержался намек на тайну. «Кроме того, резкий переход из многолюдного города в запретные шири природы всегда оказывает на горожанина странное воздействие», — бросил, не оборачивая головы, Франц.

— Первым условием для того, чтобы испытать чувство сверхъестественного, — сказал он, когда «фольксваген» въехал в прохладу тени, — является отъезд из Улья.

— Улья? — переспросила Вики. Конечно же, она прекрасно поняла, что он имеет в виду, просто хотела, чтобы он повернулся и поговорил с нами.

Франц сделал нам это одолжение. У него была исключительно красивая благородная внешность, которую вряд ли можно было назвать современной, хотя он выглядел на все свои пятьдесят, и вокруг задумчивых глаз темнели круги, появившиеся с тех пор, как его жена и двое сыновей погибли и автокатастрофе год тому назад.

— Я имею в виду Город, — сказал он, когда мы снова выехали на солнце. — Человек ступает по земле, где есть полицейские, чтобы охранять его, психиатры, чтобы управлять его разумом, соседи, чтобы тараторить ему о чем-то, и где трескотня средств массовой информации оглушает настолько, что практически невозможно глубоко ощутить или почувствовать то, что находится вне человеческого. Сегодня Город, в переносном смысле этого с лона, занимает все материки, моря и, вероятно, распространится на космос. Я думаю, Глен, вы хотели сказать, что вырваться из Города трудно даже в дикой местности.

Мистер М. дважды просигналил, когда мы подъезжали к крутому повороту дороги, и сказал следующее:

— Я ничего не знаю об этом, — он решительно наклонился к рулю, — но мне кажется, мистер Сибери, что вы при желании могли бы испытать все ужасы и страхи и не уезжая из дома. Правда, фильмы об этом получились бы достаточно жестокими… Я имею в виду нацистские лагеря смерти, промывание мозгов, убийц-маньяков, расовые мятежи и все такое прочее, не говоря уже о Хиросиме.

— Все это верно, — возразил я. — Но я говорю о сверхъестественном ужасе, который является почти антитезисом самого ужасного человеческого насилия и жестокости. Призраки, нарушение логики научных законов, вмешательство чего-то исключительно чуждого, ощущение, что кто-то прислушивается к нам у края космоса или слабо скребется с другой стороны небосвода…

При этих последних словах Франц резко обернулся ко мне с выражением внезапного возбуждения и опасения. Но в этот момент солнце снова ослепило меня, и Вики сказала:

— Ты начитался фантастики, Глен? Я имею в виду все эти космические ужасы и внеземных чудовищ.

— Нет, — сказал я, глядя на расплывчатую черную сферу, ползущую между гор, — потому что у чудовища с Марса или откуда-то еще столько лишних ног, так много щупалец, так много фиолетовых глаз, что оно становится реальным, как полицейский на посту. Если такое чудовище состоит из газа, то этот газ можно описать и создать чучело конкретного вида, который люди встретят, путешествуя по звездным дорогам. Я же думаю о чем-то… ну, призрачном, совершенно сверхъестественном.

— И именно это, Глен, это призрачное, совершенно сверхъестественное и есть то, что, по вашему мнению, нельзя ни описать, ни почувствовать? — спросил Франц со странной ноткой подавляемого нетерпения и неотрывно глядя мне в глаза, хотя «фольксваген» ехал по ухабистому участку дороги. — Почему вы так думаете?

— Вы уже частично ответили на этот вопрос.

Черная сфера в моих глазах теперь плавно скользила в сторону, пульсируя и постепенно исчезая.

— Мы стали слишком умны, проницательны и изощренны, чтобы бояться воображаемых вещей. Целая армия специалистов тут же отыщет объяснение сверхъестественному еще до того, как оно произойдет. Физики пропустили вещество и энергию через тончайшие сита, не оставив места для таинственных лучей и воздействий, кроме тех, которые они описали и внесли в свои каталоги. Астрономы следят за краем космоса при помощи своих гигантских телескопов, да и Земля слишком хорошо изучена для того, чтобы утверждать сегодня о наличии затерянных миров в глубинах Африки или Гор Безумия вблизи Южного полюса.

— А как насчет религии? — напомнила Вики.

— Большинство религий, — ответил я, удаляются от сверхъестественного — по крайней мере, религии, способные привлечь людей с интеллектом. Они сосредотачиваются на братстве, служении обществу, моральном лидерстве — или диктатуре! — и на искусном примирении теологии и научных фактов. Религию в действительности не интересуют чудеса или дьяволы.

— Ну, а оккультизм? — настаивала Вики. — Псионика?

— И там то же самое, — сказал я. — Если ты все же решишь заняться телепатией, экстрасенсорным восприятием, призраками и прочими сверхъестественными вещами, то обнаружишь, что на эту область уже предъявил права доктор Раин, тасующий бесконечные карточки Зиннера, а горстка других парапсихологов сообщит тебе, что они уже держат в руках весь мир добрых духов и теперь занимаются его классификацией, как это раньше делали физики. Но хуже всего, — продолжал я, когда мистер М. притормозил на неровном участке дороги, — что у нас есть семьдесят семь пород дипломированных психологов и психиатров (простите меня, Франц!), готовых объяснить все сверхъестественное работой нашего подсознания и влиянием прошлых эмоциональных переживаний.

Вики сдавленно хихикнула и добавила:

— Сверхъестественный страх почти всегда оказывается ничем иным, как детским непониманием и страхом секса. Мать-ведьма с грудями — тайной и подземной фабрикой по производству детей — и отец, принимающий обличье дьявола.

В этот момент «фольксваген», объезжая очередную груду гравия, снова повернул к солнцу. Я успел прищуриться, но лучи ослепили Вики, судя по тому, как она часто заморгала, глядя в сторону горных вершин.

— Совершенно верно, — сказал я. — Дело в том, Франц, что ученые эксперты — они и есть эксперты. Шутки в сторону. Они поделили внешний и внутренний миры между собой, и теперь стоит нам, заметив нечто странное (в действительности либо в своем воображении), обратиться к ним, у них тут же найдется рациональное, приземленное объяснение. Поскольку каждый из экспертов разбирается в области своих исследований гораздо лучше любого из нас, приходится принимать их толкования. В противном случае мы вынуждены были бы в глубине души сознавать себя упрямыми романтическими подростками или полными придурками. В результате, — заключил я, когда «фольксваген» объезжал рытвину, — в мире не осталось места сверхъестественному, хотя нас окружает множество грубых, пренебрежительных, саркастических поделок, имитирующих сверхъестественное в банальных фильмах о чудовищах и в кипах журналов, где печатаются меланхолически настроенные кудахтающие недоучки.

— Смех во тьме, — сказал Франц, обернувшись и глядя на поднятую «фольксвагеном» пыль, — клубясь над обрывом, она опускалась в глубокую темную лощину.

— Что вы хотели этим сказать? — спросила Вики.

— Люди не перестали бояться, — ответил он просто. — И боятся они того же, что и раньше. Просто теперь у них больше средств защиты. Они научились разговаривать громче, быстрее, умнее и ироничнее, заученно повторяя истины, провозглашенные экспертами для того, чтобы оградить нас от страха. Я мог бы сказать вам… — Он замолчал, задумавшись. Он действительно выглядел очень взволнованным, хотя сохранял на лице маску философского спокойствия. — Я могу пояснить твою мысль при помощи аналогии.

— Давайте, — поддержала его Вики. Повернувшись вполоборота, Франц смотрел прямо на нас. В четверти мили от машины дорога снова слегка поднималась, попадая в тень облаков. Я отметил это с облегчением, так как перед моими глазами плыло уже не менее трех темных сфер, и хотелось укрыться от солнца. Судя по тому, как щурилась Вики, она испытывала то же самое. Мистер М., у которого на глаза была надвинута шляпа, и Франц, обернувшийся к нам, чувствовали себя гораздо лучше.

Франц сказал:

— Представьте, что все человечество — это только один человек и его семья, живущие в доме на открытом пространстве посреди темного опасного леса, практически неизвестного и неисследованного. В любое время — работает ли этот человек, отдыхает ли, любит свою жену или играет с детьми — он всегда продолжает следить за этим лесом. Через какое-то время он становится достаточно богатым, чтобы нанять охранников, которые будут следить за лесом вместо него, людей, специально обученных лесной науке, то есть ваших экспертов, Глен. Человек начинает зависеть от них, он доверяется их суждениям, он с радостью готов признать, что каждый из них знает намного больше его о любом участке леса. Но что если однажды эта охрана придет к нему и скажет: «Послушайте, Хозяин, в действительности там вообще нет леса. Это всего лишь возделываемые нами фермерские земли, тянущиеся до конца Вселенной. Кстати говоря, леса там никогда и не было, Хозяин. Вы вообразили себе все эти черные деревья и заросшие травами тропы, поскольку боялись колдунов». Поверит им человек? Будут у него хоть малейшие основания, чтобы поверить? Или он просто решит, что нанятые им охранники, тщеславно гордящиеся своим ограниченным умением, стали жертвами иллюзии всеведения?

Тень от облаков была уже совсем близко — как раз на вершине небольшой горки, на которую мы почти поднялись. Франц Кинцман наклонился к нам поближе, прижавшись к спинке сидения, и успокаивающе произнес:

— Темный опасный лес все еще там, друзья мои. Вне пространства астронавтов и астрономов, вне темных и путанных сфер Фрейда и Юнга, вне сомнительных пси-сфер доктора Раина, вне областей, принадлежащих полицейским комиссарам, священникам и ученым, изучающим мотивации человеческого поведения, вне безумного, механического смеха… Совершенно неизвестное все еще там, а сверхъестественное и призрачное все так же таинственны, как и прежде…

«Фольксваген» въехал в четко очерченную тень облака. Повернувшись вперед, Франц нетерпеливым быстрым взглядом рассматривал открывшийся перед нами ландшафт, который, после того, как слепящее солнце скрылось за облаком, стал казаться шире, глубже и реальнее.

Почти сразу его взгляд сосредоточился на серой остроконечной вершине в долине каньона. Он похлопал мистера М. по плечу и указал ему рукой место для парковки — у края дороги рядом с горным кряжем, который мы пересекали.

Затем, когда мистер М. резко затормозил машину у обрыва, Франц приподнялся и, глядя поверх ветрового стекла, указал командным жестом на серую вершину, другой рукой призывая к молчанию.

Я взглянул на вершину. Вначале я не увидел ничего, кроме полудюжины округлых башенок серой скалы, поднимающихся над ощетинившейся лесом горой. Затем показалось, что раздражавший меня остаточный образ солнца — темный, пульсирующий, расплывчатый — обосновался там. Я сморгнул и поводил глазами, чтобы заставить его исчезнуть или хотя бы сдвинуться, так как он не мог быть ничем иным, как затухающим раздражением сетчатки моего глаза, зрительный образ которого совершенно случайно наложился на вершину горы.

Но шар не двигался. Он приник к вершине — темная, полупрозрачная пульсирующая сфера, — как будто его удерживало какое-то невероятное магнитное притяжение. Я поежился, чувствуя, как по всему телу пробежал холодок и как инстинктивно напряглись мышцы из-за осознания неестественной связи между пространством внутри моей головы и вне ее, из-за призрачной связи между тем, что человек видит в реальном мире и тем, что проплывает перед его глазами, когда он скрывает их в темноте. Я усиленно заморгал и затряс головой.

Бесполезно. Лохматый темный образ с тянущимися из него странными нитями прижимался к вершине, словно какая-то гигантская когтистая собравшаяся перед прыжком тварь.

Теперь она не исчезала, а становилась все темнее и темнее и даже начала чернеть. Нечеткие контуры заблестели черным блеском, и вся эта штука стала приобретать устрашающе отчетливые вид и форму, подобно тому, как очертания, которые мы видим в темноте, превращаются в лица, морды, маски, в зависимости от нашего меняющегося воображения. Хотя сейчас я ясно чувствовал, что не могу изменить направление формирования образа на вершине скалы.

Пальцы Вики до боли сжали мою руку. Не осознавая своих действий, мы оба приподнялись и наклонились вперед, ближе к Францу. Я ухватился руками за спинку переднего сидения. Только мистер М. не встал, хотя он тоже смотрел на вершину. Ники заговорила медленно, осевшим от напряжения голосом:

— Почему это выглядит как?..

Резким жестом растопыренной пятерни Франц велел ей замолчать. Затем, не отводя глаз от скалы, он сунул руку в боковой карман куртки и что-то подал нам.

Это были белые листочки бумаги и огрызки карандашей. Вики и я взяли их, затем нашему примеру последовал мистер М. Франц хрипло прошептал:

— Не говорите, что вы видите. Запишите это. Только ваши впечатления. Давайте, скорее. Это долго не продлится, я думаю.

Еще несколько секунд все мы смотрели, дрожащими каракулями описывая свои впечатления и ощущая внутренний трепет. По крайней мере, я знал, что я содрогнулся в какой-то момент, хотя не смог ни на секунду отвести глаз.

Затем для меня вершина внезапно стала голой. Я подумал, что тоже, вероятно, показалось и другим, так как плечи их ссутулились, а Вики напряженно выдохнула.

Какое-то время мы молчали, тяжело дыша, а затем принялись читать, передавая листки по кругу Все записи имели очень неряшливый вид, как обычно и бывает, если не смотришь на то, что пишешь, но помимо этого, особенно в записях Вики и моих собственных, в дрожи писавших пальцев ощущался страх.

Вики Квин: «Черный тигр, ярко горящий. Слепящий мех — или лоза. Клейкость».

Франц Кинцман: «Черная императрица. Сверкающий плащ из нитей. Визуальный клей».

Я (Глен Сибери): «Гигантский паук. Черный маяк. Паутина Притяжение взгляда»

Мистер М., чей почерк был самым твердым: «Я ничего не вижу. Кроме трех людей, уставившихся на голую серую скалу так, словно это врата ада».

Именно мистер М. первым поднял глаза. Наши взгляды встретились. Губы его искривились в подобии улыбки, которая выглядела кислой и неуверенной.

Немного погодя он сказал:

— Вы, конечно же, хорошо загипнотизировали своих молодых друзей, мистер Кинцман.

Франц спокойно спросил:

— Эд, вы объясняете то, что произошло, или то, что мы думаем, что это произошло, гипнотической суггестией[5]?

Тот пожал плечами.

— А чем же еще? — спросил он уже более весело. — У вас есть другое объяснение, Франц? Что-нибудь, что объяснило бы, почему это не сработало со мной?

Франц заколебался. Мне очень хотелось знать, предчувствовал ли он, что Это приближается (мне, по крайней мере, казалось, что он мог предчувствовать Это), и как он мог знать об этом, и случалось ли с ним раньше что-либо подобное. Объяснять происшедшее гипнозом было бы полным вздором.

Наконец, Франц покачал головой и твердо ответил:

— Нет.

Мистер М. пожал плечами и завел «фольксваген».

Никто из нас не хотел нарушать молчания. Ощущение сверхъестественного все еще не оставило нас и подавляло изнутри. Кроме того, свидетельства, оставленные на листках бумаги, были такими полными, параллелизм таким точным, убеждение, что это ощущение пережили и другие, таким твердым, что в первый момент у нас даже не возникло желания сравнивать записи.

Вики достаточно бесцеремонно, подобно людям, проверяющим то, в чем они практически уверены, осведомилась:

— «Черный маяк» — это значит, что свет был черным? Лучи тьмы?

— Конечно, — сказал я ей. А затем спросил, следуя ее манере:

— Твоя «лоза», Вики, и ваши «нити», Франц, похожи на образованные тонкими линиями искривленные плоскости или макеты пространств, которые можно увидеть в музеях математики? Нечто, связывающее центр с бесконечностью?

Они оба кивнули. Я сказал:

— Как моя паутина.

И на этом разговор на какое-то время оборвался.

Я достал сигарету, но потом, вспомнив, что курить здесь опасно, сунул ее в верхний карман. Вики начала:

— Наши описания… чем-то напоминают описания игральных карт… хотя ни одна из настоящих игральных карт… — Ее слова остались без ответа.

Мистер М. остановил машину в начале узкой подъездной аллеи, которая круто спускалась к дому. Отсюда была видна только плоская крыша, покрытая мелким гравием. Мистер М. вышел из машины.

— Спасибо, что подвезли, Франц, — сказал он. — Не забудьте позвонить мне — телефон снова работает, — если вдруг понадобится моя машина… или еще что-нибудь. — Он быстро посмотрел на нас с Вики и нервно усмехнулся:

— До свидания, мисс Квин, мистер Сибери. — Не… — Он запнулся и просто сказал: — Пока.

И затем быстро зашагал по аллее.

Конечно, мы догадывались, что он собирался сказать: «не надо вам больше видеть никаких черных тигров с восемью ногами и женскими лицами» — или что-то в этом роде.

Франц пересел на место водителя. Как только «фольксваген» тронулся, я понял, почему деловой, уравновешенный мистер М. вызвался вести машину по горной дороге. Франц не пытался вести старый «фольксваген» как спортивный автомобиль, но то, как он им управлял, напоминало именно эту манеру.

Он размышлял вслух:

— Единственное, что не дает мне покоя — почему Эд Мортенсон не видел Этого? Если, конечно, «видеть» — правильное слово.

Наконец-то я определился относительно фамилии мистера М. Это казалось небольшим триумфом. Вики сказала:

— Мне кажется, я знаю одну из возможных причин мистер Кинцман. Он не едет туда, куда едем мы.

II

Представьте себе южноамериканского паука птицееда, воплотившегося в человеческое обличье и наделенного почти человеческим разумом, и тогда у вас возникнет представление об ужасе, внушаемом этим отвратительным образом

М. Р. Джеймс «Альбом каноника Альберика».

Рим-Хауз находился в двух милях от дома мистера Мортенсона и располагался ниже дороги на склоне горы или, точнее сказать, скалы. К дому вела узкая подъездная дорога с бордюром из дикого камня, окрашенным в белый цвет. А сразу за ним начинался почти вертикальный обрыв высотой более сотни футов. С другой стороны был каменистый склон горы, местами покрытый растительностью, который отделял ее от горной дороги, резко вздымавшейся на этом участке вверх.

Где-то через сотню ярдов подъездная дорога расширялась и переходила в небольшое узкое горное плато или террасу, на которой и находился Рим-Хауз, занимавший около половины всего имеющегося пространства. Франц, ехавший вначале уверенно и быстро, притормозил «фольксваген», как только впереди появился дом, и таким образом мы могли рассмотреть открывшийся перед нами вид, пока медленно съезжали вниз.

Дом стоял на самом краю террасы, и обрыв здесь был даже круче, чем со стороны подъездной дороги На горном склоне находившемся на расстоянии двух футов от дома, виднелся большой участок невозделанной земли правильной геометрической формы, напоминавший чешуйку огромной коричневой циники. На нем почти ничего не росло. На самом верху склона белел ряд столбов линии электропередач, отмечавших дорогу, с которой мы съехали. Они находились так далеко, что соединявшие их провода нельзя было рассмотреть. Создавалось впечатление, что уклон горы составлял не менее сорока пяти градусов — такие склоны всегда выглядят невозможно крутыми, — им Франц сказал, что здесь не больше тридцати градусов и оползень полностью стабилизирован. Склон сильно обгорел около года назад во время локального пожара, почти добравшегося до дома, и, кроме того, совсем недавно случилось несколько небольших оползней, вызванных ремонтными работами на верхней дороге, что и объясняло отсутствие растительности.

Дом был длинный, одноэтажный, отделанный серой асбестовой плиткой Почти плоская крыша, выложенная серыми же пластинами из того же материала, имела небольшой уклон в сторону скалы, и, повторяя природный рельеф утеса, дом изгибался посередине, разделяясь таким образом на две равные секции или два угла, если можно так выразиться. Веранда без навеса, огражденная перилами (Франц называл ее «палубой»), огибала ближний угол дома, повернутый на север, и выступала на несколько футов над обрывом, высота которого здесь составляла не менее трехсот футов. Со стороны дома, обращенной к подъездной дороге, находилась вымощенная плитами площадка, достаточно большая, чтобы развернуть на ней машину. С противоположной, удаленной (и обрыва стороны дома имелся навес для автомобиля. Когда мы въезжали на площадку, послышался негромкий лязг тяжелой металлической плиты, закрывавшей аккуратную сточную канаву. Она тянулась вдоль подножья земляного склона, вбирая в себя полу, стекающую со склона и крыши дома во время нечастых, но с ильных зимних дождей, случающихся в Южной Калифорнии.

Франц развернул машину, и мы вышли. Парковка была проделана в четыре приема: поворот к углу дома, где начиналась «палуба», назад с резким поворотом (задние колеса едва не оказались в канаве), вперед с поворотом в противоположную сторону, пока передние колеса не остановились на краю скалы у металлического мостика, и, наконец, задом под навес — бампером прямо к двери, ведущей, по словам Франца, на кухню.

Франц повел нас к центру площадки, чтобы мы могли «смотреться прежде, чем войдем внутрь дома. Я обратил внимание, что некоторые из серых плит в действительности являлись частью самой скалы, проглядывавшей через тон слой почвы, из чего заключил, что терраса была не земля насыпью, созданной человеком, а каменистым плоским стулом горы. Это наблюдение придало мне уверенности, чему я был особенно рад, потому что другие впечатления и, скорее, ощущения, вселяли беспокойство.

Эти незначительные ощущения едва достигали порога сознания Не думаю, что я обратил бы на них внимание в другое время — я не считаю себя особенно чувствительным, но, сомнения, странное происшествие в пути взвинтило мои нерв Начать хотя бы с того, что в воздухе носился неприятный запах горелой ткани и чувствовался какой-то странный горький привкус меди. Не думаю, что я вообразил себе все это, поскольку Франц сморщил нос и стал водить языком по зубам. Затем появилось чувство, что нас слегка касаются легкие нити, и паутина, или, быть может, тонкая лоза, хотя мы стояли под открытым небом, и ближе тучи, находившейся не менее чем полумиле, над нашими головами ничего не было. И как толь» я это почувствовал — едва уловимое чувство, уверяю вас, — заметил, что Вики легко провела рукой по волосам — обычны: жестом, будто стряхивая надоедливого паучка. Все это врем мы разговаривали — Франц рассказывал нам о том, что пят лет назад недорого купил Рим-Хауз у наследника богатого любителя серфинга и спортивных машин, сорвавшегося с горы на повороте в каньоне Декер.

Наконец, тишина, которая воцарилась после того, как смолк шум мотора, донесла до нас звук едва слышимого дыхания. Я знаю, что звуки беспокоят всех, кто приезжает из города в деревню, но эти звуки были необычными Время от времени появлялся свист — слишком высокий, чтобы нормально восприниматься человеческим ухом, — и мягкое урчанье, едва слышимое, на нижнем пороге восприятия. Но наряду с этими, возможно, вымышленными, вибрациями трижды мне показалось, что я слышу свист камушков гравия, падающих с горы. Каждый раз я быстро переводил взгляд на склон, но ни разу не удалось заметить хотя бы малейший признак движения, хотя, конечно же, для этого мне пришлось бы осмотреть слишком большой участок.

Когда я в третий раз взглянул на склон, облака немного переместились и из-за туч выглянуло солнце. И тогда мне (голову пришла риторическая фигура: «Словно прицеливающийся золотой стрелок». Я поспешно отвернулся — больше не хотелось, чтобы перед моими глазами поплыли черные пятна. Затем Франц провел нас на «палубу» и через парадную дверь — в дом.

Я боялся, что все неприятные ощущения усилятся, когда мм попадем вовнутрь, — особенно запах горелого и ощущение невидимой паутины, — и потому очень обрадовался, обнаружив, что они, напротив, исчезли, словно изгнанные духом радушной, сочувственной, многосторонней, высокоцивилизованной личности Франца.

Комната, вначале узкая, поскольку часть пространства мим отведена под кухню, кладовку и маленькую ванную, затем расширялась до размеров здания. В ней не было голых стен — их скрывали полки, заполненные книгами, статуэтками археологическими находками и научным инструментарием. Тут были магнитофон, стереосистема, еще какие-то вещи. У внутренней стены стояли большой стол, шкаф для картотеки и подставка с телефоном.

Окна на «палубу» не выходили, но чуть дальше, там, где дом изгибался, светлело большое окно с видом на противоположную сторону каньона и скалистые горы, скрывавшие за собой Тихий океан. Прямо у окна стояла длинная кушетка, а сразу за ней — длинный стол.

Узкий коридор вел из конца гостиной к вершине второго угла дома, к двери, через которую можно было попасть на уединенную, покрытую травой площадку. Там можно было загорать или даже играть в бадминтон, если, конечно, кому-то достало бы смелости прыгать по ней, распугивая сидящих на краю обрыва птиц.

По одну сторону коридора находилась просторная спальня Франца и большая ванная комната в конце дома. Две двери на противоположной стороне коридора вели в маленькие спаленки, из окон которых открывался вид на каньон. Окна (пален драпировались тяжелыми портьерами. Франц мимоходом заметил, что эти комнатки принадлежали его мальчикам. По я с облегчением отметил, что в комнатах не осталось никаких вещей, напоминавших об их юных обитателях. Кстати говоря, в моем стенном шкафу висела какая-то женская одежда. Между этими двумя спальнями, предназначавшимися для Вики и меня, была дверь, которую можно было скрыть с обеих сторон на засовы. Сейчас дверь была не заперта, а лишь прикрыта. Это было хоть и незначительным, по типичным проявлением тактичности Франца. Он не знал пли, по меньшей мере, не осмеливался догадываться о наших с Вики взаимоотношениях и потому молчаливо предоставил возможность нам самим решать — как для нас будет лучше.

Кроме этого на всех дверях, выходивших в коридор, имелись прочные задвижки, — Франц свято верил в право гостей на уединение. В каждой комнате стояла небольшая вазочка, наполненная серебряными монетками. Они не были коллекционными — это были обычные современные американские деньги Вики это заинтересовало, и Франц объяснил, улыбаясь и осуждая себя за романтизм, что он следует старому обычаю испанской Калифорнии обеспечивать гостей удобной мелкой разменной монетой.

Ознакомившись с домом, мы вынули из «фольксвагена» наш багаж и провизию, которую Франц купил в Лос-Анджелесе. Франц легонько вздохнул, глядя на тонкий слой пыли, покрывшей все за месяц его отсутствия, и Вики настояла на том, чтобы мы все вместе энергично взялись за уборку дома. Франц согласился без особых колебаний. Думаю, мы все были не прочь поработать, чтобы стряхнуть ощущения сегодняшнего дня и почувствовать себя в привычном реальном мире, прежде чем вернемся к разговору о происшедшем. По крайней мере, мне Хотелось, чтобы все было именно так.

Убирать с Францем было легко. Он знал, что надо делать, но не был суетливым или мелочно требовательным Вики прелестно смотрелась в своем свитере, стильных брючках и модных сандалиях со шваброй и тряпкой в руках — она носила обычную современную женскую одежду с присущим только ей шиком. Ее стиль производил совершенно иное впечатление, нежели традиционное сочетание мрачной интеллектуальности с торжественной биологической женственностью.

Закончив, мы уселись на кухне за чашкой черного кофе. Но пить никому не хотелось. Мы сидели и прислушивались, как тушится на печи мясо.

— Вам, наверное, хочется знать, — начал без всякого предисловия Франц, — испытывал ли я здесь раньше какие-либо странные ощущения, знал ли, что что-то должно случиться, когда приглашал вас, и связано ли это явление — претензиозный термин, не правда ли? — с прошлым этой местности, или дома, или моим собственным, или же с тем, что происходит здесь сейчас, включая ракетные установки и научные исследования военных? И, наконец, есть ли у меня теория, объясняющая все это — подобно предположению Эда о гипнозе?

Вики кивнула. Он четко изложил то, о чем мы думали.

— Насчет того, о чем вы упомянули в конце, Франц, — сказал я. — Когда мистер Мортенсон впервые выдвинул это предположение, я подумал, что это совершенно исключено. Но теперь я не так уверен в этом. Не хочу сказать, что вы нарочно загипнотизировали нас, но ведь бывают случаи самогипноза, передающегося другим? По крайней мере условия для этого были подходящие: мы говорили о сверхъестественном, ярко светило солнце и его остаточные изображения привлекали внимание, а затем, когда мы вдруг оказались в ими, ни решительно указали на вершину, словно мы все должны были там что-то увидеть.

— Я не поверю в это ни на одну минуту, Глен, — убежденно сказала Вики.

— Я тоже в это не верю, — в тон ей сказал я. — Записи на листочках бумаги свидетельствуют о том, что у нас были исключительно одинаковые видения. А различия в описаниях делают их только более убедительными. Я представить себе не могу, где и когда раньше с нами могло случиться такое. И все же у меня мелькнула смутная мысль: может, это было сочетание гипнотического воздействия солнца и езды по автостраде? Франц, а какие ощущения были раньше у вас? Я уверен, что вы что-то чувствовали.

Он кивнул, потом посмотрел на нас задумчиво и сказал: Не думаю, что мне следует рассказывать об этом в деталях. Не потому, что я боюсь вашего скептицизма или чего-нибудь в этом роде, но просто потому, что если то же самое случится с вами, вы, вероятно, сочтете — и вполне справедливо, — что сработало внушение.

— И тем не менее, необходимо ответить на ваши вопросы, — продолжил он. — Что я сделаю кратко и в общих чертах. Да, странные ощущения появились у меня здесь впервые месяц назад. Некоторые напоминали те, что мы испытали сегодня днем, некоторые были совсем иными. Они не вписывались ни в одну фольклорную или оккультную теорию и так напугали меня, что я уехал в Лос-Анджелес, где прошел обследования у окулиста, психиатра и посетил несколько психологов, которым доверяю. Все они пришли к выводу, что я здоров и психически нормален и что с моими глазами тоже все в порядке. Через месяц я убедил себя, что все, что я видел и ощущал, было галлюцинацией — просто пошаливали нервы, что все происшедшее — следствие моего одиночества. Я пригласил вас обоих отчасти для того, чтобы избежать рецидива.

Однако вы не могли быть полностью уверены в этом, — заметила Вики. — У вас оказались припасенные заранее листочки бумаги и карандаши.

Франц усмехнулся, подтверждая точное попадание.

— Верно, — сказал он. — Я не мог не думать о том, что может снова произойти, готовился к этому Когда я попал в горы, мои мысли приняли другое направление То, что казалось невообразимым в Лос-Анджелесе, снова оказалось на грани возможного. Странно. Давайте выйдем на веранду — сейчас там прохладнее.

Мы взяли с собой наши чашки. На веранде действительно было прохладно. Большая часть дна каньона вот уже два часа находилась в тени, и прохладный поток ветра, поднимавшийся из долины, обдувал ноги. Как только я освоился с мыслью, что мы стоим на краю страшного обрыва, меня охватило какое-то восторженное состояние. Я развеселился. Вики, наверное, тоже. Она с показной отвагой перегнулась через перила и смотрела вниз. На дне каньона темнели деревья и кустарник. По мере того, как кустарник поднимался по противоположной стороне каньона, он становился все реже, а прямо напротив нас в темном теле горы пролегла складка более светлой породы, демонстрирующая скальный срез, как на картинке в учебнике геологии. Над этой складкой также рос подлесок, а за ним уступами к вершине утеса поднимались серые и желтые скалы, перемежающиеся черными провалами оврагов и пещер.

Склон за домом полностью скрывал заходящее солнце, но его лучи еще освещали вершину стены на противоположной стороне каньона. Тучи отнесло к востоку, несколько из них еще виднелось на горизонте. Западная часть неба была совершенно безоблачной.

Когда мы вышли на «палубу», вместо того, чтобы пребывать в беззаботном «обычном» настроении, я предпочел бы подготовиться к встрече со странными ощущениями. Но ничего такого не возникло. Как ни странно, это не придало мне бодрости духа, вопреки ожиданиям. Я заставил себя восхищаться пестрой стеной скалы напротив.

— Боже мой, какое счастье видеть такую красоту каждое утро, когда просыпаешься! — с энтузиазмом сказала Вики. — Здесь так легко ощутить объем воздуха и высоту неба.

— Да, в этом что-то есть, — согласился Франц.

А затем они возникли, эти почти незаметные ощущения, возникли так же исподволь, как и раньше — на пороге наших чувственных восприятий. Запах горелого полотна, горький резкий привкус меди, шипящий стук падающих призрачных камушков… едва заметные ощущения, как я назвал их про себя.

Я знал, что Вики и Франц чувствуют то же самое — оба они замолчали и замерли.

…А затем один из последних лучей солнца, отразившись от вершины утеса, где, вероятно, было обнажение кварцевых пород, золотой рапирой ударил мне прямо в глаза. Он ослепил меня, став затем на какое-то мгновение сверкающе черным, и мне показалось, что я увидел (хотя не так отчетливо, как черного всеведущего паука на вершине скалы) черный призрак, полный всклокоченной тьмы, которую можно увидеть разве что ночью под закрытыми веками. Призрак оврагами быстро скатился вершины, огибая обломки скал, и, погрузившись в конце концов в подлесок над светлой складкой скалы, исчез.

В это время Вики схватила меня за плечо, а Франц, бросив и на нас быстрый взгляд, снова повернулся к скале.

Это было странно. Я почувствовал испуг и в то же самое время нетерпение — словно мы находились на пороге каких-то тайн и чудес. Мы держали себя в руках. Фантастически тривиальный момент — никто из нас даже не пролил кофе!

Еще пару минут мы изучали стену каньона над складкой.

Затем Франц почти весело сказал:

— Время ужинать. Поговорим позже.

Я почувствовал облегчение и даже какую-то благодарность, что атмосфера дома тут же успокоила, сняла напряжение и подарила ощущение безопасности. Я знал, что дом был нашим союзником.

III

Когда видавший виды рационалист впервые пришел ко мне за консультацией, он так паниковал, что не только он сам, но даже я почувствовал, как дует ветер со стороны психиатрической лечебницы!

К. Г. Юнг, «Душа и символ».

Мы ели приготовленное Францем тушеное мясо с ломтями ржаного хлеба и кусочками светлого сыра, пока не наступила очередь фруктов и кофе. Затем, взяв еще ар одной чашечке, перешли в гостиную и устроились на длинной кушетке перед окном с видом на каньон. Небо еще освещалось лучами заката, по пока мы усаживались, они угасли. Вскоре на севере появилась и слабо замерцала первая звезда — очевидно, Дюбей.

— Почему черный цвет пугает? — опередила всех Вики.

— Ночь, — ответил Франц. — Хотя это спорно — является ли черное цветом или отсутствием цвета, просто основным сенсорным полем. И свойственно ли ему оказывать пугающее действие?

Вики кивнула, поджав губы.

Я сказал:

— Почему-то фраза «черные пространства между звездами» всегда вселяла в меня ужас. Я могу смотреть на звезды не думая об этом, но эта фраза всегда ставит меня в тупик.

Вики продолжила:

— Для меня самое страшное — это мысль о том, что повсюду начнут появляться чернильно-черные трещины. Вначале на тротуарах и стенах домов, затем на мебели, полах, машинах и вещах и, наконец, на страницах книг, на лицах людей и голубом небе. Чернильно-черные трещины и всепоглощающая тьма…

— Как будто Вселенная превратилась в гигантскую картину-головоломку, состоящую из отдельных кусочков? — высказал я предположение.

— Что-то вроде этого. Или в византийскую мозаику. Сверкающее золото и сверкающий черный цвет.

Франц сказал:

— Ваша картина, Вики, предполагает разрозненность, которую ощущаем все мы в современном мире. Семья, нации, классы и другие группы людей распадаются. Все меняется еще до того, как мы успеваем что-либо осознать. Смерть в рассрочку — или же разложение по этапам. Мгновенное рождение. Что-то возникает из ничего. Реальность заменяет фантастику так быстро, что невозможно осознать разницу между ними. Постоянно преследует ощущение дежа-вю — «Я уже был здесь — но когда, как?», и даже приходится смириться с возможностью того, что между событиями на самом деле нет никакой преемственности — только необъяснимые бреши. И, конечно, каждая брешь, каждая щель означают, что здесь рождается ужас.

— Это также предполагает фрагментацию знаний — кто-то назвал это именно так, — сказал я. — Мир слишком велик и сложен, чтобы его можно было познать целиком, а не отдельными частями. Слишком много для одного человека. Необходимы группы ученых, а потом еще и еще. У каждого из них — своя область, свой участок, свой фрагмент картины-головоломки, но между этими фрагментами находится ничейная земля.

— Верно, Глен, — возбужденно согласился Франц, — и сегодня, я думаю, мы попали на эту ничейную землю. — Затем он запнулся и робко, почти смущаясь, добавил:

— Знаете, когда-нибудь нам придется рассказать о том, что видели. Мы не можем позволить себе молчать из страха, что рассказанное нами изменит картину, которую видели другие, и исказит их впечатление. Ну, а насчет черноты фигуры, которую я видел (я назвал это «Черной императрицей», но слово «Сфинкс», пожалуй, более верное: эта фигура напоминала длинное тело тигра или змеи в ореоле ярких лучей черного солнца), — так вот, насчет черноты: она как ничто другое похожа на сияющую тьму, которую видят наши глаза в полном мраке.

— Это правда, — сказал я.

— Да, — эхом откликнулась Вики.

— Казалось, — продолжал Франц, — что Это — у меня в глазах, в моей голове и одновременно там, на горизонте — я имею в виду на вершине, что Это субъективно в моем сознании, но и объективно — в материальном мире… — Он заколебался и понизил голос: — Или в каком-то другом, более фундаментальном и менее организованном пространстве, чем пространство объективном) и субъективного… А в самом деле — почему бы и не быть каким-то другим пространствам, кроме тех, о которых мы знаем, — сказал он, будто оправдываясь. — Другим полостям, к которым ведут неисследованные коридоры огромной пещеры Вселенной? Человек попытался представить себе четыре или более измерений, но на что похоже пространство внутри атома или ядра? Или пространство между галактиками? Или за какой-нибудь галактикой? Я знаю, что вопросы, которые я ставлю, покажутся глупостью для большинства ученых, — эти вопросы не имеют смысла ни с практической точки зрения, ни с точки зрения соотнесения их с чем-то в окружающей нас реальности. Вот что скажут ученые. Но они же не смогут дать даже приблизительный ответ на вопросы: где и как существует пространство сознания? Как нервные клетки обеспечивают существование огромных пылающих миров внутренней реальности личности? Они скажут в свое оправдание (и по-своему это верно), что наука изучает лишь вещи, спорые можно измерить или увидеть. А кто способен измерить ими увидеть мысли? Однако сознание является той основой, в которой все мы существуем и откуда мы начинаемся, это основа, на которой зиждется наука, независимо от того, может ли она постичь эту основу. Поэтому считаю для себя позволительным поинтересоваться: не существует ли какого-то фундаментального пространства, соединяющего сознание и материю?.. И не находится ли то, что мы видели, в этом пространстве?

— Может, где-то существуют эксперты в этой области, и нам их не хватает? — серьезно сказала Вики. — Не ученые, а мистики и оккультисты. Горстка гениев в толпе шарлатанов. Книги некоторых из них в вашей библиотеке. Я узнала названия.

Франц пожал плечами.

— В оккультной литературе я никогда не встречал ничего, что имело бы отношение к делу. Вы знаете, оккультизм — точно так же как рассказы о сверхъестественных ужасах — является своего рода игрой. Как, впрочем, и большинство религий. Поверьте в игру, примите ее условия или предпосылки, и вы почувствуете волнующий трепет или то, к чему стремились. Примите мир духов, и вы увидите привидения и будете говорить с душами умерших, примите рай — и вы обретете надежду на вечную жизнь и утешение всесильного Бога, находящегося рядом с вами, примите ад — и получите дьяволов и демонов, если вы этого хотите, примите — продолжаю для того, чтобы уточнить свою мысль, — колдовство, друидизм, шаманство, магию или какие-то современные их вариации, и получите оборотней, вампиров, духов. Или поверьте в чудесную, сверхъестественную силу могилы, старинного дома или памятников, мертвой религии или старого камня с полуистершейся надписью — и вы получите те же внутренние ощущения. Но я думаю о таком виде ужаса — и, наверное, удивления, — который находится вне всякой игры, который является чем-то большим, нежели какая-либо игра, который не подчиняется никаким правилам, не соответствует никакой теологии, придуманной человеком, не склоняется ни перед какими амулетами или защитными ритуалами. Ужас, который мчится, невидимый, по миру и поражает людей без предупреждения, внезапно, точно так же (хотя он совсем другого порядка), как молния, или чума, или вражеская атомная бомба.

Чтобы защитить нас от этого ужаса, о котором человечество со всеми его знаниями до сих пор не может сказать ничего определенного, или хотя бы заставить нас забыть о нем, была создана вся наша цивилизация.

Я встал и подошел ближе к окну. На небе уже горело довольно много звезд. Я попытался рассмотреть выступ на скале, но мешали отражения на стекле.

— Может быть, и так, — сказала Вики. — Но у вас там есть пара книг, которые я все-таки хотела бы просмотреть. Мне кажется, они находились где-то за вашим столом.

— Как они называются? — поинтересовался Франц. — Я помогу вам найти их.

— А я пока прогуляюсь по «палубе», — произнес я как можно беспечней, направляясь в противоположный конец комнаты. Они не отозвались, но у меня было такое чувство, что они наблюдали за мной, пока я шел.

Как только я вышел за дверь — для чего потребовалось некоторое усилие воли — и неплотно прикрыл ее — для чего также понадобилось преодолеть себя, — я отметил следующее: во-первых, было гораздо темнее, чем я ожидал, так как окно гостиной располагалось под углом к «палубе» и звезды были здесь лишь единственным источником света; во-вторых, темнота действовала успокаивающе.

Причина этому, казалось, была ясна: ужас, пережитый мною, ассоциировался с солнцем, с его ослепительным светом Теперь я мог этого не бояться. Хотя, если бы кто-то невидимый зажег перед моим лицом спичку, эффект был бы просто потрясающим.

Я сделал несколько небольших шагов, вытянутыми руками ощупывая перед собой темноту на уровне перил.

Я подумал, что знаю, почему сюда вышел. Я хотел испытать свою отвагу перед лицом Этого, чем бы оно не оказалось: иллюзорным, реальным или каким-нибудь еще, внутри или вне нашего разума или способного существовать в обеих областях, как предполагал Франц. Но за всем этим, как я теперь понял, было начало какого-то очарования.

Мои руки коснулись перил. Я изучал темную сторону каньона впереди себя, нарочно отводя глаза в сторону и возвращая взгляд, как обычно делают люди, чтобы получше рассмотреть в темноте слабое мерцание звезды или неясные очертания предмета. Через какое-то время я уже смог рассмотреть огромный светлый выступ и некоторые скалы, расположенные над ним, но затем понял, что можно до бесконечности рассматривать разные темные очертания на этом выступе.

Я посмотрел вверх, на небо. Млечного Пути пока не было видно, но скоро он должен был показаться. Звезды сверкали удивительно ярко — чистое, небо в стороне от Лос-Анджелеса было просто усыпано ними. Я нашел Полярную звезду прямо и над темной вершиной передо мной, отыскал Большую Медведицу и Кассиопею. Я чувствовал бесконечность воздушного пространства, расстояния, разделяющего меня и звезды, и затем — как будто мое зрение обрело способность по моему желанию видеть во всех направлениях, пронзая твердь так же как и темноту, — у меня появилось сильное, растущее всепоглощающее чувство Вселенной вокруг. За мной лежала им пню округляющаяся часть земной сферы в сотню миль высотой, закрывая солнце. Африка находилась под моей правой ногой, Австралия — под левой, и было странно думать о спрессованном чудовищным давлением раскаленном добела веществе ядра планеты под прохладным покровом почвы, об ослепительно сияющем, размягченном металле или руде там, где нет глаз, чтобы это видеть, и нет даже миллионной доли дюйма свободного пространства, через которое мог бы пройти этот ослепительный, но заключенный в недра Земли, свет. Я почувствовал муки льда на холодных полюсах, я был сжатой водой морских глубин, пальцами поднимающейся лавы, сырой землей, двигающейся и волнующейся из-за бесконечного количества ищущих пищу корней и червей, роющих норы.

Затем в какой-то момент мне показалось, что я смотрю двумя миллиардами пар человеческих глаз и мое сознание, как горящий бикфордов шнур, бежит от разума к разуму. Еще несколько мгновений я смутно разделял ощущение слепого давления, напряжения миллиарда триллионов микроскопических частиц в воздухе, на земле, в кровяном русле человека…

Затем мое сознание стало перемещаться от Земли во всех направлениях, как расширяющаяся сфера из обладающего чувствами газа. Я оставил за собой пыльную безводную частицу, именуемую Марсом, я взглянул на Сатурн, окруженный огромными тонкими молочными кольцами из колотых, перемешанных, летящих ледяных глыб. Мое сознание пронеслось мимо холодного Плутона с его горькими азотными снегами. Я подумал, что люди похожи на растения, — одинокие маленькие островки разума и огромные черные расстояния отделяли их друг от друга.

Скорость расширения моего сознания стала бесконечной, и мой разум растворился в звездах Млечного Пути и других газовых скоплениях за ним — над ним, под ним, повсюду среди звезд надира и зенита, на триллионах и триллионах планет этих звезд я ощущал бесконечное многообразие осознающей себя жизни — обнаженной, одетой, покрытой мехом, закованной в панцирь или в виде свободно плавающих клеток, наделенной когтями, руками, щупальцами, клешнями, снабженной ресничками, вызванной движением воздуха или магнетизмом, любящей, ненавидящей, борющейся, отчаивающейся, фантазирующей…

На какое-то мгновение мне показалось, что все эти существа слились в неистово веселом, мучительно чувственном, чутком и нежном танце…

Затем настроение омрачилось, и существа распались на триллионы, триллионы и триллионы одиноких песчинок, разделенных навеки, ощущающих только холодную бессмысленность космоса вокруг них, с глазами, полными ожидания всеобщей смерти.

В то же время каждая безразмерная звезда представилась мне огромным солнцем, бьющим раскаленными лучами по платформе, где находилось мое тело, по дому за ней, по существам в доме и по моему телу тоже, старя их ярким блеском миллиарда пустых лун, кроша их в пыль за один сверкающий, ослепительный миг…

…Чьи-то руки осторожно коснулись моих плеч, и одновременно голос Франца произнес: «Спокойно, Глен». Я стоял без движения, хотя в какую-то секунду моя нервная система была на грани срыва. Затем я судорожно выдохнул из себя неначавшийся смех, повернулся и сказал вялым голосом человека, пребывающего в наркотическом опьянении:

— Я заблудился в своем воображении. В течение минуты, казалось, я видел все. А где Вики?

— Внутри. Листает «Символизм Таро» и еще какие-то книжки о таинствах гадальных карт и ворчит, что там нет предметных указателей. Но что значит «видел все», Глен?

Запинаясь, я попытался рассказать ему о своем «видении», но не смог передать и сотой его части. К тому времени, когда я закончил, я мог достаточно хорошо рассмотреть бледное пятно лица Франца на фоне темной стены дома, чтобы понять, что он кивнул.

— Вселенная нежит и пожирает своих детей, — прозвучала из темноты фраза. — Я думаю, что, читая книги, Глен, вы могли найти упоминания о кажущейся бесплодной теории, утверждающей, что вся Вселенная в каком-то смысле жива или, по меньшей мере, осознает себя. Жаргон метафизики содержит много ее названий, из коих самым распространенным является коспантеизм. Главная идея. этой теории в том, что Вселенная есть Бог, хотя мне слово «Бог» не кажется подходящим. Оно использовалось для обозначения слишком большого количества понятий. Если же настаивать на религиозном подходе, то ближе всего к сути дела лежат верования древних греков в Великого Бога Пана — таинственное божество природы, полуживотное, внушавшее ужас мужчинам и женщинам в глухих уединенных местах. Между прочим, среди других, менее ясных теорий, панпневматизм интересен мне больше всего: по убеждению старика Карла фон Хартмана, подсознательный разум является основной реальностью — это очень близко к тому, что мы обсуждали в доме по поводу возможности существования более фундаментального пространства, связующего внутренний и внешний миры и, возможно, обеспечивающего переход из ничего в ничто.

Когда он замолчал, я услышал слабый звук падения камушка, затем — другого, хотя больше никаких ощущений не появилось.

— Но как бы мы это не называли, — продолжал Франц, — там что-то есть, я чувствую это: что-то меньшее, чем Бог, но большее, чем коллективный разум людей — сила, власть, влияние, настроение вещей, нечто большее, чем субатомные частицы, что-то, осознающее себя, то, что выросло вместе со Вселенной и помогает придавать ей форму.

Он придвинулся ко мне так, что я увидел силуэт его головы на фоне усыпанного звездами неба, и в какой-то момент у меня возникла гротескная иллюзия, что эти слова произнес не он, а звезды.

— Я думаю, что есть такие воздействия, Глен. Атомы сами по себе не могут поддерживать горение внутренних миров сознания. Должны существовать притяжение из будущего и толчок из прошлого, чтобы мы могли продолжать движение во времени; над жизнью должен быть потолок разума, а под ней — пол материальной субстанции.

И вновь, когда его голос затих, я услышал шипящий звук падающего гравия — два камушка вместе, затем еще два. Я с беспокойством подумал о склоне горы за домом.

— И если эти воздействия существуют, — продолжал Франц, — я верю, что сегодня человек достаточно вырос в своем сознании, чтобы вступить с ними в контакт без ритуала или доктрины веры, если они вдруг решатся сделать шаг навстречу или хотя бы посмотреть в его направлении. Я думаю что они похожи на дремлющих тигров, Глен, которые урчат, спят и поглядывают на нас сквозь смеженные веки. Но иногда когда человек понимает, чего они хотят, они открывают глаза и приближаются к нему. Когда человек созревает для того чтобы понять, когда он обдумал возможность этого и, наконец, когда он перестает замечать защищающую его сознание болтовню человечества, они появляются перед ним.

Падение гравия, по-прежнему такое же слабое и как будто нереальное, сейчас участилось до ритма, похожего на — это сразу же пришло мне в голову — движение быстрыми шагами по вате. Каждый шаг смещал немного земли. Я увидел слабое недолгое свечение за головой Франца.

— Потому что все эти явления одного и того же порядка, Глен. Как ужас и удивление, о которых я говорил в доме. Как ужас и удивление, которые находятся вне всякой игры. Это мчится невидимым по миру и поражает без предупреждения, где захочет.

В это мгновенье тишину разорвал пронзительный душераздирающий крик, донесшийся с вымощенного плитами дворика между домом и подъездной дорогой. На секунду все внутри меня похолодело и сжалось, и я почувствовал, как перехватило дыхание. А затем я бросился на тот конец «палубы».

Франц метнулся в дом.

Я слетел с «палубы», почти упал, вскочил на ноги и остановился, внезапно растерявшись и не зная, что делать.

Здесь, в темноте, ничего не было видно. Споткнувшись, я потерял ориентацию и в какое-то мгновенье даже перестал понимать, где склон горы, дом и край утеса.

Я слышал Вики — я думал, что это должна была быть Вики, — слышал, как она напряженно задыхалась и всхлипывала. Но в каком направлении она находилась — было не ясно. Казалось лишь — где-то впереди, а не за мной.

Затем я увидел прямо перед собой примерно полдюжины тонких близко расположенных друг к другу, тянущихся вверх столбиков, которые можно было бы описать как еще более густую сверкающую черноту. Они выделялись на фоне ночной тьмы как черный бархат на фоне черного фетра. Они были слабо видны, но вполне реальны. Я следил, как они тянутся к звездному небу, почти невидимые, как черные провода. Они заканчивались высоко наверху в сгустке тьмы размером с луну, который удавалось рассмотреть лишь потому, что он заслонял собою звезды.

Черная сфера покачивалась, и это вызывало колебания столбиков — хотя если бы они могли свободно двигаться, я назвал бы их ногами.

В нескольких шагах от меня открылась дверь, и луч света ударил во двор, осветив полосы плит и начало подъездной дороги.

Франц вышел из кухни с мощным электрическим фонарем в руке. Все вокруг стало на свои места.

Свет фонаря обежал склон, на котором ничего не было, и передвинулся к краю утеса. Когда луч добрался до того места, где я видел черные ноги-ленты, он остановился. Там не было никаких столбиков, ног или лент Там была Вики. Тело ее раскачивалось, как будто она с кем-то боролась, спутанные пряди темных волос закрывали лицо, искаженное ужасом, локти были прижаты к телу, а кисти рук, вывернутые ладонями наружу, словно отталкивали сжимающиеся вокруг нее прутья узкой клетки. Уже через секунду напряжение оставило ее, как будто то, с чем она боролась, исчезло. Она покачнулась и сделала несколько нетвердых шагов к краю обрыва. Это привело меня в чувство, и я бросился к ней. Когда она была уже на самом краю, я схватил ее за запястье и рванул к себе. Она не сопротивлялась. То, что она направилась к обрыву, было случайностью, а не попыткой самоубийства. Она взглянула на меня — одна сторона ее побледневшего лица подергивалась — и назвала меня по имени. Я слышал, как глухо стучало мое сердце. Франц закричал нам из проема двери: — Скорее внутрь!

IV

Но третья Сестра, которая младше всех — тсс! О ней говорят только шепотом! Ее королевство невелико — иначе жизнь прекратила бы свое существование; но она безраздельно властвует в своем королевстве. Ее голова, увенчанная зубчатой короной-башней, как у богини Кибелы[6], недостижима взору человека. Она не склоняет головы, ее глаза смотрят с такой высоты, что могли бы быть не видны на расстоянии, но эти глаза нельзя укрыть… Ее движение невозможно предугадать, ее шаги подобны прыжкам тигрицы. У нее нет ключей — поэтому, хотя она и редко появляется среди людей, она штурмом врывается в двери, в которые ей и так позволили бы войти: Имя ее Mater Tenebrarum — Богородица Тьмы.

Т. де Кинси, «Suspira de Profudis».

Едва мы завели Вики обратно в дом, как она тут же пришла в себя и захотела рассказать, что произошло. Она вела себя пугающе уверенно, заинтересованно, почти весело, как будто какая-то защитная дверь ее разума захлопнулась перед реальностью всего случившегося.

В какой-то момент она даже сказала: «Все-таки это могли быть случайные звуки и образы, соединившиеся с каким-то сильным гипнотическим воздействием. Так, однажды ночью я видела ночного грабителя, стоявшего у стены за моей кроватью. Я видела его в темноте так четко, что могла описать даже подрезанные усики и опущенное веко… а потом наступивший рассвет превратил его в темное пальто и желтый шарф, которые моя соседка по комнате накинула на плечики и повесила на гвоздь у моей постели». Потом Вики рассказала мам, что, просматривая книги, услышала вдруг звуки падения гравия. Некоторые из камушков, казалось, тихо стучали по задней стене дома, и тогда она через кухню вышла во двор, чтобы посмотреть, что происходит.

Ощупывая перед собой дорогу, она прошла несколько шагов от «фольксвагена» к центру площадки и, взглянув на склон, тут же увидела, как по нему движется невероятно высокий тонкий призрак, который она описала как гигантского паука-сенокосца высотой с десять деревьев. «Вы ведь знаете сенокосцев? Совершенно безобидных, жалостливо хрупких паучков, похожих на маленький коричневый шарик с восемью согнутыми ножками-ниточками?»

Несмотря на темноту, она видела его совершенно отчетливо благодаря тому, что «он был черным и излучал черное мерцание». Только однажды он полностью исчез в лучах фар машины, проезжавшей поворот горной дороги над склоном (думаю, что свет фар и был тем самым слабым свечением, которое я заметил с «палубы»). Но когда свет фар исчез, гигантский черный мерцающий паук появился снова.

Она была поражена, испытывала огромное любопытство и не почувствовала испуга до тех пор, пока это существо быстро не приблизилось к ней и не начало сдвигать свои черные мерцающие «ноги», до тех пор, пока она не поняла, что очутилась в узкой клетке, образованной этими «ногами».

А затем, когда она обнаружила, что эти «ноги» вовсе не такие уж тонкие и иллюзорные, как ей представлялось, когда она почувствовала их колючие прикосновения к своим рукам, телу, лицу, она внезапно закричала и начала бороться.

— Пауки сведут меня с ума, — закончила она. — У меня было такое чувство, что меня всосет в черный мозг, ждущий меня наверху. Не знаю почему, но тогда я подумала, что это черный мозг.

Франц какое-то время молчал, а затем начал медленно говорить, останавливаясь время от времени.

— Я не думаю, что был достаточно внимателен и предупредителен, пригласив вас сюда. Совсем наоборот. Кстати, даже если бы я тогда и не верил в то, что… Как бы там ни было, я чувствую свою вину. Послушайте, вы могли бы взять «фольксваген» прямо сейчас… Или я мог бы вас отвезти и…

— Мне кажется, я понимаю, к чему вы клоните, мистер Кинцман, и по какой причине, — рассмеявшись, сказала Вики и встала. — Но лично мне достаточно волнений одной ночи, и нет ни малейшего желания в дополнение к этим впечатлениям наблюдать за привидениями в свете фар нашей машины в течение двух ближайших часов. — Она зевнула. — Я отправляюсь баиньки в шикарную комнату, которую вы любезно мне предоставили. Причем — сию же минуту. Спокойной ночи, Франц, Глен.

Не говоря больше ни слова, она направилась в спальню и закрыла за собой дверь. Франц тихо сказал:

— Я полагаю, вы понимаете, что я говорил это серьезно, Глен? Возможно, это самый лучший вариант.

Я ответил:

— У Вики сейчас действует какая-то внутренняя защита. Для того, чтобы заставить ее сейчас покинуть Рим-Хауз, нам пришлось бы разрушить эту защиту, а это было бы несправедливо.

Франц сказал:

— Может, лучше уж несправедливость, чем то, что может случиться здесь этой ночью.

Я возразил:

— До сих пор Рим-Хауз служил нам хорошей защитой. Он не впускал сюда Это.

Он сказал:

— Но он впускал сюда шаги, которые слышала Вики. Я, вспомнив свое видение Космоса, ответил:

— Но Франц, если мы столкнулись с тем самым воздействием, о котором думаем, то мне кажется достаточно глупым воображать, что расстояние в несколько миль или несколько ярких огней защитят нас от его власти лучше, чем стены дома.

Он пожал плечами:

— Этого мы не знаем. Вы видели, что произошло, Глен? Я, например, держал фонарик, но ничего не заметил.

— Все, как описала Вики, — заверил я его и рассказал свою историю. — Если все это и было гипнозом, то достаточно причудливой его вариацией.

Я прикрыл глаза и зевнул. Внезапно я почувствовал себя очень вяло — по-видимому, наступила реакция. Я закончил:

— Когда это происходило, и позже, когда мы слушали рассказ Вики, мне иногда казалось, что я хочу вернуться в привычный, хорошо знакомый мне мир с привычной водородной бомбой, висящей над моей головой, и со всеми его прочими прелестями.

— А вы не были в то же время зачарованы? — настойчиво спросил Франц. — Не захотелось ли вам узнать больше? Не пришло ли вам в голову, что вы видите что-то исключительно странное и вам представился шанс понять Вселенную, по крайней мере, познакомиться с ее неведомыми властителями?

— Не знаю, — сказал я устало, — в общем-то, да.

— Но как Это выглядело в действительности? Что это за существо, если так можно выразиться?

— Я не уверен, что вы подобрали правильное слово. — Мне было сложно сосредоточиться, чтобы отвечать на его вопросы. — Это не животное. Это даже не разум в нашем с вами понимании. Скорее всего это похоже на те признаки, которые мы видели на вершине и на скале каньона. — Я пытался придать стройность своим уставшим мыслям. — Это что-то на полдороге между реальностью и символом. Если то, что я сказал, вообще что-нибудь означает.

— Но не были ли вы зачарованы? — повторил Франц.

— Не знаю, — ответил я, с усилием поднимаясь на ноги. — Послушайте, Франц, я слишком устал, чтобы продолжать размышлять. Сейчас мне очень трудно говорить обо всем этом Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Глен, — ответил он, когда я уже направлялся в спальню. И все.

Когда я уже почти разделся, мне пришло в голову, что внезапная сонливость могла быть защитной реакцией моего разума на необходимость справиться с чем-то неизвестным, но даже эта мысль не вывела меня из оцепенения.

Я одел пижаму и погасил свет. А затем дверь в спальню Вики отворилась — в светлой ночной рубашке она стояла на пороге.

Перед тем как ложиться спать, я думал зайти посмотреть, как там дела, но затем решил, что если она уже уснула, это будет для нее лучше всего, и любая попытка заглянуть к ней может разрушить ее внутреннюю защиту.

Но сейчас, глядя на выражение ее лица, освещенное горевшей в комнате лампой, я понял, что защиты больше не существует.

В то же самое мгновение мое собственное чувство защищенности — мнимая сонливость — исчезло.

Вики закрыла за собой дверь, мы подошли друг к другу и, обнявшись, тихо стояли так некоторое время. Потом мы легли на постель под окном, через которое виднелись звезды.

Вики и я были любовниками, но сейчас в наших объятиях не было ни тени страсти. Мы были просто двумя людьми, не столько перепуганными, сколько пребывающими в состоянии благоговейного страха, ищущими успокоения и поддержки друг в друге.

Не то чтобы мы надеялись обрести безопасность или защиту — вставшее перед нами было слишком всесильно, — просто хотелось знать, что ты не один и кто-то разделит с тобой то, что может случиться.

Нам даже в голову не приходило искать временного спасения в любви, чтобы закрыться ею от опасности. Эта опасность была слишком сверхъестественной, чтобы уйти от нее таким простым образом. В какой-то момент тело Вики показалось мне абстрактно, отвлеченно прекрасным. Эта красота имела к желанию такое же отношение, как красота цвета надкрыльев насекомого, или изгиб дерева, или сияние снежного поля. И тем не менее я знал, что внутри этого странного тела находится друг.

Мы не говорили ни слова. Нам было сложно, а иногда и невозможно подобрать слова, чтобы выразить мысли. Кроме того, мы боялись даже пошевелиться — как две маленькие мышки, прячущиеся в пучке травы, мимо которого, принюхиваясь, идет кот.

Чувство чего-то присутствующего вокруг нас и над Рим-Хаузом было очень сильным. Теперь Это погружалось и в Рим-Хауз тоже, потому что все слабые ощущения надвинулись на нас, словно неосязаемые снежные хлопья: темный вкус и запах горелого, трепещущая паутина, крики летучих мышей, биение волн и снова легкое падение гравия.

А над всем этим довлело присутствие чего-то, связанного со всем Космосом тончайшими черными волокнами, не мешающими движению и жизни небесных сфер.

Я не думал о Франце. Я не думал о том, что случилось сегодня, хотя время от времени ощущал какое-то беспокойство…

Мы просто неподвижно лежали и смотрели на звезды. Минута за минутой, час за часом. Временами мы, должно быть, засыпали, по крайней мере, я — хотя, вероятно, лучше было бы назвать это впаданием в беспамятство, ибо этот сон не был отдыхом, а пробуждение от него было просто возвращением к темной боли и холоду.

Уже прошло довольно много времени, когда я обнаружил, что вижу часы в дальнем углу комнаты, и подумал, что это оттого, что у них светящийся циферблат. Стрелки показывали три часа. Я нежно повернул голову Вики в направлении часов, и она кивнула, подтверждая, что тоже их видит.

Звезды были единственным, что удерживало нас от сумасшествия в мире, который мог рассыпаться в пыль от самого слабого дыхания того, что здесь присутствовало.

Сразу после того, как я заметил часы, со звездами стало что-то происходить.

Вначале их свет приобрел фиолетовый оттенок, который незаметно перешел в голубой, а потом — в зеленый.

Краешком сознания я поинтересовался: какой туман или пыль, находящиеся сейчас в воздухе, могли вызвать эти изменения? Звезды стали тускло-желтыми, затем оранжевыми, после этого темно-багровыми и, наконец, погасли подобно последним искрам над потухшим очагом.

Мне в голову пришла безумная мысль, что все звезды покинули Землю, удаляясь от нее с такой невозможной скоростью, что свет их лучей перешагнул невидимый глазу диапазон.

Казалось, что мы должны были очутиться в полной тьме, но вместо этого обнаружилось, что и мы сами, и все вещи вокруг нас испускают слабое сияние. Я подумал, что это первые признаки рассвета. Кажется, так же думала и Вики. Мы оба посмотрели на часы. Еще не было половины пятого. Мы смотрели на медленно движущийся конец минутной стрелки. Затем я снова перевел взгляд в окно. Оно не было призрачно-бледным, как это бывает на рассвете, оно выглядело — я понял, что Вики тоже смотрит в окно, по тому, как она судорожно сжала мою руку — оно выглядело как абсолютно черный квадрат в рамке белого мерцания.

Я никак не мог объяснить себе это мерцание — оно было похоже на свечение циферблата часов, но не было бледнее и белее. Более того, все вещи и предметы, излучавшие его, напоминали образы, которые возникают перед глазами человека в полной темноте, когда он хочет, чтобы яркие искры, пробегающие по сетчатке глаз, слились с ожидаемыми, узнаваемыми формами; создавалось впечатление, что темнота выплеснулась из наших глаз в комнату и мы видим друг друга и все, что нас окружает, не при помощи света, а благодаря нашему воображению. С каждой секундой возрастало ощущение чуда от того, что мерцание вокруг нас еще не превратилось в пенящийся хаос.

Мы следили, как стрелка часов передвинулась к пяти. Мысль о том, что на улице начало светать, но что-то заслоняет от нас свет утра, встряхнула меня, я почувствовал, что могу двигаться и говорить, хотя ощущение присутствия чего-то нечеловеческого и неживого было таким же сильным, как и прежде.

— Нам нужно постараться вырваться отсюда, — прошептал я.

Пройдя по спальне, как мерцающее привидение, Вики взялась за ручку двери своей комнаты. Я вспомнил, что у нее остался не выключенным свет.

Проем двери, которую открыла Вики, не осветился. В ее спальне было совершенно темно.

«Сейчас починю», — подумал я и включил лампу у своей кровати. Моя комната погрузилась в полную темноту. Я даже не видел циферблата часов. Свет стал тьмой. Белое стало черным.

Я выключил свет, и мерцание возникло снова. Я подошел к Вики, стоящей в дверях, и шепнул, чтобы она выключила свет у себя в комнате. Затем я оделся, ощупью находя свои вещи, не доверяя трепещущему призрачному свету, который словно бы находился у меня в мозгу, готовый вот-вот исчезнуть.

Вики вернулась одетой. У нее в руках была сумка, с которой она приехала. Я внутренне восхитился ее самообладанием — она даже не забыла взять вещи, — но сам не сделал попытки собрать свои.

— В моей комнате очень холодно, — сказала Вики.

Мы вышли в коридор. Я услышал знакомый звук — вращали диск телефонного аппарата. Потом я увидел высокую серебряную фигуру, стоящую в гостиной. Только через мгновенье я сообразил, что это Франц в ореоле мерцающего света. Я услышал, как он повторяет:

— Алло, девушка! Девушка!

Мы подошли ближе. Все еще держа трубку у уха, он взглянул на нас. Затем положил трубку и сказал:

— Глен. Вики. Я пробовал дозвониться Эду Мортенсону, узнать, не произошло ли у него что-то со звездами или еще чего-нибудь. Но не могу дозвониться. Может, у тебя получится связаться с телефонисткой, Глен?

Он набрал цифру и передал трубку мне. Я не слышал ни гудков, ни длинного зуммера, а только звук, похожий на шум ветра.

— Алло, девушка? — сказал я, но ответа не было — лишь все тот же звук.

— Подожди, — мягко сказал Франц.

Должно быть, прошло около пяти секунд, прежде чем мой собственный голос вернулся ко мне, раздавшись в трубке телефона. Он звучал очень тихо, почти утопая в тоскливом шуме ветра — как эхо, доносящееся с края Вселенной.

— Алло, девушка?

Когда я клал телефонную трубку на рычаг, мои руки тряслись.

— Радио? — поинтересовался я.

— Тот же шум ветра, — ответил Франц.

— Все равно нам надо попытаться выбраться отсюда, — сказал я.

— Полагаю, что так, — сказал он, двусмысленно вздохнув. — Я готов, давайте.

Когда, следуя за Францем и Вики, я вышел на «палубу», чувство присутствия Чего-то усилилось. Снова появились прежние ощущения, но теперь они были более сильными: я чуть не захлебнулся первым же глотком воздуха — вкус и запах горелого был очень резким, мне захотелось разорвать сразу же опутавшую меня паутину, неосязаемый ветер громко стонал и свистел, звук падающего гравия напоминал шум речной стремнины. И все это происходило почти в абсолютной темноте.

У меня возникло желание бежать, но Франц шагнул вперед к блестящим перилам. Я взял себя в руки.

Стена скалы напротив нас мерцала неясными очертаниями. Но с неба на скалу наступала непроглядная тьма. «Чернее черного», — подумал я. Эта тьма повсюду пожирала мерцание, затмевая его с каждой секундой. А вместе с тьмой приходил холод. Он покалывал тело тоненькими иголочками.

— Глядите, — сказал Франц. — Это рассвет.

— Франц, нам надо ехать, — сказал я.

— Сейчас, — мягко ответил он. — Идите вперед. Заводите машину. Выезжайте на середину площадки. Там я присоединюсь к вам.

Вики взяла у него ключи от машины. Она водила «фольксваген» и раньше. Света мерцающего свечения было все еще достаточно, хотя я доверял ему еще меньше, чем прежде. Вики завела мотор и автоматически включила фары. Двор и подъездная дорога погрузились во тьму. Тогда она отключила свет и выехала на середину площадки.

Я оглянулся. Хотя воздух был напитан чернотой от света ледяного солнца, я все еще четко видел мерцающие контуры фигуры Франца. Он стоял на прежнем месте, только наклонился вперед, будто напряженно вглядываясь во тьму.

— Франц, — громко позвал я, пытаясь перекричать призрачно завывающий ветер и грохот гравия. — Франц!

Прямо из-за каньона перед лицом Франца, нависая и склоняясь к нему, возник сияющий черный призрак с тянущимися из нею нитями. Он мерцал не призрачным светом, а самой темнотой, и выглядел то ли как гигантская кобра с раздувающимся капюшоном, то ли как мадонна в накинутом покрывале, то ли как огромная многоножка, то ли как гигантская, закутанная в плащ фигура богини Баст[7] с кошачьей головой, то ли как все это сразу или ничего из этого. Я увидел, как серебрящаяся фигура Франца начала распадаться и вспениваться. В тот же самый момент темный призрак опустился вниз и обволок его, подобно пальцам огромной руки в черной шелковой перчатке или лепестками исполинского закрывающегося черного цветка.

Я почувствовал себя подобно человеку, который бросает первый ком земли на гроб своего друга. Хриплым голосом я велел Вики ехать.

Когда «фольксваген» стал подниматься по подъездной дороге, я подумал, что мерцание почти исчезло. По крайней мере, его света было недостаточно, чтобы видеть, куда мы едем.

Вики ехала быстро.

Звук падающих камней все нарастал, заглушая неосязаемый ветер и шум мотора. Он стал похожим на раскаты грома. Я чувствовал, как под колесами машины дрожит земля.

Зияющая пропасть открывалась нам со стороны каньона. Какое-то время казалось, что мы едем в завесе густого дыма, затем внезапно Вики стала тормозить, мы свернули на дорогу, и яркий свет утра почти ослепил нас.

Но Вики не остановилась, и, поскольку она сделала полный поворот, мы ехали сейчас по трассе каньона.

Нигде не было и следа тьмы. Грохот, от которого содрогнулась земля, замирал. Мы подъехали к повороту дороги на вершину склона, и Вики остановила машину.

Вокруг возвышались остроконечные холмы. Солнце еще не встало над ними, но небо было уже светлым. Мы посмотрели вниз на склон. Вся земля сползла с него, громадная пыльная туча поднималась волной со дна каньона.

Смятый холм земли сполз почти до самого края стоявшего, как прежде, утеса, укрыв его, словно гладкое одеяло: поверхность свежей земли не имела никаких возвышенностей, разрывов, и ничего не выступало над ней. Все было снесено оползнем.

Это был конец Рим-Хауза и Франца Кинцмана.

A Bit of the Dark World

Перевод С. Колесник, Н. Колесник

Фриц Лейбер

СТОЛ, ПОЛНЫЙ ДЕВЧОНОК

Да, я сказал — девчонок-призраков, и притом весьма соблазнительных. Лично я в жизни не встречал никаких других призраков, кроме как соблазнительных, хотя повидал их достаточно, скажу я вам. Но то, о чем я хочу рассказать, случилось ночью, разумеется — в темноте, и помог мне в этом выдающийся (и я бы добавил — печально известный) психолог. Мягко говоря, это был интересный опыт жизни, познакомивший меня с неизвестной областью психофизиологии, однако теперь я не захотел бы его повторить ни за какие коврижки.

Но ведь предполагается, что привидения вызывают испуг? Но, а кто когда-либо утверждал, что не пугает секс? Да он просто ужасает новообращенных, мужчин или женщин, и не верьте тому, кто станет доказывать вам, будто это не так. Прежде всего секс пробуждает в человеке подсознательное, а это — далеко не райский уголок. Секс — это сила и ритуал, являющиеся основной, первичной субстанцией; пещерный человек, пещерная женщина, живущие в каждом из нас, более реальны, нежели карикатуры на них. Именно секс лежал в основе колдовской религии, а шабаши были ни чем иным, как сексуальными оргиями. Вспомним ведьму — весьма соблазнительное создание. То же самое — привидение.

В конце концов, что есть призрак, в соответствии со всеми общепринятыми канонами, как не оболочка человеческого существа — оживленная кожа? А кожа — это секс. Это прикосновение, граница, маска плоти.

Я узнал об этом, общаясь с печально знаменитым психологом доктором Эмилом Слайкером. В тот первый и последний вечер, когда мы познакомились в Каунтерсайн-Клубе, вначале он не говорил о признаках. Он был здорово пьян и рисовал какие-то знаки в лужице пролитого мартини. Он улыбнулся и сказал:

— Послушайте, как бишь вас… ах, да, Карр Макей, мистер Джастин, собственной персоной. Так вот, послушайте Карр, у меня в конторе, здесь, в этом здании, есть стол, полный девчонок. И всем им необходимо внимание. Давайте поднимемся наверх и посмотрим.

И тут же мое безнадежно наивное воображение нарисовало яркую картину: стол, внутри которого копошатся девчонки высотой в пять-шесть дюймов. Они не были одеты (в моем воображении никогда не возникают одетые девушки, разве что для создания особого эффекта), но выглядели так, словно сошли с рисунков Генриха Клея или Малона Блейна. Это были в буквальном смысле слова Венеры из жилетного кармана — дерзкие и энергичные. В данный момент они пытались совершить массовый побег из стола. С помощью пары пилочек для ногтей они уже вырезали люки, ведущие из одного выдвижного ящика в другой, и теперь могли свободно перемещаться повсюду. Одна группка сооружала паяльную лампу из пульверизатора и горючей жидкости, добытой из зажигалки. Другие пытались изнутри провернуть ключ, используя щипцы в качестве гаечного ключа. И все они срывали и уничтожали маленькие буковки (для них они были большими), составлявшие надпись «Вы принадлежите доктору Эмилу Слайкеру».

…Мой разум, свысока взирающий на мое воображение и отказывающийся иметь с ним что-либо общее, изучал Слайкера и следил за тем, чтобы я вел себя по отношению к доктору с должным почтением — как будущий ученик дьявола. Кажется, алкоголь расслабил его до того состояния, в котором мне и хотелось его видеть, — хвастливого снисхождения. Слайкер, толстяк, то и дело с шумом втягивающий в себя воздух, был лысеющим блондином примерно пятидесяти лет, светлокожим, с волевыми морщинками вокруг глаз и у ноздрей. На его лице постоянно присутствовала маска «я-го-тов-для-фотографов» — верный признак того, что человек привык к известности. Он имел слабое зрение — на это указывали темные очки, — что не мешало ему постоянно пристально смотреть на кого-то раздевающим или запугивающим взглядом. Впрочем, я обнаружил, что слух его также плох, ибо он не расслышал, как приблизился бармен, и вздрогнул, лишь заметив белую тряпку, протянутую к лужице мартини. Эмил Слайкер — почетный доктор нескольких европейских университетов, бескомпромиссный, как вороненая сталь, автор фельетонов на тему кино; человек, заработавший такой престиж, какой только возможно заработать на полуругательном слове «психолог»; исследователь-медиум, опередивший на несколько скачков (таинственных и потому обсуждаемых молвой) Вильгельма Райха с его Органом и Раина с его экстрасенсорным восприятием; психолог, консультирующий восходящих звезд и других дамочек при деньгах и исключительно ловко преподносящий блюдо под названием «гуляш из психоанализа, мистики и магии» — шедевр нашей эры. И, наконец, по моим предположениям, чрезвычайно удачливый шантажист. Подлец, которого следовало принимать всерьез.

Подлинная цель моего общения со Слайкером, о которой, как я надеялся, он еще не подозревал, состояла в том, чтобы предложить ему сумму, достаточную для покупки небольшого роскошного лайнера, в обмен на пачку документов, которыми он шантажировал Эвелин Кордью, являвшуюся в настоящее время цветом-всего-пантеона богинь секса.

Я работал на другую кинозвезду — Джеффа Крейна, бывшего мужа Эвелин, но отнюдь не «бывшего» в тех случаях, когда необходимо было защищать ее. Джефф сказал, что Слайкер на прямую не клюнул, что он болезненно подозрителен, как может быть подозрителен лишь психолог, и что мне вначале придется с ним подружиться. Подружиться с параноиком!

Так вот, ради того, чтобы добиться этой сомнительной и небезопасной чести, я и сидел теперь в Каунтерсайн-Клубе, почтительно кивая в знак молчаливого согласия на предложение Мастера и нерешительно спрашивая: «Девочкам требуется внимание?»

Он одарил меня улыбкой сутенера, либо человека, у которого все схвачено, и сказал. «Конечно, женщинам необходимо внимание, какие бы формы они не обретали. Подобно жемчужинам, хранящимся в сейфе, они тускнеют и теряют блеск, если вблизи нет теплой человеческой плоти. Допивайте».

Он проглотил оставшийся мартини — лужица к тому времени была вытерта, и черная поверхность стойки вновь заблестела, — и мы удрали, не особенно споря по поводу оплаты счетов: я думал, это придется сделать мне, но, видимо, не был достаточно близким ему человеком, чтобы удостоиться такой чести.

Так уж совпало, что я настиг Эмила Слайкера именно в Каунтерсайн-Клубе Вообще-то, это было доходное предприятие, призванное дарить посетителям роскошь, уединение и безопасность. Особенно безопасность: я слышал, что телохранители Каунтерсайн-Клуба сопровождают даже трезвых клиентов, отправляющихся домой поздно вечером в одиночестве или с проститутками, но не верил в это, пока прилично одетый и безусловно, хорошо вооруженный молчаливый детина не поднялся вместе с нами в лифте в полуночной тишине административного здания, распрощавшись лишь у двери доктора Слайкера. Конечно, я и мечтать не мог о том, чтобы проникнуть в Каунтерсайн-Клуб самостоятельно: и потому Джеф снабдил меня пропуском — иллюстрированным изданием «Джастин» маркиза де Сада, поля которого пестрели комментариями всемирно известных психоаналитиков. Я послал эту книгу Слайкеру вместе с запиской, изобилующей витиеватыми выражениями типа «я восхищен вашей работой в области психофизиологии секса».

Дверь, ведущая в контору Слайкера, выглядела необычно. Никакого стекла, только темная поверхность — как показалось, тика или другой очень твердой породы, — на которой было выжжено «Эмил Слайкер, психолог-консультант». Вместо «американского» замка имелась большая скважина с серебряной заслонкой, сдвигающейся в сторону. Слайкер показал ключ с неодобрительной улыбкой; блеск обволакивающей паутины его улыбки был мне неясен, в них угадывались Пасифая и Бык[8]. Ему определенно хотелось внести свою лепту в создание соответствующей атмосферы.

Раздалось три звука: вначале — мягкий скрежет поворачиваемого ключа, затем — глухой лязг отодвигающейся задвижки и слабый скрип дверных петель.

Открытая дверь оказалась толщиной около четырех дюймов и невольно наводила на мысль о сейфе или денежном хранилище — столь много было на ней всяких задвижек. Как раз перед тем, как дверь закрылась, произошло нечто странное: пленка, прозрачная, как паутина, облепила задвижки начиная от внешнего края дверного проема и так плотно слилась с ними, что я заподозрил наличие какого-то притяжения, создаваемого статическим электричеством. Пленка почти полностью обволокла серебряную поверхность задвижек, однако ничуть не помешала двери закрыться, а задвижкам вернуться на свои места.

Доктор почувствовал — или же воспринял как само собой разумеющееся — мой интерес и пояснил через плечо в темноте:

— Это моя «линия Зигфрида». Немало самоуверенных воров и вдохновенных убийц пыталось сокрушить эту дверь или проникнуть через нее каким-то другим способом. Но ни одному не улыбнулась удача. Они просто не в состоянии сделать этого. Сегодня в мире нет ни одного человека, который сумел бы преодолеть эту дверь без использования взрывчатки, — да и ту еще нужно уметь правильно разместить — в укромных местечках.

— Пленка является частью системы охраны? — спросил я. Доктор, стоявший ко мне спиной, не ответил. Я вспомнил, что он немного глуховат. Но повторить свой вопрос мне так и не удалось, потому что внезапно вспыхнул свет («Звук нашей речи включил автоматику», — сказал Слайкер) и я оказался в офисе.

Разумеется, первым делом я принялся искать глазами стол, хотя и чувствовал себя при этом дураком. Стол оказался большим и добротным, отливающим темным мягким блеском тщательно отполированного дерева или металла. Выдвижные ящики были размером с папку для бумаг, но ощутимо глубже тех, с которыми играло мое воображение, — они располагались в три яруса в правой тумбе. Под столом оставалось достаточно места, чтобы вместить двух настоящих девушек, если бы они скорчились там подобно оператору, спрятанному в автомате Мельцеля для игры в шахматы. Мое воображение, которому не дано когда-либо чему-то научиться, напряженно пыталось уловить топот маленьких босых ножек и стук инструментов. Однако не слышно было даже мышиной возни, которая, я уверен, моментально подействовала бы на мою нервную систему.

Офис представлял собой букву L с дверью в конце короткой ножки. Стены, открывшиеся моему взору, в основном были заставлены книгами, хотя там висело и несколько рисунков (мое воображение не ошиблось насчет Генриха Клея, хотя я и не узнал эти оригиналы, выполненные ручкой и чернилом) и картин Фюзелига репродукции которых не встретишь и дешевых массовых альбомах. Стол стоял в углу L, на стене рядом с ним, вдоль книжной полки, расположилась стереосистема. Все, что мне удалось рассмотреть в длинной части комнаты, это большое кресло в сюрреалистическом стиле, стоящее напротив стола и отделенное от него широким низким столиком. Кресло это не понравилось мне сразу, хотя и выглядело исключительно удобным. Слайкер, оказавшийся уже возле стола, одной рукой касался его; когда он повернулся ко мне, создалось впечатление, что после моего появления в офисе кресло изменило форму: вначале оно больше напоминало кушетку в кабинете врача-психоаналитика, теперь же спинка его была почти прямой. Большим пальцем левой руки доктор показал, чтобы я сел в это кресло. Впрочем, я и не видел нигде каких-либо других стульев, кроме обитого войлоком креслица, на которое сейчас садился сам хозяин, — мое же кресло было подобно рабочему месту стенографистки, удобно охватывающему позвоночник рукою опытного массажиста. В другой части буквы L помимо кресла имелись полки с книгами, тяжелые жалюзи, закрывающие окна, две узкие двери, которые, видимо, вели в чулан и туалет, и нечто, выглядевшее как слегка покрытая накипью телефонная будка без окон. Как я догадался, это была коробка Оргона, изобретенная Райхом для восстановления либидо у помещаемых в нее пациентов. Я быстренько устроился в кресле, чтобы скрыть настороженность. Оно оказалось невероятно удобным — как будто в самую последнюю минуту изменило форму, чтобы соответствовать изгибам моей фигуры. Спинка, узкая у основания, расширялась, затем изгибалась внутрь и нависала надо мной, прикрывая плечи и голову Сиденье также значительно расширилось у передних ножек кресла, и теперь они были широко расставлены. Массивные, немного вогнутые подлокотники возникли из-за кресла и оказались у меня под руками, создавая впечатление объятий. Кожа или какая-то другая неизвестная мне синтетическая ткань была на ощупь плотной и прохладной, как молодое тело.

— Историческое кресло, — заметил доктор. — Создано для меня фон Гельмгольцем из Баухауса. На нем восседали мои лучшие медиумы, находясь в состоянии так называемого транса Именно в этом кресле я, к своему вящему удовлетворению, открыл реальность существования эктоплазмы — производного слизистой оболочки, которая чем-то напоминает плодный пузырь и не имеет ничего общего с якобы сбрасываемой людьми-змеями пленкой живой кожи, как это пытаются изобразить шарлатаны-спириты при помощи флюоресцирующей марли и фальсифицированных негативов. Оргон — первичная сексуальная энергия? Райх приводит убедительный довод, однако… Эктоплазма? Да! Ангна входила в транс, сидя как раз там, где находитесь вы, все ее тело было покрыто специальным порошком, на котором возникали следы и пятна, указавшие впоследствии на происхождение и движение эктоплазмы — особенно в области гениталий. Опыт был убедительным и повлек за собой дальнейшие исследования, достаточно интересные и вполне революционизирующие науку. Но результаты я не публиковал, ибо мои коллеги с пеной у рта отстаивают другое направление и кажется, забывают о том, что гипноз лежал в основе исследований Фрейда, а сам он какое-то время принимал кокаин. Это действительно историческое кресло.

Я, естественно, посмотрел вниз, на предмет его гордости, и в какой-то момент подумал, что исчез, ибо не увидел своих ног. Затем я понял, что обивка изменила цвет на темно-серый, совершенно слившись с цветом моего костюма, и лишь концы подлокотников постепенно приобретали бледно-желтоватый опенок, полностью маскирующий мои руки.

— Мне следовало бы предупредить вас, что кресло обито пластиком «хамелеон», — с ухмылкой сказал Слайкер. — Он меняет цвет в соответствии с цветом одежды сидящего. Этот материал был поставлен мне более года назад Генри Артуа, Французским аптекарем-аматором. Кресло приобретало разные цвета: иссиня-черный, когда миссис Ферли — вы помните этот случай? — пришла рассказать мне, что она только что надела траур и застрелила своего мужа — руководителя музыкальной группы; приятный желтовато-коричневый цвет во время дальнейших экспериментов с Ангной. Это помогает пациентам забыться и свободно общаться, некоторых же это даже забавляет.

Я не принадлежу к описываемым им людям, но все же выдавил из себя улыбку, которая, как я надеялся, не выглядела чересчур уж кислой. Я приказал себе думать о деле — деле Эвелин Кордью и Джеффа Крейна. Я должен забыть о кресле и прочих мелочах и сконцентрироваться на докторе Эмиле Слайкере и том, что он говорит, — и ни в коем случае не отзываться на его замечания, за исключением разве что наиболее важных. Он оказался собеседником из числа тех, кто, проговорив добрых два часа, в ответ на единственное наше робкое замечание обиженно посмотрит и скажет: «Извините, но позвольте мне вставить хоть слово…», а затем будет продолжать еще два часа. Возможно, здесь сказывалось действие спиртного, но вряд ли. Когда мы ушли из Каунтер-сайн-Клуба, он начал рассказывать мне истории одновременно о трех своих клиентках — о жене хирурга, о стареющей кинозвезде, напуганной грядущим забвением, и о студентке, попавшей в беду, — и даже присутствие телохранителя не помешало ему упомянуть о кровавых подробностях.

Теперь, сидя за столом и поигрывая щеколдой выдвижного ящика, словно раздумывая — открыть его или нет, он дошел в своем рассказе до того места, где жена хирурга появилась рано утром в операционном зале, чтобы во всеуслышание объявить о своей супружеской неверности; кинозвезда воткнула ножницы в своего агента по печати и рекламе, а студентка влюбилась во врача, сделавшего ей аборт. Он обладал способностью поддерживать полдюжины тем и, возвращаясь поочередно к каждой, так ни одну и не заканчивать.

И, конечно же, он принадлежал к числу мужчин, умеющих возбуждать любопытство. Сейчас он резко выдвинул ящик стола, выгреб несколько папок и, прижав их к животу, посмотрел на меня, словно спрашивая: «Стоит ли мне это делать?»

После продолжительной паузы, привнесшей напряжение, он решил, наконец, что стоит, и я начал слушать рассказ о девчонках Эмила Слайкера — не о первых трех, конечно, — этим рассказам так и пришлось остаться незавершенными, ибо подвернулись другие папки.

Я бы солгал, если бы не признал, что оказался разочарован. Не знаю, чего ожидал я от этого стола, но все, что я получил — это обычные мимолетные впечатления о детском влечении к отцу, о соперничестве между детьми и буре и натиске наступившей юности, из-за которых приходилось менять постельное белье. Казалось, папки не заключали в себе ничего, кроме рутинных историй психических болезней, результатов физических измерений, странным образом вклинившихся заметок о финансовых возможностях каждой из клиенток, случайных записей, касающихся возможности наличия дара медиума и других экстрасенсорных талантов, и, вероятно, каких-нибудь откровенных фотоснимков, судя по тому, как он иногда замолкал, чтобы оценивающе рассмотреть их, а затем, подняв брови, с улыбкой смотрел на меня.

Тем не менее через какое-то время все это меня впечатлило и если бы только количеством. Это был поток, паводок, половодье женщин, молодых и не очень, но считавших себя таковыми и носивших на лице маску девочки, даже если кожа уже и отдаленно не напоминала девичью; все они слетались в офис доктора Слайкера с деньгами, украденными у родителей или отнятыми у своих женатых любовников, с деньгами, полученными в уплату за подписание шестилетнего контракта с полугодовыми опционами; с деньгами, выданными их дружкам, работающим в агентствах печати, или же с крупными суммами, полученными вместо алиментов, или с деньгами, которые откладывались долгими годами каждые две недели, а затем были сняты со счета одним щедрым жестом, или с деньгами, брошенными им мужьями в то утро. Да, было что-то весьма впечатляющее в этом розовом потоке женщин, струившемся «серебром» и «зеленью» наличности, словно все коридоры и улицы были бетонными стенами водосливов, ведущих в офис Слайкера. Однако эти потоки не приводили и движение ничего, кроме динамо-машины финансов, а точнее — «динамо-машина» одного человека работала над ними, и они уходили либо бурными потоками, либо обескровленными тонкими струйками, либо еще как-то иначе, чтобы проводить месяцы в возбужденном бездействии, в то время как их души подобна черной болотной воде отливали таинственными огнями…

Слайкер резко остановился, неприятно засмеявшись.

— Нам надо бы поставить музыку, как вы думаете? — сказал он. — Кажется, у меня в проигрывателе стоит сюита из «Щелкунчика». — И он дотронулся до неприметной группы кнопок на крышке стола.

И тогда послышались, без гудения проигрывателя и предварительного шороха пленки, первые аккорды, воскрешающие почто в памяти, — богатые, чувственные, хотя и одновременно причудливые. Это не было началом ни одной из частей «Щелкунчика», я знал это наверняка, — и тем не менее, черт бы их побрал, аккорды звучали так, словно были именно оттуда. А затем вдруг музыка прервалась, словно оборвалась пленка. Я посмотрел на Слайкера. Он был бледен и как раз отводил одну свою руку от кнопок, а другой сжимал папки, словно те могли от него убежать. Обе руки дрожали. Я тоже почувствовал дрожь в теле, по моему затылку прошел холодок.

— Извините меня, Карр, — медленно вымолвил он, тяжело дыша, — не я использую ее только для особых целей. Это действительно отрывок из «Щелкунчика», между прочим, это «Павана[9] девушек-привидений», которую Чайковский полностью убрал из партитуры по приказу мадам Сесострис — ясновидицы из Санкт-Петербурга. Ее записал для меня… нет, я недостаточно хорошо вас знаю, чтобы сказать… Тем не менее, возьмем-ка мы лучше пластинки и послушаем известные части сюиты в исполнении тех же артистов.

Не знаю, сыграли ли в этом какую-то роль обстоятельства и прослушанная накануне запись, но я никогда еще не слышал «Арабский танец», «Вальс цветов» или «Танец флейт» в столь чувственном и остро-пугающем исполнении: эти топящие, словно покрытые сахарным инеем, музыкальные отрывки, под которые из года в год до темноты в глазах занимаются балерины, показались мне мерцающими, мрачными, не знающими предела фантазиями эротомана. Слайкер, угадавший мои мысли, выразил их вслух:

— Чайковский показывает каждый инструмент в выгодном свете — флейту, деревянные духовые, серебряные колокола, бурлящее золото арфы, — словно одевает красивую женщину в драгоценности, перья и меха с единственной целью: возбудить желание и зависть у других мужчин.

Конечно же, мы слушали музыку как фон к непоследовательным, отрывочным, поверхностным воспоминаниям Слайкера. Не прерывался поток девушек в нарядных костюмах и украшенных цветочным узором платьях, в блузках с буфами и брюках а-ля тореадор, а с ними не прекращался поток их неправдоподобной любви и неожиданной ненависти, а также поток их невероятных амбиций. И мужчин, которые давали им деньги, мужчин, которые дарили им любовь, мужчин, которые, наоборот, только лишь брали и то и другое; в этом потоке были также и парализующие их обычные страхи, скрывавшиеся за фасадом шикарной или заурядной внешности; это был поток восхитительной и одновременно приводящей в ярость манерности, поток глаз, губ, волос, изгибов рук и округлостей грудей, являвшихся воплощением женственности.

Мне пришлось признать, что Слайкер описывает всех этих женщин очень живо, — он помнил их без всяких историй болезни, записей и фотографий, он словно бы хранил аромат каждой из них, как духи, в маленьких бутылочках, и, открывая одну за одной, давал мне понюхать. Постепенно мной овладела уверенность в том, что в этих папках содержится нечто большее, нежели просто бумаги и фотографии, и это открытие, как и более раннее — насчет стола — поначалу разочаровало. Почему меня должны волновать какие-то сувениры от слайкеровских клиенток? — даже если они были подарены с любовью: кружевные носовые платочки и прозрачные шарфики, выцветшие цветы, ленточки и банты, плотные колготки, длинные локоны волос, крохотные заколочки, куски ткани, которые могли быть вырваны из платьев, лоскуты шелка, нежного, как призрачная головка одуванчика; какая мне разница, бережно ли он хранит все это, или эти подарки являлись для него свидетельством его власти, или это было способом его шантажа? И все же для меня это имело значение, потому что вместе с музыкой и его попытками напугать меня с того момента, как он поставил «Павану девушек-привидений» помогло воспринимать все происходящее как реальность, словно в каком-то смысле его стол действительно был забит девчонками. Потому что теперь, когда он открывал или закрывал папки, в них были пуховки или появлялись бледные облачки пудры, а кусочки шелка казались гораздо большими, чем могли быть на самом деле, — словно цветные платки фокусника, только почти все они были телесного цвета. Я стал также замечать что-то похожее на рентгеновские снимки и диапозитивы, возможно — в натуральную величину, но искусно сложенные, и какие-то другие дряблые, бледные предметы, очень напоминавшие тонкие резиновые маски, которые, по слухам, носят стареющие актрисы; я видел какие-то странные маленькие вспышки и мерцания сам не знаю чего, и над всем этим витала какая-то аура женственности. Я вспомнил, что он говорил о флюоресцирующей марле, и, казалось, почувствовал запахи различных духов, источаемых разными папками.

Сейчас были открыты два ящика стола, и я смог рассмотреть слова, выжженные на них. Определенно, это было «Настоящее» и — на двух закрытых ящиках — «Прошлое» и «Будущее». Не знаю, что именно означали эти слова, но вкупе со стремительным монологом Слайкера они вызвали ощущение, будто я плыву по реке женщин из всех времен и разных мест, и ощущение, что в каждой из папок каким-то непостижимым образом помещается женщина, сделалось настолько сильным, что с моего языка чуть было не сорвалось: «Давайте-ка, Эмил, покажите мне их, позвольте на них взглянуть».

Он, должно быть, знал, какие чувства будит во мне, потому что внезапно остановился на половине саги о восходящей кинозвезде, которая вышла замуж за бейсбольного игрока-негра, посмотрел на меня широко открытыми глазами и сказал:

— Ладно, Карр, хватит валять дурака. Когда в Каунтер-сайне я сказал вам, что у меня полный стол девчонок, я не шутил — хотя одной этой фразы достаточно для того, чтобы любой докторишка из дурдома и все эти венские пустозвоны выдали мне официальный документ о психическом расстройстве. Причем вначале они бы напугались до ужаса. Я уже упоминал об эктоплазме и приводил доказательства ее реальности — она вырабатывается большинством женщин в состоянии глубокого транса, если их должным образом стимулировать. Но это не просто тускло флюоресцирующая пена, кружащая в темной комнате. Она принимает форму конверта или полуспущенного, открытого снизу воздушного шара весом легче шелкового чулка, способного в точности воспроизводить внешность человека — начиная от черт лица и заканчивая волосами, — следуя при этом его генетическому коду. Это настоящая сброшенная кожа, в которой еще теплится жизнь, манекен из осенней паутины. Его можно смять дыханием, слабый ветерок может унести его, но при определенных обстоятельствах он становится пугающе устойчивым и эластичным — настоящее привидение. Эктоплазма невидима и почти неощутима днем, но ночью, когда глаза достаточно адаптированны, вы можете рассмотреть ее. Несмотря на хрупкость, ее практически нельзя уничтожить, разве что огнем, и потенциально она бессмертна. Образованная во сне или под гипнозом, в состоянии спонтанного или же искусственно вызванного транса, она остается связанной с человеком тонкой нитью, которую я называю «умбиликус», и возвращается в человека, всасывается в него тотчас после того, как тот выходит из состояния транса. Но иногда она отсоединяется и влачит существование подобно раковине, в которой все еще теплится жизнь; порой ее замечают люди, что и ложится в основу рассказов о привидениях, существовавших во все времена и во всех культурах, — я, кстати, называю эти раковины «призраками». Причиной отсоединения призрака от его хозяина является обычно сильный эмоциональный шок, но это может быть сделано и искусственно. Такое привидение послушно тому, кто понимает и ценит его, — например, его можно свернуть до невероятно маленьких размеров и спрятать в конверт, хотя при дневном свете вы в таком конверте ничего не увидите. Именно таким искусственным отсоединением я и занимаюсь здесь в офисе, и знаете, чем я пользуюсь для этого, Карр? — Он вынул что-то длинное и блестящее, похожее на кинжал, и крепко зажал в своей пухлой руке, устремив к потолку. — Серебряные ножницы, Карр, серебряные по той же причине, по которой используют серебряную пулю, чтобы убить оборотня. Разумеется, эти мои слова заставят взвыть мелких докторишек из дурдома, но вот вопрос, Карр, от чего именно будут они выть: по причине антинаучности всего этого, из-за профессиональной ревности, просто от страха? Не знаю. Ясно лишь, что взвыли бы, скажи я им о том, что в каждой четвертой или пятой папке у меня находятся один или несколько призраков.

Ему не следовало упоминать о страхе — я и так уже был достаточно напуган всей этой болтовней о привидениях, этим спиритуалистским вздором, изложенным намного более четко, чем осмелился бы любой другой спирит, этой крепко овладевшей им и тщательно обоснованной манией, этим безупречным символизмом ненормальности желания обладать, властью над женщинами — раскладывая их по конвертам. А затем, когда его глаза сделались совсем безумными и он стал размахивать этими серебряными ножницами около фута длиной… Джефф Крейн предупреждал меня, что Слайкер «придурок выдающийся, но полный и определенно опасным», однако я не поверил в это, — не смог представить себя застывшим на троне медиума, запертым в комнате («никому не пойти без взрывчатки») с сумасшедшим. Стоило немалых yсилий сохранять на лице маску подобострастия и, притворно улыбаясь, продолжать смотреть на Мастера.

Казалось, мне все еще удается его обманывать, хотя он все чище бросал на меня странные изучающие взгляды. Затем продолжил:

— Хорошо, Карр, я покажу вам девчонок, или, по крайней мере, одну из них. Для этого нам придется выключить свет (так вот почему окна здесь так плотно зашторены!) и подождать, пока глаза не привыкнут к темноте. Думаю, поскольку это ваш первый и, возможно, последний шанс, это должен быть кто-то необычный — как вы считаете? — кто-то особенный. Подождите-ка, я знаю…

Его рука опустилась под стол, коснувшись, должно быть, потайной кнопки, потому что появился невысокий выдвижной ящик — из такого места, где, казалось, он и поместиться не смог бы. Слайкер достал единственную находившуюся там толстую папку и положил себе на колени.

Затем он вновь заговорил голосом человека, предающегося воспоминаниям, и — черт подери! — этот голос был таким всеведающе-ледяным, что меня вновь начало уносить к мистической реке из женщин… Пожалуй, этот человек не был сумасшедшим, скорее — очень эксцентричным, — настолько, нисколько может быть эксцентричным гений. И как знать, возможно, он действительно открыл доселе неизвестное явление, отражающее какие-то неясные свойства души и материи, некое «белое пятно» в современной научной и психологической картине Вселенной.

— Звезды, Карр. Женщины-кинозвезды. Королевы кино. Принцессы серого мира, причудливой игры светотени. Императрицы теней. Они более реальны, чем люди, Карр, реальнее in ox этих актрис, добывающих роли через постель режиссера; они символы, Карр, символы наших глубочайших устремлений, скрытых страхов и потаенных мечтаний. Их, таких женщин, рождается лишь несколько на десятилетие, но всегда есть одна, которая является главным символом, главенствующим привидением, мечтой, подвигающей мужчин к свершению или разрушению. В двадцатые это была Гарбо, Гарбо Свободная Душа — так я называю эту женщину-символ, чья романтическая маска возвестила Великую Депрессию. В конце тридцатых и начале сороковых это была Бергман — Женщина Храбрый Либерал; ее свежесть и открытая шведская улыбка помогли нам примириться со Второй мировой войной. А теперь, — он дотронулся до объемистой папки на коленях, — теперь это Эвелин Кордью — Добросердечная Приманка, девушка, которая излучает волнующую мужчин сексуальность, простодушно пожимая плечами и глупо хихикая. Но какую всемирную катастрофу она предвещает — мы еще не знаем. Вот она, в пяти вариантах своих призраков.

— Вы довольны, Карр?

От изумления я вначале не мог вымолвить слова. Либо Слайкер догадался о подлинной цели моего знакомства с ним, либо произошло потрясающее совпадение. Я облизнул губы и лишь кивнул.

Слайкер изучающе посмотрел на меня и ухмыльнулся.

— Ага, — сказал он, — это застало вас врасплох, правда? Я полагаю, что, несмотря на свою умеренную искушенность, вы — лишь один из миллионов мужчин, с тоской мечтающих оказаться на необитаемом острове вместе с Прелестной Эвви. Сложный феномен современной культуры — Эва-Линн Кордуплевски. Дочь шахтера, получившая образование в захудалых кинотеатрах. Истеричка (замечу, Карр, что она представляет собой наиболее классический пример истерии, с которым мне когда-либо доводилось встречаться), обладающая между тем непревзойденными способностями медиума и ко всему — гипертрофированными и совершенно беспредельными амбициями. Измученная ипохондрией, но заключающая в себе больше энергии, чем миллионы других алчных девушек, запутавшихся в лабиринте киноамбиций, она обладает интуицией в десять раз большей, чем у Эйнштейна, и эта интуиция помогла ей понять, что символ, к которому стремится наша массовая культура, — это воплощенная сексуальность, навязываемая женщине мужчинами и природой; руководствуясь этой же интуицией, она терпеливо и податливо позволила мягкому миганию черно-белого света дешевых кинотеатров превратить себя в этот символ. Иногда она кажется мне девчонкой в дешевом платьице, стоящей на обочине большой дороги и щурящейся от слепящих фар приближающегося автобуса. Автобус останавливается, она садится в него, затаскивая следом домашнюю козу, и, задыхаясь от смеха, объясняется с водителем. Автобус называется Цивилизация.

Все знают историю ее жизни: бурлескные дни, смущающе правдоподобные мультфильмы из серии «Девушка в переделке», для которых она позировала, эпизодические роли, удивительно вовремя пришедший успех фильмов «Химическая блондинка» и «Сага о Джин Харлоу», распавшийся брак с Джеффом Крейном… Вы что-то хотели сказать, Карр? О, мне показалось, что вы начали что-то говорить… Так вот, в этой истории были и тоска по настоящей сцене, жажда интеллектуального общения и власти. Вы не можете себе представить, как возжаждала ума и власти эта девушка после того, как взобралась на вершину!

Я являлся частью ее жизни в тот период, Карр, и горжусь, что для удовлетворения ее желаний сделал больше, чем все эти франты от культуры, которым она платила. Эвелин Кордью многое узнала о себе, сидя в том самом кресле, где сейчас сидите вы, кроме того, ей удалось избежать двух психических срывов. Беда в том, что когда начал приближаться третий срыв, она не пришла ко мне, решив вместо этого положиться на пшеничные зерна и йогурт, так что теперь она ненавидит меня, да и себя тоже с этой своей диетой. Она дважды покушалась на мою жизнь, Карр, и нанимала гангстеров, которые повсюду таскались за мной… впрочем, некоторых других личностей тоже. Она вовлекла в это Джеффа Крейна, с которым изредка все еще видится, а также Джерри Смыслова и Ника де Грация и сообщила им, что у меня имеется информация о ее бурлескных деньках и более поздних «концертах», а также несколько интересных фотокопий и секретные данные о ее доходах и налоговых декларациях, она сказала также, что я использую это с целью шантажа, хотя ее репутация безупречна. В действительности же она просто хочет вернуть свои пять призраков, а я не могу отдать их, потому что они способны ее убить. Да, убить, Карр! — Он пару раз взмахнул ножницами. — Она утверждает, что призраки, которые я отнял, стали причиной того, что она постоянно теряет в весе: «выгляжу, как скелет» — вот ее слова. И примите во внимание ее психические срывы, своеобразные затмения разума — это при том, что призраки забрали с собой много зловредных мыслей и деструктивных эмоций. Но они в прямом смысле могут убить ее (или кого-нибудь другого), если вернутся, — они пропитаны желанием смерти. Впрочем, я слышал, что она действительно выглядит несколько изможденной и поблекшей в своем последнем фильме, несмотря на старания медицинских и косметических профессионалов из Голливуда. Полагаю, вы его смотрели, Карр. Что вы о нем думаете?

Я знал, что переусердствовал бы, выражая нерешительность и молчаливую лесть, и потому выпалил:

— Я бы сказал, что это произошло из-за анемии. Мне кажется, что анемия — достаточная причина для того, чтобы объяснить и потерю веса и усталый взгляд.

— А, проговорились, Карр! — Он резко откинулся назад, победно устремив на меня свои нелепые, ужасные ножницы. — Ее анемия — это заболевание, которое хранилось в величайшем секрете и было известно лишь нескольким наиболее близким ей людям. Единственная болезнь, не упоминавшаяся публично ни в одной из множества полускандальных статей о ней. Я заподозрил, что вы от Эвви, когда получил вашу записку в Каунтерсайн-Клубе, — в почерке чувствовались напряжение и таинственность, — но «Джастин» позабавил меня — это была довольно хитроумная уловка. Впрочем, то, что вы уподобились ученику чародея, также меня развлекло — я почувствовал, что мне хочется поболтать. Однако я все время изучал вас, особенно то, как вы реагировали на тестирующие замечания, которые я время от времени вставлял. И вот теперь вы действительно проболтались!

Голос Слайкера звучал громко и отчетливо, но при этом он хихикал, трясясь всем туловищем и вращая белками выпученных глаз. Он убрал руку с ножницами немного в сторону, но еще сильнее сжал их пальцами, как кинжал, и со смешком произнес:

— Наша дорогая Эвви подсылала ко мне самых разных типов — тех, кто торговался из-за ее призраков, кто пытался запугать или убить меня, но она впервые прислала дурака-идеалиста. Карр, ну почему вам не достало ума не лезть не в свое дело?

— Послушайте, Слайкер, — вскинулся я, не давая ему ответить за меня, — я действительно познакомился с вами с определенной целью. Я никогда и не отрицал этого. Но я ничего не знаю ни о призраках, ни о гангстерах. Я здесь всего лишь по деловому заданию человека, который, одолжил мне «Джастина» и который не преследует никакой иной цели, кроме как защитить Эвелин Кордью. Я представляю Джеффа Крейна.

Я полагал, что это успокоит его. Он и в самом деле перестал дергаться и дико вращать глазами, но только потому, что уставил их на меня подобно паре прожекторов. Из его горла вырвался смех.

— Джефф Крейн! Эвви — та просто хочет убить меня, но лот Хемингуэй кинематографа, этот неповоротливый ее охранник, этот святой Бернард в человеческом обличье, подбирающий сухие крошки, оставшиеся от того, что было из браком, — этот тип хочет напустить на меня свору чиновников министерства финансов, взыскивающих налоги с неплательщиков, а также ребят в голубом и ребят в белом заодно! Агентов Эвви я в основном надуваю, даже гангстеров, но для агентов Джеффа у меня один ответ!

Серебряные ножницы направились прямо мне в грудь, и я, увидев, что его мышцы напряглись, как у матерого тигра, приготовился вскочить при первом же движении этого сумасшедшего. Однако он отпрянул назад, отведя руку через стол. Я решил, что теперь самое время оказаться на ногах, как бы там дальше не развивались события, но едва лишь отдал своим мышцам мысленный приказ сделать это, как что-то охватила меня за талию, сжало горло и сомкнулось вокруг запястий и лодыжек. Что-то мягкое, но твердое.

Я посмотрел вниз. Обитые мягкой тканью широкие, имеющие форму полумесяца зажимы появились из потайных гнезд в кресле и теперь держали меня так же спокойно и твердо, как группа умелых санитаров. Даже руки мои были скованы широкими мягкими бархатными наручниками, которые выскочили из выпуклых подлокотников. Вначале серые, не поддающегося описанию цвета, они буквально на глазах стали менять окраску, чтобы соответствовать цвету моего костюма и кожи — в зависимости от того, где находились.

Нет, я не струсил. Я просто до полусмерти испугался.

— Удивились, Карр? А не стоило бы. — Слайкер сидел, откинувшись назад, как добродушный учитель, и нежно покачивал ножницами, словно линейкой. — Модернизированная ненавязчивость и дистанционное управление — вот суть нынешних времен, особенно в области медицинского оборудования. Кнопки на моем столе способны сделать даже большее. Шприц, к примеру, может вырваться из рук — едва ли это гигиенично, но, с другой стороны, мы слишком переоцениваем опасность инфекции. Или взять электроды для электрошока… Знаете, в моем деле не обойтись без пут. В глубоком трансе у медиума могут начаться конвульсии — такие же сильные, как и те, что вызывает электрошок, особенно в момент, когда отрезается призрак. Кстати, иногда я применяю электрошок, как и любой доморощенный лекаришка. Помимо всего, ощущение того, что ты внезапно и крепко схвачен, глубоко стимулирует подсознательное и часто выявляет факты, тщательно хранимые некоторыми тяжелыми пациентами. Вы бы удивились, Карр, узнав, в каких только ситуациях не применял я эти путы. На сей раз я заставил вас увидеть, насколько вы опасны. К моему великому удивлению, вы выказали готовность предпринять физические действия против меня. Поэтому я нажал кнопку. Теперь мы сможем спокойно разобраться с проблемой Джеффа Крейна… и с вами тоже. Но вначале я сдержу свое обещание. Я сказал, что покажу вам одно из привидений Эвелин Кордью. Это займет немного времени, нужно будет лишь выключить свет.

— Доктор Слайкер, — произнес я как можно более спокойней, — я…

— Тише! Активирование призрака сопряжено с определенным риском. Тишина — условие существенное, но необходимо будет использовать — на очень короткое время — Чайковского — ту музыку, которую я так быстро выключил в начале вечера. — На несколько секунд он углубился в стереосистему. — Еще придется убрать остальные папки и те четыре призрака Эвви, которые мы не собираемся использовать, а также закрыть все ящики на замок. Иначе возможны осложнения.

Я решил попытаться еще раз.

— Перед тем как вы продолжите, доктор Слайкер, — начал я, — мне бы действительно хотелось объяснить…

Не сказав ни слова, он опять протянул руку назад к столу. Мои глаза уловили быстрое движение за моим плечом, и в следующее мгновение что-то накрыло мой рот и нос, не прикрыв, однако, глаза, но подступив прямо к глазам: нечто мягкое, сухое, липкое и вызывающее ощущение чего-то сморщенного. Я судорожно вдохнул и почувствовал, что втянул один лишь кляп, не пропускающий воздух. Разумеется, это напугало меня так, словно я, пройдя семь восьмых жизненного пути, оказался перед лицом забвения, — я буквально примерз к креслу… Но затем я вновь очень осторожно попытался вдохнуть, и на сей раз с радостью обнаружил, что сквозь «намордник» просочилось немного воздуха. Он приятно охладил жар моих легких, этот небольшой глоток воздуха, — я почувствовал себя так, словно не дышал целую неделю.

Слайкер смотрел на меня с улыбкой:

— Я никогда не говорю «тише» дважды, Карр. Пенопласт, из которого сделана эта губка, еще одно изобретение Генри Артуа. Он состоит из миллионов маленьких клапанов. Пока вы дышите осторожно — очень-очень осторожно, Карр, — они пропускают вполне достаточно воздуха, но если вы резко вдохнете или попытаетесь закричать, они плотно сомкнутся. Исключительно эффективное успокаивающее устройство. Соберитесь, Карр, ваша жизнь зависит от этого.

Никогда еще я не испытывал такой жалкой беспомощности. Малейшее мышечное напряжение, даже согнутый палец, сбивало ритм дыхания так, что клапаны начинали закрываться и я оказывался на грани удушья. Я видел и слышал все, что происходило, но не осмеливался не то что реагировать — даже думать. Мне пришлось внушить себе, что мое тело перестало существовать (пластик «хамелеон» помог в этом) и осталась только пара легких, работающих постоянно, но с безграничной осторожностью.

Слайкер как раз вложил папку Кордью обратно в ящик, не закрыв его, и принялся собирать другие разбросанные папки. Затем он снова дотронулся до панели в столе, и свет погас. Наступила беспросветная тьма.

— Не пугайтесь, Карр, — прорезал темноту хихикающий голос. — Хотя я уверен — вы понимаете, что это в ваших интересах. Я легко могу привести все в порядок — работа посредством прикосновений — мой конек, ибо мои зрение и слух хуже, чем может показаться, — но даже вашим глазам придется вначале привыкнуть к темноте, если вы вообще сумеете что-нибудь рассмотреть. Повторяю, не пугайтесь, Карр, и тем более не пугайтесь привидений!

Я не думаю, что в тех обстоятельствах, в которых я оказался (впрочем, кресло действительно возымело на меня успокаивающее действие), мог рассчитывать хоть на малую толику удовольствия от мысли, что вскоре увижу какой-то тайный образ Эвелин Кордью — реальный или умело сфальсифицированный Мастером. Конечно же, нет! Вместо этого и, думаю, совсем позабыв о страхе, я почувствовал неосознанное отвращение к тому, как Слайкер свел все человеческие импульсы и желания к жажде власти, красноречивыми символами чего являлись кресло, «линия Зигфрида» на двери и папки с привидениями, реальными или воображаемыми.

Среди непосредственно беспокоящих меня вещей, несмотря на все мои усилия подавить тревогу, белее всего изводило то, что Слайкер сообщил мне о неполноценности двух своих основных органов чувств. Не думаю, что он признался бы в этом человеку, которого ожидали долгие годы жизни…

Тянулись во тьме минуты. Время от времени я слышал шелест папок и только один раз — мягкий стук задвигаемого ящика. Это значило, что он еще не закончил с уборкой документов и запиранием стола.

Я сконцентрировал незанятую часть своего мозга — крохотную часть, которую я осмелился освободить от контроля за дыханием — на попытках услышать что-нибудь еще, но не мог уловить даже приглушенного шума города. Я решил, что офис, должно быть, звукоизолирован, равно как и светонепроницаем. Впрочем, это в любом случае не имело значения, поскольку я не мог подать никакого сигнала.

А потом все же возник звук — глухой щелчок, который я слышал лишь однажды, но сразу же узнал: это был звук отпираемых засовов двери офиса. Во всем этом было что-то непонятное, и только через мгновение я понял, что именно: перед этим не было слышно поворачивания ключа.

В какой-то момент я подумал, что Слайкер бесшумно подкрался к двери, но затем вспомнил, что шелест папок у стола все это время не прекращался.

Шелест был слышен и теперь. Видимо, Слайкер ничего не заметил. Он действительно не преувеличивал, говоря о плохом слухе.

Послышался легкий скрип петель — один раз, второй, — словно дверь открылась и закрылась, а затем вновь щелкнули засовы. Это удивило, потому что из коридора должен был бы ударить сильный луч света — если только его не отключили.

После этого я уже ничего не слышал, кроме продолжающегося шороха папок, хотя прислушивался настолько внимательно, насколько позволяло мое контролирующее дыхание сознание. Странная вещь: каким-то образом то, что я осторожно дышал, усиливало мое слуховое восприятие — видимо, оттого, что я находился в полной неподвижности и не мог напрягаться. Я знал, что с нами в офисе находится еще кто-то и Слайкер об этом не догадывается. Минуты в темной комнате, казалось, тянулись бесконечно, словно край вечности зацепился за поток нашего времени.

И вдруг раздался свист, подобный тому, который издает парус, резко хлопающий на ветру, — удивленное бормотание Слайкера стало перерастать в визгливый крик, но затем оборвалось так резко, как будто на него надели такую же маску, что и у меня. Затем послышались шарканье ног и пронзительный скрип колесиков кресла, звук борьбы, но не двух людей, а мужчины, борющегося с какими-то путами, — отчаянное, скованное стремление подтянуть свое тело и тяжелое дыхание. Я подумал, нет ли в маленьком угловатом кресле Слайкера таких же пут, как и в моем, но вряд ли это имело бы смысл.

В следующую минуту я услышал свистящее дыхание, словно кто-то открыл Слайкеру ноздри, но не рот. Он тяжело сопел. Я мысленно представил Мастера, каким-то образом привязанного к своему креслу и, подобно мне, пристально вглядывающегося во тьму.

Наконец из темноты донесся голос — хорошо знакомый мне голос, который я часто слышал в кинотеатрах и на магнитофонной записи у Джеффа Крейна. В этом голосе звучала нежность, смешанная со смехом, в нем были наивность и понимание, теплая симпатия и хладнокровие, в нем были очарование школьной красавицы и проницательность сивиллы. Вне всяких сомнений — это был голос Эвелин Кордью.

— Бога ради, перестань метаться, Эмми. Все равно это не поможет тебе стряхнуть саван, и, кроме того, у тебя глупый вид. Да, я сказала «вид», Эмми, — ты удивишься, если узнаешь, насколько обостряется зрение после потери пяти призраков: словно с тебя снимают покрывала — становишься более чувствительной ко всему вокруг.

И не старайся разжалобить меня, делая вид, что задохнулся. Я опустила край савана ниже носа, хотя и оставила твой рот закрытым. Вряд ли я вынесу твою болтовню сейчас. Этот саван называется «оберточный пластик» — как видишь, у меня тоже есть друг-химик, хоть и не парижанин. По его словам, в следующем году этот пластик станет упаковочным материалом номер один. Он прозрачен, и рассмотреть его сложнее, чем целлофан, но он очень прочен. Этот электронный пластик положительно заряжен с одной стороны и отрицательно — с другой. Достаточно прикоснуться им к чему-нибудь, как он тут же обволакивается вокруг, края стягиваются и очень прочно прилипают. Именно так, как это только что произошло с тобой. Для того, чтобы он быстро развернулся, достаточно просто запустить в него несколько электронов при помощи удобной статической батарейки — мой друг рекламирует ее, Эмми, — и хлоп! — пластик выравнивается. Добавь туда еда электронов, и он станет прочнее стали.

Другой кусок этого пластика мы использовали, чтобы, пройти через твою дверь, Эмми. Мы установили его снаружи таким образом, чтобы он обволок засовы, когда дверь откроется. А затем, прямо сейчас, предварительно отключив в коридоре, мы запустили в него электроны, и он распрямился, открыв все засовы. Извини, дорогой, но ты ведь сам любишь читать лекции о своем пористом пластике и разных там маленьких путах, а, значит, не должен возражать против того, чтобы я немного рассказала тебе о своем. И заодно похвастала своими друзьями. У меня есть такие, о которых ты не знаешь, Эмми. Тебе приходилось когда-нибудь слыша фамилии Смыслов или Арен? Некоторые из них сами отрезают призраков, и им не по душе пришлись рассказы о тех особенно в ракурсе прошедшее-будущее.

Раздался протестующий слабый визг колес, словно Слайкер попытался двигаться в своем кресле.

— Не пытайся убежать, Эмми. Я уверена, ты знаешь, почему я здесь. Да, дорогой, я забираю всех их обратно, пять. И мне безразлично, сколько в них желания смерти, потому что у меня на этот счет есть свои соображения. Так что извини, Эмми, я приготовлюсь к тому, чтобы одеть на себя своих призраков.

Затем не стало слышно ничего, кроме пыхтящего дыхания Эмила Слайкера, редкого шелеста шелка и звука расстегиваемой молнии, за которыми последовал шорох падающей одежды.

— Ну вот, Эмми, путь свободен. Следующий шаг — мои пятеро потерянных сестер. Что, твой маленький секретный ящик открыт? Ты не догадывался, что я знаю о нем, ведь правда, Эмми? Так, а теперь немножко подумаем… Ага, мне кажется, нам не понадобится музыка — они знают мое; прикосновение: ощутив его, они встанут и засияют.

Она умолкла. Через какое-то время я различил намек на свет у стола. Поначалу он был очень слабым, как у звезды на пределе видимости, которая то исчезает полностью, то вновь возобновляет свое тусклое свечение; или он был подобен блистанью воды одинокого озера, освещаемого лишь светом звезд и проглядывающего сквозь деревья густого леса; или же это напоминало танцующие точки света, остающиеся в полной темноте и являющиеся иллюзорным обманом — следствие работы беспокойной сетчатки глаза и оптического нерва.

Но затем этот слабый отблеск принял отчетливую форму, хотя все еще оставался тусклым, едва видимым и перемещающимся взад-вперед.

Это была неясная изломанная кайма, образующая три края прямоугольника, — верхний был длиннее двух вертикальных, в то время как нижний край отсутствовал вообще. Постепенно очертания становились все более ясными, я обратил внимание ни то, что световая кайма ярче изнутри — то есть со стороны прямоугольника, который она частично составила в тех местах, где соприкасалась с полнейшей темнотой, — в то время как с наружной стороны она просто угасала. Продолжая внимательно наблюдать, я увидел, что два угла округлились и наверху появился узкий, более мелкий прямоугольник — этакая маленькая вешалка. Эта «вешалка» натолкнула меня на мысль о том, что я смотрю на папку, окруженную каймой исходящего из нее неясного свечения.

Затем верхняя часть прямоугольника потемнела у центра, ник если бы в папку кто-то запустил руку, затем снова посветлела, словно руку вынули. После этого из папки, будто рука пела или уговаривала идти за ней, появилось нечто не ярче самой световой каймы.

Это было похоже на женскую фигуру, нарисованную фосфоресцирующей краской на длинной полосе тончайшего шелка. Руки и голова женщины напоминали шелковый чулок — именно так, — а на голове было подобие едва видимых серебряных волос. И все же в этом присутствовало нечто большее. Хотя видение грациозно изгибалось в воздухе, как комбинация, которую встряхивает, готовясь одеть на себя, женщина, в нем билась собственная жизнь.

И несмотря на все искажения, оно оставалось соблазнительно красивым, и в лице его угадывались черты Эвви Кордью.

Движение вниз прекратилось, и снова начался подъем — на какое-то мгновение оно трепетало высоко в воздухе, словно тончайший ночной халатик, который женщина расправляет над собой перед тем, как одеть.

Затем я увидел, что под ним действительно стоит женщина, хотя ее тело лишь смутно различалось в отраженном сиянии призрака, который она на себя одевала.

Женщина, стоящая на полу, подняла руки, выгнулась, повернулась, наклонила голову, затем откинула ее назад, как обычно делают, одевая узкое платье. Струящееся сияющее нечто уже не искажалось, ибо в точности было пригнано к телу.

На какое-то мгновение сияние сделалось ярче — женщина и призрак слились, и я увидел Эвви Кордыо, чья плоть Мерцала собственным светом: длинные тонкие щиколотки, бедра и талия, повторяющие форму кувшина, бесстыдные груди, угадывающиеся столь же легко, как и на журнальных фотографиях красавиц в бикини, но с большим сияющим ореолом вокруг… Я видел это лишь секунду перед тем, как призрак, мигнув, исчез подобно затухающим белым искрам, и вновь наступила непроглядная темнота.

Полная тьма и мурлыкающий голос:

— О, это как шелк, Эмми, повсюду чулки из чистого шелка. Помнишь, когда ты отрезал его, Эмми? Я тогда впервые добилась признания в кино, подписала контракт на семь лет, я знала, что мир будет у моих ног, и чувствовала себя прекрасно, но внезапно, без каких-либо на то причин, почувствовала себя ужасно дурно и пришла к тебе. И ты привел меня в порядок, выманив и отрезав мое счастье. Ты сказал, что это будет похоже на то, как люди сдают кровь… Это был мой первый призрак, Эмми, но только первый.

…Мои глаза, быстро адаптировавшиеся к темноте после более яркого свечения призрака, возвращавшегося к своей хозяйке, снова разглядели три сияющие стороны папки. И снова оттуда появилась резко взметнувшаяся фосфорецирующаяся женщина с тянущимися следом прозрачными длинными ленточками. Лицо было похоже на лицо Эвви, но оно постоянно искажалось: только что глаз был величиной с апельсин, а теперь — как горошина, губы изгибались во всевозможных улыбках и гримасах, брови то сморщивались, то разбухали до размеров бровей слабоумного монгола, словно это было отражение в окне с зеркальными стеклами, по которому стекает вода. Когда видение опустилось на лицо реальной Эвелин, какое-то мгновение они существовали вместе, не сливаясь, словно лица близнецов, отражающиеся в том же окне. Потом, будто трафарет под резиновым валиком, ярко и четко проступило одно лицо, а когда вновь опустилась темнота, Эвви провела языком по губам, и я услышал, как она сказала:

— Этот был похож на горячий бархат, Эмми, гладкий, но обжигающий. Ты забрал его через два дня после предварительного показа «Химической блондинки», когда на маленькой вечеринке я продемонстрировала тогдашней Мисс Америка, каким бывает настоящее женское тело… Тогда я поняла, что нахожусь на вершине, но это не превратило меня ни в богиню, ни во что-то другое. Я, как и раньше, многого не знала и, как прежде, прятала неловкость перед операторами и монтажерами — только все это было еще хуже, потому что я находилась в центре витрины. Я оказалась перед необходимостью бороться до конца за то, чтобы мое тело оставалось таким же, как теперь, а затем я бы стала умирать — морщинка за морщинкой, клеточка за клеткой, — как и все прочие люди.

…Третий призрак изогнулся по направлению к потолку и опустился вниз — волны свечения все время поблескивали на нем. Изящные руки извивались наподобие бледных змей, а ладони с сомкнутыми пальцами напоминали любопытные змеиные головы, пока пальцы не разжались и головы не превратились в расползающиеся кляксы с пятью лучиками фосфорецирующих чернил. Затем в них, словно в шелковых, длиной до самого плеча перчатках цвета слоновой кости, показались осязаемые пальцы и руки. Секунду-другую ладони, которые первыми начали сливаться с призраком, оставались самой яркой частью фигуры, и я наблюдал, как правая помогает натягивать призрак на левую и наоборот, потом ладони прошлись по бровям, щекам и подбородку, оправляя лицо, в то время как безымянные пальцы, опустившись на веки, прогладили их, разглаживая в сторону висков. Затем они взметнулись вверх-вниз и разворошили волосы на обеих головах, смешивая их. Волосы этого привидения, очень черные, смешавшись, сделали светлую прическу Эвелин на тон темнее.

— Этот призрак показался очень противным, словно болотная слизь. Ты помнишь, как раз тогда я раззадорила ребят подраться из-за меня в клубе Трок. Джефф избил Лестера сильнее, чем об этом написали в газетах, и даже старик Сэмми получил синяк под глаз. Именно тогда я обнаружила, что, оказавшись на вершине, получаешь обычные удовольствия, к которым всю жизнь стремятся неудачники, но эти удовольствия ничего не стоят, и приходится прилагать массу усилий и планировать каждую минуту, чтобы получать радости, делающие жизнь не такой пресной.

…Четвертый призрак поднялся к потолку подобно выплывающему из глубин ныряльщику. Затем, как если бы вся комната была наполнена водой, он всплыл на поверхность у потолка, согнулся там, снова стремительно нырнул, опять взмыл в обратном направлении, секунду парил над головой настоящей Эвелин и, наконец, как тонущий пловец, медленно опустился вниз, обволакивая ее. На этот раз я увидел, как ярко светящиеся ладони одели груди призрака на настоящую грудь — словно люминисцирующий сетчатый бюстгальтер. Затем пленка призрака внезапно сморщилась, обтягивая торс наподобие дешевого ситцевого платья во время ливня.

Когда мерцание в четвертый раз растворилось во тьме, Эвелин мягко сказала:

— Однако этот был очень прохладным, Эмми. Меня даже знобит. Я тогда вернулась с моих первых натурных съемок в Европе и чувствовала себя слишком скверно, чтобы появляться на Бродвее; перед тем, как его отрезать, ты заставил меня еще раз пережить ту вечеринку на яхте, где Рикко и автор смеялись над тем, как я запуталась, впервые читая известную пьесу. И мы плыли в лунном свете, и Моника чуть не утонула. Именно тогда я поняла, что никто, даже самые ничтожные зрительницы, никогда не уважал меня за то, что я была королевой женщин. Они уважали маленькую серую девчонку, сидящую в заднем ряду, больше, чем меня. Потому что я была чем-то экранным, с чем можно мысленно обращаться, как заблагорассудится. С элитой, сливками общества дела обстояли не лучше. Для них я была вызовом, призом, чем-то таким, чем похваляются перед другими, чтобы довести их до помешательства, но что никогда не любят. Вот их уже четыре, Эмми, а четыре плюс один — это все мы.

…Последний призрак поднялся, вздуваясь и трепеща, как шелковый халат на ветру, как безумный фотомонтаж, как сюрреалистическая картина, исполненная едва видимой акварелью бледно-телесных тонов на черном холсте, или, скорее, как бесконечная серия сюрреалистических картин, где одно искажение переходит в другое, — и это, как я понял, был способ изображения и описания привидений. Я видел, как ткань собралась, когда Эвелин натягивала ее на себя, а затем плотно обвилась вокруг ее бедер, как юбка на сильном ветру или как нейлон, липнущий к телу на холоде. Последний отблеск был немного сильнее, словно в мерцающей женщине теперь присутствовало больше жизни, чем вначале.

— А этот был — как дуновение ветра, Эмми, как перья на ветру. Ты отрезал его после вечеринки в самолете у Сэмми — мы пили тогда за самую высокооплачиваемую звезду в кинобизнесе. Я докучала летчику, хотела, чтобы он разбил самолет и всех нас, спикировав вниз. Тогда до меня дошло, что я просто собственность, инструмент, при помощи которого наживаются все — начиная с кинозвезды, которая женится на мне, чтобы освежить свою популярность, и заканчивая владельцем захолустного кинотеатра, который надеется, что благодаря моему имени купят несколько лишних билетов. Я обнаружила, что глубокое чувство любви, которое я когда-то испытывала к тебе, Эмми, было просто тем, на чем мужчина делает себе капитал. Что любой мужчина, независимо от того, насколько он милый или сильный, в конце концов оказывается просто подлецом. Как ты, Эмми.

Какое-то время царили лишь темнота и тишина, изредка прерываемая шуршаньем одежды.

Наконец, ее голос произнес: — Так что теперь я забрала назад свои изображения, Эмми. Все оригинальные негативы, как ты бы выразился, потому что из них нельзя сделать фотографии или другие негативы. Или, может, есть способ размножить их, Эмми? Сделать дубликаты женщин? Не стоит давать тебе возможность ответить — ты непременно скажешь «да», чтобы напугать меня.

Так что же теперь с тобой делать, Эмми? Я знаю, что бы ты сделал со мной, будь у тебя шанс, потому что однажды ты уже это сделал. Ты хранил частицы меня — нет, пять настоящих меня, — надолго упрятанных в конверты, — нечто, что можно вынуть и посмотреть, или пропустить сквозь пальцы, или намотать на них, или смять в комок в любой момент скучного дня или бессонной ночи. А еще можно похвастаться перед близкими друзьями или даже дать поносить другим девицам — ты ведь не догадывался, что я знала об этих твоих штучках, Эмми? Надеюсь, что я отравила их, надеюсь, что заставила их гореть! Вспомни, Эмми, сейчас во мне живет большое желание смерти, целых пять привидений жаждут ее. Да, Эмми, так что же мы теперь будем делать с тобой?

Затем, впервые после того, как появились привидения, я услышал свистящее дыхание доктора Слайкера, приглушенное ворчание и скрип липкой пленки, когда он зашевелился. — Наталкивает на размышления, Эмми? Жаль, что я не спросила у своих призраков, что предпринять. Как бы мне хотелось узнать способ спросить их об этом! Уж они-то наверняка бы все решили. Ну а сейчас они слишком смешались со мной… Но давай предоставим такую возможность другим девчонкам — другим призракам. Сколько их там десятков, Эмми? Сколько сотен? Я доверюсь их решению. Твои привидения любят тебя, Эмми?

Я услышал стук ее каблучков, за которым последовало мягкое шуршание и резкий стук в конце — она рывком выдвигала ящики. Слайкер стал вести себя более шумно.

— Ты не думаешь, что они тебя любят, Эмми? Или любят, но выражают свою нежность не совсем уютно и безопасно? Посмотрим.

Каблучки снова застучали, когда она сделала несколько шагов.

— А сейчас музыка. Четвертая кнопка, Эмми?

И снова раздались чувственные, спектральные аккорды, начинающие «Павану девушек-привидений», но на этот раз они постепенно переросли в музыку, которая, казалось, вращалась и кружила — очень медленно и с ленивой грацией; это была музыка космоса, музыка свободного падения. Она помогла мне замедлить дыхание, что означало дли меня жизнь.

Я заметил неясные фонтанчики. Каждую папку окружало фосфорецирующее свечение, устремляющееся вверх.

Над краем одной из папок появилась бледная рука. Она тут же исчезла, но начали появляться другие.

Музыка усиливалась, хотя кружилась еще более лениво, и из фосфоресцирующих прямоугольников папок начали вытекать, теперь уже быстро, бледные потоки женщин. Постоянно «изменяющиеся лица — паутиновые маски безумия, пьянства, вожделения и ненависти; руки, напоминающие змеиные потоки; тела, которые извивались и бились в конвульсиях и тем не менее струились, как молоко в лунном свете.

Они кружились в водовороте, как миниатюрные облака, образующие кольцо. Казалось, этот вращающийся круг опустился ко мне из любопытства и сотни необычных глаз-щелочек вглядываются в меня.

Вращающиеся фигуры сделались ярче. В их свете я смог рассмотреть доктора Слайкера: нижняя часть его лица была перетянута прозрачным пластиком, ноздри раздувались, вытаращенные глаза метались из стороны в сторону, руки были плотно прижаты к бокам. Первая спираль кольца ускорила движение и начала затягиваться вокруг его головы и шеи. Он заерзал в своем маленьком кресле, словно муха, попавшая в середину паутины. Его лицо то затенялось, то освещалось яркими дымчатыми фигурами, раскачивающимися перед ним. Все выглядело, как при обратном воспроизведении киноленты: его душил сигаретный дым его собственной сигареты. Лицо его стало темнеть, когда, несмотря на его сопротивление, сияющая петля затянулась.

Снова наступила непроглядная тьма.

Потом раздались жужжание и щелчок зажигалки, а за этим — крохотная вспышка искр. Так повторилось три раза. Я увидел маленькое голубое пламя. Оно двинулось… остановилось… снова двинулось, оставляя за собой спокойно горящие желтые огоньки. Они росли. Эвелин методично поджигала папки.

Я знал, что это может стать моим концом, но тем не менее закричал — вышло что-то вроде икотки, — и мое дыхание тут же оборвалось, потому что в то же мгновение клапаны «намордника» закрылись.

Но Эвелин повернулась. Она как раз стояла, нагнувшись над телом Эмила, и свет разгорающегося пламени озарял ее улыбку. Сквозь застилающий зрение кроваво-красный туман я увидел, как огоньки стали перепрыгивать с одного выдвижного ящика на другой. Внезапно послышался низкий рокот, какой бывает, когда горят обрезки обычной или ацетатной пленки.

Вдруг Эвелин потянулась через стол и нажала на кнопку. И в последний миг, уже теряя сознание, я понял, что маска с моего лица исчезла, а путы ослабли.

Я с трудом встал на ноги — боль пронзила онемевшие мышцы. Комната была заполнена мигающим светом, у потолка клубилась грязная туча. Эвелин, сорвав прозрачную пленку со Слайкера, комкала ее. Он стал падать вперед, очень медленно. Глядя на меня, она сказала:

— Скажите Джеффу, что он мертв.

И прежде, чем Слайкер упал на пол, выскользнула из комнаты.

Я сделал шаг по направлению к Слайкеру и почувствовал отвратительный запах гари. Ноги были как дрожащие ходули, когда я направился к двери. Чтобы устоять, я облокотился на косяк и, бросив последний взгляд назад, шатаясь, двинулся дальше.

В коридоре было темно. Свет пламени за спиной немного помог мне.

Лифт находился где-то очень высоко, и я пошел вниз по ступеням. Спускаться было очень больно. Когда, семеня, я выбрался из здания, двигаясь так быстро, как только был способен, послышался звук приближающихся сирен. Должно быть, Эвелин позвонила пожарным или это сделал кто-то из ее «друзей». Хотя даже Джефф Крейн не смог ничего рассказать мне о них: кто был ее аптекарем, кто такой Арен (это старое английское слово означает «паук», но не дает разгадки)? Я даже не знаю, откуда ей стало известно, что я работал на Джеффа, — теперь Эвелин Кордью увидеть еще труднее, чем прежде, да я и не пытался. Не думаю, что даже Джефф встречал ее. Хотя порой я думаю, не загребли ли они жар моими руками?..

Я решил держаться в стороне, предоставив пожарным самим выяснить, что доктор Эмил Слайкер «задохнулся в дыму» пожара в своем «странном» личном офисе; пожара, в котором, по сообщениям, мебель лишь слегка обуглилась и сгорело только содержимое папок и пленки стереопроигрывателя. Я все же полагаю, что сгорело нечто большее. Когда я в последний раз обернулся, то увидел, что доктор лежит в смирительной рубашке из бледного пламени. Возможно, это горела разбросанная бумага или заряженный электронами пластик. Но я думаю, что это пылали женские призраки.

A Desk full of Girls

Перевод С. Колесник, Н. Колесник

Фриц Лейбер

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ДРУЖИЛ С ЭЛЕКТРИЧЕСТВОМ

Когда мистер Скотт показывал мистеру Леверетту Пик-Хауз, он надеялся, что тот не заметит столб линии высокого напряжения за окном спальни, потому что уже дважды это обстоятельство приводило к необходимости снижать плату за аренду дома — слишком многие пожилые люди по-глупому нервничали из-за электричества. В этой ситуации не оставалось ничего другого как отвлекать внимание потенциального арендатора от этого столба. Линия электропередачи, идущая по вершине горы, обеспечивала почти половину потребности Пасифик-Ноулз в электроэнергии.

Но все молитвы мистера Скотта, равно как и вежливые попытки отвлечь внимание посетителя, оказались напрасными — острый глаз мистера Леверетта узрел недостаток в ту же секунду, как они вошли во внутренний дворик. Престарелый житель Новой Англии изучил невысокий толстый деревянный столб, восемнадцатидюймовые остроконечные стеклянные изоляторы, черную коробку трансформатора, который понижал напряжение для Пик-Хауза и нескольких других домов, расположенных ниже по склону. Он окинул взглядом тяжелые провода, по четыре в ряд, ритмично покачивающиеся над пустынными серо-зелеными холмами. Затем он насторожился, услышав низкий звук — звук, производимый электронами, текущими по проводам, и изменяющийся от пощелкиваний до гудения.

— Прислушайтесь к этому, — сказал мистер Леверетт, и в его голосе впервые за все время появилось волнение. — Пятьдесят тысяч вольт! Могущество энергии!

— Должно быть сегодня что-то с атмосферой — обычно ничего не слышно, — небрежно ответил мистер Скотт, слегка кривя душой.

— Неужели? — недоверчиво поинтересовался мистер Леверетт, и его голос снова стал бесстрастным. Но мистер Скотт был вовсе не так прост, чтобы поддерживать разговор на эту тему.

— Прошу вас обратить внимание на эту лужайку, — сердечно продолжил он. — Когда в Пасифик-Ноулз делили площадки для гольфа, то первый владелец Пик-Хауза купил целую восемнадцатую часть…

Мистер Скотт демонстрировал все свое профессиональное умение маклера по продаже недвижимости, что в Южной Калифорнии всегда являло незаурядный спектакль, но мистер Леверетт, казалось, отнесся к этому весьма поверхностно. Внутренне мистер Скотт уже записал себе еще одно поражение из-за проклятого столба.

Во время быстрого повторного осмотра мистер Леверетт, однако, настоял, чтобы они задержались во внутреннем дворике.

— Все еще продолжается, — со странным удовлетворением отметил он по поводу гудения. — Знаете, мистер Скотт, этот звук помогает мне успокаиваться. Как ветер, ручеек или море. Ненавижу шум машин — это еще одна причина, по которой я покинул Новую Англию, — но этот гул — как звук самой природы. Явно успокаивает. Вы говорите, он слышен редко?

Мистер Скотт умел ловко приспосабливаться к обстоятельствам — это было одним из его величайших достоинств как продавца.

— Мистер Леверетт, — простодушно сознался он, — не было такого случая, чтобы я стоял во дворике и не слышал этого звука. Иногда он тише, иногда громче, но он есть всегда. Однако я об этом никому не рассказываю, так как для большинства людей это не имеет никакого значения.

— Вас за это не осудишь, — сказал мистер Леверетт, — большинство людей либо дураки, либо и того хуже. Мистер Скотт, а не знаете ли вы, нет здесь по соседству коммунистов?

— Нет, сэр! — без всяких колебаний откликнулся мистер Скотт. — В Пасифик-Ноулз нет ни одного коммуниста. И в данном вопросе, поверьте, я никогда не стал бы скрывать правду.

— Я вам верю, — сказал мистер Леверетт. — Восток страны напичкан коммунистами. А здесь они, кажется, встречаются реже. Мистер Скотт, мы с вами заключаем сделку. Я арендую Пик-Хауз на год вместе с мебелью и по цене, которую вы мне назвали.

— По рукам! — вскричал мистер Скотт. — Мистер Леверетт, вы как раз тот человек, который был нужен Пасифик-Ноулз!

Они обменялись рукопожатием. Мистер Леверетт покачивался на каблуках, с улыбкой глядя на чуть слышно потрескивающие провода и всем своим обликом выражая удовлетворение, приобретавшее уже собственнический оттенок.

— Потрясающая вещь — электричество, — сказал он. — Нет конца волшебным превращениям, которые можно совершать с его помощью. Например, если бы человеку захотелось перенестись куда-нибудь элегантной вспышкой, ему достаточно было бы лишь хорошенько увлажнить газон, отмотать двадцать пять футов тяжелой медной проволоки, взять ее голыми руками и забросить конец на эти провода. Бац! — и он перенесется быстрее самой быстроногой антилопы, полностью удовлетворив свои глубинные потребности.

У мистера Скотта упало сердце, и в какое-то сумасбродное мгновенье он подумал даже о том, чтобы разорвать устное соглашение, которое они только что заключили. Он вспомнил о рыжеволосой даме, снявшей с его помощью квартиру исключительно для того, чтобы принять в этом тихом месте огромную дозу барбитурата. Затем он напомнил себе старую мудрую поговорку о том, что Южная Калифорния является домом (реальным или воображаемым) для лебедей, ослов и баранов, но даже если сложить странное желание умереть и страсть к электричеству с дикой антикоммунистической и антимашинной манией, личность Леверетта, безусловно, оставалась в ряду обычных для Южной Калифорнии.

Мистер Леверетт проницательно поинтересовался:

— Вы ведь сейчас беспокоились — не самоубийца ли я? Не стоит волноваться. Просто я люблю высказывать свои мысли вслух, какими бы странными они ни были.

Последние страхи мистера Скотта улетучились, и он вновь обрел прирожденную напористость, пригласив мистера Леверетта в кабинет подписать бумаги.

Три дня спустя он заехал посмотреть, как устроился новый жилец, и нашел его во внутреннем дворике уютно расположившимся в старом кресле-качалке под гудящим столбом.

— Возьмите стул и присаживайтесь, — сказал мистер Леверетт, указывая на модернистскую конструкцию из трубок. — Мистер Скотт, я хочу сказать вам, что нашел Пик-Хауз таким приятным и успокаивающим местом, как и надеялся. Я слушаю электричество, и мои мысли блуждают. Иногда мне слышатся голоса — провода говорят. Вам что-нибудь известно о людях, которые слышат голоса в шуме ветра?

— Да, известно, — с неловкостью признал мистер Скотт. Но затем, вспомнив, что чек на аренду за первый квартал уже оплачен, решился открыто сказать, что думает — Однако шум ветра постоянно меняется. А этот гул слишком монотонен, чтобы в нем слышались голоса.

— Фи, — сказал мистер Леверетт с легкой ухмылкой, из-за которой неясно было, насколько серьезно он говорит. — Пчелы высокоинтеллектуальные насекомые, и энтомологи говорят, что у них есть даже свой язык, однако они просто жужжат. Я слышу голоса в электричестве.

Он покачался в молчании, а мистер Скотт тем временем присел на стул.

— М-да, я слышу голоса в электричестве, — мечтательно продолжил мистер Леверетт. — Электричество рассказывает мне, как оно странствует по сорока восьми штатам — и даже по сорок девятому, благодаря канадским линиям электропередач. Электричество сегодня есть везде — в наших домах, на наших рабочих местах, в правительственных зданиях и военных гарнизонах. И оно подслушивает, протекая по телефонным проводам. Телефонный ток высокой частоты — это младший братишка электрической энергии, если можно так выразиться. А дети любят подслушивать. Да, электричество знает о нас все, все наши секреты. Однако оно и не думает рассказывать об этом людям. Потому, что те считают электричество холодной механической силой. Но это не так, внутри оно теплое, пульсирующее и дружески настроенное — как и любое другое существо.

Мистер Скотт тоже немного размечтался: интересно, какая из этого получилась бы реклама? Наверняка образная и поэтичная.

— Однако у электричества есть и доля злобы, — продолжал мистер Леверетт. — Нужно лишь укротить его, изучить его повадки, вежливо с ним разговаривать, не выказывать своего страха, подружиться, наконец. Ну, а теперь, мистер Скотт, — сказал он, вставая, — перейдем к главному. Я знаю, что вы пришли сюда, чтобы проверить, как я забочусь о Пик-Хаузе. Так что позвольте теперь показать этот дом вам.

И несмотря на все протесты мистера Скотта, уверяющего, что у него и в помине не было подобных намерений, мистер Леверетт повел его по дому.

Только однажды он остановился, чтобы объяснить.

— Я убрал электрическое одеяло и тостер. Не думаю, что это правильно — использовать электричество для лакейской работы.

Как смог заметить мистер Скотт, к обстановке Пик-Хауза не прибавилось ничего, кроме кресла-качалки и большой коллекции индейских наконечников для стрел.

Мистер Скотт, должно быть, говорил об этой коллекции, когда вернулся домой, потому что через неделю после этого его девятилетний сын спросил:

— Слушай, пап, ты помнишь того старика, которому спихнул Пик-Хауз?

— Сдал в аренду — это единственное уместное выражение, Бобби.

— В общем, я ходил к нему смотреть наконечники для стрел. Па, а оказывается, он заклинатель змей!

«Боже мой, — подумал мистер Скотт, — я знал, что Леверетт окажется невыносимым. Возможно, ему нравятся вершины холмов, потому что в жаркую погоду там всегда много змей».

— Но он приручил не настоящую змею, пап, а шнур старого удлинителя. Он уселся на корточках прямо на полу — после того, как показал мне эти паршивые наконечники стрел, — и стал размахивать руками над этим шнуром. Вскоре коробочка на конце шнура начала двигаться, а потом шнур вдруг поднялся, как кобра, из корзинки. Было очень страшно!

— Я видел такие фокусы, — сказал мистер Скотт Бобби. — К концу провода привязывается тоненькая ниточка, которая поднимает его вверх.

— Но я бы увидел нитку, папа.

— Нет, если бы она была такого же цвета, как и фон.

Затем ему кое-что пришло в голову:

— Кстати, Бобби, а другой конец шнура не был вставлен в розетку?

— Да, был, папа! Он сказал, что фокус не получится, если в шнуре нет электричества. Потому что, знаешь, папа, он действительно заклинатель электричества. Я просто сказал «заклинатель змей», потому что это звучит здорово. После этого мы вышли на улицу, и он приручил электричество из проводов, заставив его спуститься вниз и ползать по всему его телу. Было видно, как оно по нему ползает.

— Но как ты смог это увидеть? — спросил мистер Скотт как можно более небрежным тоном. Ему представился мистер Леверетт — сдержанный и спокойный, обвитый сияющими голубыми змеями со сверкающими бриллиантовыми глазами и искрящимися ядовитыми зубами.

— Потому что у него волосы становились дыбом — сначала на одной стороне головы, а потом на другой. Затем он сказал: «Электричество, ползи по моей груди». И шелковый платочек, выглядывавший из его нагрудного кармана, стал вдруг жестким. Папочка, это было так же интересно, как в Музее науки и промышленности!

На следующий день мистер Скотт заехал в Пик-Хауз, однако ему так и не удалось задать свой хорошо продуманные вопросы, ибо мистер Леверетт прямо с порога встретил его словами:

— Полагаю, мальчишка рассказал вам о маленьком представлении, которое я показал ему вчера. Я люблю детей, мистер Скотт. Хороших детей республиканцев, похожих на вашего.

— Вообще-то да, рассказал, — подтвердил мистер Скотт, обезоруженный и немного тронутый открытостью своего собеседника.

— Я показал ему самые простенькие фокусы, так, для детворы.

— Конечно, — эхом отозвался мистер Скотт. — Я предположил, что вы, должно быть, использовали тоненькую нитку, чтобы заставить шнур удлинителя танцевать.

— Полагаю, вы знаете все ответы, мистер Скотт, — сказал Леверетт, и глаза его заблестели. — Однако пройдемте во дворик и посидим там немного.

Гудение на сей раз было достаточно громким, но через некоторое время мистеру Скотту пришлось признать, что этот звук действительно успокаивал. В нем было гораздо больше разнообразия, чем казалось прежде, — усиливающийся треск, затихающее шипение, свист, жужжание, пощелкивание, вздохи. Если прислушиваться достаточно долго, возможно, в этом гуле можно было бы услышать голоса.

Мистер Леверетт, тихо покачиваясь в кресле, говорил:

— Электричество рассказывает мне все и о своей работе, и о своих удовольствиях — танцах, песнях, концертах шумных поп-групп, путешествиях к звездам, состязаниях в скорости с ракетами, в которых последние оказываются столь же быстроходными, как и улитки. Электричество поверяет мне и свои заботы. Вы слышали об аварии на крупной электростанции в Нью-Йорке? Электричество объяснило мне причину. Просто кое-кто из электрического народца сошел с ума — я думаю, переработались и перестали двигаться. Понадобилось какое-то время, пока подоспели другие из пригорода, чтобы вылечить тех сумасшедших и запустить их снова по огромной паутине медных проводов. Электричество рассказало мне — и это ужасно, — что скоро то же самое должно случиться в Чикаго и Сан-Франциско. Слишком велика нагрузка.

Электричество ничего не имеет против работы на нас. У него щедрое сердце, и оно любит свою работу. Но оно было бы благодарно, если бы мы были более внимательны к нему и чуть больше считались с его собственными проблемами.

У него есть дикие братья, с которыми оно соревнуется, — дикое электричество, бушующее во время грозы, обитающее на вершинах гор и опускающееся вниз, чтобы охотиться и убивать. Оно не цивилизованное, как электричество в проводах, хотя когда-нибудь, наверное, станет таким.

Цивилизованное электричество — великий учитель. Оно показывает нам пример сосуществования в единстве и братской любви. Если энергия ослабевает в одном месте — электричество уже бежит отовсюду, чтобы заполнить эту брешь. Оно служит как штату Джорджия, так и Вермонту, Лос-Анджелесу — как и Бостону. Оно патриотично — раскрыло свои величайшие секреты таким ревностным американцам как Эдисон и Франклин. Вы слышали, как оно убило шведа, когда тот попытался проделать свой трюк с воздушным змеем? Да, электричество всегда будет величайшей силой Соединенных Штатов.

Мистер Скотт сонно подумал о том, что мог бы породить маленький культ мистера Леверетта, — ведь этот культ ничуть не хуже Науки о Разуме, культа Кришна Венты или веры розенкрейцеров[10]. Ему представился маленький дворик, забитый паломниками, в то время как Кришна Леверетт — или, может быть, Великий Электро-Леверетт — сеет мудрость, сидя в кресле-качалке и переводя слова гудящих проводов. Хотя лучше этого не представлять — в Южной Калифорнии подобные вещи частенько сбываются.

Когда мистер Скотт с чувством облегчения спускался по холму, он решил для себя, что попросит Бобби больше не беспокоить мистера Леверетта.

Однако себе он этого не запретил. В течение нескольких следующих месяцев мистер Скотт время от времени заглядывал в Пик-Хауз, чтобы почерпнуть «электрической мудрости». Через какое-то время он уже с нетерпением дожидался этих успокаивающих, хотя и весьма странных для него минут отдыха. Мистер Леверетт, казалось, вообще ничего не делал, а только сидел во дворике в своем кресле-качалке и был счастлив и спокоен. Если хорошенько подумать, каждый мог извлечь из этого урок…

Иногда мистер Скотт обнаруживал забавные побочные эффекты эксцентричности мистера Леверетта. Порой он был небрежен в оплате счетов за газ и воду, но счета за телефон и электричество всегда оплачивал в срок.

По прошествии времени газеты опубликовали репортажи о кратковременных, но серьезных авариях на электростанциях в Чикаго и Сан-Франциско. Мистер Скотт только улыбнулся, слегка нахмурясь, этому сообщению и решил, что к культу электричества, который, по его мнению, исповедовал мистер Леверетт, следовало добавить еще и способности к пророчеству: «История вашей жизни, предсказанная проводами!» — по крайней мере, это было бы что-то более новенькое, чем хрустальные шары или разговор с Господом.

Только однажды мистера Скотта посетило очень неприятное ощущение, некогда обеспокоившее его в разговоре с мистером Левереттом. Это случилось, когда старик, хихикнув, заметил: «Помните, я рассказывал вам, как можно расшевелить эти медные провода над нашими головами? Я придумал более простой метод: нужно просто пустить сильную водяную струю из шланга на линию высокого напряжения и взяться за металлический наконечник. Вероятно, лучше было бы использовать кипяток, предварительно высыпав пакет соли в систему для нагревания воды». Услышав это, мистер Скотт еще раз порадовался, что запретил Бобби появляться здесь.

Но обычно, повторим, мистер Леверетт пребывал в состоянии счастливого спокойствия.

Изменение в его настроении произошло внезапно, хотя впоследствии мистер Скотт понял, что нотка предупреждения прозвучала в словах мистера Леверетта еще раньше, когда во время бессвязной речи он произнес следующее: «Кстати, я выяснил, что электрическая энергия гуляет по всему миру. Так же, как и ее тень в радиоприемниках и телефонах. Она путешествует к иноземным берегам в батарейках и конденсаторах. Она странствует по линиям электропередач в Европе и Азии. Иногда ей даже удается проникнуть на советскую территорию. Я думаю, что она пытается следить за коммунистами. Этакий электрический борец за свободу».

И вот, во время следующего визита мистер Скотт обнаружил большие перемены. Мистер Леверетт оставил свое кресло-качалку и расхаживал по внутреннему дворику вдали от столба, время от времени бросая быстрые взгляды через плечо на темные бормочущие провода.

— Рад вас видеть, мистер Скотт. Я сейчас на взводе. Думаю, мне лучше рассказать обо всем кому-нибудь, чтобы в случае чего об этом могли сообщить в ФБР. Хотя я не знаю, что они смогут сделать… Как раз сегодня утром электричество сообщило мне, что у него всемирное правительство — и как только хватило наглости назвать это так! — и что электричество абсолютно не заботим ни мы, ни Советы. Оно также сообщило, что в наших проводах течет русское электричество, а у них— американское. Оно передвигается от нас к ним и обратно без всякого намека на смущение. Я чуть не упал услышав такое.

Более того, электричество намерено остановить любую большую войну, которая могла бы начаться, независимо от того, насколько справедливой или насколько необходимой для защиты Америки она ни была бы. Едва будут нажаты кнопки запуска атомного оружия, электричество остановится и откажется даже пошевельнуться. Кроме того, оно станет метать молнии и убьет любого, кто попытается помешать ему в этом.

Я умолял электричество. Я сказал, что всегда считал его американским и честным, напомнив о Франклине и Эдисоне, наконец, приказал ему изменить свои взгляды и вести себя прилично. Но оно лишь ухмыльнулось, не выказав малейшего проблеска любви или лояльности.

А затем оно начало угрожать, говоря, что если я попытаюсь его остановить, раскрыв его планы, оно призовет своих диких братьев с гор и с их помощью найдет и убьет меня! Мистер Скотт, я здесь совсем один, и электричество прямо за моим порогом.

Мистеру Скотту с большим трудом удалось успокоить мистера Леверетта, чтобы самому поскорее унести ноги. В последнюю минуту ему пришлось пообещать, что он вернется сюда ранним утром, хотя про себя он решил: будь он проклят, если выполнит это обещание.

Распрощаться с мистером Левереттом оказалось непросто. Гудение электричества над головой, очень громкое в этот день, переросло в шумный рокот, и мистер Леверетт, повернувшись, сказал:

— Да, я слышу!

* * *

…В эту ночь над всей территорией близ Лос-Анджелеса бушевала редкая по силе гроза, сопровождаемая порывами ветра и проливным дождем. Пальмы, сосны и эвкалипты вывернуло из земли с корнями. С гор смыло много земли. Вода перехлестывала через края огромных бетонных водосливов и стекала с холмов в море.

Молнии были свирепы как никогда. Десятки лос-анджелесцев звонили в штабы гражданской обороны, с ужасом сообщая об атомном ударе.

Произошло несколько странных несчастных случаев. На место одного из них ранним солнечным утром следующего дня полиция вызвала мистера Скотта. Причиной послужило то, что, по их сведениям, он был единственным человеком, знакомым с покойным.

Накануне, ночью, мистер Скотт проснулся в самый разгар грозы. Молнии слепили, как фотовспышка, а гром разрывал небо над крышей хлыстом длиною в милю. В этот момент мистер Скотт отчетливо припомнил слова мистера Леверетта об угрозе электричества призвать своих диких братьев с гор. Но теперь, ясным утром, он решил не рассказывать об этом полиции и вообще не ставить их в известность о мании мистера Леверетта — это лишь излишне усложнило бы дело, да и, возможно, страх в глубине его души стал бы ощутимее.

Мистер Скотт увидел место странного происшествия еще до того, как что-либо передвинули с мест, в том числе и тело. Единственное, чего, конечно же, не было, так это электроэнергии в тяжелом ржавом проводе, плотно захлестнутом, подобно лассо, вокруг тощих голеней покойника. Только потемневшая ткань пижамы отделяла петлю провода от ног.

Полиция и электрики объяснили случившееся следующим образом. В самый разгар грозы один из проводов высокого напряжения порвался где-то в сотне футов от дома. Подхваченный ветром конец (возможно, этому помогло и текущее в нем электричество) непонятным образом влетел в открытое окно спальни Пик-Хауза, один раз обмотавшись вокруг ног мистера Леверетта, который, по-видимому, в это время стоял. Смерть наступила мгновенно.

Однако необходимо было напрячься, чтобы объяснить кое-какие стороны этого происшествия, — скажем, тот факт, что провода высокого напряжения протянулись не только через окно, но и через дверь спальни, настигнув старика в холле, и что черный блестящий провод телефона дважды обмотался, подобно лозе, вокруг правой руки старика, словно не давая бедняге убежать, пока большой провод не настиг его.

The Man Who Made Friends with Electricity

Перевод С. Колесник, Н. Колесник

Фриц Лейбер

МЕРТВЕЦ

Профессор Макс Редфорд открыл дверь с матовым стеклом, ведущую в приемную, и знаком пригласил меня войти. Я с энтузиазмом последовал за ним. Когда самый выдающийся доктор одной из ведущих медицинских школ Америки звонит автору, популяризирующему достижения науки, просит его заехать, но не объясняет, почему, чувствуешь себя крайне заинтригованным. Особенно, если учесть, что исследования этого доктора, несмотря на всю их научную строгость, всегда тяготели к сенсационности. Я помню его опыты на кроликах, настолько подверженных аллергии на прямое освещение, что когда они находились вне тени, на их выбритой коже появлялись волдыри; я помню, как при помощи гипноза он изменял давление у пациента, страдавшего сердечным заболеванием; я помню его опыты с плесневым грибком, пожирающим тромбы в сосудах мозга подопытных животных. Почти половина моих лучших статей была посвящена работам Макса, и уже в течение нескольких лет мы были довольно близкими друзьями.

Когда мы шли по пустому коридору, он вдруг спросил:

— Что такое, по-твоему, смерть?

Я не ожидал подобного вопроса и удивленно взглянул на него.

Яйцевидная голова с ежиком седеющих волос была упрямо наклонена вперед. Глаза за толстыми линзами очков сверкали почти озорным блеском. Он улыбался.

Я пожал плечами.

— Я хотел бы кое-что показать тебе, — сказал он.

— Что, Макс?

— Увидишь.

— Это может сгодиться для очередного очерка?

Он покачал головой:

— Сейчас мне не хотелось бы, чтобы общественность или коллеги узнали об этом хоть что-нибудь.

— Ну а когда-нибудь потом? — поинтересовался я.

— Возможно, это будет одна из твоих лучших публикаций.

Мы зашли в его рабочий кабинет. На лабораторном столе лежал человек, нижняя часть тела которого была прикрыта простыней. Казалось, он спал.

Но в тот же момент я испытал нечто вроде шока. Потому что, не имея ни малейшего понятия о том, кто этот человек, я, без сомнения, узнал его. Я был уверен, что несколько недель тому назад уже видел это красивое лицо сквозь высокую стеклянную дверь в гостиной Макса. Это лицо в страстном поцелуе прижималось к лицу Вельды, хорошенькой жены Макса, а эти руки обнимали ее. Проведя весь тот вечер в лаборатории, мы с Максом как раз подъехали к его уединенной загородной вилле, и я случайно взглянул в окно, в то время как Макс закрывал машину. Когда мы вошли в дом, этого человека там уже не было, и Макс, как всегда, нежно поздоровался со своей женой. Увиденное обеспокоило меня, но я, конечно же, ничего не мог предпринять.

Я отвел взгляд, пытаясь скрыть замешательство. Макс уселся за свой стол и начал постукивать по нему карандашом — от нервного возбуждения, как предположил я.

Человек, лежащий у меня за спиной, сухо закашлялся.

— Посмотри на него, — сказал Макс, — и скажи, чем он болен.

— Я не врач, — запротестовал я.

— Я знаю, но некоторые симптомы бывают абсолютно очевидны даже неспециалисту.

— Но мне не кажется, что он болен, — возразил я. Макс вытаращился на меня:

— Неужели?

Пожав плечами, я обернулся и поразился тому, чего не заметил сразу, быть может, я был слишком взволнован, узнав этого молодого мужчину? Видимо, образ, возникший в моей памяти, совершенно затмил собой реального человека. Макс был прав: любой рискнул бы поставить диагноз в этом случае. Общая бледность, чахоточный румянец на скулах, истончившиеся кисти рук, выступающие ребра, глубокие впадины над ключицами, и, кроме всего прочего, продолжительный сухой кашель, во время которого на губах больного появилась кровь, — все указывало на крайнюю стадию хронического туберкулеза. О чем я и сообщил Максу.

Макс задумчиво уставился на меня, продолжая постукивать по столу. «Знает ли он то, что я пытался от него скрыть?» — подумалось мне. Безусловно, я чувствовал себя очень неловко. Присутствие этого человека, быть может, любовника Вельды, в кабинете Макса, да еще в бессознательном состоянии, страдающего смертельной болезнью, сам Макс с сардонической улыбкой на лице, пытающийся подавить еле скрываемое возбуждение, и этот странный вопрос о смерти, который он мне задал, — все вместе взятое являло исключительно неприятную картину.

Следующая фраза Макса впечатления не улучшила.

— Так ты уверен, что это туберкулез?

— Естественно, я могу ошибаться, — признал я с неловкостью. — Это может быть какая-нибудь другая болезнь с подобными симптомами или… — Я чуть было не сказал «или результат действия какого-то яда», но запнулся и закончил: Однако симптомы, безусловно, налицо.

— Ты в этом уверен? — Казалось, ему доставляло удовольствие дразнить меня.

— Ну конечно же!

Он усмехнулся:

— Посмотри-ка еще раз.

— Зачем? — воспротивился я. Впервые за все время нашего общения мне показалось, что в Максе есть что-то исключительно неприятное.

— И тем не менее взгляни еще раз.

Я неохотно повернулся. И первые несколько секунд не испытывал ничего, кроме изумления.

— Как такое могло случиться? — неуверенно спросил я Макса.

Человек, лежавший на лабораторном столе, разительно изменился. Безусловно, это был все тот же человек. Хотя в какой-то момент я даже это поставил под сомнение. Потому что вместо мертвенно-бледного призрака моим глазам предстало совсем другое существо. Запястья, еще минуту назад казавшиеся истонченными, теперь были опухшими, грудь так болезненно отекла, что не просматривались ни ребра, ни ключицы, кожа приобрела синюшный оттенок, а из обвислых губ вырывалось тяжелое, хриплое дыхание.

Я все еще испытывал ужас, но сейчас его перекрывала эмоция, не имеющая границ, эмоция, не берущая в расчет человеческие суждения и мораль, — меня охватило то самое волнение, которое испытывает человек, находящийся на пороге научного открытия. Кем бы ни был этот ученый, каковы бы ни были побуждения Макса, каким бы неожиданным ни оказалось зло, возможно, присущее его натуре, он здесь явно на что-то натолкнулся. На что-то, способное вызвать переворот в науке. Я не знал, что это было, но сердце мое глухо стучало, а по коже пробегал холодок возбуждения.

Макс отказался отвечать на мои многочисленные лихорадочные вопросы. Он лишь откинулся на спинку кресла, улыбнулся и спросил:

— Ну, а теперь, посмотрев на него вторично, что ты можешь сказать о его болезни?

Он так раздразнил меня, что я ответил на вопрос.

— Вне всякого сомнения, в этом есть что-то неправдоподобное, но если ты так настаиваешь, то вот что я думаю: болезнь сердца, может быть, вызванная почечной недостаточностью. Во всяком случае, «мотор» барахлит.

Улыбка Макса была раздражающе вкрадчивой. Он снова, как надменный учитель, постучал карандашом по столу.

— Ты в этом уверен?

— Уверен так же, как и в первый раз — в случае с туберкулезом.

— Тогда взгляни снова… и познакомься с Джоном Фиарингом.

Я обернулся, и, прежде, чем успел что-либо сообразить, мою руку крепко сжал и энергично потряс один из самых здоровых и физически крепких субъектов, которых мне когда-либо доводилось встречать. Я вспоминаю, как изумленно подумал: «Да, он так же исключительно красив и прекрасно сложен, как и тогда, с Вельдой». Он обладал, подобно Рудольфу Валентине, какой-то необычайной привлекательностью. Неудивительно, если женщина нашла его неотразимым.

— Я уже давно мог бы познакомить тебя с Джоном, — заговорил Макс. — Он живет вместе с матерью рядом и частенько к нам заглядывает. Но, хм, — он хихикнул, — я ревниво оберегал его. Не знакомил ни с кем из моих коллег. Мне хотелось поработать с ним одному, пока мы не продвинемся дальше в наших экспериментальных исследованиях. Джон, — повернул голову Макс, — это Фред Александр, писатель. Он популяризирует науку, но не гонится за сенсациями и честно старается сделать свои сообщения как можно более точными. Ему можно доверять. Без нашего разрешения он никому ни слова не скажет об этих экспериментах. Я и раньше подумывал над тем, чтобы включить в нашу работу третьего, однако мне не хотелось, чтобы это был ученый или, тем более, человек далекий от науки. Ну а Фред всегда производил на меня впечатление человека заинтересованного, обладающего необходимыми общими знаниями. Вот я и позвонил ему, и теперь надеюсь, что нам удалось его удивить.

— Вот это несомненно, — согласился я.

Джон Фиаринг отпустил мою руку и сделал шаг назад. Я продолжал рассматривать его атлетически сложенное тело. Все симптомы ужасных болезней, которые, казалось, пожирали его несколько минут назад, исчезли без следа; не было даже признаков нездоровья. Он спокойно стоял, обернутый вокруг талии простыней, спадающей мягкими складками к щиколоткам, и мне невольно подумалось о модели для создания одной из великих классических греческих статуй. Его бесстрастный взгляд напоминал взгляд здорового животного, не затрачивающего никакой энергии на работу мысли.

Повернувшись обратно к Максу, я снова был потрясен. Никогда прежде Макс не казался мне уродливым. Да и вряд ли я вообще когда-нибудь думал о его внешности. Он производил впечатление человека, выглядевшего довольно молодо для своих средних лет, рослого, с довольно приятными, но резкими чертами лица. Теперь же, после сравнения с Фиарингом, Макс показался сутулым коротышкой с косматыми темными бровями.

Однако мое возбужденное любопытство тут же поглотило это впечатление.

Фиаринг взглянул на Макса.

— Какие болезни были у меня на этот раз? — спросил он небрежно.

— Туберкулез и нефрит, — ответил Макс. Оба были очень довольны. В том, как они общались друг с другом, было столько обоюдного доверия и нежного внимания, что я невольно заподозрил скрываемую за всем этим зловещую ненависть.

Впрочем, сказал я себе, объятие, свидетелем которого я был, могло быть случайным опьянением юности двух молодых красивых людей, если я вообще не ошибся. И уж конечно, то, что Максу хотелось держать эксперименты с Фиарингом в секрете от друзей и коллег, могло вполне объяснить, почему в тот вечер Фиаринг исчез. С другой стороны, если между привлекательной женой Макса и его протеже и существовало какое-то более глубокое чувство, Макс вполне мог знать об этом, но смотреть сквозь пальцы. Этот человек был исключительно терпимым. В любом случае я, вероятно, преувеличивал серьезность того, что произошло.

И, конечно же, не хотелось, чтобы эти размышления отвлекали меня сейчас, когда я изо всех сил напрягал мозговые извилины, пытаясь осмыслить поразительный эксперимент. Внезапно меня осенило.

— Гипноз? — спросил я Макса.

Тот, сияя, кивнул.

— А постукивание карандашом было «ключом»? Я имею в виду, сигналом, по которому выполнялись указания, данные ему на предшествующей стадии транса?

— Совершенно верно.

— Мне кажется, я припоминаю, что постукивания в каждом случае были различными. Полагаю, что каждая комбинация ударов была связана с особыми указаниями, которые ты ему передавал?

— Точно, — согласился Макс. — Организм Джона не отзовется, пока не получит правильный сигнал. Все может показаться достаточно сложным, но в действительности это так. Ты ведь знаешь, как армейский сержант отдает приказ, а потом рявкает «Марш!». Вот стук карандаша и является для Джона сигналом «Марш!». Это срабатывает гораздо лучше, чем инструктирование. И кроме того, — он игриво посмотрел на меня, — производит большее впечатление.

— Должен заметить, что это действительно так! — заверил я его. — Макс, давай обсудим самое важное. Каким образом Джон симулирует эти симптомы? Макс поднял руку:

— Я все объясню. Я позвал тебя не для того, чтобы мистифицировать. Присаживайся.

Я тут же подчинился. Фиаринг без всяких усилий вспрыгнул на операционный стол и уселся на нем, свободно сложив руки на коленях. Его лицо выражало спокойное внимание.

— Как ты знаешь, — начал Макс, — наукой давно установлено, что человеческий мозг может создавать симптомы различных болезней, в то время как сама болезнь отсутствует. Статистика свидетельствует, что около половины людей, обращающихся к врачам, страдают от воображаемых заболеваний.

— Однако, — возразил я, — симптомы никогда не бывают столь ярко выраженными и не возникают с такой быстротой. На губах мистера Фиаринга даже выступала кровь. А эти отекшие кисти?..

Макс снова протестующе поднял руки:

— Разница только в степени проявления симптомов. Пожалуйста, выслушай меня до конца. Сейчас Джон абсолютно здоровый человек. Но еще несколько лет назад все было по-другому. — Он посмотрел на Фиаринга, и тот согласно кивнул. — Да, наш Джон постоянно болел и почти не покидал больницы. Хотя, скорее всего, больным было его подсознание — нет никаких сомнений в том, что Джон не плутовал, ведь человек в таких случаях всегда верит, что он болен. Как бы то ни было, наш Джон переболел самыми невероятными болезнями, безумно пугая свою мать и ставя в тупик лечащих врачей.

Это продолжалось до тех пор, пока не выяснилось, что все заболевания возникали из-за его излишней впечатлительности. Врачи долгое время не могли этого обнаружить по причине, которую ты упомянул, — симптомы были необычайно ярко выражены. И тем не менее через какое-то время стало понятно, что именно невероятная сила подсознания Джона симулировала симптоматику его заболеваний. Подсознание Джона давало симптоматическую картину многих болезней, развитие и выздоровление были слишком быстрыми, все слишком часто менялось. А затем подсознание «совершило ошибку», симулировав картину микробного заболевания. Именно тогда лабораторные анализы и показали отсутствие болезнетворных микробов в организме.

Когда правда была обнаружена, Джона передали в руки компетентного психиатра, которому, наконец, удалось помочь ему справиться с проблемами. Проблемы эти оказались весьма обычными: чересчур заботливая и эмоционально требовательная мать, ревнивый и жесткий по натуре отец, смерть которого несколько лет назад вызвала у Джона чувство вины.

Как раз в то время, когда лечение у психиатра увенчалось полным успехом, я и узнал об этом случае благодаря Вельде. С семьей Фиарингов она подружилась, когда те стали нашими соседями, и часто ходила к ним в гости.

Когда он это сказал, я не удержался от искушения быстро взглянуть на Фиаринга, но не заметил на его лице ни следа неловкости или самодовольства. Я почувствовал себя сконфуженным.

— Однажды вечером Джон был у нас в гостях и упомянул о своей поразительной истории, связанной с воображаемыми болезнями. Вскоре я вытащил из него абсолютно все подробности. Мне в глаза сразу же бросилось нечто такое, что другие врачи упустили из виду или, даже если и заметили, то не поняли открывшихся перед ними возможностей. Передо мной находился человек, чье тело было фантастически послушно диктату его подсознания. Все люди до какой-то степени психосоматичны, если употреблять медицинскую терминологию — ну, вы знаете, psyche и soma — разум и тело. Но наш Джон был ярко выраженным психосоматиком. Одним из миллиона. Возможно, уникальным.

Вполне вероятно, причиной тому была какая-то редкая наследственная черта. Не думаю, что Джон рассердится, если я расскажу вам, что его мать сейчас ее поведение очень изменилось благодаря помощи психиатров — когда-то была исключительно истеричной и эмоционально неуравновешенной женщиной. У нее тоже бывали случаи надуманных заболеваний, хотя они, конечно, не протекали так ярко, как у Джона. Очень похожий характер имел и его отец.

— Это все верно, доктор Редфорд, — искренне заметил Фиаринг.

Макс кивнул:

— Очевидно, комбинация наследственных черт родителей вызвала у Джона более чем удвоенную чувствительность. Так же как хамелеон наследует способность менять окраску, что не свойственно другим животным, так и Джон унаследовал способность исключительного психосоматического контроля, который не свойственен другим людям — по крайней мере без особой психологической подготовки, о возможности которой я сейчас начинаю подумывать.

Все это зародилось во мне, когда я внимательнейшим образом выслушал историю Джона. Знаешь, я думаю, что Джон и Вельда поначалу даже были напуганы, когда я проявил к нему такой интерес. — Макс хмыкнул. — Но они даже представить себе не могли, на что я вышел. Здесь, прямо в моих руках, находился человек, у которого, попросту говоря, граница между атомами материи и разума была практически стерта, ведь и материя и разум в конечном счете являются эклектичными по своей природе. Разум подсознания нашего Джона великолепно контролировал частоту его сердцебиений и работу системы кровообращения. Подсознание могло наполнять его ткани жидкостью, вызывая мгновенную отечность, или, наоборот, мгновенно обезвоживать их, вызывая эффект полного истощения. Оно играло на его внутренних органах и железах, как на музыкальных инструментах, формируя течение любых жизненных процессов. Оно могло вызывать ужасные разлады, превращая Джона, например, в идиота, или в инвалида, или, представь — в акромегалическое чудовище с гигантскими кистями рук и головой, выросшими в результате нарушения функции гипофиза и активного роста соединительной ткани костей после начала созревания организма. С другой стороны, его подсознание могло держать все органы в отличной форме, превращая его в исключительно здорового человека, каким ты и видишь его сегодня.

Я посмотрел на Джона Фиаринга и понял, что мое первое впечатление о его прекрасном здоровье не вполне соответствовало истинному положению вещей. Дело было не в том, что он являл собой ясноглазого, атлетически сложенного молодого человека, дело было в гораздо большем — в чем-то непостижимом. Мне пришло в голову, что если о каком-то человеке и можно было сказать, что он «излучает здоровье» в буквальном смысле этой нелепой фразы, то этим человеком был Джон Фиаринг. Я знал, что это просто мое воображение, но мне казалось, что я даже вижу пульсирующую вокруг него золотистую ауру здоровья.

Его разум был так же отлично сбалансирован, как и тело. Он сидел в свободной красивой позе, обернутый в простыню. В нем не было ни намека на нервозность — абсолютно живой, но в каком-то смысле абсолютно невозмутимый человек.

Легко можно было представить такого мужчину в постели — естественным, уверенным в себе, без заминок и неуклюжести, без срыва ритма, без боязни тела, без вероломства разума, подводящего среднего невротика или, говоря другими словами, обычного человека. Внезапно меня поразила мысль, что Вельда должна любить Джона, что ни одна женщина не смогла бы избежать безрассудной любви к такому мужчине, хотя он и не звезда футбола, у него нет горы мышц и он гораздо более утончен.

И все же, несмотря на это, я чувствовал в Фиаринге что-то отталкивающее — возможно, потому, что он был слишком идеальным и четко функционирующим, как сияющая динамо-машина, например, или как чудесная картина, в которой нет ни капли уродства или дисгармонии, создающих индивидуальность. У большинства людей кроме того ощущается вечный конфликт между слабым и нерешительным тираном Разумом и упрямым, восстающим рабом Телом. У Фиаринга же этот конфликт, казалось, вообще отсутствовал. И это производило неприятное впечатление. В нем была какая-то скрытая твердость, создававшая впечатление нерушимости. Можно сказать, что из него получилось бы отвратительное привидение.

Конечно же, возможно, я воспринял его так оттого, что завидовал его осанке и телосложению. Или, быть может, ревновал, становясь на сторону Макса.

Но какими бы ни были источники моего отвращения, мне стало казаться, что Макс чувствует то же, что и я. И не потому, что Макс ослабил свое нежное, почти отеческое внимание к Джону, а потому, что он с большим усилием создавал его. Это неуклюжее «наш Джон», например. Не думаю, что он скрывал ревнивую ненависть, но, тем не менее, он все время честно боролся с внутренней антипатией.

Что касается Фиаринга, то он, казалось, пребывал в полном неведении относительно враждебных чувств со стороны Макса. Он вел себя совершенно открыто и дружелюбно.

В этой связи стало интересно: отдает ли себе Макс отчет в своих чувствах? Но все эти раздумья на заняли много времени. Я был поглощен рассказом Макса.

Макс склонился над столом. Его глаза за толстыми линзами очков возбужденно моргали, что производило довольно странное впечатление.

— Мое воображение было поражено, — продолжил он. — Не было видно конца тем открытиям, которые можно было бы совершить благодаря этой суперпсихосоматической личности. Мы могли бы изучать клиническое течение болезни в идеальных условиях, вызывая проявления симптомов болезни в здоровом организме. Можно было бы исследовать тайны течения физиологических процессов. Можно было бы проследить за процессами передачи нервных импульсов в организме, что недоступно для исследователей. И, наконец, если бы мы смогли обучать способности, которой обладает Джон, других людей… Но здесь я слишком забегаю вперед.

Я поговорил с Джоном. Он понял меня. Уяснил, какую услугу мог бы оказать человечеству, и с радостью согласился принять участие в моих экспериментах.

Но с самого начала возникло затруднение. Джону, как он ни старался, не удавалось вызывать симптомы сознательно. Как я уже говорил, никому не удается симулировать проявления болезни. А я просил Джона именно об этом. Поскольку он прошел лечение у психиатра, его подсознание вело себя настолько примерно, что не поддавалось обычным уговорам.

Тогда мы почти прекратили работу над проектом. Но я придумал, как обойти это препятствие: прямым воздействием на подсознание при помощи гипноза.

Оказалось, что Джон подвержен гипнозу. Мы попробовали — и это сработало!

Глаза Макса сияли, как звезды, когда он произнес это.

— Вот так обстоят дела на сегодняшний день, — закончил он, снова опускаясь в кресло. — Мы понемногу начали работать над регуляцией кровяного давления, иннервацией лимфатических узлов и над кое-чем еще. Но в основном мы улучшали наш проект, привыкали к гипнозу. Самая важная работа оставалась впереди.

Я одобрительно выдохнул. А затем мне в голову пришла неприятная мысль. Я не собирался высказывать ее вслух, но Макс спросил:

— В чем дело, Фред?

Я не смог быстро придумать ничего другого, да и, впрочем, подобная мысль могла посетить кого угодно…

— Ну, а все это создание ярко выраженных симптомов, — начал я, — нет ли здесь определенной доли…

Макс подобрал верное слово:

— Опасности? — Он покачал головой. — Мы всегда очень осторожны.

— В любом случае, — звонко прозвучал голос Фиаринга, — каким бы ни был риск, я считаю, что это стоит продолжать.

Он улыбнулся.

Двойной смысл, который тут же почудился в его словах, обжег меня, и я импульсивно продолжил:

— Ну, конечно, некоторые люди сочли бы это исключительно опасным. Например, ваша мать или Вельда.

Макс внимательно посмотрел на меня.

— Ни моя мать, ни миссис Редфорд ничего не знают о сути наших экспериментов, — заверил меня Фиаринг.

Возникла пауза. Неожиданно Макс усмехнулся мне, потянулся и обратился к Фиарингу:

— Как вы чувствуете себя сейчас?

— Великолепно.

— Готовы к еще одной небольшой демонстрации?

— Конечно.

— Кстати, Макс, — внезапно произнес я, — там, в коридоре, ты упоминал о…

Он бросил на меня предупреждающий взгляд:

— Обсудим это в другой раз.

— А какие болезни вы будете вызывать у меня сейчас? — поинтересовался Фиаринг.

Макс жестом остановил его:

— Вы же знаете — об этом вам никогда не говорят. Нельзя, чтобы ваше сознание мешало вам. Однако сейчас мы попробуем новые сигналы. Фред, я надеюсь, ты согласишься подождать в коридоре, пока я буду вводить Джона в состояние гипнотического сна и инструктировать его — знакомить с новыми сигналами. Боюсь, что мы еще не можем рисковать, проводя опыт в присутствии третьего лица, — это может оказать непредвиденное воздействие на начальном этапе эксперимента. Хотя, возможно, чтобы урегулировать это, нам будет достаточно еще одного или двух сеансов. Понимаешь, Фред, это только первый из огромного количества экспериментов, которых, я надеюсь, ты будешь свидетелем. Так что тебе предстоит немало. Единственная реальная компенсация, которую я могу предложить, — это исключительное право сообщить о результатах общественности, когда придет время.

— Поверь, я сочту это за честь, — искренне заверил я, выходя в коридор.

Я зажег сигарету, покурил немного и лишь тогда в полной мере осознал невероятный смысл экспериментов Макса.

Положим, что окажется возможным передавать способности Фиаринга другим людям.

Благо от этого было бы неисчислимым. Люди могли бы помогать своему телу бороться против болезни и процессов перерождения. Например, уменьшать или полностью останавливать кровотечение из раны. Они могли бы мобилизовать защитные силы организма для борьбы с местной инфекцией и останавливать болезнетворный процесс в самом начале. Возможно, они могли бы излечивать больные органы, заставлять их работать в нужном ритме, расширять сосуды, предотвращать или сдерживать развитие рака. Стало бы возможным избежать болезней и даже старения. Мы могли бы превратиться в расу бессмертных, обладающих иммунитетом ко времени и тлению. Счастливую расу людей, которых не беспокоят конфликты тела и разума, инстинкта и сознания, истощающие энергию человечества и лежащие в основе всех раздоров и войн.

Здесь в буквальном смысле не было видно предела открывающимся возможностям. Я не чувствовал, как летит время. Мои мысли парили, но Макс неслышно открыл дверь и жестом пригласил меня внутрь.

Фиаринг снова лежал на столе. Его глаза были закрыты, но выглядел он таким же замечательно здоровым, как и раньше. Его грудь поднималась и опускалась в такт дыханию. Мне даже показалось, что я вижу, как циркулирует кровь под его светлой кожей.

Я видел, что Макс с трудом сдерживает себя.

— Мы, конечно же, можем говорить, — сказал он, — но лучше делать это негромко.

— Он находится под гипнозом? — поинтересовался я.

— Да.

— И ты уже дал ему указания?

— Да. Смотри внимательно.

— И какие же они на этот раз, Макс?

Губы Макса странно искривились.

— Смотри.

Он постучал карандашом.

Я смотрел. Прошло пять, десять секунд, но, казалось, ничего не менялось.

Грудь Фиаринга перестала вздыматься.

Его кожа стала приобретать бледность.

По телу прошли слабые конвульсии. Его веки раскрылись, и я увидел белки закатившихся глаз. Больше никаких движений я не заметил.

— Подойди к нему, — хрипло приказал Макс. — Проверь пульс.

Едва ли не дрожа от возбуждения, я подчинился. Мои пальцы, став вдруг неловкими, ощутили холод кисти Фиаринга. Я не мог найти пульс.

— Возьми это зеркальце, — палец Макса ткнул в полочку рядом со мной. Поднеси к его губам.

Блестящая поверхность зеркального стекла осталась незамутненной. Я отступил назад. Изумление сменилось страхом. Все мои наихудшие подозрения теперь усилились. Я снова почувствовал какое-то скрытое зло в моем друге.

— Я говорил тебе, что покажу нечто имеющее отношение к вопросу «Что такое смерть?», — сипло заговорил Макс. — Сейчас перед тобой талантливая имитация смерти: смерть — в жизни. Я мог бы бросить вызов всем врачам мира, и пусть бы они попробовали доказать, что этот человек жив. — В его голосе послышались триумфальные нотки.

Мой собственный голос дрожал от ужаса:

— Ты дал ему указание умереть?

— Да.

— И он не знал об этом заранее?

— Конечно же, нет.

Целую вечность — может, три или четыре секунды — я смотрел на тело Фиаринга. А потом повернулся к Максу.

— Мне это не нравится, — заявил я. — Верни его к жизни.

В улыбке Макса было что-то глумливое.

— Смотри! — скомандовал он и снова постучал по столу.

Я старался внушить себе, что плоть Фиаринга приобрела зеленоватый оттенок из-за плохого освещения.

Но затем я увидел, что его безвольные руки и ноги окоченели, а лицо превратилось в характерную посмертную сардоническую маску.

— Дотронься до него.

Пересиливая себя, только чтобы ускорить ход событий, я подчинился. Рука Фиаринга была тверда, как доска, и холоднее, чем прежде. Rigor mortis[11]. Но откуда этот слабый запах гниения? Я знал, что это могло быть только в моем воображении.

— Бога ради, — взмолился я. — Ты должен вывести его из этого состояния. Затем я перестал себя сдерживать: — Я не знаю твоих намерений, но ты не можешь этого сделать. Вельда…

Макс дернулся, когда я произнес это имя. Внезапно он снова стал самим собой, как будто одно слово пробудило его от страшного сна.

— Конечно, — произнес он своим обычным голосом. Он ободряюще улыбнулся и снова застучал карандашом.

Я с нетерпением смотрел на Фиаринга.

Макс постучал снова: три — один.

«Для этого требуется время, — уговаривал я себя. — Мышцы у него, кажется, расслабляются».

Но Макс снова застучал. Сигнал прочно отпечатался у меня в мозгу: три — один.

Никакого результата. Три — один. Три — один. ТРИ — ОДИН.

Я посмотрел на Макса. Выражение его измученного лица не оставляло сомнений в том, что случилось самое ужасное.

Ни за что на свете я не хотел бы еще раз пережить то, что пережил за последующие несколько часов. Я думаю, что Макс применил все возможные способы реанимации умирающего, когда-либо изобретенные в истории медицины, включая самые современные — инъекции, в том числе и уколы прямо в сердце, электростимуляцию, новейшую модификацию аппарата искусственного дыхания, хирургическое вскрытие грудной полости и прямой массаж сердца.

За это время все мои подозрения относительно Макса полностью рассеялись. Пылкую искренность и вдохновенное мастерство попыток оживить Фиаринга сыграть было невозможно. И тем более невозможно было изобразить столь сурово подавляемое горе. Все эмоции Макса в течение этих трудных часов были передо мной как на ладони и все они говорили в его пользу.

Первым делом он вызвал нескольких врачей факультета. Они помогали ему, хотя было видно, что с самого начала считали это безнадежным делом. Если бы не их исключительная преданность Максу, которая была не просто профессиональной солидарностью, они сочли бы все это бессмыслицей. Их отношение как никогда продемонстрировало мне высокий авторитет Макса в мире медицины.

Макс был совершенно искренним и с ними, и со всеми другими людьми. Он не делал никаких попыток скрыть детали событий, приведших к трагедии. Он с горечью обвинял себя, настаивая на том, что его предположения были непростительно ошибочными в этом последнем эксперименте. Он зашел бы и дальше, если бы не его коллеги. Они отговорили его уходить с факультета и убедили перестать рассказывать о своем эксперименте столь жестко и критично, потому что это могло закончиться даже предъявлением судебного иска.

Кроме того, и отношение Макса к матери Фиаринга было достойно доброго слова. Она ворвалась в помещение, когда все еще безнадежно пытались оживить Фиаринга. Все, что врачу-психиатру удалось сделать с ее психикой, исчезло в один момент. Стоит закрыть глаза, как перед моим взором предстает эта энергичная разодетая дама, грохочущая своими ножищами, как солдафон, изрыгающая самые злобные обвинения в адрес Макса и рассказывающая о своем сыне и о себе в самых отвратительных выражениях. И хотя Макс был на грани срыва, он лишь демонстрировал ей свое сострадание, принимая всю вину, которую она на него возложила.

Немного позже появилась Вельда. Даже если бы у меня сохранились давнишние подозрения, ее поведение, безусловно, рассеяло бы их. Она вела себя очень сдержанно, не выражая никакой личной озабоченности смертью Фиаринга. Пожалуй, она была даже слишком холодна и спокойна. Но, возможно, как раз это было необходимо тогда Максу.

Понятно, что последующие дни были тяжелыми. В то время, как большинство газет восхищали своей сдержанностью и здравомыслием, описывая случившееся, одна бульварная газетенка подала Макса как «врача, который приказал умереть», поместив эксклюзивное интервью с матерью Фиаринга.

Естественно, как и следовало ожидать, дикий вой подняли всякого рода антинаучные оккультные общества. Это привело к появлению нескольких статеек, которые были бы еще более неприятными, если бы не были столь нелепыми. Один человек, явно заимствуя мысли из рассказа По «Правда о том, что случилось с мистером Вольдемаром», требовал, чтобы в день похорон у гроба Фиаринга был поставлен «страж смерти», намекая на то, что земле собираются предать человека, который некоторым образом еще жив.

Даже медицинская братия раскололась на два лагеря. Некоторые местные врачи, не связанные с медицинской школой, достаточно сурово критиковали Макса. Подобные сенсационные эксперименты бросают тень на престиж профессии, говорили они, в любом случае их ценность сомнительна и тому подобное. Хотя общественность так и не узнала об этой критике.

Похороны состоялись на третий день. Я пришел только из дружеского отношения к Максу, который счел своим долгом присутствовать на похоронах. Конечно же, там была и мать Фиаринга. Ее траурные одежды выглядели грубо и крикливо. С тех пор, как она дала интервью, всякие отношения между нами были разорваны. Поэтому ее причитания и всхлипывания не трогали никого.

Макс выглядел сильно постаревшим. Вельда стояла рядом, держа его под руку. Она была так же бесстрастна, как и в день смерти Фиаринга.

В ее поведении была заметна лишь одна странность. Она настояла, чтобы мы остались на кладбище до тех пор, пока гроб не опустят в землю и рабочие не положат на могилу мраморную плиту. Она проследила за всеми этими действиями с бесстрастным вниманием.

Я подумал, что она сделала это ради Макса, дабы внушить ему — с этим покончено раз и навсегда. Или, возможно, боясь какой-нибудь выходки или демонстрации со стороны антинаучных групп, хотела своим присутствием предотвратить появление в печати последней скандальной статьи.

Возможно, для этих страхов были причины. Несмотря на старания кладбищенских властей, некоторые болезненно любопытные все же увидели погребение, а когда я провожал Макса и Вельдудодома, по тихим улочкам малонаселенного пригорода, где они жили, разгуливало слишком много людей. Без сомнения, за нами шли, указывая пальцами. Когда с чувством огромного облегчения мы вошли, наконец, в дом, из-за только что закрывшейся за нами двери донесся резкий стук.

Кто-то бросил камень.

На протяжении следующих шести месяцев я не видел Макса. Вообще-то, я поступал так не столько из дружеских побуждений, сколько из-за огромного количества работы, которой у меня в это время года обычно бывало очень много. Я чувствовал, что Макс не хотел, чтобы ему что-то напоминало, в том числе и присутствие друга, о трагическом случае, омрачившем его жизнь.

Я думаю, что только я да еще несколько не лишенных воображения коллег Макса догадывались, насколько тяжело отразилась на нем вся эта история. И главное — почему это отразилось на нем так тяжело. Не только потому, что он стал причиной смерти человека из-за необдуманного эксперимента. Не это было основным. Главным было то, что, совершив это, он разрушил целое направление в науке, обещавшее человечеству огромные выгоды. Фиаринг, как вы понимаете, был незаменим. Как сказал Макс, он, возможно, был уникален. Их работа только началась. Макс не получил практически никаких научных результатов, и у него все еще не выкристаллизовалась идея, касающаяся самого главного: как передать способность Фиаринга другим людям, если вообще это было возможно. Макс был реалистом. Для его трезвого, не подверженного предрассудкам ума потеря одного человека была не так важна, как потеря возможных выгод для миллионов людей. То, что он поступил безответственно с будущим человечества — а он назвал бы это так, — мучило его сильнее всего, я знаю это наверняка. Должно было пройти еще немало времени, чтобы к нему вернулся его былой энтузиазм.

Однажды утром я прочитал в газете, что мать Фиаринга продала свой дом и отправилась в турне по Европе.

О Вельде у меня не было никаких сведений. Конечно же, время от времени я вспоминал о случившемся, прокручивая события прошлого в сознании. Я вновь обдумывал свои былые подозрения, стараясь найти разгадку, но всякий раз приходил к выводу, что все эти подозрения были ни чем иным, как фантазией, что доказывали трагическая искренность Макса и самообладание Вельды.

Я старался заново представить себе странные и загадочные превращения, свидетелем которых был в кабинете Макса, однако, как не пытался, они казались все более и более нереальными. Я был слишком возбужден в то утро, говорил я себе, и мой мозг преувеличивал то, что я видел. Это нежелание доверять собственной памяти временами навеивало на меня странную мучительную горесть, возможно, схожую с горестью Макса, которую он испытал, потерпев крах. Словно какое-то восхитительное видение исчезло из окружающего мира.

Иногда я вспоминал Фиаринга таким, каким увидел его в то утро — сияюще здоровым, с гармонично едиными разумом и телом. Было очень трудно представить, что такой человек — мертв.

Затем, через полгода, я получил короткую записку от Макса. Если я свободен, не заглянул бы я к нему домой сегодня вечером? И все.

Я почувствовал внезапную радость. Возможно, период рабства у прошлого окончился и блестящий разум снова принялся за работу? Мне пришлось отменить деловую встречу, но я, конечно же, отправился к нему. Когда я сошел с пригородного электропоезда, дождь прекратился. Последние лучи солнца освещали мокрые деревья, тротуары и выглядевшие мрачными дома. Максу случилось построить свой дом в местности, которая так и не стала популярной, — непредсказуемый пульс загородной жизни забился сильнее в другом районе.

Я прошел мимо кладбища, где был погребен Фиаринг. Необрезанные ветви деревьев касались кладбищенской стены, превращая некоторые участки тротуара в туннели из листьев. Я порадовался, что захватил с собой фонарик, чтобы освещать дорогу на обратном пути, и вспомнил, что Макс обыкновенно напоминал гостям о фонарике уже на пороге своего дома, когда ничего нельзя было уже изменить.

Я быстрым шагом прошел мимо домов, которые попадались все реже и реже. Асфальтовая дорожка, по которой я шел, была покрыта трещинами, их становилось все больше. Сквозь трещины пробивалась трава. Внезапно я вспомнил разговор, который состоялся у нас с Максом несколько лет назад. Я спросил его — не одиноко ли Вельде здесь? И он со смехом заверил меня, что у них с Вельдой — страсть к одиночеству и им нравится быть подальше от любопытных глаз соседей.

Интересно, подумал я. не принадлежал ли какой-то из домов, мимо которых я проходил, семье Фиарингов?

Наконец я добрался до виллы Макса. Это было небольшое двухэтажное строение. За ней находилось еще несколько домов. Ну а дальше, я это знал, царствовали сорняки, тротуары были покрыты грязью, а фонарные столбы ржавели в темноте.

Не ставшие престижными жилые районы представляют собой довольно мрачное зрелище.

Всю дорогу я чувствовал запах влажной земли и камней.

В гостиной горел свет, но через стеклянную дверь в сад, там, где я когда-то заметил Вельду и Фиаринга, никого не было видно. В холле было темно. Я постучал в дверь. Она тут же открылась. Передо мной стояла Вельда.

Я еще не описывал Вельду. Она была из тех красивых, обладающих чувством собственного достоинства, практически неприступных, но весьма привлекательных женщин, на которых склонны жениться удачливые интеллигентные мужчины средних лет. Высокая. Стройная. С изящной головкой. Светлые волосы стянуты на затылке. Голубые глаза. Тонкие, изысканные черты лица. Покатые плечи, а затем тело, которое циник назвал бы основным достоинством и, возможно, был бы не совсем прав, потому что всему этому сопутствовал живой и вполне отважный ум. Изысканные манеры, но не очень много искреннего тепла.

Такой я помнил Вельду.

Вельда, стоявшая передо мной сейчас, была иной. На ней был серый шелковый халат. В тусклом свете уличного фонаря стянутые на голове волосы выглядели если не седыми, то истончившимися и ломкими. Высокая красивая фигура казалась какой-то бесплотной и тощей. Она горбилась, как старуха. Изысканные черты лица. сжались. Вокруг голубых глаз, слишком пристально глядящих на меня, пролегли темные круги.

Она поднесла палец к иссохшимся губам и другой рукой застенчиво прикоснулась к лацкану. моего пальто, словно собираясь вести меня туда, где мы могли спокойно поговорить.

Макс вышел из темноты и положил ей руки на плечи. Она не оцепенела. Вообще говоря, она никак не отреагировала, только ее рука мягко отпустила мое пальто. Она, кажется, моргнула мне, словно говоря «позже, быть может». Но я не был в этом уверен.

— Тебе лучше подняться наверх, дорогая, — сказал он ей нежно. — Пора немного отдохнуть.

Подойдя к лестнице, он включил свет. Мы смотрели, как она медленно поднимается наверх, держась за перила. Когда она исчезла из виду, Макс покачал головой и довольно безразлично сказал:

— Вельда совсем плоха. Боюсь, что в скором времени… Впрочем, я пригласил тебя не для того, чтобы обсуждать это.

Меня поразила его кажущаяся бессердечность. Однако через мгновенье он сказал нечто, объяснившее мне его философию.

— Мы так таинственно хрупки, Фред… Какое-то незначительное изменение в деятельности желез, какая-то слабая тень, падающая на нервный узел — и пшш: уже ничего нельзя поделать. Потому что мы не знаем, Фред. Просто не знаем. Если бы мы могли проследить ход мыслей. Если бы мы могли постичь их целительную магию, пронизывающую мозг… Но мы еще неизвестно сколько будем пребывать в неведении и ровным счетом ничего не сможем с этим поделать разве что встретить достойно. Хотя тяжело, когда человек, чей разум мутится, начинает тебя смертельно ненавидеть. Тем не менее, как я уже сказал, я не хочу говорить об этом. И ты сделаешь мне одолжение, если не станешь настаивать.

Мы все еще стояли у ступеней. Внезапно он оживился. Похлопал меня по плечу, повел в гостиную, настоял, чтобы я выпил. И начал разводить огонь в камине, громким голосом рассказывая о последних работах в медицинской школе и подробно расспрашивая о моих недавних публикациях. Затем, не дав мне времени опомниться, он уселся в кресле напротив. Перед нами горел огонь. Макс стал описывать проект, над которым собирался начать работу. Проект касался ферментов и механизмов, регулирующих температуру насекомых, и, как ожидалось, мог иметь большое практическое значение для самых различных областей, начиная от производства инсектицидов и заканчивая физиологией желез человека.

Временами, когда он так увлеченно рассказывал о предмете своего исследования, мне почти казалось, что передо мной сидит старина Макс и что все события прошедшего года были дурным сном.

Внезапно он прервался и положил руку на объемистую рукопись, лежавшую на столе рядом с ним.

— Вот чем я занимался последние несколько месяцев, Фред. Полный отчет о моих экспериментах с Фиарингом, а также изложение обосновывающих их теорий. Я постарался описать все как можно лучше. Кроме того здесь подобраны относящиеся к делу материалы из других областей науки. Я уже не смогу заниматься этим, конечно, но надеюсь, что заинтересуется кто-нибудь другой. Я хочу, чтобы у него было преимущество — знание моих ошибок. Я сомневаюсь, захотят ли научные журналы принять этот материал, но если нет я опубликую его за счет своих личных средств.

Я ощутил боль в сердце, подумав о том, как много он, по-видимому, страдал, скрупулезно работая над этой рукописью и, конечно же, зная, что это уже не его работа и ему никогда не доведется заниматься этим, зная, что это отчет о поражении и личной трагедии, зная, что он не будет положительно принят его коллегами, но сознавая свой долг — передать информацию, которая, возможно, когда-нибудь вызовет чей-то интерес и докажет человечеству свою научную ценность.

А затем трагедия Вельды, которую я пока еще не был готов вполне осознать; неотчетливое предположение, ставящее все точки над i, что если бы Макс продолжал свои эксперименты над Фиарингом, он, вполне вероятно, узнал бы достаточно, чтобы теперь убрать пелену, затмевающую ее разум.

Я тогда подумал, и придерживаюсь этой точки зрения и сейчас, что поведение Макса в тот вечер, и, особенно, его энтузиазм по поводу нового проекта исследования, которым он искренне увлекся, был вдохновляющим и в то же время душераздирающим примером несентиментальной отваги, присущей лучшим ученым.

Но в то же время меня не оставляло чувство, что его новый проект не был настоящей причиной моего приглашения. У него на уме было что-то другое, и я это чувствовал. А он, как и всякий несчастный человек, говорил на разные темы, готовясь перейти к главному. Что через некоторое время и сделал.

Огонь почти угас. Мы уже исчерпали тему его нового проекта. Я сознавал, что выкурил слишком много сигарет. Я задал Максу какой-то непоследовательный вопрос о новых достижениях авиационной медицины.

Он нахмурился, глядя на тлеющие угли и как-бы внимательно взвешивая ответ. А затем внезапно, не глядя в мою сторону, сказал:

— Фред, я хотел бы тебе кое-что рассказать. То, что я обязан сказать. То, что не мог сказать раньше. Я ненавидел Джона Фиаринга, потому что знал, что он был любовником моей жены.

Я посмотрел на свои руки. И через мгновенье снова услышал голос Макса. Он не был громким, но звучал резко из-за эмоционального напряжения.

— Перестань, Фред. Не надо делать вид, что ты ничего не знаешь. Ты видел их через французское окно в тот вечер. Ты удивишься, если узнаешь, Фред, как трудно мне было не избегать тебя или не поссориться с тобой после этого. Одна мысль о том, что ты знал…

— Это все, что я видел и знал, — заверил я его, — я видел только эту мимолетную сцену.

Я повернулся и посмотрел на него. В его глазах блестели слезы.

— Но знаешь, Фред, — продолжал он, — это и было настоящей причиной того, что я пригласил тебя на наши эксперименты. Мне казалось, что поскольку ты знал обо всем, то сможешь лучше кого бы то ни было контролировать мои взаимоотношения с Фиарингом.

Мне ничего не оставалось, как сказать:

— А ты уверен. Макс, что твои подозрения насчет Вельды и Фиаринга вполне обоснованны?

Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: не стоит больше задавать вопросов на эту тему. Макс какое-то время сидел склонив голову. Было очень тихо. Ветер, бросавший время от времени дождевые капли с веток мокрых деревьев в окно, наконец утих.

Он сказал:

— Знаешь, Фред, очень сложно снова научиться переживать забытые эмоции — будь то ревность или научное рвение. И тем не менее, это были два основных чувства, задействованных в драме. Потому, что до тех пор, пока я не начал проводить эксперименты с Фиарингом, я ничего не знал о них с Вельдой. — Он помолчал, а затем с трудом продолжил: — Боюсь, я не очень терпим в том, что касается секса и собственности. Полагаю, что если бы Джон был обычным человеком или если бы я узнал об измене раньше, я вел бы себя по-другому, возможно даже грубо. Я не знаю. Но тот факт, что наши эксперименты уже начались и были такими многообещающими, изменил все.

— Ты знаешь, я действительно стараюсь быть ученым, Фред, — продолжил он со скорбной улыбкой. — И как ученому, или просто рациональному человеку, мне пришлось признать, что возможные выгоды, которые мы могли получить в результате наших экспериментов, во много раз перевешивали обиду, нанесенную моему тщеславию или мужскому самолюбию. Возможно, это прозвучит гротескно, но как ученому мне даже пришлось поразмыслить над тем, не будет ли способствовать эта любовная интрижка тому, чтобы мой предмет сотрудничал со мной, а также находился в нужном для работы состоянии. И не стоит ли мне посодействовать развитию этой связи. Однако мне не пришлось менять свой распорядок дня для того, чтобы предоставить им массу возможностей для встреч, хотя полагаю, что при необходимости я пошел бы даже на это.

Он сжал пальцы в кулак.

— Ты знаешь, как много зависело от этих экспериментов. Хотя сейчас очень сложно вспоминать. Все чувства ушли… Потрясающая мечта… Эта рукопись передо мной — просто мертвая констатация… Долг…

Сейчас я ко многому отношусь по-другому. К Вельде и Джону тоже. Вельда оказалась не совсем той женщиной, которую я хотел бы видеть своей женой. Недавно я понял, что у нее колоссальная потребность быть обожаемой — что-то вроде холодной страсти к красоте и экстазу, как у некоторых языческих жриц. А я запер ее здесь — старая история — и пытался кормить своим энтузиазмом. Не совсем правильно выбранная диета. И тем не менее, Фред, Вельда настолько вдохновляла меня в работе, что в это даже трудно поверить. Причем это происходило даже до того, как я ее встретил. Меня вдохновляло даже ожидание ее.

А Джон? Не думаю, что кто-нибудь когда-то узнает правду о Джоне. Я только начинал понимать его. В его характере были стороны, которых я не мог касаться. Восхитительное творение. В каком-то смысле настоящий супермен. А в другом — бездумное животное. Поразительные способности. «Белые пятна». Влияние его матери. А то, как его инстинкты и сознание связаны между собой? Мне кажется, Джон мог быть совершенно искренним и в том, что касалось его страсти к Вельде, и в том, как он хотел помочь мне оказать услугу человечеству. Возможно, ему никогда не приходило в голову, что эти желания не совсем сочетаются друг с другом. Вполне возможно, ему казалось, что он хорошо относился к нам обоим.

Да, если бы интрижка Джона и Вельды могла повториться, я думаю, что совсем по-другому отнесся бы к этому.

Но тогда… Боже. Фред, как тяжело честно думать о них! Тогда каждую минуту дня и ночи я попеременно испытывал высочайшие пики научного вдохновения и страшные пропасти жестокой ревности. Одно подчиняло себе другое! — В его голосе появилась нотка страстного гнева. — Но не думай, что я был слаб, Фред. Не думай, что я хоть на йоту отклонился от курса, который казался мне правильным с точки зрения науки и гуманизма. Я полностью контролировал свою ненависть к Джону. Я знаю, что говорю. Я не невежда, Фред. Я знаю, что когда человек пытается подавить свои чувства, они обычно выплескиваются в самых неожиданных ситуациях, благодаря проделкам подсознания. Однако я постоянно следил за собой. Я соблюдал все возможные предосторожности. Я был фантастически внимательным в том, что касалось каждого эксперимента. Впрочем, ты мог этого и не заметить. Но даже этот последний эксперимент… Бог мой, мы часто ставили гораздо более опасные эксперименты, нащупывая каждый шаг на своем пути. Ведь советским ученым удавалось оживлять людей даже через пять минут после наступления смерти. То, что произошло с Джоном, не могло случиться!

— И тем не менее…

— Вот именно это и мучило меня. Понимаешь, Фред, меня мучило то, что я не смог оживить его. Мысль о том, что мое подсознание каким-то образом провело меня и открыло путь моей вполне осознанной ненависти, обнаружило незамеченную мной трещину в стене, дверь, которая не охранялась какое-то мгновенье. Когда он лежал мертвый перед моими глазами, меня мучила уверенность, что есть какая-то мелочь, способная оживить его тут же, если бы я мог ее вспомнить.

Я совершил какую-то незначительную ошибку, что-то упустил. Но подсознание заблокировало память. Я знал, что если бы только смог полностью расслабиться… но как раз этого я и не мог сделать…

Я по-всякому пытался оживить Джона, я припомнил все этапы эксперимента, но не обнаружил ошибки. Однако чувство вины не покидало меня.

Казалось, все только усугубляло мое состояние. Ледяное убийственное спокойствие Вельды было хуже самых горьких и бурных обвинений. На меня действовали самые невинные вещи и события — даже тот глупый оккультист с его разговорами о необходимости стеречь Джона.

Как Джон должен ненавидеть меня — повторял я себе. Получил команду умереть, обманом умерщвлен, и при этом — ни малейшего намека на то, что должно было произойти.

А Вельда? Ни одного слова упрека. Она лишь все больше и больше заледеневала, пока ее разум не начал слабеть.

А Джон? Прекрасное тело, гниющее в могиле. Великолепные мышцы и нервные волокна, распадающиеся на клетки.

Макс в изнеможении опустился в кресло. Огонек пламени последний раз мигнул за каминной решеткой, и зола задымилась. Наступила мертвая тишина.

Затем я начал говорить. Тихо. Я не сказал ничего особенного. Я просто повторил то, что знал и что Макс только что рассказал мне. Подчеркнул, что ученый такого масштаба не мог поступить по-другому. Напомнил, как он проверял и перепроверял каждый свой шаг. Сказал, что у него нет ни малейшей причины казнить себя.

Это, наконец, подействовало, хотя Макс ответил:

— Не думаю, что я почувствовал облегчение потому, что ты мне снова все рассказал. Я уже прошел через это. Просто я наконец раскрыл перед кем-то душу и чувствую себя действительно лучше.

Я уверен — так оно и было. Впервые я почувствовал в нем прежнего Макса — побитого жизнью, выстрадавшего новую мудрость и, конечно же, ожесточенного ею, и тем не менее — это был старина Макс.

— Знаешь, — сказал он, снова погружаясь в кресло, — я думаю, что впервые за последние шесть месяцев могу расслабиться.

Снова наступила тишина. Помню, я подумал тогда, что эта тишина в доме просто ужасна.

Очаг перестал дымиться. Дым улетучился, и с улицы потянуло запахом влажной земли и камня.

Я судорожно вздрогнул, когда Макс внезапно подвинул кресло. Его лицо было мертвенно-бледным. Его губы шевелились, но из горла вырывались лишь невнятные звуки. Затем голос наконец вернулся к нему.

— Сигнал! Сигнал, по которому он должен был ожить! Я забыл, что изменил его. Я считал, что он все еще был…

Он выхватил из кармана карандаш и постучал по ручке кресла: три один.

— Но он должен быть… — И он постучал: три — два.

Мне тяжело описать чувство, охватившее меня, когда он отстучал новый сигнал.

С этим была связана напряженная тишина. Я помню, как мне хотелось, чтобы хоть какие-нибудь звуки нарушили ее — стук дождевых капель, скрип балки, шум проходящего электропоезда…

Пять легких ударов карандашом, разделенные неравными промежутками тишины, обладали такой индивидуальностью, ритмом, какими их мог наделить один только Макс и никто другой в мире. Они были так же неповторимы, как отпечатки его пальцев, и так же оригинальны, как его подпись.

Только пять легких ударов карандашом — казалось, стены поглотят эти слабые звуки и они исчезнут через секунду, но, тем не менее, говорят, что ни один звук, даже самый слабый, никогда не умирает. Он становится все слабее и слабее по мере того, как рассеивается, амплитуда колебаний молекул все уменьшается, но все равно он достигает конца света и возвращается обратно, достигнув конца вечности.

Я представил себе, как этот звук пробивается сквозь стены, вырывается в ночь, взметаясь ввысь, подобно черному насекомому, стремглав устремляясь сквозь влажную густую листву, мечась в мокрых лохматых тучах, и, возможно, опускаясь, чтобы покружить возле ржавеющих фонарных столбов, а затем целеустремленно пронестись вдоль темной улицы, все дальше и дальше, над деревьями, над стеной и опуститься вниз, на влажную холодную землю и камни.

И я подумал о Фиаринге, который еще не полностью сгнил в своей могиле.

Макс и я посмотрели друг на друга.

Над нашими головами раздался пронзительный, холодящий душу крик.

Мгновение леденящей тишины. А затем быстрый топот шагов вниз по лестнице. Когда мы оба вскочили, наружная дверь уже захлопнулась.

Мы не обменялись ни словом. Я задержался в холле, чтобы вытащить свой фонарик.

Когда мы оказались на улице, Вельды уже не было видно. Но мы не задавали друг другу вопросов по поводу того, в каком направлении она могла исчезнуть.

Мы побежали. Я заметил Вельду за квартал от нас.

Физически я довольно крепок и постепенно обогнал Макса. Но я не мог уменьшить расстояние, разделявшее меня и Вельду. Я довольно хорошо видел, как она пересекала освещенные фонарями участки улицы. Серый шелковый халат развевался, делая ее похожей на летучую мышь.

Я, не переставая, твердил себе: «Но ведь она не могла слышать, о чем мы говорили. Она не могла слышать эти удары карандашом».

Или все-же могла?

Я добежал до кладбища и посветил фонариком вдоль темного лиственного тоннеля. Никого не было видно. Но где-то посередине этого коридора я заметил качающиеся ветви — там, где они свисали к стене.

Я подбежал туда. Стена оказалась не очень высокой — до верха можно было достать рукой. Однако мои пальцы нащупали битое стекло. Я сбросил пальто, накрыл ими осколки, подтянулся на руках и взобрался на стену.

При свете фонарика я увидел лоскут серого шелка, зацепившийся за кусок стекла рядом с моим пальто.

Задыхаясь, подбежал Макс. Я помог ему взобраться на стену. Потом мы оба спрыгнули вниз. Трава была очень мокрой. Свет фонаря скользил по сырым светлым камням. Я пытался вспомнить, в какой стороне находилась могила Фиаринга, но не мог.

Мы принялись за поиски. Макс стал звать:

— Вельда! Вельда!

Вдруг показалось, что я вспомнил, где расположена могила, и я поспешно устремился вперед. Макс, продолжая звать жену, отстал.

Раздался глухой грохот. Он прозвучал где-то далеко. Я не смог определить направление и неуверенно огляделся по сторонам. Внезапно я увидел, что Макс повернул назад и побежал. Он исчез за могилой.

Я как можно быстрее поспешил за ним, но, видимо, не туда свернул и потерял его. Я безрезультатно бегал взад и вперед по дорожкам кладбища. Я светил фонариком вокруг себя, выхватывая из темноты то ближние, то дальние могилы. В свете фонаря появлялись бледные камни, темные деревья, мокрая трава, дорожка из гравия…

Внезапно я услышал ужасный хрипящий крик Макса.

Я побежал, не разбирая дороги, споткнулся о какую-то могилу и упал лицом вниз.

Раздался еще один крик. Это была Вельда. Она все кричала и кричала.

Я побежал по другой дорожке.

Мне казалось, что я буду бежать бесконечно и бесконечно слышать этот вопль, не прекращающийся ни на минуту. Затем я обогнул группу деревьев и наконец увидел их.

Луч фонарика дважды обежал представшую картину, а потом я выронил его.

Они были там, все трое.

Я знаю, что у полиции есть вполне приемлемое объяснение тому, что я увидел. И я знаю, что это объяснение должно быть правильным, если верно то, чему нас учили о разуме, теле и смерти. Конечно, всегда найдутся люди, не верящие готовым объяснениям, люди, которые выдвинут свои теории. Как, например, Макс с его экспериментами.

Единственное полиция не может определить наверняка: удалось ли Вельде разрыть могилу и открыть гроб без посторонней помощи (они действительно нашли старую ржавую отвертку недалеко от могилы) либо это было сделано раньше какими-то оккультистами или, что более вероятно, шутниками, которых они вдохновили на это. Полиции удалось придумать объяснения почти всему, хотя для этого пришлось закрыть глаза на факты, свидетельствующие о том, что могила была взорвана изнутри.

Вельда ничего не может им рассказать. Она совсем потеряда рассудок.

Как бы там ни было, полиция не сомневается в том, что Вельда могла задушить Макса. Ведь только троим крепким мужчинам удалось увести ее с кладбища. Из моих собственных показаний полиция узнала о словах Макса, признавшегося в том, что Вельда смертельно его ненавидела.

Странное расположение останков Фиаринга они объяснили сумасшедшей прихотью Вельды.

И, конечно, как я и говорю, полиция, должно быть, права. Единственное, что опровергает их теорию — это стук карандаша. Безусловно, я не могу объяснить им, какими исключительно важными казались мне в то время легкие удары карандаша Макса, эти дьявольские три — два.

Я могу сказать только, что видел в прыгающем луче фонаря.

Мраморная плита, закрывавшая могилу Фиаринга, упала вперед. Могила была открыта. Вельда прислонилась спиной к другой плите. Ее серый шелковый халат вымок и был разорван в клочья. Кровь стекала из глубокой раны над коленом. Ее лицо было скрыто светлыми спутанными прядями волос. Черты лица искажены. Она смотрела перед собой на землю у могилы Фиаринга и все еще кричала.

Там, перед ней, в мокрой траве на спине лежал Макс. Его голова была свернута назад.

Я увидел то, что прикрывало тело Макса: полуистлевшие пальцы, тянущиеся к его горлу, превратившуюся в лохмотья одежду, прилипшую к почерневшему, сморщенному трупу, — все, что осталось от Джона Фиаринга.

The Dead Man

Перевод С. Колесник, Н. Колесник

Фриц Лейбер

ВЛАСТЬ КУКОЛ

1. Завязка сюжета?

— Тогда сам посмотри на эту отвратительную вещицу и скажи — обычная ли это кукла? — сказала Делия, повышая голос.

Я с любопытством уставился на фигурку, которую она резким движением вынула из сумочки и швырнула мне на стол. Бело-голубое лицо куклы бибабо скалилось, обнажая клыки желтоватого оттенка, волосы крохотного паричка из черной конской гривы ниспадали до уровня пустых глазниц. Щеки были впавшими. Отвратительное произведение искусства, отдающее средневековьем. Его создатель несомненно питал слабость к каменным горгульям[12] и дьявольским изображениям в кривых зеркалах. К пустой голове из папье-маше была прикреплена черная одежда, придававшая фигурке безвольный вид, — нечто, похожее на рясу монаха с маленьким свисающим сзади капюшоном.

Я кое-что знал о бибабо, хотя род моей деятельности так же далек от профессии кукольника, как небо от земли. Я — частный детектив. Тем не менее, мне было известно, что это не марионетка, которую водят за ниточки, а кукла, одевавшаяся на руку. Рука кукловода проскальзывает внутрь, под полое одеяние, и его пальцы оживляют головку и ручки. Во время представления в свете рампы видна только кукла.

Я натянул сутану на руку, сунул указательный палец в голову куклы, средний палец в ее правый рукав, а большой палец — в левый. Кажется, это делалось именно так. Теперь фигурка уже не была безвольно обмякшей — моя рука заполнила ее «тело».

Я подвигал пальцами, и человечек замахал руками — активно, хотя и достаточно неуклюже, потому что я не мастак управлять куклами. Я согнул указательный палец, и маленькая головка бодро кивнула.

— Доброе утро, Джек Кетч, — сказал я, заставляя человечка отвесить поклон — знак признательности за мое внимание.

— Не надо! — вскрикнула Делия и отвернулась.

Делия меня озадачила. Я всегда считал ее исключительно

уравновешенной женщиной и не раз имел возможность убедиться в этом за три года нашего знакомства.

Три года назад она вышла замуж за выдающегося кукольника Джока Лейтропа, с которым я также был знаком. Затем наши пути разошлись. Но я и не подозревал, что у них что-то неладно, пока она не явилась сегодня утром в мою нью-йоркскую контору и не высказала целую гору неясных намеков и подозрений — столь же странных, сколь и редких в моей частной детективной практике, хотя мне доводилось слышать немало причудливых историй.

Я пристально посмотрел на нее. Она стала, пожалуй, еще красивее и гораздо экзотичнее, чем можно было бы ожидать от женщины, вращавшейся в артистических кругах. Ее густые золотистые волосы ниспадали к плечам, завиваясь вовнутрь, серый костюм был модно скроен, а серые замшевые туфли — элегантны. У шеи была приколота грубой работы брошь из кованого золота. Длинная золотая шпилька крепила символическую маленькую шляпку и пучок вуали.

Но она все еще была той самой Делией, все тем же «нежным викингом», как мы иногда ее называли. Если не считать того, что губы ее кривились от беспокойства, а в больших серых глазах застыл страх.

— Так в чем все-таки дело? — спросил я, усаживаясь рядом с ней. — Джок отбился от рук?

— Не говори глупостей, Джордж! — резко ответила она. — Совсем не то. Я доверяю Джоку, и мне не нужен детектив для сбора улик. Я пришла к тебе, потому что боюсь за него. Все эти ужасные куклы. Они пытаются… О, как же мне это объяснить! Все было хорошо, пока он не получил приглашение из Лондона, о чем ты наверняка помнишь, и не начал интересоваться историей своей семьи — своей генеалогией. Теперь появились вещи, которые он не хочет со мной обсуждать, вещи, которые он не позволяет мне видеть. Он избегает меня. И, Джордж, я уверена, что в глубине души он тоже боится. Ужасно боится.

— Послушай, Делия, — сказал я. — Я не знаю, что ты имеешь в виду, рассказывая о куклах, но мне известно одно: ты вышла замуж за гения. А с гениями, Делия, жить иногда очень тяжело. Они могут быть невнимательными, даже не желая того. Ты только почитай их биографии! Полжизни они проводят в состоянии отрешенности, влюбляясь в свои идеи и теряя самообладание из-за каждой мелочи. Твой муж фанатично предан своим куклам, и это — в порядке вещей! Любой критик, знающий что-либо о мастерах кукол, скажет, что ему нет в мире равных, что он превосходит даже Франетти. Все восторгаются последним спектаклем Джока, называя его лучшим за всю его карьеру!

Делия стукнула себя по колену кулачком, обтянутым серой замшевой перчаткой.

— Я знаю, Джордж. Я все это знаю! Но это не имеет ничего общего с тем, что пытаюсь объяснить тебе я. Ты ведь не думаешь, что я из тех жен, которые скулят потому, что их мужья полностью погружены в работу? Я ведь год была его ассистентом, помогала ему шить костюмы, даже водила второстепенных кукол. А сейчас он даже не пускает меня в мастерскую. Он не пускает меня за кулисы. Он все делает сам. Но даже с этим я бы мирилась, если бы не боялась. Это все куклы, Джордж! Они — они пытаются причинить ему вред, как пытаются навредить и мне.

Я не знал, что ей ответить, и чувствовал себя совершенно неуютно. Неприятно, когда старый друг разговаривает, будто помешанный. Я поднял голову и посмотрел на злобное личико Джека Кетча — синеватое, как у утопленника. Джек Кетч — персонаж традиционного кукольного спектакля «Панч и Джуди» — назван по имени палача семнадцатого века, который выполнял свои обязанности при помощи веревки и раскаленных докрасна кандалов на лондонском Тайберне[13].

— Но Делия, — сказал я, — я не понимаю, к чему ты клонишь. Как может обычная кукла бибабо…

— Но это не обычная кукла, — возбужденно прервала меня Делия. — Потому я и принесла ее сюда. Посмотри на нее поближе, обрати внимание на детали. Разве это — обычная кукла?

И тогда я понял, что она имела в виду.

— Пожалуй, есть некоторые незначительные различия, — признал я.

— Какие? — настойчиво спросила она.

— Ну, у этой куклы нет рук. У бибабо обычно бывают руки, сделанные из папье-маше или жесткого муслина, которые крепятся к концам рукавов.

— Верно. Продолжай.

— Затем — голова, — нехотя продолжил я. — На ней не нарисованы глаза, вместо них небольшие дырочки. И головка гораздо тоньше, чем у большинства кукол, которые мне приходилось видеть. Она больше похожа на… маску.

Делия схватила мою руку, крепко сжав пальцами.

— Ты произнес именно то слово, Джордж! — воскликнула она. — На маску! Теперь ты понимаешь, что я имела в виду? Джок больше не водит своих кукол сам. У него появились какие-то ужасные маленькие создания вроде крыс, которые делают это за него — одевают на себя одежды кукол и их головы. Вот почему муж не позволяет ни мне, ни кому-либо еще входить за кулисы во время представления. И они пытаются причинить ему вред, убить его! Я знаю, я слышала, как они угрожали ему…

— Делия, — сказал я, нежно беря ее за руки, — подумай, что ты говоришь. Ты обеспокоена и перевозбуждена. Просто твой муж изобретает новый тип кукол. Из-за этой своей работы он и стал скрытным.

Она резко отодвинулась.

— Почему бы тебе не попытаться понять, Джордж? Я знаю, насколько безумно это звучит, но я не сумасшедшая. Ночью, когда Джок думал, что я сплю, они угрожали ему высокими, тоненькими голосками, похожими на свист. «Дай нам уйти, отпусти нас, или мы убьем тебя», — кричали они, а я настолько ослабела от страха, что не могла пошевельнуться. Они такие крохотные, что могут всюду пробраться.

— Ты их видела? — быстро спросил я.

— Нет, но знаю, что они существуют! Прошлой ночью один из них пытался выцарапать мне глаза. Гляди!

Она убрала густую прядь с виска, и в ту же секунду я почувствовал, что ее страх словно бы передался мне. Там, на белоснежной коже, в дюйме от глаза виднелись пять маленьких царапин, которые выглядели так, будто их оставила крошечная человеческая рука. На мгновенье я представил себе маленькое, похожее на крысу существо с поднятой когтистой ручкой…

Затем образ растаял, и я понял, что подобная нелепость просто невозможна. Но странно: у меня возникло чувство, что я никогда уже не смогу приписать все сказанное Делией ее болезненной фантазии. Мне было страшно. Я боялся завязки сюжета — сюжета, который был направлен на то, чтобы вселять в нее страх, воздействовать на ее суеверие и вводить ее в заблуждение.

— Ты хочешь, чтобы я повидался с Джоком? — тихо спросил я.

Казалось, с ее плеч упал груз.

— Я ждала, что ты скажешь это, — сказала она с облегчением…

* * *

Надпись, начертанная изысканными буквами, гласила: «Куклы Лейтропа — 2 этаж».

Снаружи бормотала и ворчала 42-я улица. Внутри, за дверью, деревянная лестница с истертыми медными деталями вела наверх, в королевство сумрака и относительной тишины.

— Минутку, Делия, — сказал я. — Есть пара вопросов, на которые я хочу получить ответ прежде, чем увижу Джока.

Она остановилась и кивнула, но не успел я заговорить снова, как наше внимание привлекли странные звуки, доносящиеся со второго этажа. Грузный топот, затем, как-будто, взрыв ругательств на иностранном языке, быстрые шаги туда-сюда, еще серия ругательств и снова шаги. Судя по звукам, кто-то там был изрядно раздражен.

Внезапно шум прекратился, — я представил себе человека, который медлит в нерешительности, переполняемый молчаливой яростью… Так же внезапно шум возобновился, на сей раз завершившись быстрым и резким бух-бух шагов вниз по лестнице. Делия инстинктивно отпрянула к перилам при виде полного человека с седыми бровями, свирепым взглядом и ртом, искаженным беззвучной бранью. На нем был дорогой костюм в клетку и белая шелковая рубашка, расстегнутая у шеи. Он комкал в руках мягкую фетровую шляпу.

Мужчина остановился на несколько ступенек выше нас и театрально показал пальцем на Делию.

— Вы, мадам, приходитесь женой этому ненормальному? — спросил он обвиняющим голосом.

— Я жена Джока Лейтропа, если вы это имели в виду, мистер Франетти, — холодно сказала Делия. — В чем дело?

Теперь и я узнал Луиджи Франетти. В прессе его часто называли «наставником кукольников». Джок обучался под его началом несколько лет назад.

— Вы спрашиваете, со мной что случилось? — напыщенно произнес Франетти. — Вы спрашиваете меня об этом, мадам Лейтроп? Ба! — он снова смял свою шляпу, — Прекрасно — я скажу вам! Ваш муж не только ненормальный. Он еще и неблагодарный! Я прихожу сюда поздравить его с последним успехом, обнять его. В конце концов он мой ученик. Он выучить все у меня. И какая его благодарность? Какая, я спрашиваю вас? Он не позволил мне дотронуться до него! Он даже не хочет пожать руки! Он не хочет впустить меня в мастерскую! Меня! Франетти, который научил его всему!

Он замолчал, переполненный тихой яростью, как я себе и представлял. Но контролировал он себя только мгновение. Затем снова сорвался.

— Я говорю вам — он сумасшедший! — закричал он, указывая трясущимся пальцем на Делию. — Вчера вечером я пришел, без объявления и приглашения, на его спектакль. Его куклы делают невозможное — невозможное без вмешательства черной магии. Я — Луиджи Франетти, и я знаю! Тем не менее, я думал, что он объяснит это мне сегодня. Но нет, он меня выставляет! У него дурной глаз и пальцы дьявола, говорю я вам. На Сицилии люди разобрались бы в этом. На Сицилии его бы застрелили! Ба! Никогда я не захотеть больше его видеть. Дайте мне пройти!

Он поспешно преодолел оставшиеся ступеньки, в то время как Делия, прижавшись спиной к перилам, отвернулась от него, и обернулся в дверях для завершающего выстрела.

— И скажите мне, мадам Лейтроп, — воскликнул он, — для чего кукольнику нужен крысы?

И с последним презрительным «Ба!» быстро вышел.

2. Странные действия

Я смеялся до тех пор, пока вдруг не увидел лица Делии. Тут мне пришло в голову, что обвинения Франетти, какими бы смехотворными они не казались, могли соответствовать ее собственным подозрениям.

— Нельзя принимать всерьез слова такого человека, как Франетти, — сказал я. — Он бесится, потому что Джок не захотел раскрыть ему все свои технические открытия и изобретения.

Делия не ответила. Она смотрела вслед Франетти, рассеянно покусывая кончик носового платочка. Глядя на нее, я снова подумал: какой, должно быть, страх она испытывает — словно маленькая тварь продолжает царапать ее висок.

— Что-то связанное с последним замечанием Франетти? — небрежно спросил я. — Джок, случайно, не держит домашних белых крыс?

— Не знаю, — рассеянно произнесла Делия. Я ведь говорила — он никогда не впускает меня в свою рабочую комнату. — Она посмотрела на меня — Ты сказал, что хочешь задать мне еще какие-то вопросы.

Я кивнул. По дороге сюда в моем мозгу вертелась одна неприятная гипотеза. Если Джок больше не любит Делию и у него существуют какие-то причины на то, чтобы избавиться от нее, то вполне возможно, что ответственность за ее состояние лежит на нем. Ведь он имеет все возможности обманывать ее.

— Ты сказала, что перемена в Джоке стала заметна в Лондоне, — начал я. — Расскажи мне об этом подробней.

— Знаешь ли, он всегда интересовался старыми книгами и генеалогией, но никогда прежде это не проявлялось в такой степени, — сказала она после минутного раздумья. — В какой-то мере начало этому положил случай — несчастный случай с его руками. Это было достаточно серьезно. Окно упало ему на руки и раздавило пальцы. Конечно, кукольник без рук ни на что не годится, и Джоку пришлось оставить работу на три недели. Чтобы как-то убить время, он начал посещать Британский музей и его библиотеку. Потом он ходил и в другие библиотеки — это стало привычкой: успокаивать нервы среди книг, если что-то мешало работать. Когда началась война, мы вернулись обратно. Здесь он тоже достаточно долгое время не работал, продолжая свои исследования.

Затем, когда он, наконец, готов был возобновить работу, он сообщил мне, что решил водить кукол сам. Я заметила, что один человек не может давать кукольное представление, поскольку способен управиться лишь с двумя персонажами одновременно. Это было три месяца назад. Начиная с этого дня он стал избегать меня. Джордж, — ее голос дрогнул, — и это доводило меня почти до сумасшествия. Меня мучили самые невероятные подозрения. Я даже думала, что он навсегда потерял руки и отказывается говорить об этом!

— Что? — вскричал я. — Не хочешь ли ты сказать мне, что не знаешь..?

— Кажется, теперь ты начал понимать, насколько он скрытен? — сказала она с измученной и жалкой улыбкой. — Нет — не знаю. Странно, правда? Но и это я не смогу утверждать под присягой. Он никогда не позволяет мне приближаться, и он носит перчатки, снимая их только в темноте.

— Но кукольные представления…

— То-то и оно. Этот вопрос я постоянно задаю себе, когда сижу в зале и смотрю на кукол. Кто ими управляет? Кто внутри них?

В эту минуту я решил сделать все возможное, чтобы победить страх Делии.

— Ты не сумасшедшая, — резко сказал я, — но Джок помешался!

Она задумчиво потерла лоб.

— Нет, — мягко возразила она, — это куклы. Все, как я тебе говорила.

Когда мы снова стали подниматься по лестнице, я заметил, что Делия с нетерпением ждет моей встречи с Джоком. Бедняжке нужно было собраться с духом, и промедление не улучшало ее состояния. Однако, по-видимому, судьба решила вновь испытать нас на этом лестничном пролете. На сей раз это был худощавый мужчина в синем деловом костюме. Он попытался ускользнуть в полутьме незамеченным, но Делия узнала его.

— А, привет, Дик! — сказала она. — Не узнаешь старых друзей?

Я рассмотрел чопорное лицо и лысеющую голову с волосами неопределенного цвета.

— Дик, познакомься с Джорджем Клэйтоном, — произнесла Делия. — Джордж, это Дик Уилкинсон, Дик отвечает за страховку моего мужа.

«Очень приятно» Уилкинсона прозвучало смущенно и натянуто. Он явно хотел исчезнуть.

— По какому поводу Джок хотел с тобой увидеться? — спросила Делия.

Очевидное замешательство Уилкинсона еще более усилилось. Он кашлянул, но затем, кажется, принял внезапное решение.

— Джок в последнее время был достаточно несдержанным? — спросил он Делию.

Она нехотя кивнула.

— Так я и думал, — сказал он. — Честно говоря, не знаю, почему он хотел встретиться со мной сегодня утром. Я думал, что это, возможно, как-то связано с травмой его рук — он ничего и не сделал, чтобы собрать хотя бы часть той пятитысячной страховки, которую потратил на лечение два года тому назад. Но так это или нет — сказать вам не могу. Он заставил меня ждать добрые полчаса, и я не мог не слышать вспышку гнева мистера Франетти. Возможно, это огорчило Джока. Как бы то ни было, когда Франетти ушел в припадке раздражения, Джок выглянул из двери мастерской, кратко сообщил, что передумал — не сказав, о чем, — и велел мне уходить.

— Мне очень жаль, Дик, — пробормотала Делия. — Это было очень грубо с его стороны. — Затем в ее голосе появилось странное нетерпение: — Он оставил дверь открытой?

Дик Уилкинсон насупил брови.

— Ну да. Я… Я полагаю, что оставил. По крайней мере, у меня создалось такое впечатление. Но Делия…

Делия уже неслась вперед, взбегая по ступенькам. Я торопливо сказал «До свидания» ошеломленному страховому агенту и последовал за ней.

Достигнув второго этажа, я вошел в короткий коридор. Через открытую дверь виднелись тесные ряды кресел зала кукольного театра. Делия исчезла в другой двери в конце коридора. Я последовал за ней.

Уже заходя в маленькую приемную, я услышал ее крик:

— Джордж! Джордж! Он бьет куклу!

Эта непонятная фраза все еще звенела в моих ушах, когда я стрелой влетел в мастерскую Джока Лейтропа и затем резко остановился. Здесь тоже оказалось темно, но не так, как в коридоре. Можно было различить столы, разнообразные стеллажи, другие вещи.

Делия, съежившись, прижималась к стене, в ее глазах застыл страх. Но мое внимание было приковано к невысокому коренастому мужчине в центре комнаты — мужу Делии. В его левой руке была кукла бибабо, а в правой, одетой в перчатку — крошечная плеть-кошка, которой он хлестал куклу. Маленький человечек извивался и молотил ручками так правдоподобно, что у меня захватило дыхание. В этой странной обстановке мне почти явственно послышался писклявый протестующий голосок. В самом деле, все выглядело настолько реальным, а ухмылка на лице Лейтропа была такой зловещей, что я невольно воскликнул:

— Прекрати это, Джок! Прекрати!

Он поднял глаза, увидел меня и разразился смехом. Его курносое бледное лицо застыло в комедийной маске. Я ожидал всего, что угодно, но только не этого.

— Значит, даже скептичный Джордж Клэйтон, крутой детектив, поверил моим дешевым штучкам! — смог наконец произнести Джок.

Он перестал смеяться, бесстрастно выпрямился, подобно иллюзионисту, готовящемуся продемонстрировать ловкость рук, бросил плетку на соседний стол, взял куклу правой рукой и, судя по всему, с некоторым затруднением вытащил левую из бибабо. Затем швырнул мне обмякшую фигурку, сунул обе руки в карманы и принялся насвистывать.

Делия взвыла каким-то низким голосом и выбежала из комнаты. Если даже я без труда представил себе маленькую голую тварь, трусливо прячущуюся за Джоком, вернее — за его левой рукой, то что должно было возникнуть в воображении женщины, измученной суевериями?..

— Посмотри на это, Джордж, — холодно приказал мне Лейтроп. — Это кукла бибабо или нет?

Я опустил взгляд на измятую тряпочку и головку из папье-маше, которые инстинктивно поймал. Это была настоящая бибабо, и, в общем, она была выполнена совершенно так же, как и та, которую Делия показывала у меня в конторе. Однако ее одежда была сшита из веселых, пестрых лоскутков, я узнал длинный нос и сардоническую нахальную усмешку Панча.

Поражало тонкое мастерство работы. В лице отсутствовала тупость Джека Кетча, но сквозило выражающее сущность образа хитрое, готовое выплеснуться наружу злодейство. Кукла выглядела воплощением всех известных преступников и убийц, о которых я когда-либо читал. В качестве кровожадного героя «Панча и Джуди» она была просто великолепна.

Однако я пришел сюда не для того, чтобы восхищаться куклами.

— Послушай, Джок, — сказал я, — что, черт возьми, ты делаешь с Делией? Бедная девочка напугана до смерти.

Он недоуменно посмотрел на меня.

— Сейчас ты очень многое считаешь само собой разумеющимся, не так ли? — сказал он спокойно. — Я полагаю, она обратилась к другу, а не к детективу, но не думаешь ли ты, что было бы разумнее выслушать обе стороны перед тем, как составить мнение? Могу представить, какие дикие истории рассказывала Делия… Ведь она считает, что я избегаю ее. Утверждает, что в моих куклах есть что-то странное. Между прочим, она говорит, что они живые — ведь так?

Я услышал слабое шуршание под рабочим столом и, сам того не желая, вздрогнул. Джок Лейтроп усмехнулся, а затем пронзительно свистнул. Из-за груды хлама не середину комнаты нерешительно вылезла белая крыса.

— Домашний любимец, — смешливо провозгласил он. — Ведь Делия верит в то, что я научил крыс водить моих кукол?

— Давай на время забудем о том, во что верит Делия! — сказал я со злостью. — Во что бы она ни верила, ответственность за это несешь ты! Ничем в мире нельзя оправдать то, то ты мистифицируешь и пугаешь ее.

— Ты уверен, что так уж и ничем? — загадочно спросил он.

— Боже праведный, она же твоя жена, Джо! — воскликнул я.

Выражение его лица изменилось, и он заговорил серьезно.

— Я знаю, что она моя жена, — сказал он, — и я очень ее люблю. Но Джордж, неужели тебе в голову не пришло очевидное объяснение всему этому? Мне неловко признаваться, но правда состоит в том, что Делию беспокоят… э-э-э… невротические фантазии. По какой-то безумной причине, без малейших на то оснований, ею овладела затаенная и совершенно безрассудная ревность, которую она направляет на кукол. Я не могу сказать тебе — почему. Мне бы самому хотелось это знать.

— Даже если это так, — парировал я, — почему ты упорно продолжаешь ее мистифицировать?

— Я не делаю этого, — решительно возразил он. — Если иногда я не пускаю ее в мастерскую, то исключительно ради ее же блага.

Его аргумент казался убедительным. Возможно потому, что звучал достаточно прозаично. Я стал чувствовать себя как-то глупо. Затем кое-что вспомнил.

— Эти царапины на ее лице… — начал я.

— Я видел их, — небрежно сказал Джок. — Опять-таки, неловко говорить, но единственным рациональным объяснением, которое я нахожу, может служить то, что она сама нанесла их с целью подкрепить свои обвинения, или, возможно, оцарапалась во сне. В любом случае, известно, что люди, одержимые манией, совершают самые невероятные вещи. Они ни перед чем не остановятся, чтобы сохранить свои странные убеждения. Это то, что я в действительности думаю.

Размышляя над этим спокойным заявлением, я осмотрелся. Здесь имелись все инструменты искусного мастера-кукольника: лекала, краски, лаки, глиняные модели головок, папье-маше, бумажные скрепки, клей, швейная машина с грудой разноцветных лоскутов…

На стене висели эскизы кукол, выполненные карандашом и акварелью. На столе лежали две наполовину раскрашенные головки, закрепленные для удобства работы кистью на стержнях. Вдоль противоположной стены висело в ряд множество кукол: принцессы и Золушки, ведьмы и колдуньи, крестьяне, уродливые подкидыши эльфов, бородатые старики, черти, священнослужители, врачи, короли… Казалось, весь этот мир кукол уставился на меня, едва удерживаясь от хриплого смеха.

— Почему ты не направил Делию к врачу? — внезапно спросил я.

— Потому, что она отказывается идти. Какое-то время я старался убедить ее проконсультироваться у психоаналитика…

Я не знал, что и говорить. На глаза вновь попалась белая крыса, и мне пришло в голову, что ее можно было использовать для объяснения шуршания, производимого кем-то другим, но я тут же прогнал эту иррациональную мысль. Я все больше и больше чувствовал, что мне придется согласиться с Лейтропом. Подозрения Делии были нелепыми. Лейтроп, должно быть, прав.

— Послушай, — неуверенно продолжил я. — Делия все говорит о чем-то, что случилось с тобой в Лондоне. О перемене. О внезапном интересе к генеалогии.

— Боюсь, что перемена произошла в самой Делии, — сказал он горько. — Что же касается генеалогии, то это правда. Я действительно узнал некоторые поразительные вещи о человеке, который, как я полагаю, был моим предком.

Пока он говорил, на этот раз уже горячо, я мысленно отметил, что черты его лица потеряли жесткость и напряженность. Исчезло выражение бесстыдства.

— Я действительно очень люблю Делию, — продолжал он низким дрожащим голосом. — Что бы она подумала обо мне, Джордж, если бы оказалось, что ее обвинения хоть частично соответствуют реальности? Конечно, это глупо. Но ты ведь видишь, что у нас неприятности, Джордж, — большие неприятности, которые, однако, не вписываются в работу частного детектива. Твоя работа конкретна. Хотя, занимаясь криминальными расследованиями, ты, должно быть, узнал, что душа и тело человека иногда оказываются во власти злых сил. Не сверхъестественных, нет, об этих вещах вообще сложно говорить…

Джордж, ты не мог бы сделать мне одолжение? Приходи вечером на представление. После мы сможем обсудить все более подробно. И вот еще что: видишь эту старую брошюру, вон там? У меня есть веские основания считать, что в ней рассказывается о моем предке. Возьми ее с собой. Прочитай, Но, ради Бога, постарайся сделать так, чтобы она не попалась на глаза Делии. Понимаешь, Джордж…

Внезапно он замолчал. Мне показалось, что он чуть было не открылся, но тут же выражение замкнутости вернулось на его лицо.

— Оставь меня сейчас, — сказал он резко. — Наш разговор и та история со старым дураком Франетти вывели меня из себя.

Я подошел к столу, аккуратно положил Панча и взял старинную брошюру с пожелтевшими страницами, на которую он мне указал.

— Увидимся завтра после спектакля, — сказал я.

3. Панч и Джуди

Закрыв за собой дверь, я подумал, что в глазах Лейтропа застыло то же выражение испуга, что и в глазах Делии. Но его страх был глубже, гораздо глубже. И только в эту минуту я припомнил, что ни разу за время нашей беседы Джок Лейтроп не вынул рук из карманов.

Ко мне подбежала Делия. Видно было, что она недавно плакала.

— Что будем делать, Джордж? Что мы будем делать? Что он тебе сказал? Что он тебе говорил?

Мне пришлось признать, что ее лихорадочное поведение соответствует теории Джока о невротических фантазиях.

— Это правда, Делия, — спросил я резко, — что он убеждал тебя сходить к психоаналитику?

— Ах, это… — Я увидел, как она напряглась. — Джок сказал, что все это лишь мое воображение, и ты поверил ему, — горько усмехнулась она.

— Нет, это не так, — солгал я. — Но мне нужно время, чтобы все обдумать. Сегодня вечером я приду на спектакль. Тогда и поговорим.

— Он действительно убедил тебя! — настаивала она, цепляясь за мой рукав. — Но ты не должен верить ему, Джордж. Он их боится! Он в гораздо более худшем положении, чем я.

— Я с тобой отчасти согласен, — сказал я, на этот раз не зная — лгу или нет. — И после представления мы это обсудим.

Внезапно она отшатнулась. Выражение беспомощности на ее лице исчезло.

— Если ты не захочешь помочь мне, — сказала она, тяжело дыша, — я найду способ выяснить — права я или нет. Надежный способ.

— Что ты имеешь в виду, Делия?

— Сегодня вечером, — сказала она хрипло, — у тебя будет возможность узнать это.

Больше она так ничего и не сказала, хотя я настаивал. Унося с собой образ ее безумных серых глаз, странно контрастировавших с густыми золотистыми волосами, я поспешил вдоль коридора и затем вниз по ступеням. Я был рад увидеть толпу, размеренно движущуюся по 42-й улице. Приятно было видеть так много людей сразу, идти рядом с ними и чувствовать, как их локти задевают меня, забывая о фантастических страхах Делии и Джоке Лейтропе.

Я взглянул на брошюру, которую держал в руке. Она была очень старая и необычного вида, с обтрепанными по краям листами. Я прочел длинное название: «Правдивая история, рассказанная Важной Персоной Заслуживающему доверия Джентльмену об обстоятельствах, сопутствующих Жизни и смерти Джоки Лоутропа, англичанина, который давал кукольные представления; повествующая о том, как многие подозревали, что к его Смерти были причастны те же самые куклы».

* * *

Над Нью-Йорком опускалась ночь. В моей конторе царил полумрак. С того места, где я сидел, был виден гигантский Эмпайр Стейт Билдинг, увенчивающий ломаную линию горизонта.

Я устало потер глаза, но это не прервало бесконечного движения моих мыслей. Кому верить — Делии или Джоку? Является ли это результатом работы расстроенного разума, рождающего ужасные подозрения? И если да, то чей это разум? Эти вопросы находились вне компетенции обычного частного детектива.

…Я перечитал два абзаца, которые произвели на меня особое впечатление.

«В это Время ходили слухи, что Джоки Лоутроп заключил соглашение с Дьяволом для того, чтобы овладеть большим Мастерством в его Ремесле. Многие частным образом свидетельствовали, что его Куклы действовали и двигались с Ловкостью, вряд ли возможной для Христианина, так как Джоки не брал помощников и отказывался объяснять, каким образом его Куклы приводились в движение…

…Говорят, что Молл Скуайрз и французский врач рассказали не обо всем, что увидели, впервые оказавшись перед Телом Джоки. Действительно, длинная тонкая Игла пронзила его Сердце, и обе его Руки были отрезаны у запястий. Жена Джоки, Люси, должна была бы предстать перед Судом Выездной Сессии Суда Присяжных за убийство, однако ее с тех пор никто не видел. Молл Скуайрз утверждал, что Дьявол пришел забрать Джоки, за что предварительно подарил ему нечестивое Мастерство. Но многие считают, что он был убит его собственными Куклами, которые выбрали иглу как Оружие, соответствующее их Размеру и Сноровке. Они вспоминают, как священник Пенроуз яростно выступал против Джоки, говоря: «Это не Куклы, но Дети Сатаны. И каждому, кто смотрит на них, грозит проклятье».

Я отложил брошюру в сторону. Как можно разобраться в событиях полуторавековой давности, являющихся лишь слабым отголоском мира страхов восемнадцатого столетия? Особенно, когда читаешь об этом в брошюре, написанной явно ради тою лишь, чтобы продать сенсацию?

Правда, кажется странным сходство имен. Лоутроп и Лейтроп. А из слов Джока Лейтропа следовало, что у него имеются дополнительные свидетельства кровного родства.

Брошюра разозлила. Казалось, кто-то старался испугать меня детскими рассказами о привидениях и гоблинах.

Я включил свет и посмотрел на электрические часы. Было семь сорок пять…

* * *

В кукольном театре стоял гул от разговоров, у зала колыхался голубой сигаретный дым. В тот самый момент, когда я брал свой билет у девушки с грустными глазами, стоявшей у входа, кто-то меня окликнул. Я посмотрел наверх и, увидев доктора Грендаля, без труда заключил, что у этого пожилого разговорчивого человека с блестящим лысым черепом было что-то на уме. После нескольких бесцельных замечаний он задал свой вопрос:

— Вы видели Джока с тех пор, как он вернулся из Лондона?

— Только поприветствовал его, — ответил я осторожно.

— Ну, и какое впечатление он произвел на вас? — Глаза доктора проницательно смотрели из-за серебряной оправы очков.

— Я немного обеспокоен, — признался я. — Взвинченный он какой-то.

— Я ожидал, что вы скажете нечто подобное, — прокомментировал он, отводя меня в свободный угол. — Дело в том, — продолжал он, — что я считаю его определенно странным. Между нами, конечно. Он пригласил меня к себе. Я полагал, что нужен ему как профессионал, но оказалось, он хотел поговорить о пигмеях.

Он не мог бы удивить меня больше.

— О пигмеях? — переспросил я.

— Именно так. О пигмеях. Вас это удивило? Меня тоже. Джока особенно интересовали нижние пределы возможных размеров зрелых живых существ. Он все время спрашивал, не было ли случаев, когда они были так же малы, как куклы. Я ответил, что это невозможно, если исключить младенцев и эмбрионы. Тогда он перевел разговор на другую тему. Стал расспрашивать о кровном родстве и наследовании определенных черт. Он хотел знать все об однояйцевых близнецах, тройняшках и тому подобном. Он определенно считал меня компетентным источником информации как автора монографий о необычных случаях в медицине. Я отвечал, как только мог, но некоторые его вопросы ставили в тупик. Например, о власти разума над всем этим и все такое прочее. У меня создалось впечатление, что он на грани срыва. Я ему так и сказал. После чего он велел мне убираться. Странно да?

Я ничего не мог ему ответить. Информация доктора Грендаля по-новому повернула беспокойные мысли, роящиеся в моем мозгу. Интересно, как много бы осмелился я сообщить старому врачу, и вообще, разумно ли было доверяться ему?

В зал заходили люди. Я что-то уклончиво ответил Грендалю, и мы последовали за остальными. Толстый человек протиснулся впереди нас, бормоча что-то под нос. Луиджи Франетти. Очевидно, не смог устоять перед искушением еще раз увидеть куклы бывшего ученика. Он презрительно швырнул деньги за билет, словно это были тридцать сребреников, за которые Иуда Искариот предал своего Наставника. Затем он вошел в зал, занял свое место, сложил на груди руки и свирепо уставился на сцену.

Всего здесь было около двухсот человек — почти полный зал. Я заметил на многих вечерние платья и костюмы. Делии нигде не было видно, зато перед моими глазами промелькнуло чопорное лицо Дика Уилкинсона, страхового агента.

Из-за занавеса доносился тонкий звон музыкальной шкатулки, навевающий мысли о кукольном оркестре. Места, на которых сидели мы с Грендалем, были впереди, но очень близко к краю ряда.

Маленький зал погрузился в полумрак. Мягкий свет плавно озарил квадрат красного шелкового занавеса. Мелодия музыкальной шкатулки оборвалась на такой высокой ноте, что создавалось впечатление, будто в ней что-то сломалось. Пауза. Низкий, мрачный удар гонга. Снова пауза. Потом раздался голос Лейтропа. Я сразу его узнал.

— Дамы и господа, театр кукол Лейтропа представляет вашему вниманию спектакль «Панч и Джуди»!

Я услышал, как где-то за мной Франетти произнес: «Ба».

Затем занавес раскрылся и с шелестом заскользил в стороны. Панч выпрыгнул, как черт из коробочки, хрипло рассмеялся и начал фиглярствовать на сцене, отпуская остроумные колкие шутки, прохаживаясь и на счет зрителей тоже.

Это была та самая кукла, на которую Джок позволил мне взглянуть в мастерской. Но вела ли ее рука Джока?.. Впрочем, через несколько секунд я перестал об этом думать. Это, сказал я себе, обычное кукольное представление, настолько же искусное, как и мастерство кукловода. Голос принадлежал Джоку Лейтропу, говорившему сейчас высоким фальцетом кукольника.

По иронии судьбы Панч и Джуди ассоциируются с детьми и игрушками. Однако несколько сюжетов в своей основе просто отвратительны. Современные детские педагоги всплескивают руками при одном упоминании о них. Это не похоже ни на сказку, ни на фантазию, и берет свое начало в откровенном, реальном преступлении.

* * *

Панч является прототипом эгоистичного преступника — типаж, который в наши дни служит символом дьявола с топором или убийцы. Он убивает своего хнычущего ребенка и ворчливую жену Джуди только потому, что они его раздражают. Он убивает врача, потому что ему не нравится лекарство. Он убивает полицейского, который приходит арестовать его. Наконец, после того, как его бросают в тюрьму и приговаривают к смертной казни, он умудряется перехитрить и убить страшного палача Джека Кетча.

Лишь в конце за ним приходит дьявол. Но в некоторых вариантах Панч убивает и дьявола. Совершая все эти преступления, он редко изменяет своему мрачному и колкому юмору.

«Панч и Джуди» долгое время был одним из самых популярных кукольных спектаклей у детей. Очевидно, потому, что у них в меньшей мере, нежели у взрослых, развиты моральные устои, которые помешали бы открыто симпатизировать примитивному эгоизму Панча. Ведь Панч так же бездумно эгоистичен и жесток, как испорченный ребенок…

Эти мысли быстро проскользнули у меня в мозгу, как это бывало всякий раз, когда я видел Панча и Джуди или думал о них. На этот раз вместе с этими мыслями в моей памяти отчетливо возник Джок Лейтроп, бьющий куклу…

Я уже сказал, что начало пьесы успокоило меня. Но по мере развития действия дурные мысли постепенно вернулись. Движения кукол были слишком пластичными и искусными, и предметы они держали в руках слишком уж натуралистично.

В «Панче и Джуди» много драк палками, и куклы всегда держат их, зажав двумя руками — большим и средним пальцами кукольника. Но Джок Лейтроп придумал потрясающую новинку. Его куклы держали свое оружие, как это обычно делает человек. Мне было интересно: не используется ли здесь какое-нибудь устройство?

Я поспешно достал бинокль и навел его на сцену. Прошло какое-то время, пока я сфокусировал его на одной из кукол — они делали слишком много резких движений. Наконец я четко увидел руки Панча. Насколько я мог рассмотреть, они заканчивались маленькими ладошками — ладошками, которые могли передвигаться по палке, сжиматься и разжиматься ужасающе естественным образом.

Грендаль ошибочно принял мой приглушенный возглас за выражение восторга.

— Ловко, — сказал он, кивая.

После этого я сидел тихо. Конечно же, маленькие ручки были каким-то механическим приспособлением, прикрепленным к пальцам Лейтропа. И в этом, подумал я, заключалась причина страхов Делии. Ее обманул поразительный реализм кукол.

Но тогда как объяснить поведение Джока, странные вопросы, которые он задавал доктору Грендалю? Только лишь попыткой создать себе рекламу?

«Крутому детективу» было сложно признаться даже самому себе в очень сильном и странном чувстве — что эти человечки живые. Но я признался себе в этом и боролся с этим чувством, отводя глаза от сцены.

Затем я увидел Делию. Она сидела позади нас, на два кресла ближе к краю. Сейчас в ней не было ничего от «нежного викинга», несмотря на изящные линии серебристого вечернего туалета из ламе. В призрачном свете сцены ее миловидное лицо было холодным, окаменевшим и несло печаль решительности, что вызвало во мне тревожное предчувствие.

Я услышал знакомое бормотание и, повернувшись, увидел, как Франетти спускается по проходу, словно сцена притягивала его магнитом. Он свирепо смотрел на кукол и разговаривал сам с собой.

Дважды я слышал, как он пробормотал «невозможно». Заядлые театралы бросали на него раздраженные взгляды, но он не обращал на них никакого внимания. Он дошел до конца прохода и исчез за черным занавесом дверного проема, который вел за кулисы.

4. Темное наследие

Пьеса быстро подходила к концу. Панч, находящийся в темной и мрачной тюрьме, завывал и причитал от жалости к самому себе. Джек Кетч приближался к нему сбоку, его лицо и черные волосы выглядели ужасно в сумрачном освещении. В одной руке он нес удавку, а в другой — меч, похожий на иглу, длиной около пяти дюймов. Он ловко размахивал этими орудиями.

Я больше не мог смотреть на сцену безразлично. Это был мир кукол, и все куклы в нем были убийцами и скотами. Сцена была реальностью, рассматриваемой через другой конец подзорной трубы.

Затем где-то за мной раздался зловещий шорох. Я обернулся. Делия поднялась со своего кресла. В ее поднятой руке что-то блестело. Прозвучал резкий хлопок, напоминающий удар хлыста. Прежде чем ее успели остановить, она разрядила патронник маленького револьвера прямо в сцену.

После четвертого выстрела я увидел, что на маске Панча появилась черная дырочка.

Делия не боролась с мужчинами, которые испытывали неловкость от того, что связывают женщине руки. Она неотрывно смотрела на сцену. И я тоже. Ибо знал, что она надеялась доказать этими выстрелами.

Панч исчез. Но Джек Кетч остался. Казалось, он смотрит на Делию так, будто выстрелы были запланированной частью представления. Затем высокий голосок закричал. Это был пронзительный вопль ненависти, и это не был фальцет Джока Лейтропа. Джек Кетч поднял свой меч-иглу и исчез из виду.

Последний крик был громогласным воплем отчаянной агонии, который заглушил и заставил замереть взбудораженную публику. На сей раз это был голос Джока. Я торопливо проталкивался к занавесу, закрывавшему ведущий за кулисы дверной проем. Старик Грендаль не отставал от меня. Первым, что я заметил в неразберихе за сценой, был дрожащий Луиджи Франетти. Его лицо казалось восковым. Он стоял на коленях и, путая слова, бормотал молитву.

Затем я увидел Лейтропа, лежащего ничком за кукольной ширмой.

Истерические расспросы сменились испуганным шепотом, который зазвучал как хор, когда толпа хлынула за кулисы.

— Посмотрите! Он мертв — человек, который водит кукол!

— Она попала в него! Выстрелила через нижнюю часть занавеса.

— Я сам видел, как это было. Она выстрелила в него раз десять.

— Кто-то говорил, что она его жена…

— Она убила его последним выстрелом. Я слышал, как он кричал. Она ненормальная…

Я понял их ошибку, поскольку знал, что все пули Делии попали выше уровня сцены. Я приблизился к телу Джока Лейтропа. То, что я увидел, было самым сильным потрясением в моей жизни: крошечный меч Джека Кетча торчал по самую рукоятку в глазнице Лейтропа. На правой и левой руках Джека Лейтропа была натянута одежда и головки из папье-маше, принадлежавшие Панчу и Джеку Кетчу.

Грендаль торопливо прошел вперед и опустился на колено рядом с Лейтропом. Хор испуганного шепота за нами то усиливался, то затихал в своеобразном ритме волнующейся толпы. Бесцветный агент по страхованию Уилкинсон всматривался куда-то за плечо Грендаля. Он со свистом втянул в себя воздух, медленно развернулся и указал на Франетти.

— Мистера Лейтропа не застрелили, а закололи, — сказал он необычайно спокойным голосом, что привлекло внимание толпы. — Я видел, как этот человек прокрался сюда. Он убил мистера Лейтропа. Он единственный, кто мог это сделать. Задержите его, кто-нибудь, и выведите отсюда.

Франетти не сопротивлялся. Он выглядел совершенно ошеломленным и беспомощным.

— Всем остальным лучше подождать снаружи, — продолжал Уилкинсон. — Я позвоню в полицию. Проследите, чтобы никто не волновал и не беспокоил миссис Лейтроп. Она в истерике. Не позволяйте ей входить сюда.

Раздался шелест приглушенных восклицаний и вопросов, но толпа схлынула обратно в зал.

Уилкинсон, Грендаль и я остались одни.

Грендаль покачал головой:

— Мертвее не бывает. Крохотное орудие проникло через глазницу глубоко в мозг. Удар был очень точным.

Я посмотрел вниз, на скрючившееся тело Лейтропа. Даже сейчас я с трудом сдерживал дрожь при виде кукол. Мстительное выражение их масок выглядело таким многозначительным… Я рассмотрел дырку от пули на маске Панча.

Оттуда вытекло немного крови. Пуля, должно быть, задела палец Лейтропа.

В этот момент я осознал, что беспорядочное шарканье ног, шепот толпы, заглушаемый кулисами, внезапно начали усиливаться.

— Осторожно, она вырывается!

— Она бежит! Остановите ее!

— Револьвер все еще у нее?

— Она бежит за кулисы. Кто-нибудь, задержите же ее!..

Черные занавеси взметнулись, и Делия влетела в дверь,

вырвавшись из рук, пытавшихся ее остановить. Она явилась в сиянии золотистых волос и мерцающем серебряном ламе. Безумные серые глаза на бледном лице.

— Они убили его, говорю я вам, они убили его! — причитала она. — Не я. Не Франетти. Они! Я убила лишь одного. О Джок, Джок, ты умер?

Она подбежала к трупу. И тогда случилось самое ужасное.

Ручки голуболицего Джека Кетча начали корчиться, и из-за кукольной маски раздался пронзительный зловещий смех.

Делия, которая хотела обнять своего мертвого мужа, сползла на пол, на колени. Вздох ужаса вырвался из ее горла. Серебристое ламе волнами опустилось вокруг нее. А кукла все хихикала и визжала словно дразня ее и торжествуя.

— Сорвите эти проклятые штуки с его рук! — услышал я свой крик. — Сорвите их!

И это сделал именно Уилкинсон, а не слабо хватающий руками воздух доктор Грендаль. Уилкинсон не понимал, что происходит.

Он был все еще уверен, что убийца — Франетти. И подчинился автоматически. Он грубо ухватился за головки из папье-маше и резко потянул…

Тогда я понял, как умер Джок Лейтроп. Я понял, почему он был таким скрытным, почему старинная брошюра так сильно на него подействовала. Я понял, что подозрения Делии были верными, хотя и не совсем точными. Я понял, почему Джок Лейтроп задавал Грендалю странные вопросы. Я понял, почему куклы выглядели столь реалистично. Я понял, почему у Джоки Лоутропа были отрезаны кисти. Я понял, почему Джок Лейтроп никому не позволял увидеть свои руки без перчаток после той «перемены», которая началась в Лондоне.

Мизинец и безымянный палец на его руках были обычными, но остальные — те, которые использовались для работы с куклой, — нет. На месте большого и среднего пальцев были маленькие мускулистые ручки. Указательный палец каждой из рук выглядел как крохотное червеобразное тело, формой напоминавшее палец, но с круглым ротиком-сфинктором и двумя крошечными уродливыми глазками из одного только черного зрачка. Один был убит пулей Делии. Другой — нет. Я раздавил его каблуком…

…Среди бумаг Джока Лейтропа была обнаружена следующая записка, составленная как обычное письмо и, очевидно, написанная за несколько дней до его кончины.

«Если я умру — они убили меня. Потому что я уверен, они ненавидят меня. Я пробовал довериться многим людям, но не сумел довести задуманное до конца. Я чувствую, что их власть надо мной растет с каждым днем. Делия возненавидела бы меня, если бы узнала. И она подозревает. Я думал, что сойду с ума в Лондоне, когда на моих, только начавших заживать, израненных пальцах стала образовываться новая опухоль. Ужасная опухоль — это были мои братья, которые существовали в моей плоти со дня моего появления на свет и до сих пор не развивались. Если бы они развились и родились вовремя, мы были бы тройняшками. Но теперешняя форма этого развития! Человеческая плоть подвержена ужасным извращениям. Могли ли мои мысли и действия кукольника оказать решающее влияние? Воздействовал ли я на их разум до тех пор, пока они действительно не стали Панчем и Джеком Кетчем? И то, что я прочитал в этой страшной брошюре. Отрубленные руки… Могло ли соглашение моего предка с дьяволом дать ему такое дьявольское мастерство? Дать ему ужасную опухоль, приведшую его к гибели? Могла ли эта физическая особенность передаваться по наследству и дремать до тех пор, пока другой Лейтроп, другой кукольник не вызвал ее пробуждения своими честолюбивыми желаниями? Я не знаю. Но я знаю то, что пока я живу, я величайший кукольник в мире — но какой ценой? Я ненавижу их, а они ненавидят меня. Я с трудом контролирую их. Вчера ночью, пока я спал, кто-то из них оцарапал Делию. Даже сейчас, когда я отвлекся на минуту, один из них повернул ручку и попытался вонзить ее мне в запястье».

Я не насмехался над вопросами, которые задавал себе Джок Лейтроп. Раньше — возможно. Но я видел их. И я видел маленький меч, вонзенный в глаз Лейтропа. Нет, я больше не собираюсь тратить время, пытаясь выяснить мрачную тайну изумительного мастерства Джока Лейтропа. Я собираюсь потратить это время на то, чтобы помочь Делии все забыть.

Power of the Puppets

Перевод С. Колесник, Н. Колесник

Фриц Лейбер

ШИЗОФРЕНИК ДЖИММИ

Охота за ведьмами занятие сегодня не популярное. Если ведьма не оказывается коммунистом — охотнику приходится туго. Тем не менее сегодня, как и в средние века, если честный человек распознает настоящую ведьму — современный эквивалент, соответствующий научным стандартам, — он должен тут же сразить монстра в интересах общества, не считаясь с ценой, которую ему придется за это заплатить.

Вот почему я убил своего друга Джеймса Бингэма Уолша, художника-портретиста и дизайнера по интерьеру. Он не покончил с собой, но и не случайно сорвался с обрыва каньона Латиго в горах Санта Моника. Я столкнул его своим маленьким «эм-джи»[14].

О, моя машина его не коснулась, нет, хотя вполне могла бы — я шел на вынужденный риск. Но в конце концов он отреагировал именно так, как я рассчитывал: впал в бессмысленную панику, пытаясь избежать явной опасности, вероятной боли.

Я остановил машину точно в десяти футах от обрыва, вышел и подошел к самому краю, чтобы бросить снисходительный взгляд вниз, как это всегда делал он. (Он любил говаривать: «Старый скульптор ткнул палец в камень достаточно глубоко, не правда ли?») Пока он глядел на извивающуюся, подернутую дымкой долину и вершины холмов, походившие на облаченных в каменные панцири чудовищ, я тихо включил низшую передачу. Затем мягко окликнул его и, когда он повернулся, улыбнулся ему и рванул машину на добрые десять футов вперед, думая о своей сестре Элис и глядя прямо на его проклятый зеленый галстук. Я был очень точен. Еще два дюйма — и передние колеса зависли бы над краем пропасти.

Он мог застыть, и тогда я бы столкнул его, причинив дополнительные увечья, объяснить которые было бы трудно или наоборот — слишком легко. В ином случае, отреагируй Джеми мгновенно, он мог отскочить в сторону или даже вспрыгнуть на капот машины — с его романтической безрассудностью он вполне мог бы сделать это, рискнув предположить, что я не собираюсь погибать вместе с ним.

Но ничего этого он не сделал. Вместо этого он отпрянул назад в огромное пустое пространство над игрушечной долиной, чтобы уберечься от конкретной, видимой опасности. Когда он сделал это, не выдержав последнего испытания, мне показалось, что он за одно мгновенье утратил всю свою черную власть надо мной, превратился в картонного человечка, призрака, какой-то миг безумно глядящего на меня из бездонного пространства перед капотом «эм-джи» прежде, чем сила земного притяжения утащила его.

Мозг — очень странная вещь, в нем есть свои любопытные «белые пятна». Мой мозг был настолько полон мыслями, что тотчас уничтожил всякую память о Джеми, так, что даже не воспринял глухой стук упавшего тела, хотя я отчетливо слышал отдаленное постукивание булыжников о скалистые выступы обрыва.

Я сидел там, спокойный и хладнокровный, вспоминая о двух женах Джеми, о моей сестре Элис, о пяти других женщинах, о полудюжине его близких друзей-мужчин и обо всех остальных жертвах, чьих имен я никогда не узнаю. Мне подумалось: интересно, стали бы они аплодировать в своих государственных домах для умалишенных и частных санаториях, узнав, что я только что отплатил человеку, отправившему их туда? Я не мог ответить на этот вопрос — ведь некоторые люди любят своих губителей, — но я твердо знал, что теперь, по крайней мере, у них не будет неприятностей и им больше не придется терпеть доброжелательные и бесполезные визиты Джеми с его яркими галстуками и бормотаньем по поводу цвета личности. Вся эта галстучная пестрота, знаете ли, была первой вещью, которая свела нас с Джеми, — я вспомнил, как он говорил Элис, что зеленый был «ее цветом», а затем приходил в зеленом галстуке навестить ее в сумасшедшем доме. Позже я обнаружил такую же «галстучную» связь (ха!) с другими его жертвами, только цвет всегда был разным — у каждого свой. По словам Джеми, это было связано с «атмосферой мозга». Моим цветом, как он часто говорил, был голубой. Голубой, как безоблачное небо над Латиго.

Я поежился, улыбнулся, вытер со лба холодный пот, затем дал задний ход и уехал. Это был конец всей истории. Мне никогда не пришлось объясняться с полицией. Я просто никак не был связан с этим делом.

Таким образом, Джеми Уолш ушел из этой жизни, не оказав никакого сопротивления. Он ушел от нас как человек, который следует за капельдинером[15], не задавая никаких вопросов, в то время, как тот направляющим движением мягко похлопывает его по плечу.

Но, может, Джеми и не ожидал никакого нападения? Может, просто не знал, каким страшным злом был? Не понимал, что он — «ведьма»? Эту возможность я тоже должен учитывать. Для меня ведьма — современная, настоящая ведьма, — это человек, несущий безумие, человек, заражающий других этим безумием или смертельным психозом, но не проявляющий при этом никаких симптомов, человек, который может быть абсолютно здоров по результатам психиатрических тестов, но который, тем не менее, несет в потоке своего разума вирусы сумасшествия.

Это абсолютно логично, если подумать. Медицинская наука признает существование переносчиков физических заболеваний — совершенно здоровых людей, которые распространяют микробы, скажем, туберкулеза или брюшного тифа. Они обладают иммунитетом, их организм имеет хорошую сопротивляемость, но большинство из тех, с кем они входят в контакт — беззащитны. Тифозная Мери — повариха, вновь и вновь заражавшая сотни людей — известный тому пример.

Исходя из этих рассуждений, Джеми Бингем Уолш должен был быть известен как Шизофреник Джимми. Люди, с которыми он вступал в близкий контакт, кончали раздвоением личности и начинали жить в придуманных мирах. Я втайне считал его Шизофреником Джимми несколько лет, пока не обрел мужество и полную уверенность в своей правоте, которые позволили мне стереть его с лица земли. Носитель безумия, обладающий к нему иммунитетом, является таким же научным феноменом, как и носитель туберкулеза, невосприимчивый к палочке Коха.

Большинство из нас способно опознать носителя безумия, когда он действует на государственном или международном уровне. Никто не станет отрицать, что таким носителем был Гитлер, распространявший безумие среди своих последователей и обретший со временем такую власть, что ни один сумасшедший дом не в силах был удержать его. Ленин был более утонченным и, следовательно, лучшим примером кажущегося здоровым человека, чье сумасшествие в полной мере проявилось среди его последователей. И, конечно же, такой носитель существовал и в нашей собственной стране во время Гражданской войны — столько тогда было безумия в верхах, — но мне кажется, я уже пояснил, что имею в виду.

В то время, как все мы в общем-то приходим к согласию по поводу этих весьма очевидных исторических случаев, многие отказываются признать, что существуют Шизофреники Джимми, Маниакальные Мери и Параноики Питы, действующие на всех уровнях общества, включая и наш. Вы только задумайтесь на минуту о ваших друзьях, родственниках и знакомых. Неужели вы не припомните по меньшей мере одного человека, который всегда оказывается эпицентром неприятностей, не будучи при этом очевидным нарушителем спокойствия? Парень или девчонка, приносящие несчастье, чьи близкие друзья замечательно демонстрируют тенденцию к гибели, возможно — к самоубийству. Более чем вероятно, что такой человек окажется блестящим и обаятельным, исполненным лучших намерений (Джеми Уолш обладал всем этим и даже большим), но вот беда — он приносит вред людям.

Вначале вы думаете, что ему просто не везет в выборе друзей, и, возможно, жалеете; затем вас начинает интересовать, нет ли у него какого-нибудь особого таланта или внутреннего побуждения искать нестабильных людей и сходиться с ними; и, наконец, если обстоятельства заставят вас глубже вникнуть во все это, как это произошло со мной, вы начинаете подозревать, что за этим скрывается нечто большее. Гораздо большее.

Элис и я познакомились с Джеми Уолшем, когда Отец нанял его для оформления интерьера в нашем новом доме в Малибу, а также, как было условлено двумя днями позже, нарисовать портрет Матери с афганскими борзыми. Джеми в то время было уже под сорок, он был чрезвычайно энергичен, дерзок, совершенно очарователен и ошеломил наших трезвомыслящих домочадцев подобно вихрю. Он оказался потрясающим продавцом — качество, необходимое для его работы, — и все в округе абсолютно безболезненно для своих карманов получили краткий курс по общей культуре: Модильяни, шведский модерн, в общем — все, что полагается.

С его гонораров нам, конечно, полагалась премия. Но мы не предполагали, что она будет такой. Он приходил, помахивая маской черта, или сари, или обломком металла древней ковки, или с аляповатой старой ночной вазой, и дневное представление начиналось.

Три месяца он был членом нашей семьи, не проживая, однако, в нашем доме. Все это время мне казалось, что нас посещает приятный, но грешный молодой дядюшка, которого мы прежде не видели из-за его непрерывных волнующих приключений в забытых уголках мира и который, помимо всего прочего, оказался еще и гением.

В течение двух недель Джеми, как само собой разумеющееся, написал портреты Элис и мой и даже вылепил скульптурную голову Отца, отлив ее затем по каким-то непонятным нам соображениям из алюминия, — сейчас я отдал бы все, чтобы эта идея не была воплощена. Но, как я и говорил, даже Отец был сражен этим безумцем от искусства. Его старая фабрика по производству самолетов отодвинулась на второй план — ни до ни после такого в жизни Отца не было. В том, как мы интересовались тогда искусством и самим Джеми, было что-то лихорадочное, извращенное и нереальное. Подобно гипнотизеру или волшебнику, он очаровывал нас, создавая прекрасный мир мечты.

Я потерял всякий интерес к работе своего Отца, и моей тайной неясной целью стало совершить что-либо в области психиатрии. Еще я намеревался посвятить свою жизнь маринистике, к чему у меня был замечен талант, но позволил другим считать это увлечение случайностью, что весьма упростило мою жизнь и особенно отношения с Отцом. Впрочем, все было гораздо серьезнее.

Что касается Элис, то внешне все это затронуло ее гораздо меньше — она не обладала художественными талантами. В действительности же она пострадала больше всех — она полюбила Джеми. А он, со свойственной ему непредсказуемостью, поощрял ее чувства.

Учтите: все это не было очевидным. Я уверен, что был единственным, кто понимал суть происходящего, но в то время меня это не беспокоило. Напротив — казалось прекрасным, что я могу предложить Джеми красавицу сестру и она возбуждает его интерес. С тех пор я начал обращать внимание на то, что многие мужчины испытывают потребность — обычно подсознательно или они делают вид, что это так, — предоставлять своим друзьям услуги жен, сестер и дочерей, похоже, что это распространено так же, как и потребность лиц противоположного пола, имеющая, видимо, столь же примитивное происхождение, напасть на любого мужчину, позволяющего себе таким образом смотреть на женщин.

Мама, возможно, догадывалась о сильном увлечении Элис, но я уверен, что дальше этого ее догадки не пошли. Она сама находилась под влиянием Джеми и потому не могла думать о нем без симпатии. Знаете, к этому времени мы узнали о несчастливом браке Джеми — он старался скрыть это или делал вид, что старался, — как и то, что его жена Джейн была безнадежной алкоголичкой, проводившей почти все время в лечебницах, и одной из причин, вынуждавших Джеми так много работать, была оплата ее больничных счетов. Я даже не предполагал в то время, что Джейн — лишь одна из его жертв, и ее алкоголизм поддерживался благодаря его двусмысленному поведению: он хотел ее и в то же время не хотел, он одновременно заботился о ней и избавлялся при помощи психиатрической лечебницы. Она подхватила инфекцию, перенесенную им, и так случилось, что именно алкоголь способствовал развитию болезни.

Но тогда все мы очень сочувствовали Джеми и переживали. Все мы жили в ярких мирах, созданных его фантазией. Элис, я убежден, существовала только ради того дня, когда Джеми решится похитить ее, чтобы жениться или завести бурный роман, — не думаю, чтобы ее беспокоили последствия. Равно как и меня в глубине души не волновало — стану я известным художником-маринистом или буду просто ассистентом Джеми. И Элис и я готовились к чему-то необычайному.

То, что произошло, было просто ничем. Джеми закончил свою работу и уехал в Мехико. Мама снова занялась игрой в бридж, я выбросил свои краски в океан, оставив попытки изобразить его на полотне. А Элис поехала мозгами и отметила это событие, пристрелив двух афганских борзых.

Мама и Отец, конечно, ожесточились, но все еще никоим образом не связывали произошедшую трагедию с Джеми. И я должен признать, если вы не желаете докапываться до истины, что и прежде существовало достаточно причин для безумия Элис: она всегда была застенчивым, трудным ребенком с массой личностных проблем, ей было ужасно трудно бороться с полнотой, позже ее дважды выгоняли из колледжа, она колебалась в выборе карьеры, якшалась с какими-то наркоманами и так далее.

Нет, я был единственным, кто понимал, какую в действительности роль играл в этом деле Джеми. Мама и Отец в один голос заявляли, что Джеми оказывал хорошее влияние на Элис и она сошла бы с ума гораздо раньше, не привнеси он в нашу постылую жизнь атмосферу деятельности и возбуждения. Надо сказать, эта мысль овладела ими настолько глубоко, что когда шесть месяцев спустя Джеми суетливо вернулся из Венесуэлы совершенно потрясенный сочувствием к Элис (хотя это не мешало ему все время болтать о своих новых приключениях — он даже привез шкуру ягуара для Матери), они с энтузиазмом ухватились за его идею посетить Элис в психиатрической лечебнице. Они воображали, что это сможет дать эффект — разбудить ее и все такое прочее.

А отвезти его туда должен был я. Я, который начал избегать его, почувствовав, что от него исходят невидимые микробы безумия (я действительно ощущал это). Я, вспомнивший его слова о том, что «зеленый — ее цвет», и теперь осознавший значение зеленого галстука, повязанного на нем. Поверьте, я до сих пор не знаю, понимал ли он, а если понимал — то до какой степени, — что сеет вокруг себя трагедии, что он — носитель.

Это была длительная поездка под безоблачным небом — прообраз нашей последней поездки с Джеми. Когда мы сели в машину, он взглянул на небо и вспомнил, что голубой является моим цветом. Я содрогнулся, но не выдал своих чувств. Хотя помню, что я думал о странной чувствительности, свойственной художникам. Саржан однажды написал портрет женщины, и доктор, который никогда прежде ее не встречал, поставил диагноз начальной стадии сумасшествия, причиной которому явился портрет. Диагноз вскоре подтвердился.

Затем, через какое-то время, Джеми погрузился в странную задумчивость, смешанную с шутливой жалостью к самому себе, и рассказал о мрачной кончине своей жены в нью-йоркской больнице, а также о многочисленных друзьях, которые сошли с ума или покончили с собой.

Я уверен, он и не подозревал, что дает мне материал для расследования, занявшего мои мысли на протяжении последующих нескольких лет.

В то же самое время я начал различать в этих смутных фактах механизм воздействия Джеми как носителя безумия — то, в чем сейчас я разобрался очень хорошо.

Понимаете, в этом просто должен был быть какой-то механизм, иначе передача безумия являлась бы ничем иным, как колдовством. Точно так же передачу телесной болезни в старину приписывали черной магии, пока с изобретением микроскопа не открыли, что возбудителями инфекции являются микробы.

Вызывают сумасшествие, по крайней мере — шизофрению, передают ее и несут в себе мечты — разбуженные мечты, приходящие к нам днем, наиболее могущественные и опасные. Джеми пробуждал мечты о любви в каждой женщине, которую встречал. Они смотрели на него, они его слушали, они теряли себя в золотой мечте любви, которая ослепляла их на долгие годы, вступали в разные молодежные группы и братства, делали карьеру, учились, отказывались от благополучия и положения в обществе, предоставляемых мужьями, и так далее. А затем..

Джеми ничего не делал для этого. Ничего смелого, ничего безрассудного и даже ничего жестокого или по-мужски животного. Уверен, что он никогда не спал с Элис. Как и других, Джеми держал ее в подвешенном состоянии. В мужчинах Джеми пробуждал мечты о славе, мечты о приключениях и достижениях в искусстве за пределами их реальных возможностей. И те отказывались от своей работы, образования, изменяя здравому смыслу. Так же, как это произошло со мной, если, конечно, не учитывать, что я заметил западню Джеми и вовремя выбросил краски.

Но в одном смысле Джеми загнал меня в ловушку дальше всех остальных: я почувствовал, что он опасен и понял, что должен изучать это явление до тех пор, пока не смогу что-либо предпринять, — независимо от того, сколько на это потребует я времени и насколько это может повредить мне самому.

…Да, я смутно осознал все это, когда мы впервые ехали из Малибу в психиатрическую больницу. Тогда же я получил одну вполне конкретную улику против Джеми, хотя прошли годы, прежде чем я смог оценить истинное ее значение.

Устав от разговоров, Джеми прикрыл глаза и погрузился в какую-то тревожную полудремоту. Через некоторое время он повернулся на узком сидении машины и принялся достаточно ритмично что-то бормотать и шептать — словно в полусне сочинял или повторял какие-то стишки под шуршанье колес и шум мотора. Я так и не знаю, какие мыслительные процессы происходили тогда в Джеми — случается, что творчество принимает странные, искаженные формы. Я внимательно прислушался и вскоре начал улавливать отдельные слова, а затем и фразы. Он продолжал повторять одно и то же. Вот слова, которые я разобрал:

Цвет Бетти песочный, а Бренда — бела

Лиловая Дотти сгорела дотла

Ганс был ярко-красным, Дейв — черным, как ночь

И синему Киту уже не помочь.

Нелепые слова. Но потом я подумал: «Мой цвет — голубой» Джеми проснулся и спросил, ничего ли не происходило «Ничего», — сказал я и, кажется, этот ответ его удовлетворил. Мы уже практически добрались до места. Я видел, что визит Джеми не принес Элис облегчения, — во время ее следующего приезда домой мы обнаружили, что ее разум все так же недоступен, а сама она еще более безобразно располнела.

Я стал преследовать Джеми, интересуясь каждым человеком, с которым он был знаком, каждым местом, которое он посетил, всем, что он когда-либо делал или говорил. Я много говорил с ним, но еще больше говорил с его друзьями. Так или иначе мне удалось посетить большинство мест, где он побывал. Отец то злился на меня, то впадал в депрессию от того, как я «прожигаю свою жизнь». Возможно, он и попробовал бы остановить меня, но то, что случилось с Элис, навсегда отвратило его от подобных попыток. Он боялся разбудить спящую собаку. Конечно, у него не было ни малейшего представления о том, чем я занимался. Думаю, даже Джеми не догадывался об этом. Джеми откликался на мой интерес с терпимостью, казалось, его это даже слегка забавляло, хотя время от времени я замечал в его взгляде что-то странное. За пять лет я собрал достаточно доказательств, чтобы обвинить Джеймса Бингэма Уолша в десятках случаев заражения безумием. Я узнал о его младшем брате, который боготворил его как героя, пытался неудачно подражать ему и стал страдать психическими отклонениями еще до того, как достиг двадцатилетия… О его первой жене, сумевшей прожить лишь год вне стен больницы для умалишенных… О Гансе Готболде, который бросил семью и место руководителя крупной химической фирмы, чтобы стать поэтом и полгода спустя в Панаме потерять остатки разума… О Дэвиде Уиллесе, о Ките Элландере, о Элизабет Хантер, о Бренде Сильверстайн, о Дороти Уильямсон — «цветных людях»: красных, черных, белых, синих, песочно-коричневых, лиловых — потому что я помнил вирши, которые он бормотал мне над ухом…

Это не просто касалось отдельных личностей — хотя статистика учла и их долю. Где бы ни появлялся Джеми — если это место было достаточно небольшим для того, чтобы изменения стали заметны и я смог раздобыть статистические данные, — повсюду наблюдалось незначительное, но несомненное увеличение случаев безумия. Воистину Джеми Бингэм Уолш заслуживал прозвища Шизофреник Джимми.

И затем, когда фактов набралось достаточно и они полностью удовлетворили меня, я начал действовать. Я был обвинителем, судьей, присяжными заседателями и палачом одновременно. Иногда, когда немного опережаешь науку своего времени, так и должно случаться. Я отвез заключенного в каньон Латиго — на нем случайно оказался зеленый галстук — цвет Элис, что доставило мне большую радость, — и он упал с высокого обрыва.

Единственное, что беспокоит меня сейчас — это непоколебимая убежденность в том, что Джеми был гением. Мастер по манипуляции цветами и — знал он это или нет — людьми. Очень жаль, что он оказался слишком опасен для того, чтобы оставаться жить. Иногда я думаю, что это — справедливая участь всех так называемых «великих людей», — ведь они создают мечты, которые заражают, подвергают разложению или крошат умы окружающих. Все они носители, даже те, кто больше других кажется благородным и сострадательным. Во время нашей Гражданской войны основным носителем был тот, кто страдал причудливой меланхолией, тот, от которого в свое время нужно было прятать ножи, — Авраам Линкольн. Почему, почему такие личности не могут оставить нас, маленьких людей, наедине с нашей безопасностью и счастьем, с нашими маленькими планами и успехами, с нашей уверенностью, твердо основанной на нашей заурядности? Почему они должны распространять убийственно великие мечты?!

Вполне естественно, что я не смог избежать наказания, хотя, как уже сказал, у меня не было проблем с полицией или законом. Но все равно, это была слишком тяжелая работа для одиночки, слишком большая ответственность, чтобы нести ее одному. Разумеется, это не прошло для меня бесследно. К тому времени, как я покончил со всем этим, мои нервы походили на хрупкое стекло. Поэтому сейчас я нахожусь в… ну… доме отдыха. Я могу пробыть здесь достаточно долго. Я так сильно и долго был сконцентрирован на одной большой проблеме, что когда, наконец, решил ее, больше не смог вернуться к обычной жизни.

Поймите, я не прошу жалости. Я сделал то, что должен был сделать, что сделал бы каждый честный человек, и я рад, что мне хватило на это смелости. Я не сетую на последствия, на то, что сейчас переношу — это неизбежный результат нервного истощения. Я не думаю о том, придется ли мне провести здесь остаток жизни, я не жалуюсь на мечты… на душевную боль… на поток идей, слишком быстрый, чтобы их можно было осмыслить или прокомментировать… на голоса, которые слышу… на галлюцинации…

Единственное, что меня беспокоит — могу вам признаться: это галлюцинации. Джеми приходит навещать меня. Видения эти настолько реальны, что иногда я думаю: а, может, это действительно живой Джеми, а то, что я столкнул его навстречу смерти в каньоне Латиго — галлюцинация? Ведь, по сути говоря, он не сказал ни слова и выглядел как фантом, висящий в воздухе — я так и не услышал звука падения тела…

В такие дни мне безумно хочется, чтобы явилась полиция и начала допрашивать меня об обстоятельствах его смерти: задавать вопросы, судить, выносить приговор, посылать в газовую камеру и — вон из этой жизни, которая стала для меня не более чем стремительным потоком мучительных мечтаний. В такие дни, ласково улыбаясь, приходит навестить меня Джеми, а на его шее красуется голубой галстук.

Schizo Jimmie

Перевод С. Колесник, Н. Колесник.

Фриц Лейбер

ЧЕРНЫЙ ГОНДОЛЬЕР

Деловей жил один в полуразбитом трейлере на берегу Большого канала в Венеции. Его жилище находилось у нефтяной скважины, неподалеку от кафе «Ла гондола негра», меньше чем в пяти кварталах от площади Святого Марка.

Хочу заметить, что жил он там до тех пор, пока не прошла мода на интеллектуалов, людей-одиночек. А потом, переполняемый желанием странствовать, он подался в неведомые страны. По крайней мере, так думали в полиции. Я рассказал им историю Деловея, суть которой состояла в том, что он постоянно испытывал какой-то необъяснимый страх перед чем бы то ни было. Я также высказал предположение о некоей таинственной сверхъестественной силе, постоянно угрожавшей Деловею. Но мои рассказы не были восприняты всерьез. Полиция не придала никакого значения доказательствам, которые я приводил.

А, может, Деловея насильно, против воли увезли в неведомые страны? Но это — моя собственная теория. Я люблю размышлять по ночам, особенно, когда остаюсь один, и вспоминать его сон о Черном Гондольере, который он как-то раз поведал мне.

Вообще-то канал, на берегу которого жил Деловей, был совсем неглубоким. Довольно легко можно было рассмотреть песчаное дно с разбросанными по нему ржавыми консервными банками и потемневшими бумагами. Но когда начинались обильные зимние дожди, уровень воды в канале значительно повышался.

В старые добрые времена даже гондолы возили пассажиров по этому каналу. Теперь же от прошлого остался только маленький сгорбленный бетонный мостик, по которому могла проехать только одна машина. Мне приходилось переезжать через него по пути к Деловею. Я всегда немного притормаживал и сигналил, чтобы предупредить ехавшую навстречу машину. Мой «жучок» мгновенно выезжал на вершину моста, а затем со свистом мчался вниз, по противоположному запыленному склону. С вершины этого мостика можно было мельком увидеть множество бунгало и жилище Деловея — небольшой хилый трейлер. Рядом виднелась черного цвета изогнутая «качалка» нефтяной скважины — причина всех его страхов.

— Это их ближайший пост подслушивания, — иногда говорил он, указывая на скважину, особенно в моменты, когда остро ощущал себя преследуемым.

Все окрест и даже Большой канал кажутся чрезвычайно унылыми в эти дни. Мосты Вздохов, сооруженные некогда в виде изящных арок, теперь порядочно обветшали. Многочисленные выбоины служили печальным доказательством их многолетнего существования, а с двух сторон сооружения была натянута толстая проволока для безопасности маленьких пешеходов. Вдоль обоих берегов выстроились в линию нефтяные скважины. Над некоторыми из них все еще возвышались буровые вышки, другие, же в основном расположенные ближе к жилым домам, не могли уже красоваться своими башнями. Но и те, и другие нудно и неутомимо работали 24 часа в сутки. День и ночь черная нефть высасывалась из подземных кладовых Венеции. Жители этих районов уже не замечали ритмичных глухих звуков, привыкнув к их монотонности. Овальные металлические верхушки нефтяных кранов лениво опускались и подымались, словно железные динозавры, постоянно наклоняющиеся, чтобы попить воды. Деловей придумал очень странную теорию, я имею в виду сырую нефть, теорию, которая стала причиной всех его страхов и которая может наилучшим образом объяснить его исчезновение.

«Ла гондола негра» — кафе периода «битников», т. е. времен 50-60-х годов — гордилось своим единственным, вечно пьяным в стельку гитаристом, лицо которого постоянно украшали синяки. Он носил бумажный спортивный свитер, походивший на рабочую одежду углекопа. Едва начинало светать, можно было услышать шаги возвращавшегося домой гитариста. Иногда он подбирал по слуху на своем звонком инструменте сюиту «Техасских нефтяников», которую сам сочинил, имитировав мелодию «Большого каньона» Ферда Грофа, иногда пел хриплым голосом мрачную балладу «Черная гондола». Гитарист раздражал Деловея, действуя своими песнями на нервы. Но лично мне он нравился. Я не видел никакого вреда в его «кошачьем» пении. Сейчас его не было в городе. Как и Деловей, он ушел, но в другую сторону… По крайней мере, я так думал. Однако Деловей никогда не предполагал, что гитарист мог быть одним из их агентов, нет. Как оказалось, их агент был фигурой намного более ужасной.

Здесь не называли площадь именем Святого Марка, хотя она была расположена точно так же, как и площадь Святого Марка в итальянской Венеции. Галереи все еще затеняли тротуары, которые тянулись вдоль двух кварталов, утыканных барами и закоптелыми коробками магазинчиков. Здесь сохранились подлинные венецианские колонны. Теперь они окрашены в оранжево-розовый и бирюзовый цвета. Вы могли видеть их в фильме ужасов «Бред», где красивая худенькая мексиканка, преследуемая машиной с двумя огромными фарами, бегает по этим галереям, пытаясь спрятаться за колоннами.

И, конечно, настоящая Венеция — это не Венеция в Италии, а Венеция в США, Венеция в Калифорнии. Этот гордый маленький городишко воплощает в себе забавно-очаровательный образ итальянской Венеции здесь, на берегу Тихого океана, со всеми ее каналами, мостами и галереями.

Несмотря на детскую невинность этой красоты, Венеция создавала атмосферу, в которой, казалось, витала какая-то высшая, глубоко пустившая корни зловещая сила. Венеция — место грез не только радужных, но и мрачных, которые мучили и внушали страх моему другу.

В начале этого столетия кинорежиссеры, владельцы недвижимости, ушедшие на пенсию фермеры, моряки из Сан-Педро стали приезжать в новую Венецию, чтобы водить гондолы — настоящие гондолы, привезенные из Италии. Еще сюда приезжали поесть экзотических спагетти, немного повеселиться с подругами в широкополых шляпах и купальных костюмах, пощекотать нервы азартными играми, покататься в открытых лимузинах по скоростным дорогам. Приезжие-строили в Венеции нефтяные скважины, чтобы набить свои кошельки. Однако, несмотря на значительный прилив капитала, пик расцвета азартных игр прошел. Единственным, что напоминало об этом виде развлечения и отдыха, оставалась игра в бинго, распространенная только среди домохозяек. Полиция Лос-Анджелеса всеми силами боролась с этим домашним злом целых десять лет, пока столица разрасталась вширь. И в один прекрасный день Лос-Анджелес поглотил Венецию, этот маленький городишко. Вот тогда-то игре в бинго пришел конец. С каждым годом в Венецию прибывало все больше эмигрантов, и скоро не осталось ни одного незастроенного участка, разве что тротуары, шоссе и, конечно, нефтяные скважины. Стали появляться молитвенные дома, лечебницы, дома для престарелых. И хотя было бы преувеличением называть Венецию грязным курортным закоулком, все шло к этому.

Спустя некоторое время город наводнили мошенники, бульварные гении, буддийские сектанты и просто нищие. Они прибывали отовсюду — с юга и севера, прихватив с собой жалкие произведения искусства, скудные библиотеки, своих вызывающе одетых женщин, гитары, включая и ту, на которой впоследствии исполнялась баллада «Черная гондола».

Вместе с ними приезжали сюда и интеллектуалы-одиночки, такие, как Деловей.

Впервые я повстречал Деловея возле контрольного стола у выхода из прекрасной лос-анджелесской публичной библиотеки. Стопки наших книг явились хорошим доказательством общности интересов — мировая история, геология, психопатология, психический феномен. Мы молча переглянулись, и это помогло завязать разговор. Я сразу оценил его удивительный ум. В конце концов я решил подбросить Деловея домой, чтобы избавить его от утомительной поездки в автобусе или, как я узнал позже, от еще более изнурительного путешествия автостопом.

Мы увлеченно проговорили почти всю дорогу Уже во время этой первой дружеской беседы из уст Деловея вырвалось столько осторожных упоминаний о магической силе, угрожавшей всем нам, и в особенности ему, что я удивился, засомневавшись, все ли у него дома. Но несмотря на свои сумасшедшие идеи, он был наиболее достойным собеседником в интеллектуальных беседах и спорах.

Уже под конец пути Деловей очень разнервничался и не захотел, чтобы я подвез его к самому дому. Однако мне удалось преодолеть сопротивление. Я указал на нефтяную скважину возле трейлера, сделав это специально, словно не замечая его смущения, на что Деловей язвительно заметил:

— Мой механический сторожевой пес! Не правда ли, оно выглядит невинно, это уродливое создание? Но вы должны помнить, что большая часть его владений находится под землей, как айсберг. Это весьма похоже на то, что я когда-то вычитал в докладе о черном айсберге.

С тех пор и начались мои регулярные посещения Деловея в его небольшом одиноком жилище. Мы вместе ездили в библиотеку и изредка наведывались в неряшливое заведецие — кафе «Ла гондола негра». Поначалу я думал, что он просто стыдится своего невзрачного жилища с алюминиевыми стенками, хотя внутри оно было достаточно чистым. Но позже я раскрыл секрет его отшельничества: он просто не хотел подвергать кого-либо той великой опасности, которая, как он считал, угрожала ему.

Деловей был худощавым, но мускулистым мужчиной с наблюдательным, аналитическим взглядом интеллектуала и руками механика. Как и большинство людей нашего времени, он был хорошо образован, однако не умел использовать полученные знания для собственной пользы. Причиной тому были недостаток связей, отсутствие ученой степени и неуравновешенный характер. Деловей знал больше, чем любой кандидат на звание доктора философских наук, но его интеллект был направлен на разработку каких-то странных, неизвестных теорий. Одевался он без роскоши, с простотой рабочего или человека, которого только что выпустили из тюрьмы, однако всегда чисто и аккуратно.

Он мог бы и дальше спокойно работать в автомобильной мастерской или гараже, а потом экономно жить на свои сбережения, но вместо этого начал размышлять над проблемами Вселенной, а иногда — это было еще до нашей встречи — организовывать группы умственной терапии и парапсихологии.

Этот оторванный от реальной жизни неприбыльный способ существования, по крайней мере, превратил Деловея в удивительного мыслителя. Мир для него был загадкой, а он — по-детски чувствительным наблюдателем, который с энтузиазмом пытался разгадать ее. Его интересовало все: атомы, молекулы, звезды, область бессознательного, разные лекарства и их действие, коварное переплетение реальности и мечты, загадочное строение земной коры, человеческого мозга, история, таинственный ход мировых событий, литература и политика. Деловей всегда искал какую-то объединяющую, целенаправленную силу, которая, по его мнению, должна была руководить этими процессами.

И в конце концов он открыл такую силу или, по крайней мере, решил, что нашел ее. Даже меня он убедил в ее существовании, хотя впоследствии сожалел об этом. Сие открытие оказалось смертоносным для исследователя, как и открытие тайны лиц, стоящих за мафией, наркобизнесом, американским фашизмом. К любому, обладающему этим знанием, неизбежно будут подосланы отравители, боевики, искусно подготовленные бомбардиры. Поэтому не удивительно, что агент, расправившийся с Деловеем, был намного ужаснее человека, стрелявшего в Кеннеди.

Хочу заметить, что Деловей был очень чувствительным созданием. Он вздрагивал от звуков, которых я вообще не слышал или которые заглушались беспрерывными тяжелыми ударами нефтяной «качалки» в нескольких метрах от тоненьких стен его трейлера. Он постоянно щурил глаза при малейших колебаниях освещения, которые я даже не замечал; ощущал запахи, которые для меня здесь, в Венеции, были лишь смрадом нефти и вонью океана; видел совсем другой смысл в статьях и абзацах, о котором я никогда бы не догадался.

Но в его чувствительности постоянно крылся какой-то страх. Например, казалось, что мой приход всегда пугал его, как бы тихо я не старался появляться. В самом деле, Деловей был слишком нервной натурой. К тому же симптом нервозности усугублялся отшельничеством и постоянным желанием скрыть свое жилище. Все это наводило на мысль, что он скрывается от закона, или от какой-то жестокой политической партии, или от мафии.

Таким образом, принимая во внимание природу той силы, которой так боялся Деловей, ее бесчеловечный характер, вездесущность и вечность, его страх был вполне объясним, конечно, при условии, что вы поддерживали и понимали его.

Очень долго он не хотел четко и определенно назвать мне эту силу, которую постоянно именовал загадочным «они». Может, он боялся моего скепсиса или даже того, что я вычеркну его из своей жизни как безнадежного чудака? А, может, и это более вероятно, был убежден, что, рассказав об этой силе, подвергнет меня той большой опасности, которая угрожала ему самому. Наконец он решил рискнуть и открыть свою тайну, поскольку стремление поделиться своими подозрениями и взглядами с человеком, способным понять его, становилось все более непреодолимым.

Несколько раз он неудачно начинал, а затем отступал. — Когда вы рассматриваете источник химического горючего, который создает новые цивилизации, войны, надежды и ужасы, чтобы достичь других планет… — И умолкал.

Через некоторое время он снова начинал: — Если существует одна-единственная субстанция, которая заключает в себе все от жизни, а также потенциальную возможность для жизни, все прошедшее существование и всю будущую жизнь… — Он снова замолкал и сменял тему разговора.

Одно из таких безуспешных откровений началось так:

— Я твердо верю, что нет никакого обоснованного различия между органикой и неорганикой. Я считаю, это так же ошибочно, как и то, что касается искусственного и натурального. Я убежден на сто процентов, что сознание способно нисходить к уровню электронов и даже ниже — к слою еще не открытых более мелких частиц.

Однажды, когда я неожиданно спросил его: «Деловей, в самом деле, чего ты боишься?», — он ответил:

— Конечно, нефти.

А затем сразу начал уводить разговор в сторону, уверяя, что имел в виду вредное влияние углеводорода и угольного дегтя, а также продуктов их сгорания на организм человека.

Наконец, Деловей открыл мне свою тайну.

Его теория базировалась на глубоких познаниях в области мировой истории, геологии, учения о таинственных силах. Суть ее состояла в том, что природная нефть является чем-то большим, нежели обычным источником энергии. На самом деле у нее своя собственная жизнь и свое неорганическое сознание или подсознание. Люди всегда были ее марионетками. Нефть руководит развитием современной цивилизации. Она возникла в каменноугольный период из пышной растительности и животных жиров и содержит в себе черную квинтэссенцию всей жизни. Нефть существовала сотни миллионов лет, лениво пульсируя под каменистым слоем Земли, дрожа в темных прудах и водоемах, насыщенных болотным газом. Она текла по бесчисленным каналам, пока не начинала просачиваться на поверхность, через которую могла реализовать себя. Когда появился человек и достиг необходимой чувствительности и технической оснащенности, нефть начала отправлять ему свои телепатические послания.

— Деловей, это невероятно! — воскликнул я впервые за весь наш разговор. — Телепатия сама по себе достаточно темный и неясный предмет. Но телепатическое общение между неживой субстанцией и человеком..?

— А знаешь ли ты, что большинство компаний, которые охотятся за нефтью, тратят намного больше денег на лозоискателей, людей, которые определяют наличие подпочвенных минералов с помощью ивового прута, нежели на геологию, — сразу же выпалил Деловой. — Люди, вложившие деньги в нефтяной бизнес и хорошо знающие нефтяные участки земли с практической точки зрения, верят в лозоискателей, даже если их не признают ученые. А кто такой лозоискатель? Это человек, который переходит с одного места на другое, пока не получает телепатический сигнал снизу.

Короче говоря, теория Деловея заключалась в том, что не человек открыл нефть, а нефть нашла человека. Не аборигены Венеции натолкнулись на нефть, а нефть выпустила на поверхность свои щупальцы, как громадное слепое чудовище, и установила контакт с ними.

Всем известно, что нефть — кровь современной технической культуры, источник энергии для автомобилей, грузовиков, самолетов, кораблей, танков, реактивных снарядов и ракет. В этом смысле Деловей шагнул еще дальше, установив также наличие сердца и мозга.

Несомненно, в старых больших нефтяных бассейнах со всеми компонентами углеводорода — парафиновыми, асфальтовыми и другими, — с постоянно повышающейся температурой, определенной вязкостью, электрическим зарядом и многообразными микроскопическими колебаниями должны были существовать химические и физические эквиваленты нервов и мозга, а если мозга — то и мысли. Человеческий мозг фантастически изолирован костными стенками, так же, как и подземная нефть — толстым каменным слоем.

Давайте рассмотрим этот вопрос с другой точки зрения. Согласно положениям научного материализма и антропологического детерминизма, человеческое желание — всего-навсего иллюзия его сознания, второстепенное явление. По сравнению с человеком нефть — более важная сила.

Деловей даже открыл главную цель, которая стимулировала разум нефти, или, по крайней мере, полагал, что сделал это. Однажды, когда мы обсуждали космические полеты, он вдруг воскликнул: — Я понял! Нефть хочет достичь других планет, чтобы установить контакт с их нефтью, поддерживать отношения с залежами, находящимися за пределами Земли, обогащаться их тысячелетней силой и поглощать их мудрость.

Конечно, над такой теорией можно было или посмеяться или обратиться к психиатру. Может, Деловей хотел просто позабавиться? Вполне возможно, что он обманывал и вводил меня в заблуждение ради собственного развлечения, а его теория была лишь частью слишком затянувшейся шутки. Деловей как-то признался, что я был человеком чрезвычайно доверчивым, и он находил жестокое наслаждение в том, что ему удавалось водить меня за нос. И даже факты, касавшиеся его загадочного исчезновения, которые я представил полиции, были последним грубым обманом с его стороны прощальным жестом.

Но поскольку я знал этого человека достаточно долго, видел, как он дрожал от страха, слышал, как он постоянно искренне повторял свои доказательства, я не думал, что он может обманывать.

Сколько бы я ни сомневался в Деловее и его словах, все равно его смешная теория не вызывала у меня скептического отношения.

Для обычного туриста или любителя путеводителей Лос-Анджелес ослепительный город, или очаровательный пригород, с киностудиями, апельсиновыми садами, разукрашенными домами, длинными бассейнами, облицованными зеленым кафелем, пляжами, а теперь — еще и с широкими автострадами, административными центрами и современными заводами: авиационными, ракетостроительными, компьютерными и научно-исследовательскими С высоты птичьего полета видно, что почти половина этого города Ангелов, особенно южная его часть, тянущаяся к берегам Лонг-Бич, отдана под нефтяные промыслы Эти огромные отталкивающие промышленные пустыри иногда чередуются с аэродромами и пустынными участками для строительства жилых домов Вряд ли найдется точка, с которой нельзя было бы увидеть вырисовывающийся в бледно-голубоватом смоге холм, плотно усеянный высокими буровыми вышками. Даже над самим Лонг-Бич господствует Знаменательный Холм с нефтяными вышками толщиной в копье. Когда я впервые увидел один из таких холмов — тот, что находится возле Калвер-сити, — то сразу вспомнил «Войну миров» Герберта Уэллса. Тут же передо мной возникли большеголовые марсиане на длинных металлических треногах, с помощью которых они легко передвигались по землям Британии. Казалось, скопление этих башнеподобных созданий через минуту двинется на меня, пошатываясь из стороны в сторону…

Повсюду с нефтяными вышками соседствовали поблескивающие на солнце дистилляционные башни, чудовищные, немного угловатые нефтеперерабатывающие заводы, площадки с серебристыми нефтяными цистернами, которые в тумане казались синевато-серыми, и еще более огромные цистерны для газа, а также ряды высоковольтных столбов, которые на расстоянии казались нефтяными вышками.

Сама Венеция с ее специфическим запахом нефти, нефтяными скважинами, бок о бок соседствующими с домами и хижинами, постоянными колебаниями, подобными пульсирующему биению огромного подземного сердца, легко могла внушить нечто похожее на теорию Деловея. В 1926 году с одного венецианского пляжа загадочно исчез некий мистер Макперсон. Может, его похитили какие-то сверхъестественные силы? Жизнь в Венеции с ее мечтателями, «битниками» и нефтью представлялась бессмысленным неосознанным механическим движением молекул или людей. Она как бы подтверждала странную теорию Деловея.

Черный, зловещий характер этой картины в соединении с исключительной чувствительностью Деловея объясняли, почему ему так действовал на нервы грязный гитарист, проходивший мимо его тонкостенного трейлера посреди ночи и завывавший «Черную гондолу».

Я слышал эту балладу лишь два или три раза. Но поскольку голос гитариста был хриплым и грубым до неразборчивости, слов я не знал. Те несколько строк, что запомнились, были простым набором слов без рифмы и мелодии, но с каким-то внушающим страх смыслом:

Черная гондола, нагруженная атомными бомбами,

Атлантами и кошмарами,

Собирается покатать тебя…

Черная гондола останавливается возле твоих дверей,

Легко ударившись об асфальт или песчаный берег…

Черная гондола уже везет тебя…

Первая строка заимствована с некоторыми изменениями из маленького стихотворения Итса. Последняя — из «Конго» Линдсея. А сама Черная Гондола походит на Черное Грузовое Судно в «Трехгрошовой опере» Брехта. Тем не менее эта искусственная жуткая баллада, в которой Черная Гондола символизирует современную индустриальную цивилизацию, включая нефть, давала толчок размышлениям Деловея, хотя его Черная Гондола была немного другого типа.

Но прежде, чем рассказать вам сон Деловея, закончу описание той силы, которая, как он думал, господствует в современном мире. И поскольку он знал о ней все, она угрожала его существованию.

Согласно теории Деловея, у нефти есть ум, цель, а также свои агенты. Эти создания, считал Деловей, должны быть частью самой нефти. Они могут независимо передвигаться и для маскировки принимать форму и размеры человека. Основу их составляет некая адски черная эктоплазма или нечто более материальное. Возможно, это простые живые люди, которые превратились в поклонников и рабов нефти, приняли «черную веру» и «черное посвящение».

— «Черный человек» поклоняется ведьмам, — однажды сказал Деловей. — Я думаю, что он посланник каких-то других миров, которые следят за нашей Землей. Важно знать, что «черный человек» — это не негр (это придало бы ему коричневатый оттенок), а человек с кавказскими чертами и подлинно черным цветом лица. Большинство людей сравнивает «черного человека» с дьяволом. А Маргарет Мерей очень убедительно опровергла эту точку зрения в своем произведении «Бог ведьм».

— Негры здесь не замешаны, — продолжал Деловей, Его мысли то забегали вперед, то возвращались в прошлое. — Я думаю, что расовый вопрос очень важен в настоящее время. Но нефть использует черный цвет только для маскировки.

— А атомная энергия? Ты еще об этом не говорил, — заметил я немного сердито или, скорее, нервно.

Деловей посмотрел на меня проницательным взглядом. — Я думаю, что ядерная энергия — это совсем отдельный подземный разум, — сказал он. — Гелий — вместо болотного газа. Урановая смолка — вместо смолы. Эта энергия более интроспективна, чем нефть, и в ближайшем будущем она станет даже более активной. Может, конфликт между этими двумя кровожадными разумами явится спасением для человека? Хотя, более вероятно — только дальнейшей гарантией его разрушения.

По теории Деловея, «черные агенты» нефти не только следят за нашей Землей, а стараются заблокировать все попытки открытия новых нефтяных бассейнов и новых способов ее использования. Они убирают с пути всех интересных, наблюдательных людей, которые вмешиваются в ее жизнь.

— Например, Рудольф Дизель — создатель двигателя внутреннего сгорания. Какая сила уничтожила его в 1913 году, как раз перед Первой мировой войной, доказавшей превосходство работающих на бензине танков, разных военных машин и самолетов? До сих пор никто не нашел объяснений этой загадке. Я говорю, что Дизель знал слишком много и поэтому его убрали. То же случилось с Амброзом Бирсом. Он исчез почти в то же время, что и Дизель, в нефтяных землях между Мехико и Техасом. История нефтяной промышленности овеяна разного рода легендами о людях, которые изобретали новые виды топлива или делали другие важные открытия, а затем исчезали, не сказав ни слова. У каждого нефтяного бассейна есть свои загадки и черные привидения. И бассейн на юге Калифорнии не является исключением.

Еще сложнее мне было привыкнуть к новому настроению Деловея, когда он начал делиться со мной открытиями и догадками о черном скрытом хозяине, господствовавшем на юго-западе Америки. А ведь раньше, бывало, и слова из него не вытянешь. Но очень скоро я привык. Я никогда не относился скептически к сверхъестественным силам, никогда не говорил, что на юге Калифорнии не может быть привидений. Потому что здешние города, растянувшиеся вдоль негостеприимного пустынного побережья, молоды и заселены обывателями; потому что существовавшая здесь ранее культура американских индейцев была очень бедна, а сами индейцы — скучны и покорны, в то время, как католические священники — строги и жестоки. Существование привидений — это вопрос не времени, а атмосферы, царящей вокруг них. Я видел некоторые домики в Голливуде, которые показались мне более призрачными, нежели старые дома в Новой Англии. Всего тридцать лет назад здесь вырубили леса, выкосили траву и проложили дороги, тротуары и водопроводы. Но люди здесь не прижились. И теперь это дикая местность с высокой травой, разрушенными дорогами и поржавевшими от времени водопроводами. Единственное, что напоминает здесь о жизни, — это маленькие ящерицы, быстрые, извивающиеся змеи, бархатные ловкие тарантулы и непроходимые заросли.

Юг Калифорнии изобилует такими районами и городишками, где господствуют привидения, несмотря на строительство новых домов, вырубку лесов и осушение болот, пришедших вместе с ракетостроительными, нефтеочистительными заводами, телевидением, санаториями и тому подобными учреждениями.

Посмотрите издалека на кантон Потреро — разрушенную землетрясением расселину, которая тянется через густонаселенные районы. Но вам не удастся проникнуть туда, потому что ее склоны слишком круты и загромождены разнообразными деревьями и кустарниками. Здесь есть и толокнянка, и сумах, и мелкие дубки. Почти непроходимый каньон Потреро, упивающийся своими загадочными мечтами. Это жилище черных лисиц, койотов и бесшумно парящих высоко в небе ястребов. Современные поселения на вершине этой расселины не знают ничего подобного. У Колриджа можно прочитать такие слова: «глубокая романтическая расселина… дикая местность… священная и очаровательная…»

Я могу также пригласить вас в один прекрасный солнечный день осмотреть загадочные, романтические острова Санта Барбара в Тихом океане площадью в 218000 акров (кроме острова Санта Каталина в 55 000 акров, территория которого закрыта для посещения правительством).

Иногда кажется, что сама земля на юге Калифорнии, осадочная, без прочного каменистого скелета, обладает природным чутьем с большой энергией, почти неизвестной другим геологическим районам, и придает таинственное правдоподобие теории Деловея о чувствительной, ищущей, скрытой нефти. Каждый год случаются непредвиденные провалы земли, разливы рек и болот, которые затапливают жилища и засасывают машины. В 1958 году обрушился 100-футовый холм на Тихоокеанское шоссе, после чего на протяжении более шести месяцев вагонетками вывозили камни, чтобы расчистить дорогу.

Когда-то эта дорога называлась Рузвельтским шоссе. А теперь это шоссе Кабрилло, или Эль Камино Риал. Названия улиц менялись с течением времени. Сначала были испанские имена, потом — британские и итальянские, и в конце концов снова вернулись испанские названия. На юге Калифорнии история также обращалась к прошлому, но с несколько злобной насмешкой.

Теперь здесь нашли пристанище сторонники теософии и мистики, оккультисты, подлинные и мнимые, толпами повалившие на юг в начале нынешнего века. Сверхъестественные силы для большинства из них столь же притягательны, как и заселенные кинорежиссерами фешенебельные районы, широкие финансовые возможности и здоровый климат.

Это был народ, поклонявшийся своим загадочным святым и умевший устраивать блестящие вечеринки: босоногие последователи Кришны, появляющиеся с миссией милосердия в местах бедствий; розенкрейцеры и сторонники теософии; Екатерина Тинглей и Анна Бесант; последние хозяева мира — кришна-мурти, все еще спокойно живущие в долине Охаи; Эдгар Райс Берроуз, известный беллетрист, автор «Тарзана», создавший в своих романах сказочные теософские миры на Марсе; поклонники летающих тарелок; прекрасная Глория Ли, восхищенно слушающая своего любовника, живущего на Юпитере… Этот список можно продолжать до бесконечности.

Поначалу я с доверчивостью и, можно сказать, симпатией отнесся к рассказам Деловея о черных нефтяных привидениях и агентах в виде человекоподобных созданий.

Замечу: если и верить в существование привидений, то где, как не в Венеции. Их тут великое множество: привидения Индейского канала, названные аборигенами «древнейшими»; привидения людей Кабрилло, открывшего это побережье в 1592 году; привидения времен теократии и последующего периода беззаконий; привидения испанских донов и янки; привидения золотоискателей, анархистов и штрейкбрехеров; привидения картежников, гондольеров и других представителей этого века иллюзий. В современном мире сосуществуют мечты и реальность. В болотистой южной стороне Венеции строятся большие порты и гавани. Мечтатели поговаривают об идее соединить порт с системой старых каналов, вычистить их, наполнить водой и снова пустить гондолы. Тут же идет острая борьба за разрешение на добычу нефти в прибрежных районах, строительство буровых вышек в мелководье Тихого океана.

Я никогда не относился скептически к рассуждениям Деловея о Черной Гондоле, хотя всякий раз они пусть немного, но расходились. Перескажу вам один его сон, услышанный в трейлере поздно ночью. Стояла тишина, нарушаемая только отдаленным шумом волн и пульсацией нефтяного насоса в нескольких ярдах от тонких металлических стенок его жилища с небольшими, полузакрытыми занавесками окнами. Должно быть, пьяный гитарист уже прошел. Я сидел и размышлял о черных сверхъестественных созданиях, которые, быть может, следят в этот час за нами.

— Мне казалось, что я сижу в Черной Гондоле, когда возник сон, — начал рассказ Деловей. — Я повернут лицом к носу судна и двумя руками крепко держусь за борта лодки. Очевидно, я только что покинул свой трейлер. Мы плывем по Большому каналу. Я помню ощущение нефти на своей одежде, но не знаю, как она попала туда. Все происходит темной ночью. Уличные фонари уже не горят, но звездного света достаточно, чтобы различать дома, окна которых тоже не светятся. Только мерцание звезд отражается в них. В этих отблесках можно увидеть волнистую поверхность воды, рассекаемую носом нашей гондолы.

Это обычная гондола — узкая, с высоко поднятым носом, но почему-то вся черная. Однако это не простой черный цвет, а как-будто с примесью копоти. Вы ведь знаете, что гондолами называют также черные открытые товарные вагоны, в которых перевозят уголь. В свое время я достаточно часто ездил в них. Может, в этом кроется какой-то тайный смысл?

Отчетливо слышны свист и слабые удары весла о воду. Они так же ритмичны, как и пульсация насосов на нефтяных скважинах. Я сижу и не смею оглянуться, чтобы рассмотреть гондольера. Страх сковал меня. Я судорожно, с еще большей силой сжимаю руками борта гондолы.

Время от времени стараюсь представить себе моего спутника. Перед мысленным взором возникает тонкая фигура ростом в 7 футов, с сутулыми плечами, с головой, немного наклоненной вперед и прикрытой капюшоном. На нем плотно облегающая одежда, на ногах длинные, узковатые, немного заостренные к носкам туфли. Его руки с тонкими пальцами сильно сжимают черное весло. Сам он тоже весь черный, но, в отличие от гондолы, ярко-черный, со слегка зеленоватым налетом, как-будто покрытый слоем нефти. Он походит на только что возникшего из глубин огромного нефтяного океана водяного.

Но во сне я не смею не то что посмотреть, а даже подумать о нем. Мы поворачиваем к Большому каналу и плывем в сторону порта. Здесь тоже темно. Небо беззвездно, только иногда ощущается какое-то слабое мерцание. Я стараюсь отыскать красно-зеленые огоньки самолета, взлетающего из аэропорта. Даже это было бы уже большим удовольствием для меня. Но, к сожалению, небо такое же темное, как и прежде.

Запах нефти очень силен, я слышу его, хотя во сне мы обычно не обращаем внимания на такие вещи. Мы проплываем под изогнутыми разрушенными мостами, очертания которых смутно различаются в слабом мерцании.

Смрад нефти все сильнее. Только теперь я замечаю некоторые изменения, хотя наша гондола рассекает волнистую поверхность под тем же углом, а удары весла о воду имеют тот же ритм, что и прежде. Разве что мы несколько глубже погружены в воду, примерно на 2–3 дюйма.

Я задумался. В лодке ничего не прибавилось: ни передо мной, что я мог бы видеть, ни сзади, что я мог бы ощутить. Я провел рукой по дну гондолы оно было сухим. Вода не проникала в лодку, но мы погружались все глубже. Почему?

Вонь становилась уже удушливой. Гондола продолжала погружаться. Я ощутил, как вода коснулась моих пальцев, крепко сжимавших борта лодки. И вот, наконец, пришла разгадка. Прикосновение жидкости к моим пальцам подсказало, что мы движемся не по воде, а по слою нефти, разлитому на поверхности воды. Чем толще он становился, тем глубже погружалась лодка. Деловей прервал свой рассказ, внимательно посмотрел на меня, а затем продолжил:

— Например, в море ртути лодка плыла бы по поверхности, не погружаясь глубоко, потому что ртуть тяжелее свинца. И наоборот, в море бензина лодка начала бы тонуть, поскольку он легче. Что же касается лодки, движущейся по слою разлитой на поверхности воды нефти, то она будет погружаться пропорционально толщине этого слоя, пока полностью не исчезнет в нем.

Во всяком случае, слой нефти, по которому плыла наша гондола, становился все толще, — продолжал Деловей. — У меня сложилось впечатление, что мы плывем к Большому каналу, наполненному нефтью. Черная масса начала переливаться через борта лодки, но. гондола продолжала свой путь так же ровно и уверенно, как и прежде, даже немного быстрее. Она походила на самолет, который то подымается, то снова опускается, или на погружающуюся подводную лодку.

В тот момент, когда я уже было собрался с силами, чтобы выскочить на берег, опасаясь, однако, что могу не допрыгнуть и упасть в воду, весло гондольера всей тяжестью опустилось мне на правое плечо и прижало к сиденью. И хотя этот немой приказ не двигаться более походил на какую-то гипнотическую силу, а не физическую, он был абсолютным. Я не мог двинуться на этой все глубже погружающейся лодке.

Я ощутил дыхание смерти и в последний раз посмотрел на небо, надеясь увидеть огоньки взлетающего самолета. Нефть была уже у моего лица. Я крепко сжал губы, задержал дыхание и закрыл глаза.

Нефть накрыла меня. В последние секунды я осознал, что мы движемся в этой черной массе еще быстрее, чем прежде. Густая нефть не выталкивала меня из гондолы, а наоборот — я как бы слился с ней.

Смерть не наступала. Я ждал момента, когда уже не смогу сдерживать дыхания и нефть вольется в меня. Но он все не наступал. Напряженные мышцы грудной клетки, челюсти, лицо стали расслабляться.

Я открыл глаза и обнаружил, что могу видеть сквозь нефть. В темно-зеленом мерцании, все еще погружаясь, гондола двигалась в большой пещере, заполненной нефтью. Очевидно, мы опустились в нее через какие-то ранее не известные ворота, когда проплывали Большой канал. Видимо, в тот момент я с закрытыми глазами ожидал смерти.

В это же время гондольер покинул свой пост за моей спиной. Теперь он шел впереди гондолы и тянул ее, как какого-то мифического дельфина или водяного. Иногда передо мной мелькали очертания черных подошв его длинных узких туфель.

Я сказал себе: «Я принял Черную Веру».

Скорость движения все возрастала. Мы проплывали сказочными гротами, сворачивали в узкие коридоры, стены которых были усеяны драгоценными камнями, самородками золота и меди. Мы парили над большими сводами, увенчанными твердыми кристаллами соли, блестевшими, как алмазы.

Я знаю, что открывшаяся мне картина подземной нефти в виде огромных взаимосвязанных озер геологам покажется неправдоподобной. Они убеждены, что нетронутая подземная нефть не может быть чистой, а перемешана с землей, камнями, глиной и песком. Но я-то видел эту картину собственными глазами. Может, я воспринимал происходящее слишком символично, или все-же сама геология фальшива?

Скорость становилась непереносимой. Мы походили на малую черную частичку в нефтяной плазме какой-то большой субстанции. Интуиция подсказывала мне названия мест, под которыми мы проплывали: Ирак, Иран, Индия, Индонезия, Аргентина, Колумбия, Оклахома, Алжир, Антарктика, Атлантис…

Казалось, что мы мчимся по космическим просторам, а не по подземным глубинам. Я испытывал чувство каких-то ночных кошмаров, какого-то дикого кружения, туманного мерцания и ощущение усталости.

В то же время я осознал, что зелено-белые лучи, которые я видел, были нефтяными нервами. Они тянулись повсюду, доходя даже до самой маленькой скважины. Я все ближе приближался к мозгу нефти. Я был уверен, что скоро увижу Бога.

Я всегда, даже в этом ночном кошмаре, ощущал присутствие моего проводника. Время от времени я даже замечал его очертания.

На этом сон заканчивался. Я чувствовал себя очень утомленным и больше не мог выносить этого постоянного перемещения в пространстве. Я проснулся. Пот выступил у меня на лбу. Но через минуту я вновь погрузился в еще более глубокий сон, после которого проснулся вялым и истощенным.

Деловей закончил свой рассказ. Он вопросительно посмотрел на меня и виновато улыбнулся, будто понимая всю нелепость рассказанного. В его глазах я прочел выражение одиночества, и это заставило меня еще раз вспомнить сон, особенно тот его момент, когда Черная Гондола погружалась все глубже, а он безнадежно искал в небе огоньки летящего самолета.

Вот и весь сон. Намного труднее описать мою реакцию на него. Ведь Деловей не сразу рассказал мне весь сон. Сначала очень кратко, примерно так: «Вот смешной сон однажды приснился мне». И только позже — уже более серьезно, включая все детали и подробности. Отмечу также, что этот сон за время нашей дружбы снился ему шесть раз. И каждый раз Деловей рассказывал мне все больше и больше, упоминая новые детали. Так постепенно он открыл мне сущность своей теории о черной нефти и объяснил, почему столь твердо верит в нее. Когда он рассказал мне свой сон впервые, его нервное состояние было достаточно хорошим, но позже оно заметно ухудшилось.

Припоминаю, что первый раз мы попытались проанализировать сон с психоаналитической точки зрения. В нем было все: и рождение, и смерть, и даже символ секса; путешествие в жидкости, ласка нефти, туннели и галереи под мостами, затрудненное дыхание, ощущение полета… Деловей выдвинул какую-то неестественную трактовку своего исчезновения в темноте с незнакомым мужчиной: в его доводах присутствовал намек на гомосексуализм. Но я отстаивал более простые, прозаические объяснения: все страхи, должно быть, происходили от его неудовлетворенности необходимостью зарабатывать на жизнь. Мы размышляли над тем, что определенное значение могла иметь и расовая проблема — ведь в жилах Деловея текла индейская кровь. Мы также пытались найти человека в его жизни, которого мог олицетворять Черный Гондольер.

Когда он рассказал свой сон в последний раз, мы только переглянулись. Я встал, сутулясь подошел к окну, задернул занавески, чтобы отгородиться от нефтяной скважины и темноты, и мы стали говорить о чем-то другом, совсем незначительном.

Именно в то время Деловей впервые по-настоящему ощутил страх. Он был вызван разного рода разговорами о нефти, которая проникала в Большой канал через какую-то подземную щель. А, может, причиной была поврежденная скважина? Деловей решил пойти на канал и посмотреть. Солнце уже село за горизонт, когда мы добрались до места. Огни, которые свидетельствовали бы о работающих там людях, не светились, и Деловей решил, что лучше вернуться назад. В Венеции быстро темнеет, так как Лос-Анджелес находится достаточно близко как к Северному Тропику Рака, так и к Южному Тропику Козерога. Мрак внезапно окутывает узенькие венецианские улочки. Я помню, что, возвращаясь, мы очень спешили, без конца спотыкаясь о мусор и камни, и когда, наконец, добрались до трейлера, Деловей вздохнул с облегчением.

В тот вечер он два или три раза находил всякого рода предлоги, чтобы выйти на улицу, подолгу стоял, внимательно всматриваясь в темноту, в сторону Большого канала. Он пытался увидеть языки нефти, текущие к трейлеру.

Чтобы успокоить его и заставить посмотреть на вещи разумно, я напомнил его же слова о том, что просачивание нефти — это обычное явление на юге Тихого океана. Любители водных процедур привыкли к тому, что после купания на их ногах остается что-то в виде смолы. Загрязненность воды они относили к издержкам современного производства и вряд ли догадывались, что на самом деле это подводный асфальт, возникновение которого можно отнести еще ко временам Кабрилло. Другой пример: в сердце западного Лос-Анджелеса расположен рудник Ла Бреа, из, которого добывают минеральную смолу. Найденные там отпечатки костей на асфальте свидетельствуют о том, что это место стало западней для многих животных. (Само название Ла Бреа означает «смола». Другие прекрасно звучащие названия старых улиц Лос-Анджелеса имеют совсем безобразные или домашние значения: Лас Пулгас означает «блохи», Темескал — «прекрасный дом», Ла Сенега, название улицы, на которой расположены самые прекрасные рестораны, означает «болото».)

Мои усилия оказались напрасными, так как Деловей не успокоился и все время ворчал:

— Проклятая нефть! Она даже животных уничтожает. Но в конце концов и на нее найдется управа.

Он подошел к двери, чтобы в очередной раз выйти на улицу и вновь молча стоять, всматриваясь в темноту. Но как только он открыл ее, ворчание насоса усилилось.

Новость о появлении нефти в Большом канале оказалась намного преувеличенной. Я уже не помню, чем закончилось дело, но это событие помогло мне проникнуть во внутреннее состояние Деловея и сделать все возможное для успокоения его нервной системы, хотя моя собственная тоже нуждалась в этом.

А потом случилась ужасная история с автомобилем Деловея. Он почти за бесценок купил свой старый, ветхий «жучок» и привел его в порядок, истратив почти все сбережения на покупку запчастей и ремонт. Внутренне я одобрил это, так как любая ручная работа — целительна. Все чаще Деловей отказывался брать у меня взаймы.

Однажды вечером я обнаружил, что машина отсутствует, а Деловей только-что вернулся из длинного изнурительного путешествия пешком и автостопом. Он очень устал и весь дрожал. Оказалось, что когда он ехал по шоссе Сан-Бернардо, случилось дорожное происшествие: взорвался грузовик с керосиновой цистерной. Я услышал об этом по радио несколько часов назад. Движение было прервано на полдня. Деловею удалось припарковаться в стороне, но нефть быстро растекалась по дороге, и вскоре машина оказалась стоящей прямо в нефтяной луже. Было очень скользко. Две ехавшие сзади машины врезались в «жучок» Деловея. Хорошо, что он сам успел выскочить и отбежать в сторону. Через минуту маленький несчастный «жучок» вспыхнул. Водитель грузовика тоже чудом спасся, но машина Деловея полностью сгорела.

Деловей никогда не признался бы, что решил навсегда покинуть Венецию и Лос-Анджелес, не случись катастрофа на шоссе Сан-Бернардо. Я думаю, он стыдился своего намерения уехать, не рассказав мне о своих дальнейших планах и даже не попрощавшись, хотя и понимаю, что иногда надо исчезнуть неожиданно, пока пыл решения не остыл. Кроме того, я заметил, что у дверей трейлера не было огромного старого чемодана, который обычно там стоял. Я вдруг представил себе, как он горит в машине…

Позже полиция использовала случившееся для подтверждения своей версии, согласно которой исчезновение Деловея из Венеции было добровольным. Аргументация сводилась к следующему: однажды Деловей уже пытался уехать, не сказав никому ни слова, и уехал бы, не случись дорожное происшествие; у него заканчивались деньги, а срок аренды трейлера подходил к концу; и вообще, вся жизнь Деловея состояла из постоянных скитаний и бродяжничества, чередующихся со случайными заработками, так что не было ничего удивительного в том, что он просто воспользовался возможностью скрыться.

Должен признать, что полицейская версия выглядела логично. Оказалось, например, что стражи порядка уже давненько подозревали Деловея в торговле наркотиками. И это могло быть правдой. Он как-то признался, что в молодые годы покуривал гашиш.

Мне всегда было непонятно, почему главный герой современных триллеров не покидает место средоточия ужасов (например, такое, как трейлер Деловея), а остается там и продолжает дрожать от страха, пока его не уничтожат. Со времени знакомства с Деловеем я изменил свои взгляды. Он действительно пытался уехать, но катастрофа на шоссе помешала ему. Ему не хватило смелости и энергии попробовать еще раз. Деловей стал фаталистом. И, должно быть, желание остаться и посмотреть, чем все закончится, было сильнее страха.

В тот вечер, после дорожного происшествия, я просидел с Деловеем очень долго, пытаясь утешить его, заставить посмотреть на катастрофу как на случайность, а не как на преднамеренный злой знак, направленный против него. Через некоторое время мне это удалось.

— Ты понимаешь, — сказал Деловей, — я провисел на хвосте у грузовика целых десять минут. Я боялся его обогнать, хотя запас скорости был порядочный. Я все время, думал, что что-то должно случиться, если я обгоню его.

— Видишь, — отозвался я, — если бы ты обогнал его сразу, происшествия удалось бы избежать. Ты сам навлек на себя опасность тем, что ехал слишком близко к машине, которая таила в себе угрозу.

— Нет, — ответил Деловей, качая головой. — Тогда катастрофа случилась бы раньше. Неужели ты не понимаешь, что это была нефтяная цистерна? Нефть любым способом преградила бы мне путь. Теперь я в этом убежден. В конце концов, нефть могла бы просто прорваться на поверхность, и ее фонтан уничтожил бы мою машину.

— Ну, ладно, — заметил я, — в конечном итоге тебе ведь удалось спастись.

— Нефть просто не хотела уничтожить меня там, на шоссе, — возражал Деловей. — Она только хотела вернуть меня обратно. А здесь она уже подготовила мне сюрприз.

— Послушай, Деловей, — сказал я сердито. — Если исходить из твоих рассуждений, то всякий несчастный случай должен быть вызван какой-то жестокой сверхъестественной силой. Сегодня утром, например, я обнаружил в моей кухне просачивание газа. Неужели из этого вытекает…

— О! Она уже за тебя взялась, — перебил меня Деловей, вскакивая с места. — Природный газ и нефть — это одно и то же, это дети одной матери. Держись подальше от меня — это будет безопасней. Я предупреждал. А теперь тебе лучше уйти.

Конечно, его доводы меня не убеждали, но два часа, проведенные вместе, не улучшили ни его, ни моего состояния.

Он вспомнил катастрофу прошлого года в Лос-Анджелесе, когда вода в резервуаре емкостью в 300 миллионов галлонов прорвала толстые стенки земли на Болдвин-Хилл. Эта катастрофа нанесла ущерба на десятки миллионов долларов. Поток воды и болотной жидкости затопил жилые дома и сооружения, уничтожил автомобили. Но жертв было немного, так как соответствующие службы вовремя приняли необходимые меры предосторожности: вертолеты сигналом оповещали о надвигающейся беде.

— Вблизи резервуара расположены нефтяные скважины, — сказал Деловей. Даже наши недальновидные власти признали, что причиной катастрофы явилось обседание грунта от их бурения. Вспомни границы потопа — от Ла Бреа до Ла Сенега, и породу, которая лежала вдоль резервуара: асфальт! Он с каждым разом все более ослабевал и, наконец, вызвал катастрофу.

— Асфальт инертен, — возразил я. — Это просто результат бурильных работ.

— Инертен! — воскликнул Деловей. — Как бы ни так! А что, по-твоему, подает сигналы лозоискателям? Неужели ты все еще думаешь, что человек руководит этими процессами?

Я почувствовал облегчение, когда часы показали, что мне пора уходить. Я ненавидел себя за потраченное зря время и был рад предстоящим завтра делам. Они спасали меня от визита к Деловею.

Впервые за все это время, возвращаясь ночью домой, я подумал, что Деловей, должно быть, психопат. Размышляя, я вдруг почувствовал раздражение от слабой вони нефти в машине. Несмотря на страшный туман, я открыл окна. Меня охватило волнение. К черту все! Этот человек отравил мне жизнь своими сумасшедшими подозрениями и страхами! Да, он прав, мне лучше держаться от него подальше.

Около двух часов ночи я проснулся от сильного удара молнии, шума за окном и грохота дождя о крышу. Мне вдруг подумалось, насколько сильнее дождь барабанит в металлические стенки трейлера. Это был первый ливень в том году. Начавшись ранней осенью, мерзкая погода продолжалась до самой зимы. Должно быть, я просидел долго, вслушиваясь в шум дождя. Я думал о Деловее и его идеях, которые в эту минуту не казались мне слишком уж невероятными. Я мысленно рисовал себе картину Венеции с ее каналами, низенькими домами, нефтяными скважинами и буровыми вышками в тумане дождя.

Мне кажется, что именно мысль о переполненных каналах подняла меня с кровати. Это было около пяти часов утра. Я оделся и вышел на улицу, в темноту. Я вдруг решил проведать Деловея. К этому времени дождь прекратился, но вокруг были заметны следы бури. С помощью фар я мог ясно различить разбросанные ветки деревьев, болотную грязь и песок на улицах, переполненные канавы, наполовину затопленные перекрестки. Из канализационных люков фонтанировала вода.

По дороге, кроме нескольких пожарных машин, грузовиков и двух машин скорой помощи, я не встретил ни одного частного автомобиля. Добравшись до Венеции, я обнаружил, что в стороне, где жил Деловей, не горит ни одного огонька. Теперь приходилось ехать более осторожно, так как фары моей машины были единственным источником света. Венеция походила на мертвый после бомбежки город: ни души, ни единого огонька. Только тусклый свет свечей за окнами. Я переехал через узкий сгорбленный мостик. На этот раз можно было не сигналить. Я припарковал машину в обычном месте, заглушил мотор, погасил фары и вышел.

Меня поразила тишина, стоявшая вокруг. Дождь прекратился, и только последние капли, стекавшие с крыш в сточные канавы, напоминали о нем. И в этой тишине слышен был звук работающей нефтяной скважины у трейлера Деловея. Он показался мне каким-то странным. Никогда раньше я не слышал этого пыхтящего шипенья.

Я подошел к каналу и остановился. Естественно, он был заполнен до краев водой. Внезапно послышались какие-то другие звуки: слабые ритмичные приглушенные удары, напоминающие работу весла.

Я пристально всматривался в черную воду канала. Сердце учащенно забилось, казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Мне почудилось, что в темноте я вижу очертания отдалявшихся от меня гондолы, гондольера и пассажира. Я не верил своим глазам. Металлическая проволока преграждала путь, хвати у меня мужества последовать за ними. Я бросился за фонариком к машине.

По пути назад я подумал, что можно подъехать к каналу на машине и осветить поверхность воды фарами, но не решился на это.

Я снова был у канала, направив луч фонарика на черную воду. И вновь мне показалось, что я вижу черную гондолу. Теперь она была намного меньше и собиралась повернуть к Большому каналу.

В этот момент фонарик дрогнул у меня в руках, а когда я в считанные доли секунды опять направил его в нужную сторону, канал был пуст. Я вертел фонариком в разные стороны, до рези в глазах всматривался в воду — гондолы нигде не было.

Я сел в машину и перед тем как свернуть на дорогу, параллельную Большому каналу, решил все-таки сначала заскочить к Деловею: он, наверняка, спит, думал я, и проверка не отнимет много времени. Ведь все увиденное и услышанное могло быть просто игрой воображения. И вместе с тем, мои призрачные впечатления казались реальными.

Уже начинало светать. Я вновь услышал пыхтящие звуки работающего насоса со стороны нефтяной скважины. Остановившись в нерешительности, я направил фонарик сначала, на скважину, а затем на трейлер. Видимо, что-то случилось с насосом: с каждым его движением струя нефти падала на жилище Деловея и через открытые окна попадала внутрь.

Впоследствии так и не выяснили, была ли молния причиной поломки клапана насоса, хотя окрестные жители убеждали меня, что два удара ее были чрезвычайно сильными, казалось даже, что они могут пробить крышу дома.

Входная дверь трейлера была прикрыта. Я вошел в помещение и осветил его фонариком. Деловей отсутствовал. Сначала я обратил внимание на койку моего товарища, стоявшую у открытого окна. До меня продолжали доноситься звуки пыхтящего насоса и ударов нефтяной струи о трейлер. Брызги, врываясь в окно, падали на коричневое одеяло, и черное пятно на нем все увеличивалось. Вонь нефти становилась невыносимой. Направив свет фонарика в противоположную сторону, я замер от изумления и страха…

Пусть все увиденное мной на берегу канала — плод моего воображения. Даже поломка нефтяного насоса могла быть простой случайностью. Но то, что открылось моему взору внутри трейлера, было явным, неоспоримым, реальным и материальным; все свидетельствовало о преступной злонамеренности. Правда, полиция расценила это иначе — как тщательно продуманный розыгрыш.

После короткого замешательства я овладел собой. В руках у меня по-прежнему был фонарик.

Через минуту я уже сидел в машине и ехал в сторону Большого канала, то съезжая к нему, то выезжая на разрушенные мосты. Я все еще пытался найти что-то, но безуспешно: не было ни лодки, ни человеческого тела, ни нефти, хотя запах ее по-прежнему был силен.

Тогда я отправился в полицию. В своих показаниях я считал важным подчеркнуть, что мой друг Деловей постоянно боялся быть поглощенным Большим каналом, и это обстоятельство может быть разгадкой его таинственного исчезновения.

Однако полиция склонялась к мысли о возможном самоубийстве, отбрасывая версию похищения, организованного этой черной, неодушевленной, древней и почти вездесущей силой — нефтью.

Позже мне сообщили, что полицейские обыскали весь канал, но никаких следов лодки и человека не обнаружили. А так как стражи порядка не любят слишком затягивать расследование, оно и было закончено. Материальные следы доказательств, оставленные в трейлере, полиция трактовала как розыгрыш или с моей стороны, или со стороны Деловея, о чем я уже говорил.

Теперь мое собственное расследование также закончено. Я решил больше не мучить себя размышлениями о странной теории, наделяющей подземную темноту целеустремленностью, превращающей человека в марионетку каких-то неведомых сил подземного мира. Я больше не буду думать об этом, несмотря на неопровержимые доказательства, виденные собственными глазами.

Что я видел тогда в трейлере?

Это была трещина длиною в ярд, как-будто рассеченная килем пропитанной нефтью лодки. Она тянулась от канала к койке Деловея, и можно было легко различить длинные, узкие, заостренные к носкам следы Черного Гондольера.

The Black Gondolier

Перевод А. Мариконды.

Фриц Лейбер

"Я ИЩУ ДЖЕФА"

В тот вечер Мартин Беллоу сидел в баре Томтомов. Было только полседьмого. Перед ним стоял большой бокал пива. За стойкой разговаривали два официанта в белых фартуках. Один был настолько стар, что, казалось, уже перестал беспокоиться о своих годах. Они что-то обсуждали. Со стороны показалось бы, что этот разговор скорее предназначен для Мартина, хотя он и не старался прислушиваться.

— Если эта девушка еще раз покажется здесь, я не буду ее обслуживать. А если снова начнет выкидывать свои дикие шутки — поколочу.

— Не знал, что ты такой драчун, Поп.

— С тех пор, как она начала приходить сюда, у меня сплошные неприятности.

— Вы только послушайте его! О, Поп, в баре всегда неприятности: то кто-нибудь подшутит над чьей-то девушкой, то два закадычных друга…

— Я имею в виду серьезные неприятности. Ты помнишь тех двух девушек в понедельник ночью? А знаешь, что сделал тот здоровенный парень Джеку? А то, что Джейк и Дженис пытались разгромить бар, тебе известно? За всем этим стоит именно ОНА.

— Заткнись! Поп, ты дурак, дружище. И мысли у тебя какие-то странные.

Мартин Беллоу отвел взгляд от бокала и посмотрел на Сола, молодого владельца бара, который стоял рядом с Попом за стойкой. Затем он снова уставился в полированный стол из красного дерева и слегка скривился.

Во всем мире вы вряд ли отыщете более тоскливое место, чем ночной бар в послеобеденное время. Он наводит на размышления обо всех одиноких мужчинах. Безмолвный мрак этого заведения созвучен страхам и боли сердца. Здесь царит вялая атмосфера. Темные углы, которые должны быть заполнены смехом и радостью, пусты.

Мартин отчетливо ощущал все это. Он пододвинул стул поближе к стойке и наклонился к старому официанту. Молодой, с проницательным взглядом, владелец бара стоял рядом.

— Расскажи мне о ней, Поп, — сказал он старику. — Нет, позволь ему, Сол.

— Хорошо, но я предупреждаю тебя — все это бабушкины сказки.

Поп проигнорировал замечание своего босса. Он медленно вертел стакан, тщательно вытирая его. Старик тяжело дышал. Все его лицо было усеяно ямочками и бугорками — отметинами прожитой жизни. Поп задумался. С улицы доносился шум машин и гудки паровоза. Он сжал губы: на щеках появилось еще несколько бугорков.

— Ее зовут Боби, — внезапно начал Поп. — Блондинка. Ей около двадцати. Всегда заказывает бренди. У нее гладкое детское лицо с еле заметным шрамом. Она всегда одета в черное платье с большим вырезом.

К стоянке подъехала машина. Все трое выглянули из бара. Через минуту они услышали, как машина отъехала.

— Впервые я обратил на нее внимание в прошлое воскресенье, — продолжил Поп. — Она говорит, что родом из Мичигана. Всегда спрашивает парня по имени Джеф и дожидается момента, чтобы начать свои проделки.

— Кто такой Джеф? — спросил Мартин.

Поп пожал плечами.

— А что это за проделки?

Поп снова пожал плечами, на сей раз адресуя этот жест Солу.

— Сол не верит в это, — грубо сказал Поп.

— Я бы хотел познакомиться с ней, Поп, — улыбаясь, сказал Мартин. — Это очень интересно. Я чувствую, что сегодняшний вечер будет прекрасным. Боби — имя в моем вкусе.

— Я не представлю ее своему бывшему лучшему другу.

Сол, облокотившись на стойку бара, смеялся. Бросив

мимолетный взгляд в сторону старика, он дотронулся до руки Мартина:

— Ты услышал длинный рассказ Попа. Теперь послушай меня. Я никогда не видел эту девушку, хотя в баре нахожусь до закрытия. Насколько мне известно, вообще никто не замечал ее, кроме Попа. Я думаю, что эта девушка — просто выдумка. Знаешь, у Попа не все в порядке с головой.

Сол наклонился поближе к Мартину и, понизив голос, добавил:

— В детстве он курил марихуану.

Поп покраснел от злости. На щеках появились новые бугорки.

— Хорошо, мистер Вайз, — сказал он. — У меня кое-что есть для вас.

Поп поставил стакан на место, повесил полотенце и вытащил из-под прилавка сигаретную коробку.

— Прошлой ночью она забыла свою зажигалку, — объяснил он. — Она была завернута в тот же материал, из которого пошито ее платье. Посмотри!

Мартин и Сол заинтересованно наклонились вперед. Но когда Поп открыл крышку, внутри не оказалось ничего, кроме белой бумаги.

Сол посмотрел на Мартина и с нарочитой серьезностью спросил:

— Ты что-нибудь видишь?

Поп выругался и вытянул бумагу.

— Кто-то из оркестра, должно быть, украл ее.

Сол успокаивающе положил руку на плечо старика.

— Наши музыканты хорошие, честные ребята, Поп.

— Но послушай, я положил ее сюда прошлой ночью…

— Нет, Поп. Тебе только кажется, что ты это сделал.

Сол повернулся к Мартину.

— Обычно ничего подобного в барах не случается. Почему же в последние дни…

Хлопнула дверь. Все трое повернулись. Но поскольку в бар никто не вошел, они решили, что хлопнула дверца подъехавшей машины.

— Только в последние дни, — повторил Сол, — я начал замечать ужасные вещи.

— Какие? — спросил Мартин.

Сол снова бросил незаметный насмешливый взгляд на Попа.

— Я бы рассказал тебе, — объяснил он Мартину, — но не могу в присутствии Попа. У него сразу же возникают какие-то странные мысли.

Мартин поднялся со стула и сказал, улыбаясь:

— Что ж, я все равно уже собирался уходить. До встречи.

Не прошло и пяти минут, как Поп почувствовал тошнотворный запах духов. Он услышал очень слабый скрип среднего стула возле стойки и едва слышный, призрачный вздох. Его охватил страх. Поп начал дрожать.

Звуки повторились, но уже более нетерпеливо. Это заставило Попа, превозмогая страх, повернуться и всмотреться в пустоту бара. И тогда на среднем стуле он увидел ее.

Это было призрачное, неясное изображение, наложенное на серебряный позолоченный темно-синий фон отдаленной стены. Поп хорошо знал каждую деталь этого видения. Из темноты возникло черное платье, напоминавшее прозрачные шелковые чулки. Бледно-золотой цвет волос светился янтарем, а лицо и руки были цвета пудры. Глаза были похожи на два маленьких парящих мотылька.

— Что случилось, Поп? — спросил Сол.

Поп не услышал вопроса. Шатаясь, он прошел вдоль стойки и остановился перед средним стулом. И тогда тоненький, прозрачный голосочек, как кинжал, вонзился в него:

— Вы обо мне разговаривали, Поп?

Он вздрогнул.

— Поп, ты видел сегодня Джефа?

Он отрицательно покачал головой.

— Что случилось, Поп? Почему ты так дрожишь? Ты должен гордиться, ведь только ты видишь меня. Знаешь, Поп, каждая женщина в душе — исполнительница стриптиза. Но большинство показывает себя только тому человеку, который им нравится или в котором они нуждаются. Я принадлежу к их числу. Я не показываю себя бездельникам. А теперь дай мне чего-нибудь выпить.

Поп начал дрожать еще сильнее.

Два мотылька в упор смотрели на него.

— Поп, ты что, парализован?

Он резко повернулся, наощупь нашел бутылку бренди, дрожащей рукой наполнил стакан, поставил его на стойку и отступил назад.

— Что с тобой, Поп?

Он даже не услышал этого сердитого вопроса и не заметил, как подошел к нему Сол. Он лишь стоял, прижавшись к стене, и наблюдал за призрачными пальцами, обхватившими наполненный доверху стакан. Они были похожи на усики дыма. Он снова услышал тоненький голос, который сказал, сочувственно смеясь:

— Поп, ты все еще не пришел в себя? Не можешь руководить своими действиями?

Поп следил за двумя мотыльками.

В эту минуту какое-то странное ощущение возникло и у Сола. Он увидел, что, хотя возле стойки никого нет, полный стакан покачнулся и несколько капель бренди пролилось на стол.

— Что за… — начал Сол и, помешкав, закончил: — Эти проклятые грузовики сотрясают все окрестности.

Поп продолжал вслушиваться в визгливый голосочек, в котором слышалось заискивающее беспокойство:

— Какая программа на сегодня, Поп? Где можно девушке повеселиться? А кто тот высокий симпатичный мужчина с черными волосами, который только что был здесь? Ты называл его Мартин.

Солу, наконец, надоела эта комедия, и он подошел к пожилому бармену.

— Теперь объясни мне, Поп, что все это значит?

— Подожди! — Старик так крепко сжал руку Сола, что тот сморщился от боли. — Она встает, — сказал он, задыхаясь. — Она идет за Мартином. Мы должны предупредить его.

Сол быстро бросил пристальный взгляд в ту сторону, куда смотрел Поп, и затем со злостью сбросил его руку.

— Посмотри-ка на меня, Поп. Ты действительно курил марихуану?

Старик попытался освободиться.

— Я говорю тебе, что мы должны предупредить Мартина, пока она не выпила столько, чтобы заставить его увидеть ее. А уж потом она начнет забивать ему голову своими дурацкими идеями.

— Поп! — Сол гаркнул прямо ему в ухо.

Это вывело старика из оцепенения. Он стоял тихо и неподвижно в то время, как Сол говорил:

— Наверное, на Вест-Медисон-стрит есть специальные бары для сумасшедших. Я точно не знаю, но думаю, что есть. Видимо, тебе придется подыскать там работу, если не прекратишь все эти глупые разговоры о какой-то Боби.

Пальцы Сола сильно сжали бицепсы Попа.

— Ты понял?

Глаза Попа оставались все еще дикими, но он дважды решительно качнул головой.

* * *

…Вечер начался для Мартина Беллоу тяжело. Он был немного раздражен после разговора с Попом и Солом, но по мере того, как росло количество баров, которые он посетил, настроение улучшалось. Иногда Мартин угощал какого-нибудь приятного молодого человека, иногда угощали его. Говорил он мало. Время от времени заигрывал с девушками за стойками. Где-то после пятого бара Мартин заметил, что одну из них подцепил-таки.

Она была стройной, невысокого роста, с волосами, похожими на солнечные лучи зимой. Узкое черное платье прекрасно подчеркивало фигуру. Глаза ее были темными и дружелюбными, а лицо — гладеньким, как оленья кожа. Мартин сразу же узнал запах жасмина в ее духах. Они стояли под фонарем. Он обнял ее и нежно поцеловал, не закрывая глаз. Тоненькая линия шрама, похожая на нить паутины, начиналась на ее левом виске, проходила через веко левого глаза, переносицу и заканчивалась на правой щеке. Он признал, что это еще больше усиливает ее привлекательность.

— Куда мы пойдем? — спросил он.

— Как ты относишься к тому, чтобы пойти в бар Томтомов?

— Слишком рано.

Внезапно его осенило.

— Скажи, твое имя — Боби? Это имя, которое Поп… Держу пари, вы…

Она вздрогнула.

— Поп любит поболтать.

— Да, ты права! Поп долго молол языком о тебе. — Мартин улыбнулся. — Говорил, что ты приносишь неприятности.

— Неужели?

— Да не волнуйся. Поп — круглый дурак.

— Хорошо, тогда пойдем в другое место, — сказала она. — Мне хочется выпить, дорогой.

Они вышли из бара. Сердце Мартина пело, потому что он наконец нашел то, что так долго искал. Он нашел девушку, которая разжигала его воображение и жажду. С каждой минутой он все больше желал ее и гордился ею. Он сделал вывод, что Боби — прекрасная девушка. Она не кричала, не ругалась, не жаловалась и не капризничала. Даже напротив — была веселой и красивой и прекрасно соответствовала настроению Мартина, хотя вокруг царила атмосфера опасности, неразрывно связанная с дурманящими парами алкоголя и ночными улицами города. Рядом с ней он чувствовал себя дураком. Мартин до безумия влюбился в ее тоненький шрам.

Они посидели в трех или четырех барах. В одном трогательно пела какая-то седая женщина. В другом показывали немые фильмы на маленьком экране, заменявшем телевизор. А стены третьего были увешаны карандашными портретами неизвестных и совершенно безразличных им людей. Мартин прошел все ранние стадии опьянения и теперь находился в состоянии, когда время будто бы остановилось. Нет ничего более естественного, чем движение, и ничего более настоящего, чем чувство. Оболочка индивидуальности разбивается вдребезги, и даже черные стены, туманное небо и серый цемент становятся частью самого тебя.

На улице Мартин снова поцеловал Боби, но на этот раз сильнее и дольше. Он целовал ее шею. Сладость духов одурманила его. Мартин прошептал:

— У тебя есть где остановиться?

— Да.

— Хорошо…

— Но не сейчас, дорогой, — шепотом сказала она. — Сначала пойдем в бар Томтомов.

Он кивнул и немного отодвинулся от нее.

— Кто такой Джеф? — спросил Мартин.

Боби внимательно посмотрела на него.

— Ты хочешь знать?

— Да.

— Послушай, дорогой, — нежно сказала она. — Я не думаю, что ты когда-нибудь встретишь Джефа. Но если встретишься с ним, я хочу, чтобы ты пообещал мне одну вещь. Больше я тебя ни о чем не попрошу.

Боби замолкла, и вся скрываемая доселе жестокость проступила на бледной маске ее лица.

— Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что раздавишь пивную банку о его толстое лицо.

— Что он тебе сделал?

— Нечто гораздо худшее, чем ты думаешь, — сказала она.

Мартин посмотрел на выжидающее лицо Боби. По его жилам разливался жар мести.

— Обещаешь? — спросила она.

— Обещаю, — ответил он хрипло.

* * *

Сол радовался только тогда, когда в баре кипела жизнь и деньги плыли ему в руки.

Два часа Сол и Поп неутомимо работали. Теперь у них наступил небольшой перерыв. Музыканты пошли отдохнуть и перекусить. У Сола было достаточно времени, чтобы немного пожаловаться на жизнь плотному незнакомцу.

— Я расскажу тебе, дружище, о странных вещах, которые происходят в баре, — сказал он, пряча улыбку. — Видишь тот стул, второй слева от тебя? Каждую ночь на этой неделе, после часа ночи, никто не занимает его.

— Он и сейчас свободен, — сказал незнакомец.

— Конечно, и еще один стул возле тебя. Причем, учти, я имею в виду час пик. Независимо от того, сколько в баре людей, — его никто не занимает. Люди могут просто стоять в глубине бара. Почему? Этого я объяснить не могу. Может, это просто случайность? Может, в нем есть нечто, что отгоняет людей?

— Просто случайность, — флегматично заметил незнакомец.

Сол улыбнулся. Музыканты уже поднялись на эстраду и

медленно рассаживались по своим местам.

— Возможно, дружище. Но я чувствую, что причина в чем-то другом. Может, просто ножка стула поломана? Но держу пари, что и сегодня он будет не занят. Ты понаблюдай. Шесть раз подряд — это слишком много для простой случайности. А я могу поклясться на Библии, что ровно шесть ночей он был свободен.

— Это не так, Сол.

Сол повернулся. Сзади стоял Поп. Его глаза были испуганны, как и раньше, а губы что-то шептали.

— Что ты хочешь этим сказать, Поп? — спросил Сол, пытаясь скрыть раздражение перед незнакомцем.

Поп ушел, ругаясь.

— Мне нужно проследить, чтобы девушки убрали со столов, — извиняющимся голосом сказал Сол и пошел за Попом. Догнав старика, он зашептал, даже не глядя на него:

— Проклятье, Поп. Ты что, пытаешься навлечь на себя неприятности?

Дирижер поднялся на эстраду и улыбнулся своим ребятам

— Но Сол, — сказал Поп дрожащим голосом, как-будто оправдываясь, — после часа ночи в баре никогда не было свободных мест. А что касается того стула…

Неприятный, резкий звук трубы, который тут же разнесся по всему залу, перебил его.

— Ну? — настаивал Сол.

Но Поп уже не слышал его… Пробило час ночи, и он увидел во мраке бара ее, направлявшуюся от входа к стойке. Поп заметил, что она уже подцепила себе какого-то очень приятного молодого человека, идя, как всегда, позади. Полотенце выпало из рук Попа. Она подходила все ближе и ближе. Вот Боби прошла эстраду для оркестра, небольшой прилавок, откуда девушки-официантки разносили бокалы, и села на средний стул у стойки. Она улыбнулась Попу и сказала:

— Привет, Поп!

Парень приятной внешности сел возле нее и сказал:

— Два бренди с содовой, Поп.

Потом он вытащил пачку сигарет и принялся искать в карманах спички. Боби дотронулась до его руки.

— Поп, дай мне мою зажигалку, — сказала она.

Поп вздрогнул.

Она слегка наклонилась вперед. Улыбка с ее лица исчезла.

— Поп, я сказала — дай мне мою зажигалку.

Он нагнулся так быстро, словно в него выстрелили, и под прилавком нашел коробку для сигарет. Внутри было что-то маленькое и черное. Поп схватил этот предмет, бросил его на стойку и резко отдернул руку. Боби взяла зажигалку и поднесла ее к сигарете парня. Тот улыбнулся и спросил:

— Эй, Поп, так как насчет бренди?

Мартин был счастлив. Он радовался, предвкушая дальнейшие события. Старик так спешил поставить стакан на стойку, что расплескал половину бренди. Поп действительно похож на ненормального, прав был Сол. Мартин хотел уже было сказать Попу, что нашел его девушку, но передумал. Вместо этого он посмотрел на Боби.

— Ты мало пьешь, дорогой, — сказала она, наклоняясь все ближе, чтобы он мог расслышать ее шепот сквозь громкую музыку. Мартин снова увидел шрам. — А я уже достаточно выпила.

Мартин не возражал. Двойное бренди пылало внутри и усиливало его пыл и страсть, разожженные игрой оркестра.

Незнакомец, стоявший позади Мартина, наклонился к Солу, когда тот проходил мимо него, и сказал:

— Вы все еще выигрываете. Стул пока свободен.

Сол кивнул, улыбнулся и бросил какое-то остроумное замечание. Незнакомец засмеялся и, в свою очередь, произнес какое-то грубое словечко. Мартин хлопнул его по плечу:

— Я попрошу не употреблять подобных слов в присутствии моей девушки.

Незнакомец посмотрел на него и сказал:

— Ты пьян, Джо.

Мартин снова похлопал его по плечу.

— Я попрошу…

— Хорошо, но где же та девушка, о которой ты говоришь? Может, она пошла в туалет? Я говорю тебе, Джо, ты пьян.

— Она сидит здесь, возле меня, — сказал Мартин, стараясь точно и ясно произносить слова и внимательно глядя в бесстрастные глаза незнакомца.

Тот улыбнулся. Все это начинало ему казаться довольно забавным.

— Хорошо, Джо, — сказал он. — Давай тщательно рассмотрим твою девушку. На что она похожа? Опиши мне ее.

— Что?! — вскрикнул Мартин, размахнувшись, чтобы ударить противника.

Боби схватила его за руку.

— Нет, дорогой, — спокойно сказала она, — делай, что он велит.

— Какого черта…

— Я умоляю тебя, дорогой, — сказала девушка.

Боби еще сдерживала улыбку. Глаза ее блестели.

— Делай, что он говорит.

Мартин пожал плечами. Он повернулся к незнакомцу и еле выдавил улыбку.

— Ей около двадцати. У нее светло-золотистые волосы. Она немного похожа на Веронику Лейк. Она всегда носит черное платье. У нее черная зажигалка.

Что-то изменилось в лице незнакомца. Боби дергала его за руку.

— Ты не сказал ему о шраме, — взволнованно произнесла она.

Мартин посмотрел на девушку, хмуря брови.

— Скажи ему и о шраме.

— Да, кстати, — сказал Мартин, — у нее на лице шрам, который тянется от левого виска, через левый глаз и переносицу, к правой щеке…

Внезапно он умолк. Лицо незнакомца стало мертвенно-бледным, губы нервно задергались. Но через секунду лицо его вспыхнуло, а глаза сделались бешенными.

Мартин ощущал теплое дыхание Боби. Ее язык слегка коснулся его уха.

— Теперь хватай его, дорогой. Это Джеф!

Быстро и обдуманно Мартин прижал свой стакан к толстому красному лицу незнакомца.

В этот момент раздался визг кларнета. Кто-то истерически закричал в зале. Посетители стали разбегаться, переворачивая стулья. Поп тоже закричал. Потом все смешалось: неуклюжие движения, крики, грохот, глухие звуки ударов, теплый воздух и сквозняки. Хватали друг друга за руки, задевали плечами… Через некоторое время Мартин обнаружил, что они с Боби бегут по улицам, все время сворачивая в более темные переулки.

Мартин остановился, дергая Боби за руку, чтобы та тоже перестала бежать. Пуговицы на ее платье расстегнулись. Мартин мельком увидел маленькую грудь. Он схватил ее в объятия и припал к теплой шее, утопая в сладком запахе жасмина. Она оттолкнула Мартина.

— Побежали, дорогой, — сказала она, задыхаясь. — Нам надо поторопиться.

Мартин и Боби пробежали еще один квартал. Он следовал за ней по разбитым ступенькам, через стеклянную дверь, мимо целого ряда почтовых ящиков, вверх по устеленным износившимся ковром ступенькам.

Она в спешке нащупала ручку и открыла дверь. Мартин последовал за ней в темноту.

— О, дорогой, быстрее, — бросила она.

Мартин захлопнул дверь.

Он остановился. Ужасная вонь ударила в лицо, и в этом смраде чувствовался слабый запах жасмина.

— Иди ко мне, дорогой, — услышал он ее крик. — Быстрее! Что там с тобой случилось?

Зажегся свет. Комната была маленькой и грязной. Посредине стояли стол и стулья. Возле стен были разбросаны вещи. Боби плюхнулась на диван. Лицо ее было белым и напряженным. Оно предвещало что-то недоброе.

— Что ты сказал? — спросила она.

— Эта проклятая вонь! — ответил Мартин, невольно скорчив гримасу. — Здесь, должно быть, есть что-то мертвое, разлагающееся.

Вдруг на ее лице появилось выражение ненависти.

— Убирайся вон!

— Боби! — попытался он успокоить ее. — Не сердись. Это не твоя вина.

— Убирайся!

— Боби, что случилось? Ты заболела? Твое лицо какого-то зеленоватого оттенка.

— Убирайся!

— Боби, что ты делаешь со своим лицом? Что с тобой творится? Боби! Боби!..

Поп по-прежнему вытирал стаканы, наблюдая за двумя девушками в противоположном углу с отеческой заботливостью старого курносого сатира. Он тянул время.

— Да, — наконец сказал он, — не прошло и получаса после того, как он раздавил стакан о лицо того парня. Полиция подобрала его на улице, возле ее дома. Он кричал и бормотал что-то невнятное. Сначала они были почти уверены, что это он убил ее, и, я думаю, хорошенько намяли ему бока. Но, как оказалось позже, у Мартина было алиби.

— Неужели? — спросил рыжеволосый.

Поп утвердительно кивнул:

— Конечно. А знаете, кто это сделал? Полиция уже нашла преступника.

— Кто? — спросила невысокая брюнетка.

— Тот же парень, который получил от Мартина, — торжественно заявил Поп. — Это Джеф Купер. Кажется, он был рекетиром. Он познакомился с Боби в Мичигане. Там у них возникла ссора, уж не знаю из-за чего. Может, она изменяла ему. Во всяком случае, она считала его сумасшедшим. Он привез ее в Чикаго, пригласил в свой дом и убил. — Брюнетка вздрогнула. — Да, да, это правда, — подтвердил старик. — Убил баночкой из-под пива.

— Поп, она приходила сюда раньше? Ты ее когда-нибудь видел здесь? — спросил рыжеволосый.

Поп перестал вытирать стакан и сжал губы.

— Нет, — заявил он решительно. — Я не мог ее видеть, так как Джеф убил ее той же ночью, что они приехали в Чикаго. А через неделю полиция нашла труп.

Поп наклонился вперед, улыбаясь. Он ждал, когда брюнетка поднимет свои очаровательные глаза.

— Полиция не могла пришить это убийство Мартину Беллоу. Неделю назад, когда ее убили, он находился далеко от Чикаго.

Поп снова принялся вытирать стакан. Он заметил, что брюнетка по-прежнему следит за ним.

— Да, — сказал он задумчиво, — этот парень наделал де-лов. Убил ее баночкой из-под пива. А последний удар разрезал ее лицо от левого виска до правого уха.

«I’m Looking for Jeff»

Перевод Дж. Мариконды.

Фриц Лейбер

ДЬЯВОЛ ИЗ ШКАТУЛКИ

— Мне уже ничего не остается, как открыть шкатулку, — сказала Вивиди Шеер.

Она пристально смотрела на некрасивый предмет, стоявший на отделанной золотом напрестольной пелене. Самое фотогеничное в мире лицо казалось в это утро каким-то мрачным и походило на лицо Валькирий.

— Нет, — вздрогнула мисс Брикер, ее секретарь. — Вивиди, ты уже однажды позволила мне заглянуть в глазок. Я неделю не могла спокойно спать.

— Это отрицательно повлияет на репутацию, — сказал Маури Джендер, главный редактор. — Кроме того, я дорожу своей жизнью.

Его взгляд беспокойно блуждал по картине-ковру «Страдания обреченных», которая тянулась вдоль всей стены конференцзала, подымаясь к черному потолку.

— Вы забыли, баронесса, древнескандинавский стих прусского Нострадамуса, — сказал доктор Руманеску, семейный мудрец и астролог. — Если выпустить дьявола из шкатулки, жизнь Вон Шеер окажется в опасности.

— Мой прадедушка месяцами стойко противостоял дьяволам, — сказала Вивиди.

— Да, с половиной полка гусар, которые служили ему телохранителями. И несмотря на их кавалерийские шашки и пистолеты, через год его нашли мертвым в своем охотничьем домике. Он лежал в кровати черный, как сажа. А его охрана, восемь гусаров, была перепугана досмерти.

— Я сильнее его. Я завоевала Голливуд, — сказала Вивиди. Ее голубые глаза блестели, а лицо пылало. — Но в любом случае, если мне даже и осталось прожить всего-навсего несколько недель, мое имя до конца будет красоваться в газетах. Вы все это прекрасно знаете.

— Эй, что здесь происходит? — спросил Макс Расс, режиссер-постановщик.

Его маленькие проницательные глазки внимательно рассматривали шкатулку. Она была не больше сигаретной коробки. Сверху находился маленький глазок из мутного стекла.

Вивиди посмотрела на него. Доктор Руманеску вздрогнул. Мисс Брикер сжала губы. Маури Джендер, нервно потирая руки, сказал:

— Вивиди считает, что ее имя чаще должно появляться в газетах, причем в самых известных. Еще у нее проблемы с весом.

Макс Расс окинул взглядом самую пышную фигуру на всех шести континентах и даже островах, включая Ирландию и острова Бали. На ней было легкое шелковое платье.

— У тебя не может быть никаких проблем с весом, Вив, — сказал он.

Вивиди презрительно посмотрела на свою грудь. Голос Расса изменился:

— А то, что твое имя не появлялось в последнее время на страницах газет, даже очень разумно. Я уже думал над этим. Через четыре месяца должна состояться премьера «Невесты Бога». Это первая картина о монахине, отказавшейся находиться под башмаком какой-либо религиозной секты. Мы хотим сберечь этот фильм. Когда ты гастролировала в ночных клубах Венеции с Бифом Парованом и каталась в гондолах с тем посыльным… запамятовал его имя, папа римский упрекнул тебя, но это было все, что он мог сделать. «Невеста Бога» до сих пор не занесена в список фильмов, запрещенных католической церковью. Этот упрек был лишь намеком и очередным сигналом к тому, чтобы в следующем году избежать скандалов и дурной славы, связанной с именем Вивиди Шеер. Кроме того, Вив, — добавил он более фамильярно, — корреспонденты и публика уже устали каждый день видеть твое имя в газетах. Звезды кино — это как богини, они не должны слишком часто появляться в прессе. Должна же оставаться хоть какая-нибудь загадка. О, не унывай, Вив! Я знаю, это тяжело. Но Лиз, Джейн, Мерилин добились известности и успеха вовсе не благодаря прессе. И ты сможешь.

Вивиди, которая во время нравоучений Расса корчила сердитые гримасы, теперь надула губы.

— Ты дурак, Макс, — грубо сказала она. — Для меня газетная реклама — вопрос жизни или смерти.

Расс нахмурил брови.

— Да, то, что она тебе сказала, Макс, сущая правда, — вмешался Маури Джендер. — Понимаешь, оказывается, бизнес Вивиди связан с тем, что ты называешь темной стороной ее аристократического восточно-прусского наследства.

Мисс Брикер погасила окурок и сказала:

— Макс, помнишь, сколько у тебя было неприятностей с той испанской кинозвездой, Мартой Мартинез, которая оказалась ведьмой?

Световой блик переместился на толстые очки и блестящую лысину доктора Руманеску. Он важно кивнул:

— В семейной книге Шееров есть стих. Я переведу вам. — Он сделал небольшую паузу, и произнес: «Когда мир ничего уж не сможет сказать, последний из Шееров начнет угасать.!»

Будто размышляя вслух, Расс сказал:

— Смешно, я совсем позабыл о восточно-прусских корнях. — Он хихикнул и процитировал: — «…начнет угасать…» Но почему не умирать? А, я понял — для рифмы… — Он встряхнул головой и спросил: — Но что случилось на самом деле? Неужели кто-то шантажирует Вивиди?

— Повторяю, ты — дурак! — холодно сказала Вивиди. — Если хочешь знать, это литературный перевод. Каждый день с того времени, как мое имя благодаря тебе перестало появляться в газетах, я теряю в весе.

— Да, это правда, — поспешно вставил Маури Джендер. — Уменьшение количества статей о Вивиди и потеря веса связаны. Хочешь верь, хочешь — нет, но она теперь в четыре раза легче своего нормального веса

Мисс Брикер кивнула, выпуская дым, и сказала.

— Классический случай: актриса увядает от недостаточного количества рекламы. Но на сей раз это сущая правда.

— Я теряю и вес, и массу, — резко уточнила Вивиди. — Если я повернусь спиной к окну, вы сами это увидите.

Расс испытующе посмотрел на нее, потом на остальных, будто пытаясь найти подтверждение тому, что все это не фантазии. Они, в свою очередь, смотрели на него одинаково торжественными взглядами.

— Я ничего не понимаю, — наконец сказал он.

— Становись на весы, Вивиди, — предложила мисс Брикер.

Кинозвезда поднялась и с чрезвычайной старательностью ступила на маленькую резиновую платформу. Стрелка на шкале указала на отметку 37.

Она фыркнула:

— Неужели ты думаешь, что я наполнена водородом, Макс?

— Но ты не сняла туфли, — заметила мисс Брикер,

С еще большей старательностью Вивиди сошла с платформы, сняла туфли и снова встала на весы. На этот раз стрелка остановилась у отметки 27.

— Каблуки и подошва очень тяжелые, — сказала она Рассу. — Я ношу их, чтобы меня не сдуло ветром во время прогулок по террасе. Может, ты сейчас думаешь, что я способна подпрыгнуть к потолку? Убедительно, не так ли? Я бы тоже этого хотела, но мои силы уменьшаются пропорционально моим весу и массе.

— Весы врут. Там наверняка имеется какая-то хитрость, — убежденно заявил Расс.

Он наклонился и схватил одну туфлю. Она тут же выскользнула у него из рук. Тогда Расс снова медленно поднял ее и попытался взвесить на руке.

— Что за отсебятина? — спросил он Вивиди. — Черт возьми, она действительно весит пять фунтов.

Вивиди даже не взглянула на него.

— Маури, зажги прожектора, — сказала она.

Главный редактор направился в комнату с высокими потолками, оформленную в испанском стиле. Мисс Брикер подошла к четвертой стене залы, которая служила окном обзора. Портьеры, отделанные декоративной тканью, быстро начали сдвигаться, закрывая привычный пейзаж с крутым склоном. Когда обе портьеры сошлись на середине, глазам предстала другая картина — «Страдания красоты».

Маури включил прожектор. Лица присутствующих таинственно осветились на фоне едва различимого изображения страдающих женщин. Затем Маури навел один из прожекторов на Расса и начал двигать его сверху вниз. Прекрасная фигура кинозвезды напоминала стебелек цветка на темно-розовом фоне.

— Это похоже на рентгеновские лучи, — сказал Расс.

— Неужели ты думаешь, что у них есть цветное кино и рентгеновские установки? — с сарказмом возразил Маури.

— Я думаю, что у них должно это быть, — сказал Расс тихим отчаянным голосом.

— Хватит, Маури, — сказала Вивиди, — Брикер, портьеры!

Дневной свет мгновенно залил зал. Вивиди холодно посмотрела на Расса и сказала:

— Теперь ты можешь схватить меня за плечи и хорошенько встряхнуть. Я разрешаю.

Продюсер подчинился, но моментально отскочил в сторону. Его руки дрожали. Рассу показалось, что он держал в руках женщину, наполненную пухом. Женщину с теплой нежной кожей, но легкую, как перышко. Одним словом, женщину-подушку.

— Я верю, Вивиди, — сказал он, задыхаясь. — Теперь я верю всему.

Казалось, его голос улетал в никуда.

— Представь, меня соблазнило твое имя — Шеер. Оно звучало так роскошно, нежно, тонко… О Боже! И ты говоришь, что все это сделали чары? Какие-то старые заклинания? Почему ты так думаешь?

— Прошлое почти невозможно объяснить, — сказал доктор Руманеску. — Семья Шееров — очень древняя. Ее истоки теряются в доримских временах. Даже стихи…

Вивиди подняла руку, останавливая астролога.

— Прекрасно, ты уже веришь, — кратко сказала она Рассу.

Она не спеша села за стол, на котором стояла черная шкатулка, и продолжила тем же тоном:

— Вопрос в следующем: как мне добиться известности, которая остановила бы дальнейшее увядание? Может, меня спасет реклама на первых страницах известных газет?

Расс, казалось, витал в облаках. Он медленно опустился в кресло с другой стороны стола и посмотрел в окно поверх ее плечей. Остальные внимательно следили за ними. Вивиди резко сказала:

— Во-первых, может ли презентация фильма «Невеста Бога» состояться раньше, скажем, на следующей неделе? Дольше я не протяну.

— Это просто невозможно, — буркнул Расс.

Казалось, он что-то пристально изучает там, за окном, на бледно-зеленом склоне.

— Тогда послушай другой план. Мною сильно увлекся один лишенный сана ирландский священник по имени Керриган. Это маньяк, но очень нежный. В некоторой степени он — поэт. И не находит ничего ужасного в том, что я легкая, как перышко. Я нравлюсь ему такой. Я и Керриган вместе поедем в Монако…

— Нет, нет, — вскрикнул с болью в голосе Расс. Он посмотрел на нее. — Я не могу допустить этого. Это уничтожит картину, все вложенные в нее деньги и нашу работу. Вивиди, я не говорил тебе, но большинство держателей акций хочет, чтобы я переснял фильм и заменил тебя Алисой Килиан. Они очень боятся скандала, связанного с твоим именем. Вивиди, ты всегда пререкалась со мной, но ты не должна…

— А я и не собираюсь, ведь речь идет о моей собственной жизни, — сказала она.

В ее голосе звучали одновременно гордость, презрение и четкое осознание реальности. Настоящий драматический талант Вивиди взволновал Маури Джендера. Он сказал:

— Макс, мы пытались убедить Вивиди, что намного лучше было бы организовать обычные, нескандальные статьи.

— Да, — подтвердила мисс Брикер. — На сегодняшний вечер мы уже спланировали кражу ее драгоценностей, а на завтра — пожар в ее доме.

Вивиди пренебрежительно засмеялась:

— А я уже наверняка знаю, что после этого потеряюсь в Грифис-парке часа на три. Потом открою приют для сирот. Затем буду давать интервью в бассейне, и у меня порвется бретелька купальника. Все это звучит дешево. Между прочим, я не думаю, что это сработает и принесет какие-то результаты.

Расс снова устремил взгляд в окно. Он рассеянно сказал:

— Если честно, я тоже в это не верю. После всего того, что писали о тебе, это не пройдет.

— Очень хорошо, — решительно заявила Вивиди. — С этого мы начинали. А теперь уже ничего не остается, как…

— Эй, минуточку! — радостно воскликнул Расс. — Мы можем напечатать сообщение о твоем физическом состоянии. Твой случай с потерей веса — научная загадка, чудо и вовсе не скандального свойства. Это обеспечит тебе рекламу на много лет. Каждая женщина захочет узнать секрет Вивиди Шеер. Сначала мы покажем тебя УСЛА или УСК, а потом Майо Клинике или Джону Хопкинсу… Эй, в чем дело? Вам не нравится идея?

Маури Джендер и мисс Брикер посмотрели на доктора Руманеску. Он кашлянул и спокойно сказал:

— К сожалению, в семейной книге Вон Шеер есть стих. Перевожу: «Если Шеера на рынке будут взвешивать, он исчезнет без следа».

— В любом случае, я отказываюсь выставлять себя на посмешище, — нервно проговорила Вивиди. — Мне все равно, сколько славы принесет мне мое имя, скольких людей оно шокирует или, наоборот, возбудит, но держать меня взаперти, в больнице, в окружении врачей и физиологов, в качестве подопытного кролика?.. Это уж слишком!

Она изо всей силы ударила кулаком по столу. Расс испуганно повернулся к ней. Мисс Брикер еще раз вздрогнула. Вивиди сказала:

— Последний раз заявляю: мне уже ничего не остается делать. Я открываю шкатулку.

— А что в шкатулке? — опасливо поинтересовался Расс.

В комнате воцарилось молчание. Через некоторое время доктор Руманеску, пожав плечами, тихо произнес:

— Дьявол. Судьба семьи Шеер.

Он заколебался.

— Слышал о джинне в бутылке? Это джинн с черными клыками.

Расс спросил:

— А как это может принести Вивиди большую известность?

Вивиди ответила ему:

— Он все время будет преследовать меня, пытаясь уничтожить. Каждую ночь, пока я жива. Это не вызовет никакого скандала, только ужас. Но зато в газетах появятся статьи. О, сколько статей! И я перестану увядать.

Она протянула руку к маленькой отделанной железом шкатулке. Глаза присутствующих устремились на коробочку с неровной, сильно искаженной поверхностью — казалось, она была сделана в аду. Мутное стекло глазка запотело от жары.

Мисс Брикер сказала:

— Вивиди, не надо!

— Я против этого, — тяжело дыша, произнес доктор Руманеску.

— Вивиди, я не думаю, что это тебе поможет. Слава — очень хитрая штука. Я думаю… — начал Маури Джендер.

Внезапно он прервал свою речь. Вивиди отдернула руку от шкатулки и прижала ее к груди. Она смотрела так, будто чувствовала, что внутри что-то происходит. Затем она ощупью двинулась вдоль стола, неуклюже опираясь на него онемевшими пальцами, подошла к весам и встала на фиолетовую платформу. На этот раз стрелка остановилась возле отметки 19.

Разъяренная, но без сил, она бросилась к шкатулке, схватила ее и попыталась дернуть к себе. Коробочка не сдвинулась с места. Вивиди наклонилась над ней, опираясь о стол, и принялась изо всех сил дергать крышку.

Маури Джендер шагнул было вперед, но остановился. Больше никто не сдвинулся с места, чтобы помочь ей. Все внимательно следили за Вивиди.

Внезапно крышка со свистом и лязгом откинулась. Из шкатулки медленно повалили клубы дыма, и ужасная вонь заставила всех побледнеть. Мисс Брикер неподвижно застыла. Что-то очень маленькое, совершенно черное и очень юркое выскочило из шкатулки, промчалось по скатерти, спустилось по ножке стола, пробежало по полу и скрылось под гобеленами.

Маури Джендер отскочил в сторону. Мисс Брикер поджала под себя ноги, будто увидела мышь. То же самое сделал Макс Расс. А Вивиди Шеер, наоборот, выпрямилась. Она стала высокой и стройной. Она уже не казалась слабой. В голубых глазах появился холодок. Вивиди улыбнулась. Это была самодовольная улыбка с оттенком презрения. Она сказала:

— Не пугайтесь! До темноты мы уже не увидим это существо. Это должно быть интересное зрелище. Я уверена, что гусары моего прадеда увидели много необычного за те семь месяцев, пока он жил.

— Ты имеешь в виду, что тебя будет преследовать черная крыса? — заикаясь, спросил Макс Расс.

— Оно будет увеличиваться, — спокойно сказал доктор Руманеску.

Макс Расс по-прежнему рассматривал склон. На мгновение ему показалось, что одно из черных пятнышек на нем — сбежавшее существо. Он посмотрел на часы.

— До заката восемь часов, — сказал он. — Мы должны как-то убить время.

Вивиди рассмеялась.

— Сейчас мы все отправимся на реактивном самолете в Нью-Йорк, — решительно заявила она. — Это будет всего-на-всего трехчасовой мукой для Макса. Но я думаю, что Таймс-сквер — прекрасное место для первой встречи. Или Радио-сити. Маури, позвони в аэропорт. Брикер, налей мне бренди.

* * *

На следующий день в нью-йоркской бульварной прессе появились заметки о том, что огромная черная собака напала на кинозвезду Вивиди Шеер перед зданием ООН в 23.59. Собака укусила актрису, но не до крови, затем исчезла с каким-то мальчиком, бросившим химическую гранату незадолго перед приездом полиции. Однако «Таймс» и «Джеральд трибюн» не написали об этом ни слова.

Еще через день «Новости мира» и «Лондон дэйли миррор» сообщили, что какой-то человек, одетый в черное и в черной маске, избил киноактрису Вивиди Шеер в холле гостиницы «Клеридж». Он двигался очень быстро, и скорее могло показаться, что он пытался побыстрее выбраться из гостиницы, нежели нанести какой-то урон красотке. С ее стороны не было существенных попыток сопротивления. «Новости мира» поместили также фотографию Вивиди. Она была одета в короткое платье, а на шее явственно проступал черный знак когтей. В «Лондон тайме» появилась краткая передовая статья, которая стыдила гоняющихся за известностью актрис и бессовестных агентов прессы, разыгрывающих отвратительные сцены в приличных местах, чтобы завоевать славу сомнительным фильмам. В статье также говорилось, что газеты должны решительно игнорировать подобные трюки и тайно сотрудничать с полицией.

На третий день несколько очевидцев отметили, не желая это засвидетельствовать, что какая-то огромная призрачная черная лапа сняла Вивиди Шеер с вершины Эйфелевой башни и бросила под Триумфальной аркой. Вивиди и ее сообщникам удалось создать иллюзию, что это чудовищное происшествие действительно имело место. Но когда они сообщили об этом в Сюрете, там отказались от каких-либо действий. Полицейские только улыбнулись и пожали плечами. Казалось, Вивиди сама ничего не решала, а делала лишь то, что велели ее сообщники. Инспектор Джибо решил, что в этой истории, возможно, замешаны наркотики.

Поздним вечером четвертого дня атмосфера в Риме была совершенно спокойной. Но это затишье предвещало бурю. Все же Вивиди настояла на том, чтобы пойти прогуляться с Максом. Она была одета в легкое платье из белого шелка, на голове красовалась белая шапочка. Шелк был единственной тканью, которую могло выдержать ее хрупкое тело. Специальный макияж скрывал черные пятна на ее лице. Она укрепила силы, понюхав бренди. Теперь она только так могла поглощать жидкость. Макс очень нервничал — он боялся, что прохожие смогут увидеть ее насквозь. Вивиди, наоборот, была очень спокойна. Она размышляла над тем, что принесет ей эта ночь. Может ли человек, который постепенно увядает, умереть дважды? Как поступает дьявол со своими жертвами?..

Когда они проходили через детский парк, подул сильный ветер. Вивиди тихо простонала. Она ощущала все большую слабость. Наконец порыв ветра вырвал ее из объятий Макса и понес вниз по тропинке. Время от времени она воспаряла над землей, как листочек. Дети закричали, указывая на нее пальцами. Порыв ветра снова подхватил ее, закружил и унес в никуда. Вивиди исчезла.

После этого все разбежались кто куда. Семеро ребятишек клялись, что видели деву Марию. А четверо уверяли, что это было привидение кинозвезды Вивиди Шеер. В итоге от актрисы ничего не осталось, кроме отделанных парчой свинцовых туфель.

Макс Расс вернулся в отель и рассказал о случившемся. Однако он очень удивился, заметив, что новость не улучшила нервного состояния аудитории.

После небольшой паузы мисс Брикер спросила:

— Маури, как ты думаешь, что случилось с теми гусарами?

— Даже не могу себе представить, — ответил Маури.

— Послушайте, перестаньте хихикать, — вмешался Макс. — Вы только подумайте — какой это успех для «Невесты Бога»! Все эти истории — совсем не скандальные, и в то же время — это прекрасная реклама. Цена фильма подымется до сорока миллионов! Эй, проснитесь! Я знаю, мы многое пережили, но теперь все позади.

Маури Джендер и мисс Брикер склонили головы. Доктор Руманеску подозвал Макса к окну. Он посмотрел на свои часы.

— Осталось всего три минуты до заката.

Потом указал на небо:

— Видишь ту большую черную тучу, которая приближается к нам?

— Ты имеешь в виду тучу, похожую на голову волка?

— Да, — кивнул доктор Руманеску. — Только для нас это вовсе не туча, — отрешенно добавил он и снова принялся читать.

The Casket-Demon

Перевод Дж. Мариконды.

Фриц Лейбер

ПОЛНОЧЬ В ЗЕРКАЛЬНОМ МИРЕ

Большие настенные часы внизу начали бить полночь. Джайлз Нефандор посмотрел в одно из двух больших зеркал, между которыми всякий раз проходил, отправляясь на свой еженощный обход. Он осматривал свой дом с регулярностью часового механизма, начиная с телескопов на крыше и заканчивая фортепиано и шахматными досками в гостиной.

Отражение в зеркале заставило его остановиться и, прищурившись, внимательно всмотреться.

Он стоял на средней лестничной площадке. Сильный порыв ветра, влетевший в решетчатые окна с разбитыми ромбовидными стеклами, расшатал огромную с железной отделкой люстру, на которой горели электрические лампочки. Она раскачивалась, как маятник больших настенных часов, неутомимо тикавших внизу. Джайлз стоял, охваченный страхом, и пристально всматривался в зеркальное отражение. Он сознавал, что надвигается опасность.

В зеркале Джайлз видел не одно свое отражение, а множество. Каждое из них было намного меньше и тускнее первого. В каждом, кроме восьмого, виднелось во мраке его темное худое лицо или, по крайней мере, его очертания. Глаза Джайлза пристально смотрели из-под прилизанных черных коротко подстриженных волос.

Но в восьмом отражении волосы его выглядели растрепанными, а лицо свинцово-зеленым, с широко открытым ртом и круглыми от ужаса глазами.

В восьмом отражении Джайлз увидел позади себя какую-то черную фигуру. Украшенная черной лентой рука вытянулась и мягко легла на отраженные в зеркале плечи. Джайлз мог видеть только часть этой фигуры, ибо большая ее половина была спрятана за позолоченной рамой зеркала.

Выражение страха на его лице было неподдельным. Джайлз двумя руками схватился за горло. Тут же все отражения, кроме восьмого, повторили этот жест.

Одиннадцатый удар пробил как-то особенно. Сильный порыв ветра отшатнул люстру поближе к Джайлзу. И прежде, чем Нефандор узнал этот знакомый предмет, он съежился и отскочил в сторону от легкого прикосновения канделябра. Джайлз был высоким мужчиной, и люстра должна была бы висеть выше и не задевать его. Джайлзу давным-давно следовало бы отремонтировать и разбитое окно, но он никак не мог найти хорошего стекольщика.

Пробило двенадцать.

Когда он снова посмотрел в зеркало, черная фигура позади него изчезла. Теперь восьмое отражение выглядело таким же, как и все остальные. Все они были одинаковы, даже самое отдаленное, едва заметное в зеркальном мраке. Хотя черной фигуры не стало, Джайлз продолжал пристально всматриваться в зеркало, пока его взгляд полностью не затуманился.

Выбрав момент, когда люстра отклонилась в другую сторону, он спустился вниз, сел за фортепиано и начал играть прелюдии и сонаты Скрябина. Затем долго раздумывал над шахматными комбинациями из последнего турнира, пока не утомился. Тогда он отправился спать.

Время от времени Джайлз вспоминал то, что увидел в зеркале. И с каждой минутой все больше убеждался, что восьмое отражение было простым оптическим обманом. К тому моменту, когда он увидел черную фигуру, его глаза были слишком утомлены, потому что перед этим он долго смотрел на звезды. Должно быть, это было отражение его одежды или бегающих теней расшатанной люстры. Дефекты в зеркале могли бы хорошо объяснить тот факт, что эти странные вещи появились только в восьмом отражении. А причиной странного выражения его лица в зеркале могло быть тусклое пятно на серебряном покрытии. Зеркало, как и весь этот огромный дом, как и сам он, начинало стареть.

Джайлз проснулся, когда первые звездочки, мерцающие на фоне темно-синего неба, оповестили о рассвете. Это был персональный рассвет Джайлза. Он почти забыл о том, что случилось ночью. Он поднялся наверх, надел кроссовки, длинное пальто с капюшоном и отправился на свою одинокую прогулку. Потом Джайлз открыл крышки телескопов и погрузился в любимое занятие: наблюдение за звездами. Он видел на небе не только кометы, а и спутники Земли, медленно движущиеся от зенита к горизонту.

Наконец-то Джайлз разрешил свои сомнения относительно созвеадия Большого Пса. Теперь он был почти уверен, что видит бледный глаз, приближающийся сквозь туманность…

Он закрыл крышки телескопов, спрятал инструменты и вошел в дом. Как обычно, Джайлз стал опускаться вниз. Он остановился на лестничной площадке между двумя зеркалами в тот же момент, с точностью до секунд, что и ночью. Ветра не было, и черная люстра с ее асимметрично расположенными лампочками недвижно висела на длинной цепи. Не было никаких кружащихся теней. Но все остальное выглядело таким же, как и в ту ночь.

Когда часы пробили двенадцать, Джайлз увидел в зеркале то же, что и вчера: худое бледное, охваченное ужасом лицо Нефандора и руку с черной ленточкой на его плече, будто намеревавшуюся арестовать его. Черная фигура, как и в прошлый раз, виднелась из-за золотой рамы зеркала, но сейчас она выступала чуть больше. И еще: теперь эта картина предстала глазам Джайлза не в восьмом, а в седьмом отражении.

С двенадцатым ударом странное видение исчезло. На этот раз Джайлз серьезно задумался над происходящим. Он начал искать объяснение.

Джайлз подумал, что, скорее, это были галлюцинации, нежели оптический обман.

На этот раз неуловимая недоброжелательность худой черной фигуры подействовала на Джайлза гораздо сильнее, чем в первый. Он столкнулся лицом к лицу с сатаной, который, казалось, мог наброситься на него, дать волю кулакам, исцарапать. Но черное привидение, мерцавшее в зазеркальных глубинах, за стеклами, таило в себе хитрость и какие-то отвратительные помыслы, что подтверждалось перемещением фигуры из восьмого отражения в седьмое. В этой истории безусловно был замешан некто, кто ненавидел Джайлза Нефандора со страшной силой.

В эту ночь он не играл Скрябина, а сидел над шахматными комбинациями. Джайлз решил подождать еще сутки. И если черная фигура снова появится, он должен будет тщательно все проанализировать и предпринять правильные шаги.

Размышляя, он пытался отыскать в своей памяти людей, которых он, быть может, когда-то обидел и которые теперь хотят отомстить. Но как ни старался, так и не смог найти подходящего кандидата на звание «Заклятого Врага и Ненавистника Джайлза Нефандора». Джайлз был очень добрым человеком, унаследовавшим к тому же достаточно большое состояние. Поэтому конфликты на почве денег с кем-либо исключались. В свое время он был женат, имел двоиж детей, а потом жена бросила его, выйдя замуж по расчету, а дети находились далеко. Почти все свои сбережения Джайлз тратил на себя, на содержание обветшалого старого дома, а также на свои увлечения астрологией, музыкой и шахматами.

Профессиональные конкуренты? Но Джайлз уже давно не принимал участия в шахматных турнирах, ограничившись игрой по переписке. Не выступал он уже и с сольными фортепианными концертами. Да и в астрономические журналы писал все реже и реже, а его наблюдения не вызывали научных споров.

Женщины? После развода Джайлз надеялся, что свобода поможет ему завязать новые знакомства, но привычка к постоянному одиночеству оказалась сильнее, и он оставил даже попытки найти себе кого-то. Быть может, он просто боялся поражения?

Правда — Джайлз никому не сделал ничего плохого. Почему же кто-то должен ненавидеть и преследовать его через зеркала?

Джайлз задавал себе эти бесполезные вопросы, внимательно изучая комбинацию на шахматной доске: черная королева безжалостно преследовала белого короля.

…В следующую ночь Джайлз тщательно рассчитал время, когда ему следовало опуститься с крыши. Правда, он положился на точность часов, находящихся на чердаке, так что, когда он подошел к зеркалам на лестничной площадке, внизу пробило уже пять ударов. На этот раз Джайлз увидел свое лицо — охваченное ужасом, с зеленоватым оттенком — в шестом отражении, как и предполагал. Присутствовала и худая черная фигура с протянутой рукой. Но теперь он заметил, что ее лицо скрыто маской. Джайлз не мог различить его черты. Впрочем, он увидел легкое мерцание в области лица. Оно очень походило на бледный глаз, которым было окутано созвездие Большого Пса…

В эту ночь он полностью изменил своим привычкам. Вместо того, чтобы подойти к фортепиано или шахматной доске, Джайлз просто решил отдохнуть. Он пролежал с закрытыми глазами, размышляя над загадочными отражениями, всю ночь и утро.

За это время Джайлз сделал несколько интересных открытий. Оказывается, он и раньше замечал эти странные отражения, но они просто забавляли его. Он никогда не думал о них всерьез, воспринимая лишь как достаточно занимательное явление, предмет, так сказать, науки о зрительных восприятиях в миниатюре.

Итак, когда стоишь между двумя почти параллельно размещенными зеркалами и смотришь в одно из них, то сначала видишь прямое отражение своего лица, затем отражение затылка в зеркале сзади. При этом едва различаешь второе отражение лица, точнее — лишь очертание щек и волос — и второе отражение затылка. И так далее.

Это означало, что восьмое отражение, увиденное Джайлзом в первую ночь, на самом деле было пятнадцатым. Насколько Нефандор помнил, он считал только отраженные лица. О, мир зеркал! Он очарователен!

Тот факт, что отражение головы в зеркале становилось все меньше и меньше, заинтересовал его. Он измерил расстояние между двумя зеркалами на лестничной площадке — почти 8 футов. Нефандор вычислил, что восьмое отражение было расположено на растоянии 116 футов. Казалось, оно смотрело на него из маленького чердачного окошечка в противоположном доме. Он уже готов был подняться на крышу и с помощью бинокля поискать это окно. Но ведь то были его собственные отражения…

Было очень забавно размышлять над тем, что могли бы совершить все его отражения, соединив усилия. С их помощью, например, Джайлз Нефандор мог стать пианистом с мировым именем, самым известным астрономом и шахматистом высшего класса. Эта мысль пробудила его почти уже угасшие мечты и заставила позабыть об опасности, которую представляла собой черная фигура.

Джайлзу от мечтаний следовало обратиться к реальности, что он и сделал весьма неохотно. Он убедился, что на практике мог видеть намного больше отражений, чем теоретически. Он обнаружил, что при хорошем освещении, если заменить все сгоревшие лампочки в люстре, сумел бы различить, по крайней мере, девять или десять отражений своего лица. Последующие же уменьшались, делаясь едва заметными в зеркале, с каким-то пепельным оттенком.

Подводя итоги, он убедился, что было бы очень трудно установить точное количество отражений: одно или два могли затеряться или он просто мог сбиться со счета.

Почему же он был так уверен в первую ночь, что именно в восьмом Отражении видит эти неприятные изменения, и соответственно в седьмом и шестом — в две последующие ночи. Он решил, что это было игрой его воображения и, следовательно — неверно. В следующую ночь он понаблюдает более внимательно.

Он также открыл для себя, что, хотя мог сосчитать только десять отражений своего лица, различимы были еще 13 или 14 отражений яркой точки света возле его щеки. Эти точечки казались ужасно похожими на звезды в телескопе. Очень странно!

Джайлз задался целью насчитать еще больше таких отражений. Для этого он принес свой самый лучший бинокль, вверху с правой стороны его установил маленький кусочек свечи, используя ее как источник света, и посмотрел в зеркало. Как он и предполагал, это не помогло: самые отдаленные точки света исчезли вообще.

Джайлз решил уже было продолжить опыт с помощью перископа, но почувствовал себя слишком уставшим. Был уже полдень, и Джайлзу давно пора было спать. Он был в прекрасном расположении духа. Впервые за многие годы он открыл новую теорию, заинтересовавшую его. Хотя рефлектология и не похожа на астрономию, музыку и шахматы, все равно это была небольшая, изящная научная загадка. И мир зеркал также был очарователен. Джайлз с волнением думал о будущем. Интересно, что он увидит в зеркале в следующий раз? Только бы феномен вообще не исчез…

…В следующую ночь, за несколько секунд до того, как часы начали бить двенадцать, Джайлз уже стоял на лестничной площадке между зеркалами. Он боялся, что ранний приход помешает таинственному явлению, но как только раздался первый удар, изменилось пятое отражение. Черная фигура находилась теперь на расстоянии 70 футов, как он и предполагал, и, таким образом, стала значительно больше. Его лицо в пятом отражении было бледным, как всегда, хотя ему показалось, что выражение его изменилось.

Джайлз не мог различить черты лица черной фигуры, так как оно было прикрыто вуалью. Тоненькая рука на его плече была одета в перчатку. Внезапно он понял, что перед ним — женская фигура, хотя ростом она была с Джайлза.

Страх пробежал по его жилам. Как и в предыдущую ночь, ему захотелось ударить фигуру, чтобы убедиться в ее призрачности и нереальности, — попросту разбить зеркало. Но окажется ли это эффективным на расстоянии в 70 футов? Неужели, если он разобьет одно стекло перед собой, разобьются все девять и черная фигура сойдет из зеркального мира к нему? Во всяком случае, она будет с ним еще 5 ночей.

А может, когда он разобьет стекло, исчезнет этот наводящий ужас и в то же время очаровательный феномен? Но разве этого он хотел?

В конечном итоге, решил Джайлз, он всегда бежал от женщин. Может, Черная Леди — это обобщенный образ, символизирующий весь женский пол, и явилась она, чтобы отомстить за его слабый характер? Может, ее черная одежда специально приготовлена для него? О, человеческая самовлюбленность, мы всегда думаем, что другие ненавидят нас!

Размышляя таким образом, он вдруг обнаружил, что забыл об еще одной женщине. Когда в следующую ночь часы пробили полночь и женская фигура исчезла, Джайлз вслух произнес имя: Нина Фасинера.

Его память тут же воссоздала их первую встречу. Это случилось десять лет назад, ровно за шесть лет до развода. Мисс Фасинера была высокой худощавой брюнеткой с немного выпуклыми глазами и тонкими подвижными губами, которые она постоянно облизывала кончиком языка. Черты ее лица были слегка заостренными, голос хриплым, а речь очень быстрой. Она двигалась с изяществом пантеры, и при этом легко можно было расслышать шелест ее шелковистого платья.

Нина Фасинера пришла к нему за советом, ибо решила заниматься музыкой. Она сказала, что была актрисой, но Джайлз сделал вывод, что в последние годы она работала слишком мало. Очень скоро он определил ее возраст. Она была не младше его. Ей уже приходилось красить волосы. Некогда упругая, гладкая кожа лица теперь покрылась морщинами. Знания музыки были элементарными. И снялась она лишь несколько раз за летний сезон на Бродвее.

Вскоре выяснилось что ее больше интересует сам Джайлз, нежели его советы. Она уже была готова на любовное свидание — либо после обеда в каком-нибудь ресторанчике либо тотчас же, здесь, в его доме.

Джайлз вдруг вспомнил, что она носила темно-зеленые перчатки с желтой окантовкой. Они были того же цвета, что и ее платье.

Нина приворожила его, но ее жадность, беззаботность и безрассудность пугали и настораживали Джайлза. Иногда ему казалось, что она принимает наркотики.

В итоге Нефандор вежливо, но как-то холодно и твердо стал отвергать ее попытки сделаться любовницей и в конце концов указал ей на дверь. На следующий день Джайлз прочитал в газете, что Нина покончила жизнь самоубийством. Он постарался забыть этот случай, так как чувствовал себя виновным. Вина его заключалась не в том, что он отказал ей, а в том, что ее жребий отвергнутой женщины он возложил на судьбу.

Джайлз был уверен, что забыл еще о чем-то, связанном со смертью Нины Фасинера. Он спустился на лестничную площадку и помчался по ступенькам вниз. Он вспомнил, что когда-то вырвал статью об ее смерти из дешевой газетки, и теперь провел всю ночь, листая подшивки газет. Он нашел ее, когда уже начало светать. Это была маленькая вырезка, пожелтевшая от времени, с неровными краями. Она оказалась в одном из сборников Шопена.

«Бывшая бродвейская актриса

переоделась для своих же похорон.

Как сообщил лейтенант полиции Бен Дэвид, прошлой ночью очаровательная Нина Фасинера. которая три года назад играла на Бродвее, повесилась в комнате, которую снимала на Вейвери Плейс.

В ее комнате на туалетном столике был найден кошелек с 87 центами. Она не оставила ни дневника, ни записки. Но полиция продолжает поиски. Как сообщила домовладелица Эльвира Винтере, которая обнаружила тело в три часа ночи, причиной самоубийства был упадок духа.

— Нина Фасинера была очаровательным жильцом и очень красивой леди, сказала миссис Винтере. — Но в последнее время она казалась какой-то неспокойной и несчастливой. Я даже разрешила ей пять недель жить в долг. А кто теперь заплатит?

39-летняя Нина Фасинера была одета в черное шелковое вечернее платье, включая вуаль и длинные перчатки. Она опустила шторы и зажгла все лампочки. Именно этот ослепительный свет заставил миссис Винтере заглянуть в ее комнату. Домовладелица сначала постучала в дверь, но так как ответа не последовало, она воспользовалась дубликатом ключа.

В маленькой комнате с высоким потолком тело мисс Фасинера висело на бельевой веревке. Стул был перевернут. Позже лейтенант Дэвид обнаружил следы от ее острых каблуков на сиденьи стула. А врач Леонардо Белстром определил, что она была уже мертва четыре часа, когда он обследовал ее тело в 4 часа ночи.

Миссис Винтере сказала:

— Она висела между двумя зеркалами. Одно — это высокое зеркало стенного шкафа, а другое — зеркало ее туалетного столика. Я видела ее в обоих. Когда я дотронулась до нее, мисс Фасинера была уже холодной. А тот ослепительный свет! Это было ужасно, но как в театре».

Джайлз Нефандор дочитал газетную вырезку. Он покачал головой и нахмурил брови. Затем достал карту города и измерил расстояние между комнатой, которую снимала мисс Фасинера, и его домом. После этого с помощью масштаба на карте он перевел эти измерения в мили.

Джайлз сосчитал, сколько времени прошло со дня смерти Нины Фасинера: 10 лет и 101 день. Как утверждала миссис Винтере, расстояние между двумя зеркалами в комнате Нины составляло 8 футов. Точно такое же расстояние было между зеркалами на лестничной площадке его дома. Если бы она проникла в мир зеркал в момент своей смерти и начала двигаться к его дому, как передвигалась за последние 5 ночей из одного отражения в другое, то за 10 лет и 101 день Нина прошла бы 60.058 футов, т. е. одиннадцать с половиной миль.

Джайлз долго ломал голову над тем, почему человек за 24 часа проходит такое маленькое расстояние в зеркальном мире. Это должно зависеть от расстояния между двумя зеркалами отправления и двумя зеркалами прибытия.

Согласно теории Джайлза, в каждом отражении должна находиться только одна дверь, и он должен был найти ее. А найти нужную дверь в зеркальном лабиринте за 24 часа — задание нелегкое. Джайлз также задумался над тем, почему именно он был выбран для таких визитов? И почему среди всех женщин именно у Нины Фасинера достало сил и желания блуждать в этом зеркальном лабиринте на протяжении десяти лет? Причиной тому должна быть та мимолетная встреча. Но могла ли возникнуть любовь за столь краткое время? Или это зарождалась ненависть? Разве Нина Фасинера знала о зеркальном мире, когда повесилась? Джайлз припомнил, как однажды она, пытаясь завоевать его расположение, сказала, что была ведьмой. Она должна была заметить два зеркала на лестничной площадке в его доме и сравнить их с зеркалами в своей комнате.

В следующую ночь Джайлз увидел черную фигуру в третьем отражении. Он сразу же узнал приятное худощавое лицо Нины, которое скрывалось под вуалью. Теперь он ломал голову над тем, как мог не узнать ее раньше. Он как-то беспокойно посмотрел на ее тоненькие колени в черных чулках, затем бросил взгляд на ее лицо. Нина смотрела на него серьезно, с какой-то призрачной улыбкой.

К этому времени его собственное отражение стало почти невидимым. Да он и не замечал уже своего отражения. Глаза его пристально смотрели на Нину Фасинера. Одиночество прожитых лет потрясло его. Теперь он осознал, как безнадежно надеялся все это время на то, что кто-нибудь найдет его.

Часы продолжали отбивать навсегда уходящее время. Только теперь он понял, что любил Нину. Джайлз полюбил ее со времени той мимолетной встречи. Поэтому он никогда не покидал этот старый дом, будто ожидая ее прихода. Теперь она была в том же платье, что и тогда, только цвет был немного другим, и тогда не было вуали. Если бы она сейчас зашевелилась, он бы услышал слабый шелест ее платья. Если бы она улыбнулась более уверенно…

Пробило двенадцать. Впервые за все это время он почувствовал боль утраты, когда исчезла ее фигура…

…Три последующих ночи Джайлз Нефандор был счастлив и весел. Он играл своих самых любимых композиторов: Бетховена, Моцарта, Шопена, Скрябина, Доменико Скарлатти. Он размышлял над классическими шахматными комбинациями Нимцовича, Алехина, Ласкера, Штеиница. Джайлз наблюдал за своими любимыми астрономическими объектами: созвездием Рака, Плеядами, туманностью Ориона. Он даже открыл несколько новых созвездий.

Иногда его мысли блуждали по коридорам зеркального лабиринта, по этой загадочной Вселенной; по бесконечным комнатам и залам с прозрачными потолками. Однако Джайлз следил за потоком своих мыслей: реальность, проверенная на опыте, предпочтительней иллюзий и воображения.

Но он всегда будет думать о Нине и их странных взаимоотношениях: два атома встретились среди триллионов таких же атомов во Вселенной. Неужели, чтобы возникла любовь, нужно 10 лет? Или наоборот — всего-навсего 10 секунд? И то, и другое.

Иногда Джайлза охватывали сомнения и страх. Нина могла быть воплощением ненависти, воплощением черного паука в зеркальной сети. Конечно, она была загадкой для него, хотя он думал, что прекрасно ее знает. У Джайлза появились признаки душевного расстройства.

Три последующих ночи Джайлз одевался с особой тщательностью: черный вычищенный костюм, белоснежная рубашка, аккуратно повязанный узкий черный галстук. Ему было приятно, что цвет его костюма совпадал с цветом платья Нины.

В следующую ночь две фигуры появились в первом отражении. Он видел свое лицо на расстоянии четырех футов. Джайлз улыбался, и выражение ужаса совсем исчезло. Рука в черной перчатке лежала на его плече. Черные пальцы слегка дотрагивались до белого воротника рубашки.

…В следующую ночь поднялся сильный ветер, хотя на небе не было ни единой тучки. Звезды мерцали как-то особенно в его телескопе. Казалось, ветер все усиливался. Джайлз давно уже не помнил такого сильного ветра. К одиннадцати часам он согнал Нефандора с крыши. Несмотря на все усиливающийся ветер, Джайлз не запер дверь, которая вела на крышу.

Какое-то ужасное волнение охватило Джайлза, но это был не страх. Он ощущал, что вот-вот выпрыгнет в воздушное Пространство, и ветер унесет его в космос…

Наконец, Джайлз вошел в дом. Он весь дрожал от холода. Снимая пальто, он вдруг услышал какой-то треск и грохот внизу.

Джайлз начал спускаться по темным ступенькам. Шум становился все громче. Он подумал, что большая люстра, должно быть, расшаталась настолько, что стала задевать решетчатые окна.

Джайлз спускался, держась за стенку. Он пытался избежать удара расшатанной люстры. Его пальцы дотронулись до какой-то абсолютно гладкой поверхности. Это было стекло. Вдруг он услышал хриплое дыхание и шелест шелка. Тоненькие руки обняли его, и женское тело прижалось к нему. Холодные губы встретились с его губами. Джайлз ощущал в своих руках гладкость шелка.

Повсюду царила полная темнота. Часы били двенадцать. Рука нежно двигалась по его спине, пальцы едва касались шеи. Пробил последний удар. Пальцы начали сжиматься со страшной силой и схватили его за воротник. Другая рука начала затягивать галстук. Какая-то чудовищная боль пронзила голову и полностью поглотила Джайлза.

* * *

Через четыре дня полицейский, проезжая ночью мимо дома Джайлза Нефандора, с помощью фар обнаружил мертвое тело. Оно висело на люстре, над лестничной площадкой. Полиция получила сигнал от некоего шахматиста, который вел с Джайлзом игру по переписке. Обнаружив, что прошло уже десять дней, как он не получал ответа, шахматист заявил в полицию.

Полицейский доложил о состоянии тела: оно было зацеплено воротником и галстуком за железные крючки люстры.

Но он не занес в протокол то, что увидел в зеркале на лестничной площадке, когда на его наручных часах было двенадцать: множество отражений его собственного потрясенного лица, а в четвертом отражении — еще две фигуры.

Они держались за руки и смотрели на него, ехидно улыбаясь. Одна из них была фигурой Джайлза Нефандора. Он выглядел намного моложе обычного. Другая — фигура женщины в черном. Верхняя часть ее лица была закрыта вуалью.

Midnight in the Mirror World

Перевод А. Мариконды.

* * *

Фриц Лейбер

Зеленое тысячелетие. Рассказы

Избранное в 3 томах. Том 3

Художники: Е. Васильев, С. Позняк, А. Кальченко

Киев: ПТОО "А.С.К."

1993

Примечания

1

Особняк, выстроенный на крыше небоскреба. (Здесь и далее прим. переводчика).

2

Сосуд для хранения внутренностей бальзамированного покойника в Древнем Египте.

3

Ломать с силой, разламывать с треском, на щепки; крушить (укр.)

4

«Дом на краю» — название виллы.

5

От латинского suggestio — внушение, намек.

6

В греческой мифологии богиня Фригийского происхождения, владычица гор, лесов и зверей. Ритуалы в ее честь часто заканчивались кровавыми оргиями.

7

В египетской мифологии богиня радости и веселья. Изображали в виде женщины с головой кошки.

8

Созвездие. В греческой мифологии Пасифая — супруга критского царя Миноса, которой бог Посейдон внушил противоестественную любовь к быку в наказание за то, что ее муж не выполнил данного ему обещания.

9

Торжественный бальный танец, распространенный в Европе в XVI в.

10

Члены тайных (преимущественно религиозно-мистических) обществ, существовавших в Германии, России, Нидерландах и некоторых других странах.

11

Трупное окоченение (лат.)

12

В готической скульптуре — рыльце водосточной трубы в виде фантастической фигуры.

13

Место публичной казни в Лондоне, существовавшее в течение 600 лет до 1783 г

14

Марка английского легкового автомобиля.

15

Здесь — работник театра (кинотеатра), проверяющий билеты и указывающий места в зрительном зале.

Content

Лейбер Фриц Зеленое тысячелетие. Рассказы

Фриц Лейбер Зеленое тысячелетие. Рассказы Избранное в трех томах. Том 3

Фриц Лейбер ЗЕЛЕНОЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Рассказы

Фриц Лейбер НЕМНОГО МИРА ТЬМЫ

I

II

III

IV

Фриц Лейбер СТОЛ, ПОЛНЫЙ ДЕВЧОНОК

Фриц Лейбер ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ДРУЖИЛ С ЭЛЕКТРИЧЕСТВОМ

Фриц Лейбер МЕРТВЕЦ

Фриц Лейбер ВЛАСТЬ КУКОЛ

1. Завязка сюжета?

2. Странные действия

3. Панч и Джуди

4. Темное наследие

Фриц Лейбер ШИЗОФРЕНИК ДЖИММИ

Фриц Лейбер ЧЕРНЫЙ ГОНДОЛЬЕР

Фриц Лейбер "Я ИЩУ ДЖЕФА"

Фриц Лейбер ДЬЯВОЛ ИЗ ШКАТУЛКИ

Фриц Лейбер ПОЛНОЧЬ В ЗЕРКАЛЬНОМ МИРЕ

* * *

Примечания