Ричард Флэнаган

Желание

Посвящается Кевину Перкинсу

Видите ли-с: рассудок, господа, есть вещь хорошая, это бесспорно, но рассудок есть только рассудок и удовлетворяет только рассудочной способности человека, а хотенье есть проявление всей жизни, то есть всей человеческой жизни…

Федор Достоевский

Несть числа желаниям человеческим.

Екклесиаст

1

Richard Flanagan

Wanting

Copyright © 2008, Richard Flanagan. All rights reserved

Перевод с английского С. Чулковой

Художественное оформление А. Саукова

Разработка серии: К. А. Терина

Иллюстрация на обложке: Hulton Archive / Gettyimages.ru

Глава 1

Как это часто бывает с войнами, и эта закончилась неожиданно.

Человек, мало кому интересный, в недавнем времени плотник, а сегодня – скромный, но ретивый пресвитерианский проповедник, без оружия, в сопровождении «одомашненных» туземцев проследовал в глубь дикого острова и привел оттуда еще одну колоритную группу дикарей. В этих несчастных, грязных темнокожих людях уже не было прежнего неистовства. Многие страдали чахоткой. Как объяснил проповедник, это все, что осталось от свирепых племен Земли Ван-Димена[1], которые долго и жестоко сражались против белых. Странно, что кто-то из них вообще выжил.

Те, кто видел их впервые, удивлялись, как эта несчастная кучка аборигенов умудрилась противостоять мощи целой империи, сея ужас среди тех, кто пытался их искоренить. Неизвестно каким образом проповеднику удалось уговорить туземцев сняться с места, но с невероятным смирением, хоть и с грустью по утерянной родине, они грузились маленькими партиями на небольшие корабли, которые отвозили их на далекий остров посреди океана, в сотнях миль между Землей Ван-Димена и австралийским континентом. Прибыв на остров, проповедник вошел в официальную должность хранителя с годовым окладом пятьсот фунтов и, получив в помощь туземца-катехизатора и небольшой гарнизон солдат, начал приобщать своих темнокожих подопечных к английской цивилизации.

Он уже делал некоторые успехи на этом поприще, которые и старался закрепить. Действительно, разве эти люди не стоят того, чтобы разбиться ради них в лепешку? Ведь они даже получили представление о Боге и об Иисусе. А с какой готовностью они отвечают на вопросы учителя-катехизатора, как вдохновенно распевают религиозные гимны! Раз в неделю их водили на местный рынок, где они оживленно торговались, обменивая шкуры животных и ожерелья на табак и бусы из стекляшек. Жизнь в поселении можно было бы считать удовлетворительной, если бы каждый день кто-то из них не умирал.

Хранитель был в замешательстве: он пытался отучить их питаться ягодами, растениями, моллюсками и дичью, предлагая взамен муку, сахар и чай, и все же здоровье их становилось несравнимо хуже прежнего. Он научил их спать под английскими одеялами, они больше не ходили полуголыми и вшивыми, потому что он одел их в теплую английскую одежду, но все равно они продолжали кашлять, харкать кровью и умирать. И чем больше их умирало, тем сильнее хотели выжившие скинуть английскую одежду, отказаться от английской еды и покинуть новые английские дома (которые в их представлении были захвачены дьяволом), – чтобы вернуться к тому времяпрепровождению, в котором находили удовольствие. Ведь днем они привыкли охотиться, а ночью – разжигать костры под открытым небом.

Шел год 1839-й. В этот год был сделан первый фотографический снимок, Абд аль-Кадир[2] объявил джихад французским оккупантам, и после публикации Чарльзом Диккенсом «Оливера Твиста» его звезда взошла еще выше. Между тем Хранитель терялся в догадках. Он только что внес в журнал очередную запись о вскрытии и собирался вернуться к написанию лекции о легочных заболеваниях.

Глава 2

Когда из дома Диккенсов прибежала служанка и сообщила о смерти ребенка, Джон Форстер не растерялся, ибо растерянность – признак слабого характера, а уж он-то, Форстер, никогда не терял присутствия духа. Полный, с лицом как у мастифа, с животом как у гусака, Форстер был во всем тяжеловесен – в своих разумных суждениях, воззрениях на мораль и даже в манере говорить. Форстер для Диккенса являл земное притяжение, когда сам он был «воздухоплавателем». Хотя он и подтрунивал над своим секретарем, Диккенс был искренне привязан к Форстеру, который оказался надежен в делах и всегда мог дать умный совет.

Форстер был горд, что на него во всем полагались, и поэтому сегодня решил подождать с печальной новостью, пока Диккенс не закончит свою речь. Хотя в связи с последними событиями он неоднократно пытался отговорить патрона от выступления во Всеобщем театральном фонде, Диккенс стоял на своем. Бог мой, да еще сегодня утром на Девоншир-террас он буквально умолял его все отменить.

– Я не могу, я обещал, – ответил тогда писатель. Диккенс как раз играл в саду с младшими детьми. Он подхватил на руки свое последнее, девятое дитя, малышку Дору, поднял ее над собой, радостно улыбаясь, глядя, как она молотит по воздуху ручонками, словно маленький барабанщик. – Нет, я определенно не могу отказать. Нам это нужно.

Форстеру хотелось возразить, но он сдержался. Надо же – «нам это нужно». Он знал, что иногда Диккенс считает себя скорее актером, чем писателем. Чушь, конечно, но человека не переделаешь. Диккенс обожал театр. Он любил весь этот выдуманный мир, когда мановением руки можно заставить светила двигаться по выдуманному небу как тебе хочется, но помимо прочего Диккенс считал себя частью актерского братства и много делал для благотворительности – именно ей и была посвящена его сегодняшняя речь в фонде. Диккенс всегда тянулся к простым людям – это одновременно беспокоило и восхищало Форстера.

– Правда, хорошенькая, что скажешь? – произнес писатель, прижав к себе малышку. – Ох, кажется у нас сегодня температурка, да, моя девочка? – И он поцеловал Дору в лобик. – Ну ничего, зато мы ее развеселили.

«И вот прошло несколько часов, и он говорит свою речь и блистает, – подумал Форстер. – Собралась толпа народу, все слушают в восхищении, а уж Диккенс, если заведет свои трели, тут любое сердце дрогнет».

– В нашем фонде, – вещал Диккенс, – не существует такого понятия, как исключительность. Все актеры равны, будь ты Гамлет или Бенедикт, призрак или бандит, или даже простой воин королевской армии. Чтобы сыграть свою роль, актер отрывается от собственной жизни, в которой есть и болезни, и страдания, и, увы, смерть… Между тем…

Раздались робкие аплодисменты, но они быстро стихли, потому что все знали, что две недели назад у Диккенса умер отец. Как он сам рассказал Форстеру, операция по удалению камней из желчного пузыря оказалась неудачной, и старик умер «с распоротым животом в луже собственной крови».

– Между тем, – продолжил речь Диккенс, – нам приходится заглушать собственные чувства, скрывать боль сердца, чтобы отважно выполнить актерский долг.

После выступления Форстер отвел патрона в сторонку.

– Боюсь, что… – робко начал он. – Одним словом… – Это уже было больше, чем одно слово, но Форстер по-прежнему не находил в себе сил произнести главное.

– Да что такое? – спросил Диккенс, смотря куда-то в толпу через плечо Форстера. Он перевел счастливый горящий взгляд на секретаря:

– Да говори же наконец, мой дорогой братец мастодонт.

Диккенс все еще был настроен на радостный лад, отпуская шуточки, он все еще был возбужден успехом, и тем труднее казалась задача, которую Форстер должен был выполнить.

– Малышка Дора… – нерешительно произнес он. Губы его дрогнули, не в силах закончить предложение.

– Дора? И что же?

– Я… – Форстеру хотелось так много сказать Диккенсу, но он не мог найти правильных слов. – Чарльз, мне очень жаль… – Форстер уже корил себя за поспешность, потому что все это было неправильно, стоило изложить как-то по-другому. Он всплеснул рукой – его обычный жест, когда нужно что-то доказать, но сейчас доказывать было нечего. Форстер грузно привалился боком к стене – даже его огромность казалась ему сейчас неуместной.

– Короче, у нее начались судороги, и… – наконец выдавил он.

– Когда? – спросил Диккенс.

– Три часа назад. Сразу после нашего отъезда.

Шел год 1851-й. Великая лондонская выставка[3], проходившая в стеклянном павильоне, явила собой торжество человеческого разума. Но писатель Дуглас Джерролд высмеял и саму выставку, и Хрустальный дворец. Тогда же в Нью-Йорке вышел роман[4] о том, как был обнаружен наконец легендарный белый кит. Книга потерпела неудачу. В это же самое время в сером и гремящем порту города Стромнесс, Оркнейские острова, леди Джейн Франклин провожала в белое ледяное никуда вторую из череды многих неудачных экспедиций, пытавшихся обнаружить еще одну «легенду» – ее пропавшего мужа.

Глава 3

Маленькая девочка что есть мочи неслась через заросли травы валлаби[5] почти с нее ростом. Ей доставляло радость чувствовать, как обвивают ее лодыжки шелковистые нити в капельках росы, ощущать подошвами ног землю: летом такую влажную и мягкую, а зимой – сухую, покрытую слюдяной коркой. Девочке было семь лет, и все ей казалось новым и необычным – и эта прекрасная земля, от которой исходили внутренние токи, пронизывающие ее детское тельце от пяток до макушки, а потом устремляясь вверх, к солнцу, и сам процесс стремительного бега. Даже страх и осознание того, что нужно нестись без остановки, были упоительными. Девочка уже слышала истории про духов, умеющих летать, и вдруг подумала, что, если побежать еще быстрее, возможно, она тоже поднимется над землей и скорее достигнет того места, где ей необходимо было оказаться. Но тут она вспомнила, что летают только духи мертвых, и решила все-таки просто бежать.

Она неслась мимо домов, где жили ее черные сородичи, неслась сквозь воздух, оглашенный квохтаньем домашней птицы и лаем собак. Наконец она миновала часовню, взбежала по склону холма, на вершине которого стоял самый главный дом их поселения, носившего название Вайбалена. Вскарабкавшись по трем ступенькам, девочка сложила ладонь в кулачок и постучала в дверь – точно так, как это делали белые люди, и точно так, как ее учили поступать в подобных случаях.

Хранитель оторвался от записей своей лекции по легочным заболеваниям, увидев, что к нему пришла маленькая аборигенка. Она была боса, фартук поверх платья был грязен, а на голове была надета вязаная шапка из красной шерсти. Девочка запыхалась, хлюпая желтой соплей, которая то надувалась словно шарик, то сдувалась. Малышка посмотрела на потолок, оглянулась вокруг, а потом снова уставилась в пол.

– Что такое? – Хранитель почувствовал раздражение. Эта девочка, как и весь ее народ, смотрела куда угодно, только не в глаза собеседнику. Ее настоящим именем было Леда – именно так ее нарекли при крещении. Но к ней все равно обращались, используя ее старое имя. Хранитель недовольно поймал себя на том, что и он сделал то же самое. – Что такое, Матинна?

Девочка продолжала стоять, уставившись в пол. Потом правой рукой почесала левую подмышку, по-прежнему молча.

– Дитя мое, что случилось?

И вдруг, словно спохватившись, словно вспомнив, почему она тут оказалась, Матинна произнесла:

– Роура.

Так аборигены называли дьявола. Девочка вскинула голову и затараторила, словно кто-то невидимый нацелился ей в сердце копьем:

– Роура! Роура! Роура!!!

Хранитель вскочил из-за стола, схватил из выдвинутого ящика складной нож и выбежал на улицу, а вслед за ним и девочка. Они неслись в сторону сдвоенных кирпичных домиков с общей террасой, построенных под руководством Хранителя, – таким образом он хотел развить в аборигенах любовь к английскому уюту, чтобы они забыли про свои продуваемые насквозь хижины. Ему было приятно думать (ведь до того, как стать Хранителем, он был плотником), что, если вдруг вычеркнуть из сознания это белое песчаное побережье, усыпанное бурыми валунами, эти мясистые гигантские кельпы[6], торчавшие из воды, этот неприветливый и непроходимый лес, тянувшийся вдали бесконечной стеной, если просто забыть, что они живут на этом проклятом диком острове на задворках мира, и сконцентрировать внимание на новехоньких кирпичных домиках по обе стороны дороги, то можно представить, что ты живешь на только-только отстроенной улице в современном Манчестере, например.

Когда они подошли к дому с табличкой «17», Матинна остановилась на мгновение и запрокинула голову к небу, словно скованная неведомым страхом. Хранитель хотел было подняться по ступенькам, но тут увидел птицу, наводившую ужас на аборигенов. Темной тучей на крышу спланировал черный лебедь. Говорили, эта птица забирает человеческие души.

Стоило только открыть дверь, как в нос ударил резкий запах жира птенцов тонкоклювого буревестника вперемешку со смрадом немытых тел. Хранителя обуял невыразимый страх: этот запах гнилой плоти был как-то связан с ним, его действиями и верованиями. С самого начала зарождения колонии его мучила мысль, что все эти люди, так сильно любимые им, люди, которых он спас от опустошительных набегов белых поселенцев, что гоняли их как дичь, подстреливали словно кенгуру, – эти люди, которым он нес божественное просветление, продолжают умирать странной смертью. И это как-то связано с ним самим. В этой мысли отсутствовала какая-либо рациональность. Странное, недопустимое предположение, которое можно было бы объяснить обыкновенной усталостью. Но мысль эта все возвращалась и возвращалась. В такие минуты у Хранителя начинало жутко ломить голову, вот тут, чуть выше лба, и тогда он устало валился в постель.

Производя анатомическое вскрытие, он взрезал их пищеводы, потрошил животы, перебирал покрытые гнойниками кишки и сморщенные легкие – будто искал подтверждение своей вины или невиновности, но ничего так и не находил. Он вменял себе в наказание стоять и нюхать этот гной, словно тот был единственным остатком жизненной силы в их изъеденных болезнью внутренностях. Он старался пропускать через себя их страдания, а в тот день, когда вскрывал Черного Аякса и его стошнило при виде чудовищных всходов болезни – ярко-розового нароста в два сантиметра толщиной, образовавшегося вокруг язвенного кратера (он тянулся от подмышки почти до бедра несчастного), Хранитель попытался воспринять это как еще одно свидетельство его сопричастности, добавленное в копилку душевного опыта. Но рвота не прибавляла никакого душевного опыта, и втайне Хранитель понимал, что все это не делает его сильнее. В глубине души он боялся, что все эти нечеловеческие страдания и смерти лежат на его совести.

Но он продолжал стараться, чтобы спасти оставшихся. Бог тому свидетель, как он старался. Он аккуратно вскрывал каждого умершего, пытаясь отыскать причину смерти. Засиживался с больными до глубокой ночи – разрезал нарывы, убирал гной, ставил пиявки или, как сегодня в случае с отцом Матинны, пускал кровь.

Хранитель открыл складной нож, плюнул на большой и указательный пальцы и стер с лезвия засохшую кровь – это все, что осталось на этой земле от Сиплого Тома. Удерживая трясущуюся руку больного, он аккуратно, с хирургическим тщанием, сделал мелкий надрез – так, чтобы минимально повредить кисть, но получить нужный объем кровопускания.

Перед сном Хранитель вел дневник. И каждый раз он пытался подобрать правильные слова – точно так же как в прошлой жизни ему приходилось варповать и изгибать дерево, чтобы подогнать детали друг к другу. Он стремился написать строчку поразмашистее, сделать ее длинной, как половая доска, чтобы прикрыть ею щель, из-под которой поддувало словно сквозняк необъяснимое, мучительное чувство вины. Но слова только усиливали ощущение сгустившейся тьмы. Можно было обшить эту темноту целыми досками строк, но объяснить ее было невозможно. В такие минуты Хранитель прибегал к молитве, распеванию гимнов, чей привычный ритм способен был немного приободрить его. Иногда святые слова и впрямь останавливали подступающую тьму, и тогда Хранитель ясно понимал, почему он так благодарен Господу и почему он так боится Его.

Кровь брызнула фонтанчиком, попала в глаз Хранителю и стекла по лицу. Он вытащил из плоти нож, отошел назад, вытер лицо и посмотрел на больного. Черный, изможденный абориген почти не стонал. Хранитель был впечатлен мужеством этого истекающего кровью мужчины – он вел себя как белый человек.

Звали его Король Ромео. Прежде он был очень жизнерадостным и дружелюбным, человеком с большой буквы! Именно Король Ромео бросился однажды в реку Гнева и вытащил Хранителя, когда тот чуть не утонул, пытаясь соорудить самодельную дамбу от наводнения. Но сейчас перед ним лежало измученное существо с впалыми чертами лица, с огромными несчастными глазами, с жидкими, прилипшими к черепу влажными волосами. Хранитель дал крови выйти еще минуту, собирая ее в жестяную миску. Король Ромео издал тихий приглушенный стон. Черные женщины полукругом сидели на полу возле его кровати, вторя больному заунывным горловым пением, и Хранитель понимал, что творится у них сейчас на душе.

Когда он забинтовал туземцу рану, чтобы остановить кровь, то явственно почувствовал неизбежность смерти этого человека и всю бесполезность своих манипуляций. По тяжелому дыханию Короля Ромео было очевидно, что кровопускание не дало результатов и что Хранитель подспудно просто хотел сделать ему больно за то, что его болезнь неизлечима, как неизлечимы все болезни аборигенов, потому что аборигены ничему не поддавались, не хотели становиться цивилизованными, отказываясь от возможности, которую он им предоставлял, в то время как остальным не было до них никакого дела.

Пробормотав что-то про равновесие внешних и внутренних пневматических сил, словно подбадривая себя и желая уверить присутствующих в том, что все его действия продиктованы, в равных пропорциях, рациональной наукой и христианским сочувствием, Хранитель резко обхватил другое запястье Короля Ромео. Тот вскрикнул от боли, потому что на этот раз последовал не аккуратный надрез – Хранитель буквально пронзил его руку ножом.

Он оставил ее кровоточить до тех пор, пока на коже не выступила холодная испарина, и только после этого к Хранителю вернулось прежнее спокойствие. Он забинтовал порез и передал женщинам, сидящим полумесяцем на полу, жестяную миску, до краев наполненную кровью, кивком давая понять, что нужно выплеснуть все это на улицу.

Выпрямившись и смиренно опустив голову, Хранитель затянул гимн:

Средь тьмы, что окружает, Благословенный Свет всегда меня спасает…

Голос его дрожал, но пел он громко. Нервно сглотнув, Хранитель продолжил более ровным, сильным баритоном:

Пусть ночь меня от дома прогоняет, Благословенный Свет всегда меня спасает…

Туземки затянули, фальшивя, но Хранитель понял, что они пытаются вплести свой заунывный вой в мелодию гимна.

Пусть всяк о прошлом забывает! – пропел мужчина, уже на пределе своего голоса, но даже он порой не в силах был забыть об этом самом прошлом и потому оборвал гимн на полуслове, а женщины все продолжали завывать, не в состоянии остановиться. Хранитель опустил закатанные рукава и тут с удивлением обнаружил, как внимательно смотрит на него Матинна, будто она уверовала в его магическую силу, пытаясь постичь ее, и одновременно в глазах девочки сквозило сомнение. Обескураженный, Хранитель заговорил, пытаясь придать ритмичность словам, чтобы как-то успокоиться:

– Сейчас пульмонарная система Короля Ромео должна прийти в равновесие, – начал он. – Потому что кровь… потому что самочувствие его должно…

Матинна уставилась на свои голые ступни, и Хранитель тоже уставился на них. Испытывая замешательство, вот-вот готовое прорвать плотину и заполнить все его существо чувством вины, Хранитель поднял голову, стараясь не смотреть никому в глаза. Он вышел на улицу, чтобы сделать спасительный глоток прохладного воздуха.

Хранитель испытывал гнев, и этот гнев сбивал его с толку. Ведь он выполнял теперь еще и обязанности хирурга, потому что настоящий хирург, бедолага, скончался месяц назад. Обещали прислать нового, но, возможно, придется ждать несколько месяцев. Да, Хранитель был зол и на хирурга, который позволил дизентерии доконать себя, и на губернатора за проволочку, но в то же время он гордился тем, что все делал как настоящий доктор. Он умел проводить кровопускание, вскрывать нарывы, мог поставить клизму, препарировать покойных и составлять квалифицированные заключения. Да, он, обычный плотник, умел делать все это, потому что научился полагаться на себя, был пытлив и являл собой триумфальный пример настоящего проповедника.

После полудня Хранитель занялся немаловажным делом: нужно было продумать устроение нового, более обширного кладбища, чтобы успевать за смертью, косившей обитателей поселения. Ближе к вечеру он отправился с туземцами на старое захоронение, чтобы они подсказали ему, кто где лежит, назвали поименно. Но туземцы боялись произносить имена умерших, и, разозленный подобной неблагодарностью за свои труды, Хранитель прогнал их прочь.

Он хотел определиться с новым кладбищем до приезда губернатора Земли Ван-Димена сэра Джона Франклина и его супруги леди Джейн. Те уже запаздывали на неделю, хотя ветер надувал с юга хорошую погоду. Сэр Джон был человеком ученым, знаменитым исследователем-путешественником, инициатором множества проектов. Он мог скитаться по острову, изучая его обширную и неизведанную западную часть, прозванную Трансильванской глушью, мог основывать всевозможные научные общества, а еще он собирал ракушки и цветы для Королевских ботанических садов Кью.

«Да, – решил про себя Хранитель, отмеряя шагами участок под могилы, – вот это новое кладбище и настоятельное требование к распеванию религиозных гимнов и есть те самые разумные цели, которых он должен достичь до приезда вице-королевской персоны». Хранитель гордился своим реальным подходом к делу.

Вечером мужчина читал лекцию по пульмональным заболеваниям для аудитории, которая состояла из офицеров, членов их семей и туземцев. Собственно, полный текст его работы представлял собой сто сорок четыре страницы наблюдений. Хранитель чувствовал себя уверенно – лекция звучала аргументированно и логично и была подкреплена демонстрацией практических примеров. Один из которых, нагревание бутылки над кипящим чайником. Взяв в руки сваренное вкрутую и очищенное яйцо, Хранитель держал его над горлышком бутылки, пока оно не всосалось внутрь.

Наблюдая это, Троилус рассмеялся и громко произнес: «Бутылка из Вайбалены и яйцо черного человека», – сделав совершенно превратные выводы из продемонстрированного эксперимента.

После лекции Хранитель выпил с офицерами по бокалу белого рейнвейна, закусив сэндвичем с ветчиной, а также, желая подчеркнуть, что он не потерпит никакой дискриминации, выпил с туземцами чаю из жестяных кружек, вкус которого определенно доставлял им наслаждение.

На следующее утро умер Король Ромео. По правде говоря, это не было неожиданностью или чем-то из ряда вон выходящим, и когда Хранитель пришел, чтобы удостовериться в этом, он почувствовал скуку, хотя прежде в таких случаях его мучила жалость. Женщина, с которой сошелся Король Ромео несколько лет назад после смерти своей жены, пребывала в обычном для такого события состоянии первобытного исступления, издавая звуки подобно колокольне, на которую взобрался обезумевший звонарь. Лицо ее было покрыто кровавыми порезами, которые она сама же и нанесла себе осколком разбитой бутылки.

Между тем дочь Короля Ромео была преисполнена христианского благоразумия, и ее сдержанность давала надежду, что усилия Хранителя, потраченные на этих людей, не пошли прахом. Девочка вела себя столь тихо и кротко, что мужчина подумал: возможно, она гораздо больше подвержена влиянию цивилизации, чем ему казалось прежде.

Провозившись с умершим, Хранитель опоздал на занятия в школу. Поскольку он был ее директором, такой сбой в плане дня вызвал у него гнев на Короля Ромео – ведь его собственный пример должен оставаться непогрешимым. Если он способен на оплошность, как можно требовать внутренних перемен от туземцев?

Опоздание было воспринято как послабление в дисциплине, и, когда Хранитель начал вести урок, туземцы продолжали переговариваться друг с другом и смеяться. Хранитель разгневался и, вместо того чтобы начать учебный день с разговоров о Боге, устроил им взбучку. «Обманывал ли он их хоть раз? – спросил Хранитель. – Кто построил для них эти кирпичные жилища, даруя им тепло и уют? Кто одел их по-человечески и вдоволь кормит? Разве не он, Хранитель, заставил их пересмотреть отношение к мертвым, требуя, чтобы над каждой могилой была табличка с именем, чтобы они знали, кто тут похоронен?»

После легкого завтрака, состоящего из хлеба и нескольких зажаренных птенцов тонкоклювого буревестника, Хранитель отправился в домик, где проводились операции и вскрытия. На длинном сосновом столе лежало мертвое тело Короля Ромео.

Позднее Хранитель записал в журнал результаты произведенной работы:

Умер от общего угасания органического характера: легкие так плотно приросли к грудной клетке, что пришлось применять усилие для их отделения. В самой грудной клетке обнаружено большое количество жидкости. Больное легкое, селезенка, уретра и аппендикс были мною удалены для отправки в Хобарт, чтобы их обследовал доктор Артур. Умерший был очень интересным человеком.

Закончив вскрытие, Хранитель вытащил из деревянного ящика пилу для разделки мяса. Он специально заострил зубья, так как использовал пилу только для определенных целей. То была хорошая пила: ее эбонитовая рукоять была покрыта перекрестной штриховкой и потому никогда не скользила, даже если ладонь потная, поэтому полотнище ходило всегда точно и аккуратно.

Хранитель хотел было приступить к задуманному, как в дверь постучали. Он подошел и открыл ее. На пороге стояла жена Троилуса Афродита. Она умоляла немедленно поспешить к ним в дом, потому что у мужа начались судороги. Хранитель заговорил с ней ласковым голосом, в котором она должна была почувствовать жалость. Он велел ей возвращаться к мужу и пообещал прийти через некоторое время. Закрыв дверь, Хранитель вернулся к умершему, взял в руки пилу и примерился полотнищем к тыльной стороне шеи Ромео.

Неужели он превратился в бога? Он и сам не знал. Они всё умирали и умирали. Он был окружен трупами, черепами, заключениями о вскрытии, эскизами часовни и кладбища. Его сны были заполнены их танцами и пением, красотами их деревень, журчанием их рек, трогательными моментами, связанными с многими из них, – тем не менее они всё умирали и умирали, а он, который успел пожить в их прежнем мире, теперь продолжал работать над тем, чтобы сделать их новый мир совершенным в своей цивилизованности, приверженности христианству и всему английскому, ведь он был их Хранителем, но они все равно умирали. И если он и впрямь бог, то какой именно?

Он аккуратно провел полотнищем по коже, чтобы обозначить красную направляющую полоску. Затем, словно приноровившийся к новым условиям лавочник-мясник, длинными, размашистыми и энергичными движениями выполнил свою работу, при этом считая вслух. Когда он досчитал до шести, голова Короля Ромео была отделена от тела. Хранитель был осторожен, но, к своему неудовольствию, обнаружил, что его пальцы замазаны жирной кровью.

Глава 4

Так случилось, что все вокруг заговорили, будто он растерял свою былую форму. Лорд Маколей[7] заявил ей, что его последний роман едва веселее мрачных рассуждений о социализме, а сама фабула – невнятна и абсолютно похоронена под текстом, который скорее уж напоминает дешевый памфлет. Но она не читала этой книги, предпочитая преходящей литературе классику. В конце концов, это же вам не бессмертный Теккерей.

Потянувшись за чайником, леди Джейн Франклин взглянула на гостя. Он был худощав и казался слишком измученным для пятидесятилетнего человека. Хотя он все еще носил длинную щегольскую прическу, волосы у него были жидкие и присыпанные сединой, лицо – худое, в бороздках морщин. Ей вдруг подумалось, что вопрос скорее не в том, переживут ли книги автора, а в том, намного ли переживет сам автор свои книги. Тем не менее пока этот человек все еще существует, он считается самым популярным писателем в стране. Пока он жив, к его мнению прислушиваются политики. Пока продолжает биться его сердце, лучшего союзника ей не найти.

– Еще чаю? – предложила она.

Гость с улыбкой согласился. Когда он протянул ей пустую чашку на блюдце, она старалась не замечать его коротких мясистых пальцев, скорее пальцев моряка, а не романиста, броских оттенков в его одежде, обилия драгоценных украшений и того, как он пожирал ее взглядом, – с той же поспешной жадностью он проглотил кусок макового пирога, отчего на губах его остались желтые крошки вперемешку с черными зернами. Всем своим видом мужчина напоминал ей рака-отшельника, спрятавшегося в роскошный панцирь, из которого он и разглядывал окружающий мир. Общее впечатление было обескураживающим, если бы она не знала, кем этот человек является на самом деле. И уж этот факт невозможно было игнорировать.

– Вам добавить молока, мистер Диккенс?

Итак, этим зимним лондонским утром она рассказала ему свою историю, довела ее до глянцевого блеска, заострила его внимание на нужных деталях, повторяя еще и еще, что это была за экспедиция: миссия, которая по плечу только великим англичанам, решившимся отправиться туда, где прежде никто не бывал, – отыскивать Северо-Западный проход среди арктических льдов, тот самый морской маршрут, которым бредили веками настоящие мужчины.

И хотя Диккенс был прекрасно осведомлен об этой истории (да кто же о ней не слышал?), он терпеливо слушал рассказ леди Джейн. Она так описывала «Эребус» и «Террор», эти два восхитительных корабля Ее Величества, словно они вернулись наконец из своего легендарного плавания через Арктику. Ведь они были оснащены системами, являющими собой чудо инженерной мысли – паровыми локомотивными двигателями и паровой отопительной системой; корпуса были укреплены медной обшивкой, а гребные винты и рули могли убираться в специальные металлические ниши. На кораблях даже имелось паровое локомотивное устройство, способное воспроизводить популярные мелодии. На борт были взяты тысячи жестяных банок с мясными консервами, которые тоже являлись недавним изобретением для хранения продуктов. Леди Джейн все рассказывала и рассказывала, не упуская ни одной детали экспедиции – самой дорогостоящей, самой выдающейся из всех когда-либо снаряженных королевским флотом. Экспедиции завораживающей, взывающей к чувству долга каждого англичанина.

Но больше всего она говорила о том, какие это были сильные личности, начиная от офицеров и заканчивая обычными членами экипажа. Все достойнейшие англичане, среди них – почетный ветеран-исследователь Южного полюса капитан Крозье и, наконец, глава этого начинания, ее муж сэр Джон Франклин с его непреклонным характером, мягким нравом и в то же время удивительной твердостью и волей к победе, с его потрясающими лидерскими качествами. Он внес выдающийся, героический вклад в дело освоения Арктики и воплощал в себе самые ценные качества английской цивилизации. Только вот уже девять лет как ничего не известно ни о его судьбе, ни о судьбе остальных ста двадцати девяти членов этой экспедиции.

– Неудивительно, что сия тайна поразила воображение просвещенного мира, – продолжала леди Джейн, стараясь не обращать внимания на то, что мистер Диккенс, впав в некоторую задумчивость, начал цокать языком. – И действительно, разве возможно, чтобы такие выдающиеся люди вдруг взяли и исчезли с лица земли?

Сидя в кресле, Диккенс вдруг почувствовал, как на него снизошло видение, от которого ему уже не суждено укрыться и которое будет притягивать его как магнит. Все вместе это станет и его талисманом, и его тайной, и одновременно – разрешением всех вопросов. Он увидел вдруг неподвижный заиндевевший корабль, накрененный под неестественным углом: то его выталкивало наверх под напором льда, то он снова неуклюже заваливался набок. За хлипкими мачтами бесконечной стеной маячило нагромождение белых глыб, и еще – лунный свет, мерцавший на безбрежном снегу. До него доносился приглушенный стон умирающих людей, эхом разносившийся через белую бесконечность, пронизанную ветрами. Это было как галлюцинация, но Диккенс почувствовал вдруг странное единение и с этой ледяной пустыней, и с падающим снегом, как будто он и есть этот замерзший мир без конца и края, ждущий, казалось бы, невозможного – освобождения.

– Такие великие люди, как сэр Джон, рождаются раз в сто лет, – сказал Диккенс, одновременно пытаясь выпутаться из плена собственных видений. – Магеллан, Колумб, Франклин… Таких людей не стереть с лица земли, потому что они остаются в истории навсегда.

У леди Джейн Франклин были обширные связи, дурной запах изо рта, и во многих кругах ее побаивались. Совершенно невозможно было объяснить, каким образом она всегда добивалась своего. Кто-то говорил, что эта женщина обладает необъяснимыми чарами, но этим утром, сидя с ней за одним столом, Диккенс не испытал на себе их действия. Джейн Франклин не носила траур – на ней было зелено-фиолетовое платье, поверх которого висел кулон: внутри яркой оправы находился миниатюрный профиль сэра Джона из веджвудского фарфора, словно тут уж он обледенел окончательно и бесповоротно. Диккенс нашел такое украшение весьма странным.

«Несмотря на ее красноречие, она не производит впечатления вице-королевской особы, – рассказывал позднее Диккенс своему другу Уилки Коллинзу. – Она говорит, словно размахивает национальным флагом. На ум приходит мысль о флажном семафоре. При этом она подает лордам из Адмиралтейства один лишь единственный сигнал: «Мой муж не умер, он жив!» Даже и не знаю, чего в этом больше, божества или убожества, – демонстрировать подобным образом свою супружескую преданность».

Тем не менее – и Диккенс не мог отрицать этого – никто не остался безучастным к призывам леди Франклин. Она и сама рассказывала, как пробивалась к сильным мира сего не только в Англии, но и по всему миру. Спасательные экспедиции посылали и русский царь, и американские миллионеры – владельцы железных дорог. Но, увы, все они возвращались ни с чем.

Но леди Джейн упорствовала. Она продолжала нести свою любовь, отказываясь принять тайну исчезновения мужа как свершившийся трагический факт. Ничто так не возвышало ее в глазах английской публики, как решимость не позволить горю сломить себя. И хотя прошло уже девять лет с тех пор, как ее муж под грохот фанфар покинул берега родного дома с трехгодовым запасом провизии на борту, английская публика (уж он-то, Диккенс, знал ей цену), готовая допустить самое невероятное, продолжала твердить, что леди Джейн права: нет никаких оснований полагать, будто сэр Джон, этот великий сын Англии, сколотивший такую сильную команду, не справится там, где умудряются выживать дикари.

– И теперь вдруг вот это, – произнесла леди Джейн, и от ее голоса повеяло арктическим холодом. Она взяла с бокового столика сложенную газету и протянула ее Диккенсу. – Уверена, что вы успели это прочитать.

Нет, он не читал. Но слышал, конечно. Это был недавний номер «Иллюстрированных лондонских новостей». Одна из статей была испещрена зелеными чернильными пометками. То был рассказ известного арктического исследователя Джона Рэя о печальных находках, привезенных им из самых дальних уголков Арктики. Страшная новость пошла гулять по Лондону. Европа и Британская империя буквально оцепенели.

Леди Джейн рассказала, что существует чудовищная вероятность, если верить свидетельству доктора Рэя и тем предметам, которые он привез (сломанные часы, компасы и телескопы, хирургический нож, орден «За заслуги», несколько серебряных ножей и ложек с гербом Франклинов, а также небольшая серебряная тарелка с гравировкой «Сэр Джон Франклин, Рыцарь Командор ордена Гвельфов»[8]), что все члены экспедиции погибли страшной смертью. Леди Джейн сказала также, что не исключает такую вероятность. Но до тех пор, пока не будут предъявлены неопровержимые доказательства, это всего лишь домыслы, не более.

Будучи и сам опытным газетчиком, Диккенс относился к подобным публикациям как к самому дешевому способу привлечения внимания. Он пробежал глазами несколько первых абзацев статьи. В них рассказывалось, как после долгих мытарств доктор Рэй познакомился с эскимосом, который и хранил предметы, определенно относящиеся к экспедиции Франклина. Рэй осторожно расспросил остальных эскимосов. В результате складывалась ужасающая картина. Диккенс обратил внимание на столбец, отмеченный сбоку волнистой зеленой линией, и прочитал его очень внимательно.

Когда он оторвался от газеты, леди Джейн сказала:

– Но вот это я считаю абсолютно невероятным. И читать такое просто невыносимо.

Да, это было и впрямь чудовищно.

Судя по тому, как были обезображены тела, а также судя по содержимому чанов, – перечитал про себя Диккенс, не переставая умиляться этой замечательной детали про чаны, – становится очевидно, что наши несчастные соотечественники вынуждены были прибегнуть к последнему, ужасающему средству – каннибализму, – чтобы только продлить свое существование.

– Это неправда, – заявила леди Джейн. – Полная чушь. Выдается за сенсацию и тем самым оскорбляет память великих сынов Англии.

Диккенс положил газету на место и внимательно посмотрел на собеседницу.

– Если мой муж и впрямь погиб, кроме меня некому защитить его честь от подобной клеветы. А если он жив, но версия доктора Рэя возобладает, как можно обращаться к важным персонам, да и вообще как после этого можно будет набрать людей, чтобы помочь в поисках?

И тут вдруг Диккенс осознал, что просто нужен ей, чтобы разгромить доктора Рэя. Чтобы положить конец чудовищным слухам о сэре Джоне, якобы поедающем своих друзей. Да уж, ехидно подумал Диккенс, это ж как плотно нужно было питаться сэру Джону, чтобы сохранить свою комплекцию.

– Надеюсь, вы понимаете, мистер Диккенс, о чем я? – прервала его мысли леди Джейн.

– Да, разумеется.

Еще бы он не понимал. Эта знаменитая женщина нуждалась в его помощи. Уж ему ли, чей отец угодил в тюрьму за долги, не знать, что такое позор. Это потом уже Диккенс устроился на фабрику, где наклеивал этикетки на баночки с гуталином. Это потом он стал газетчиком, много писал и ему повезло. Он чего-то добился в жизни – да что там говорить, он добился всего, и каждое слово этой леди было тому подтверждением. Вот оно, самое лучшее доказательство: вице-королевская персона просит у него то, чего нет и в помине у людей, наделенных властью. Его, сына должника, просят об услуге, за которую будут перед ним в огромном долгу.

– Разве можно верить подобным свидетельствам? – сказала леди Джейн.

– Да, разве можно верить свидетельствам этого хитрого крысеныша?

– В самом деле, – ошарашенно согласилась леди Джейн. – Так оно и есть. – Она вдруг умолкла, обращаясь к каким-то далеким, смутным воспоминаниям, а потом заговорила, словно повторяя заученное, нечто такое, что далось ей долгой и мучительной зубрежкой.

– Да, мы знаем, что крысы очень хитры, – медленно проговорила она. – Ну не станем же мы ставить знак равенства между цивилизованностью и животным коварством. Если гладить их по головке, они могут долго притворяться. Но при этом они способны на самый чудовищный обман, и…

Было видно, как она взволнована – она даже стала немного заикаться. Приняв ее состояние за горечь об утерянном муже, Диккенс был тронут: все это уже походило на нормальные человеческие эмоции. А вот то, что она разыгрывала буквально минуту назад, восхваляя сэра Джона, выглядело дико и даже смехотворно. Одной частью своей души Диккенс презрительно относился к таким историям. Но в то же самое время ему хотелось поучаствовать – покопать землю, возвести дамбу, чтобы не лило из всех щелей, возвести и укрепить эту эпическую стену – воспеть английское величие и благопорядочность.

– Я сделала все, что… – начала было она, но тут ей показалось, будто кто-то дергает ее за платье. Она повернулась, ожидая увидеть перед собой маленькую девочку в красном платье. Но в комнате больше никого не было. Один знакомый несколько лет назад прислал ей письмо с Земли Ван-Димена, в котором и рассказал, что случилось с Матинной.

Леди Джейн хотелось вскочить и выбежать из комнаты, хотелось, чтобы кто-нибудь сейчас наполнил ей ванну и успокоил ее, пожалел. Прижал к себе. Ей так хотелось, чтобы ее продолжали дергать за платье. Она вспомнила ее красные одежды, ее хулиганистых попугаев, поссумов и змей. Пока Матинна была маленькой девочкой, она старалась, чтобы все считали ее лапочкой. Но она не была никакой лапочкой. Она деградировала долго и неумолимо. И при этом леди Джейн помнила мягкий взгляд ее темных глаз, мельканье ее босых ног – тогда она разгневалась на нее, а вот теперь ей все казалось в ней трогательным.

В письме друг однажды написал ей: «Добротой их судьбу можно только отсрочить, но изменить – невозможно».

Как мне одиноко, подумалось ей. Эти босые черные ножки… Она тогда сожгла письмо, а потом с ней произошло то, что было ей несвойственно. Леди Джейн заплакала.

Она подняла голову, вытянувшись в струну, и эта поза утихомирила ее безрассудное сердце, которое когда-то давно доставило ей столько неприятностей. Хотя она и опасалась, что великий романист сочтет ее злой и неприятной старухой, ей хотелось произнести эти слова, облечь их в форму здравого смысла.

– У меня был опыт общения с подобными людьми, – сказала наконец леди Джейн, и в голосе ее появились жесткие нотки. – То были не эскимосы, но тоже дикари. Вандименцы, они ведь…

– Они каннибалы? – перебил ее Диккенс.

Леди Джейн вспомнила, какой видела Матинну в последний раз: оборванное дитя, одиноко стоящее в грязном внутреннем дворике. Тело леди Джейн пронзил спазм боли, как будто вот оно, отмщение, о неотвратимости которого она смутно догадывалась; вот она кара, которая поглотит ее точно так же, как перемолол лед тело ее мужа. Ей стоило огромных усилий, чтобы улыбнуться сейчас.

– Ваш бедный муж, – произнес Диккенс. – Мне трудно представить, как вам тяжко.

– Нет, – призналась она. – Дело не в этом… – Она замолчала. На секунду ей показалось, будто она почувствовала запах мокрого песчаника. – Это трудно объяснить… – продолжила она, уже и сама забывая, что именно хотела сказать. Но все же она договорила, стараясь почерпнуть из произнесенных слов уверенность и сохранить твердость духа: – Невозможно сложить правильное мнение о характере аборигенов, где бы они ни жили, только на основании их покорности белому человеку, когда он сильнее их.

– Вы уж простите, – с улыбкой произнес Диккенс, – но я ни за что не поверю в благородство дикаря.

– Правда и то, что нечто подобное происходило и с белыми людьми. На Земле Ван-Димена бывали случаи, когда каторжники в бегах поедали друг друга. Но то были люди, отошедшие от Бога, а значит – в сто раз хуже самых диких язычников. Поймите, мистер Диккенс, дистанция между дикарством и цивилизацией…

Но разве не говорила она и прежде нечто подобное? Что-то творилось неладное с ее аргументацией, с ее памятью и прежней манерой поведения. Она вдруг потерянно притихла, что было для нее нехарактерно, но тут Диккенс пришел ей на выручку:

– Дистанция, мэм, это насколько далеко мы уходим в своих желаниях от здравого смысла. – Не будет же он рассказывать ей, что вся его жизнь, даже его сегодняшнее присутствие тут являли собой пример обуздания страстей.

– Я не могу полностью согласиться с теми, кто утверждает, будто все это дело науки, – проговорила леди Джейн. – Скорее это касается человеческого духа.

Она поднялась из-за стола и подошла к шкафу-витрине, вытащила оттуда деревянную коробку, положила ее на геридон[9] из красного дерева и открыла крышку. Внутри коробка была обшита красным бархатом, и в ней лежали несколько сложенных писем и пожелтевший от времени череп.

– Это череп короля дикарей с Земли Ван-Димена, мистер Диккенс. Я показывала его нескольким известным профессорам и специалистам по френологии. Мне хотелось проверить их, поэтому я не говорила, кем был этот человек. Одни, изучив форму черепа, отметили признаки дегенерации, другие – благородства. Похоже, и те и другие были правы.

– О ком бы ни шла речь – каторжнике, эскимосе или австралийском аборигене, – они находятся не в плену черепной кости, обрамляющей их мозг, они обуреваемы собственными страстями, – произнес Диккенс и опустил крышку. Он театрально взмахнул рукой, словно оказавшись на сцене, и продолжил: – Но сэр Джон свободен от всего этого, потому что в нем живет дух цивилизованного христианина.

– Вы правы, – кивнула леди Джейн.

– Что же касается «благородного дикаря», я бы назвал его чудовищным недоразумением, в связи с чем мне совершенно все равно, как бы он назвал меня. Какая мне разница, сварил ли он своего ближнего в котле или освежевал его как моржа. А этот ваш… – пусть предается своим страстям, но именно поэтому он и есть дикарь, кровожадное животное, которое развлекается рассказыванием историй в лучшем случае смехотворных, а в худшем – лживых.

– Все-таки лживых, мистер Диккенс?

– Именно так, леди Джейн. Мерзкая, отвратительная ложь, зеркально отображающая их самих. Мы имеем дело с целой расой лукавых каннибалов, воров и убийц, утверждающих, будто лучшие сыны Англии превратились в убийц, воров и каннибалов! Какое забавное совпадение!

– Но они привезли доказательства, мистер Диккенс.

– Убийцы и воры привезли чертовы доказательства убийства и воровства? Знаете, как мы должны поступить? – Диккенс схватил газету и потряс ею в воздухе, словно гневный парламентарий, разоблачающий бесполезный закон. – Мы должны трубить во все трубы, чтобы защитить наших героев, вот что! – На лице писателя играла торжествующая улыбка человека, знающего свое дело.

Когда на прощание он поцеловал ее руку, испещренную печеночными пятнами, леди Джейн спросила гостя, в его ли силах ниспровергнуть всю эту историю.

– Я только знаю, что полностью нахожусь под властью ваших чар, – солнечным голосом произнес Диккенс.

Но как только дверь дома леди Джейн закрылась за ним, он увидел один лишь утренний сумрак. Словно черный снег, вокруг него кружились хлопья сажи, и в воздухе не было и намека на солнце. Диккенс покинул улицу Пэлл-Мэлл в двухколесном экипаже. Он ехал сквозь такую беспросветную толщу грязи и слякоти, что, казалось, будто и лошади, и бродячие собаки тоже были вылеплены из нее. Из темного тумана то проступали, то снова исчезали силуэты людей, будто все они были духами или болотными чудовищами. Лица их были обмотаны зловонными тряпками, чтобы отгородиться от миазмов холеры, которая только за прошедший месяц унесла шестьсот жизней. Лондон смердил и был весь черен: чернота стояла в воздухе, заполняла собой глаза и душу, которая молила о былой белизне. Диккенс спешил домой, к своей семье.

Этим утром 1854 года, как и ранее, семья, разумеется, была для него наивысшей ценностью. Существовали семьи похожие и не очень, счастливые и несчастные: но культ семьи, промчавшись стремительно, словно паровоз, сквозь все слои общества, пригороды и графства, укоренился неожиданно и неопровержимо. Все должны были принадлежать своей семье и прославлять ее, будь то юная королева с супругом или какой-нибудь полунищий рабочий с фабрики. В разгар этого бума не исключался шанс быть обманутым – ведь есть свои спекулянты как на железной дороге, так и в институте семьи. В этой азартной игре в семью редко кому удалось пойти ва-банк и заработать большие проценты, как это произошло с примерной и самоотверженной леди Джейн или с Диккенсом, который воистину являлся певцом семейных уз. Но, как обнаружил для себя писатель, одно дело – прославлять семью и совсем другое – жить семейной жизнью.

Наверное, из-за этих непрекращающихся дождей и мрачного расположения духа, когда Диккенсу казалось, что неудача словно тень преследует его по пятам, ему так хотелось солнца и света, хотелось убедиться, что он все еще движется вперед в своих помыслах. Ему было холодно, и холод этот нарастал, поэтому-то он и предложил этим вечером своей жене Кэтрин отправиться в следующем месяце в Италию. Но она не захотела. Она должна была заниматься то одним, то другим ребенком, и, кроме того, ее состояние после девятых родов не делало перспективу путешествия привлекательной.

А потом, после невинной реплики насчет ее полноты, которая, как он пояснил, была простой констатацией факта, Кэтрин резко поднялась из-за стола и вышла прочь. Через какое-то время в комнату влетела их дочь Кэти, сердитая на отца, на мать, на их несчастный дом, в котором они были обречены пребывать все вместе – и дети, и прислуга, и кошки, и птицы, все. Кэти сказала, что матушка прилегла в своей комнате.

«В своей комнате!» – возмущенно подумал Диккенс, отвернувшись от дочери, чтобы та не увидела его эмоций. Опять и опять, и так до бесконечности, после каждой ссоры его жена отправлялась прилечь в своей комнате, превращаясь во вздымающуюся гору под пуховым одеялом, из-под которого раздавались приглушенные рыдания. Когда это произошло в прошлый раз, он еще как-то пытался ее увещевать, спорил и извинялся. Но когда он посмел коснуться губами ее лба, щек и – о, ужас! – ее губ, Кэтрин отпрянула от него, как от бешеной собаки. Поэтому на сей раз Диккенс остался сидеть как сидел. Взвесив свои шансы, он понял, что их у него нет. Что-то сломалось между ними, и это невозможно было исправить ни словом, ни поступком.

Все это болезненно воспринималось домочадцами. Казалось, склоки разносились как инфекция – склоки между мальчиками и девочками, между старшими и младшими, между гувернанткой и слугами, словно в доме поселился злобный, разрушительный дух, и даже мебель отказывалась подпирать стены. Это было какое-то нескончаемое несчастье, которое невозможно было остановить. Этим вечером Диккенс печально отметил про себя, что у него недостает сил и страсти, чтобы закончить спор с женой.

Вместо того чтобы заглянуть к ней в комнату, он надел пальто и вышел на улицу. Когда-то давно он бежал от себя, чтобы замкнуться на Кэтрин. Но теперь он бежал от Кэтрин, чтобы замкнуться в себе. Когда-то она была нужна ему, и он зарывался в ней, чтобы спрятаться от мыслей, бродивших в его голове, – но теперь он научился держать их в узде своей беспрестанной деятельностью. Поговаривали, будто он женился по расчету, но циникам не понять – ведь он любил ее. А теперь само ее присутствие в его жизни приносило ему неописуемые муки. И он скорее согласится дойти пешком до Лендс-Энд[10], чем ляжет спать с собственной женой.

Ее несчастный вид и бесконечное молчание были невыносимы. Он не мог простить ей, что она перестала быть хорошей женой и матерью и впала в хандру, которая только усугублялась с рождением очередного ребенка. Ну разве это повод для меланхолии? Разве не радоваться надо? Но с каждым днем она становилась все толще и безразличнее ко всему. Почему она превратила их домашнюю жизнь в войну, выстреливая в него картечью ядовитых косых взглядов, категоричных обмолвок? Иногда она вдруг поднимала на него глаза, и в них читалась такая ненависть… Это было ужасно. И почему он реагировал столь по-мещански, то впадая в ярость, то попросту сбегая? Чем дальше все это заходило, тем растеряннее он становился и тем больше она замыкалась в себе, уже одним этим давая понять, что только она одна во всем виновата. Разве есть на свете еще две такие души, которые бы настолько не подходили друг другу?

Но вот уже мысли его преобразились в другие картинки. Он увидел на льду заваленные набок «Эребус» и «Террор». Их мачты обвисли, клонясь все ниже и ниже. В покрытой сосульками оснастке гулял, подвывая, ветер. Эти лед и холод, и траурное пение ветра – все это был он, замурованный внутри мрачного пейзажа. Разве на протяжении двадцати лет его брак не походил на Северо-Западный проход, такой же мистический, непостижимый, неуловимый? Как забитый ледяными торосами перешеек, ведущий к любви, которая маячит где-то впереди, но проплыть к ней нет никакой возможности.

Поэтому он и решил гулять, гулять по городу всю ночь, как это частенько случалось в последнее время. Ходьба играла роль клапана, через который стравливалось давление, а сам он был паровым котлом, готовым взорваться, если бы не прогулки. Он мог всматриваться в даль, думать, разыгрывать сценки из своих пьес, репетировать монологи, диалоги, придумывать новые сюжеты, вышагивая миля за милей, проникая все глубже и глубже в таинственный лабиринт, который представлял собой этот величайший в мире город. Невнятный шум, лачуги, вонь, перекличка голосов в ночи – все это заполняло его существо, пока он шел и шел, и шлак будничных событий перемешивался в его голове, словно в колбе алхимика, превращаясь в чистое золото вымыслов.

Прежде он любил наблюдать за людьми, запоминать и изображать их повадки, объединяя все это в одно целое, такое же прекрасное и одновременно чумазое, как улицы, по которым он бродил, зная, что случайностей не бывает и что все происходит не просто так. Но сейчас ему во всем мерещились только ужас и отчаяние.

Да, были еще «литорины», чьи «раковины» он любил «вскрывать» на пару со своим другом Уилки Коллинзом – ведь именно тот прозвал ночных женщин литоринами. Вдвоем они устраивали вечерние походы в театр или увеселительные прогулки по улицам, и, казалось, уже давно можно было бы всем этим пресытиться, но по какой-то неведомой причине, которую он пока не мог себе объяснить, пресыщение не наступало. Как Диккенс ни старался отогнать от себя эту опасную, разнузданную мысль, ему хотелось чего-то еще большего. Правда, он и сам не знал, чего именно.

Казалось, навсегда опустился занавес, отгородив его от праздничного мира, в котором он побывал в детстве. Мир-карнавал, где акробаты крутили свои яркие разноцветные кольца. Словно его ненадолго впустили в цирковой шатер и даже позволили побыть ведущим представления, а потом вытолкали взашей в ночную тьму. Диккенс испытывал ужас, чувствуя, как тускнеет свет, которому он не знал названия, но который когда-то освещал его жизнь.

Он знал, что наступит момент и он вернется домой, где храпит в своей комнате Кэтрин. И он сам заснет странным сном, в ритм своему вышагиванию. Это будет полусон-полубодрствование, в котором его начнут посещать самые причудливые видения. Чем это можно объяснить? Настойкой опия, которую он все чаще принимал в последнее время, чтобы легче засыпалось? Или его теперешней жизнью? Постепенно во сне ему станет легче, потому что с ним вступят в разговор его персонажи, а он сможет понять, как им дышится, ведь просто воздуха для этого недостаточно.

А через несколько часов, на рассвете, его разбудит грохот тележных колес – значит, торговцы уже повезли на рынок свой товар. И эта уличная суета под окнами его спальни принесет успокоение. Постепенно открывая глаза, он снова почувствует огромный прилив радости – оттого, что за эти краткие часы, пока он спал, сей прекрасный мир продолжал вращаться вместе с ним, Диккенсом, и его кроватью.

Когда он спустился вниз, чтобы открыть дверь и уйти, то услышал за спиной голос Кэти: «Она не виновата».

Диккенс вздрогнул, скинув с себя остатки сна, и оглянулся на дочь, пятнадцатилетнюю темноволосую красавицу. Как и он сам, Кэти была решительного нрава и на все остро реагировала. Диккенс любил всех своих детей, но только с Кэти находил общий язык, и она разговаривала с ним так, как не смел никто другой.

– Маман не виновата, что Дора умерла. Девочка была такая маленькая… Она сделала все, что могла.

– Конечно же, – нежно произнес Диккенс. – Твою маму никто и не винит.

Когда Диккенс пришел в клуб «Гаррик», Уилки Коллинз и Джон Форстер были так погружены в обсуждение скандала, связанного с одним художником и двумя дамами, что даже не заметили его. «Сэр, но в его сердце горит бессмертный огонь гения», – напирал Коллинз. У Коллинза была большая голова, насаженная на маленькое тщедушное тельце, и странность его внешности усугублялась еще одной примечательной чертой: левый его висок был выпуклым, а правый – впалым, отчего, если посмотреть на него поочередно с разных боков, казалось, что перед тобой два совершенно разных человека. Но даже и без этой анатомической особенности Коллинз был самым чудным из всех людей, которых Форстер когда-либо встречал в жизни. Ему не нравилось, что в последнее время Диккенс так проникся к этому преоригинальному молодому человеку, который (и Форстер чувствовал, что это так) потихоньку узурпировал его место доверенного лица Диккенса.

– Он гений, гений английского искусства, – не унимался Коллинз.

– Только не надо рассказывать мне про гениальность, – возразил Форстер, произнеся это слово таким тоном, словно речь шла о затяжной болезни. – В Англии гений только тогда гений, когда его поведение является респектабельным. И уж тогда, позвольте заметить, всегда пожалуйста, да.

– Ну, здравствуй, мой друг мамонт, – сказал Диккенс, подойдя к спорщикам со спины и похлопав Форстера по массивному плечу. Затем он присел на зеленый марокканский диван рядом с Уилки. – Рад видеть обоих своих друзей вместе за таким приятным занятием. А не распить ли нам по бокалу шерри негуса?[11]

Но Форстер уже не хотел никакого шерри негуса, и вообще с него было довольно. Откланявшись, он поднялся с дивана и ушел. Внезапный уход друга никак не вывел Диккенса из его благодушного настроения. Поведение Форстера он легко объяснил «родовой чертой всех мамонтов ледникового периода». Затем он рассказал Уилки про визит к леди Джейн Франклин.

– Я силен в таких темах, как путешествия и каннибализм, – заключил он.

– И в теме льда тоже? – поинтересовался Уилки.

– О да, еще как силен, – сказал Диккенс, подзывая жестом официанта. – Лед. Синий, как можжевеловая настойка. Иногда мне кажется, что это я потерпел кораблекрушение.

То было время, когда нервы Уилки Коллинза еще не были расшатаны. Это позднее он напишет детективный роман, за который его начнут прославлять как одного из самых выдающихся писателей, а потом быстро забудут. Это потом болезнь начнет подкашивать его, и он, чтобы избавиться от боли, начнет принимать столько опиума, что ему будет казаться, будто у него появился доппельгангер, призрак-двойник. Нет, сегодня мир еще манил его, а не рассыпался на фантомы. Еще не настало то время, когда глаза его превратятся в сплошные сгустки крови, и рядом с ним по-прежнему его друг и учитель – великий Диккенс. Человек-праздник. Вместе с ним Уилки занимался театром и даже работал в журнале «Домашнее чтение», который основал Диккенс. Судьбе еще только предстояло слепить его на свой лад, а пока еще он был уверен, что строит свою жизнь собственными руками. Он был молод, смышлен и, главное, легко соглашался на любые причуды Диккенса. Если эта причуда касалась литорин, Уилки знал самые лучшие дома и гостиные, куда стоит для этого наведаться. Но в данном случае он был в растерянности, не понимая, с чем он должен согласиться и как.

– Это же настоящее фрикасе из великих, похороненных под грудами льда, эта тема про благородную смерть знаменитостей… Вы точно уверены, что это для вас?

– Там еще были чаны, – напомнил Диккенс. – Не забывай.

– Да, но неделю назад вы сказали, что садитесь за новый роман и не желаете, чтобы между вами и вашей очередной книгой вставала какая-то другая писанина.

– Ну, – проговорил Диккенс, – я никогда не утверждал, что являюсь последовательным человеком. И потом, я просто устал, мой дорогой Уилки. Я так гнал «Тяжелые времена», что на одну треть находился в состоянии исступления и на все три трети – в состоянии бешенства.

– Зато это было хорошее время для «Домашнего чтения», – заметил Уилки.

– Да, но теперь я совершенно вымотан.

Уилки знал, что журнал Диккенса, в котором он частями публиковал свои романы, был для него чуть ли не основным источником дохода. Было важно и то, что все сочинения, выходящие из-под его пера, пользовались огромной популярностью.

– Я не могу садиться за роман, – посетовал Диккенс, – и мне нужен сюжет, чтобы распродать рождественский номер.

Завидев в углу комнаты черную горбатую фигуру, похожую на большого жука, писатель оживился:

– Ба, Дуглас Джерролд![12] Вот кто нам нужен!

И Диккенс тотчас же подозвал его. Голубые глаза Джерролда оттеняли широченные черные брови на узком лице, отчего казалось, что это не брови вовсе, а два мотылька, осторожно сложивших крылья и замерших в ожидании удобного момента, чтобы взлететь. Джерролд был ужасно рад видеть Диккенса, но от выпивки отказался, сославшись на недомогание, которое не отпускало его вот уже несколько месяцев. Зато он рассказал короткую и смешную историю про шерри негус и брата Джейн Остин, с которым вместе служил во флоте.

– Кажется, я читал одну из ее книг, – задумчиво произнес Диккенс. – Кто в наше время возьмется прочитать больше одного романа Остин?

– Маколей.

– Вот именно! – воскликнул Диккенс. – В отличие от тебя, Дуглас, она так и не поняла, что все, что пульсирует в нас и проносится через наше сердце со стремительной скоростью, должно присутствовать в каждой написанной строчке. Именно поэтому после смерти популярность ее так и не возросла и про нее почти забыли. И именно поэтому мне нужен ты. Напиши нам что-нибудь в рождественский номер.

– Я бы с радостью, Чарли. Но я сейчас работаю над новой пьесой и боюсь, что до весны не смогу быть в твоем распоряжении.

Когда Джерролд ушел, Диккенс притих. Спустив обручальное кольцо, он задумчиво крутил его на кончике пальца. Он никому не говорил, но общение с леди Джейн Франклин неожиданно задело в нем какие-то струны. Все это было непонятно, но его не отпускал их разговор. Он вернул на место обручальное кольцо и сказал:

– Что думаешь, Уилки, если я все-таки отреагирую на доклад доктора Рэя? У меня есть аргументы, чтобы оспорить его версию.

Вернувшись в свой дом на Тэвисток-сквер, Диккенс начал внимательно перечитывать очерк доктора Рэя в «Иллюстрированных лондонских новостях». Утро за окном было столь же темно, как и ночь. Шипение газовых рожков приводило его в спокойное состояние. Был повод и успокоиться насчет самого очерка. Автор явно не владел даром письменного повествования.

Отложив газету, Диккенс подвинул поближе статуэтку с изображением двух дерущихся лягушек и принялся за работу. Начал он с легких, мимолетных уколов, вскользь отпустив пару комплиментов автору, исключив, таким образом, возможность быть обвиненным в предвзятости.

И только затем, в стиле барристеров на слушаниях, о которых ему неоднократно приходилось писать репортажи в молодые годы, Диккенс начал опровергать каждую деталь в рассказе доктора Рэя. Он писал о том, что невозможно точно перевести разговорный язык эскимосов, а из их невнятной жестикуляции можно сделать какие угодно выводы, вплоть до прямо противоположных. И уж тем более он усомнился, что англичанин способен сварить суп из собственного собрата. У путешественников, возможно, и были с собой небольшие спиртовки, но они совершенно не подходят для такой цели.

Довольный написанным абзацем, Диккенс подумал, что жизнь его не так уж плоха. Перечитав последнее предложение, он подчеркнул слова «возможно» и «были». Все начинало выстраиваться в логическую цепочку, и слова уже сами собой выходили из-под гусиного пера, оставляя чернильные следы-буковки, синие, как лед. Постепенно он погружался в этот странный и страшный мир, увлекая за собой будущего читателя.

Далее он перешел к теме изуродованных тел путешественников – ведь ее никак нельзя обойти вниманием. Разве в тех краях мало медведей, волков, лисиц? – написал Диккенс, оставив вопрос риторическим. Пусть на него ответит сам читатель, подумал он и поспешил нанести следующий удар.

Теперь он задался вопросом: разве голод не вызывает цингу, которая полностью лишает человека аппетита и в конце концов приводит к дистрофии, отсутствию сил? Подготовив и заинтриговав читателя обманками и пустив его по нужному для него следу, Диккенс наконец захлопнул ловушку и раскрыл ту самую истину, которая скрывалась за всей этой таинственной историей:

Ни один здравомыслящий человек не возьмет на себя смелость отрицать, что остатки благороднейшей экспедиции Франклина, как это ни печально, подверглись атаке и были убиты именно эскимосами.

Диккенс остановился, уловив в одной фразе странный акцент:

Нам достоверно известно, что у дикаря – и душа-дикарка, скрытная, лживая и жестокая.

Поняв, что попался, он вычеркнул «дикарку», заменив на «душа дикаря». Опрометчиво он чуть не проговорился о собственной ошибке, совершенной много лет назад. За «душой-дикаркой» скрывалось реальное женское имя.

– Мария Биднелл, – пробормотал он.

Это имя раздражало и вводило в гнев – как напоминание о его низком происхождении и бесконечных унижениях, от которых он когда-то пообещал себе освободиться раз и навсегда. Ведь прежде чем стать великим Диккенсом, волшебным гением литературы, человеком, благородным во всех отношениях, он был просто Чарльзом Диккенсом, импульсивным, искренним и наивным до глупости юношей.

Мария Биднелл. Он помнит тот разговор с ее отцом-банкиром. Он приблизился к нему, находясь ниже его по иерархической лестнице. Но больше никогда Диккенс не совершал подобной ошибки. Его статус отныне определялся его уникальным талантом. Он даже отклонял приглашения самой королевы. Теперь он сближался с обществом тогда, когда желал этого сам и на собственных условиях.

Мария Биднелл, его первая любовь, ошибка, порыв необузданной души. Эта формулировка – необузданная душа – частенько приходила ему на ум как предупреждение, как страх и ужас, каким человеком он мог бы в реальности остаться. Он видел эти слова в кошмарах – начертанные на незнакомых домах, он находил их как непрошеных гостей в своих рукописях.

Мария Биднелл и ее семейство обошлись с ним как с трупом убитого врага, который можно пинать ногами, и это было настоящее глумление. Теперь, оглядываясь назад, он понимал, что был по заслугам наказан за то, что дал волю страстям, вместо того чтобы контролировать их. В конце концов, именно самоконтроль отличает истинного англичанина от дикаря.

Чего же ты хочешь, необузданное сердце, – спросил он себя в одном из своих романов. Но сердце ничего не ответило. Поэтому-то он и сковал его цепями, похоронил, запрятал поглубже. Только благодаря жесткому сдерживанию своих порывов он достиг такого успеха, а не свалился в пропасть, как это произошло с его отцом, кончившим долговой тюрьмой, или с его расточительными братьями. Только самоконтроль помог Диккенсу не стать дикарем, каковым, собственно, он себя и считал.

Стараясь отвлечься от ненавистных воспоминаний, он попытался вернуться к статье доктора Рэя с его каннибалами, но не мог. В голове крутилась только одна мысль, только одно имя. Через двадцать пять лет после всей этой истории Мария Биднелл, а ныне миссис Уинтер, наверняка выбравшая себе в мужья какого-нибудь прескучного господина – написала ему, и они отужинали в доме его друзей, обставивших их свидание с необходимой долей приличия и респектабельности.

Что же осталось от той любви?

Увядающая женщина, тонкие с подводкой губы, толстая бычья шея, стекающая к пышной груди в дряблых морщинах, походивших на трещины на изношенной лакированной поверхности. Она сильно раздалась вширь и дышала часто, как престарелый спаниель. Диккенс тогда обвел взглядом присутствующих и с двусмысленной улыбкой произнес:

– Миссис Уинтер – мой старый друг детства.

Когда-то он принял отсутствие ума и душевную пустоту Марии Биднелл за тайну, которую хотелось разгадать. Теперь же эта женщина, так унизившая его в юности, флиртовала с ним, называла его Чарли – боже, как это мерзко! Как отвратительны бывают человеческие создания! Толстая, глупая, стареющая особа, обрушившаяся на него со своей воркотней вперемешку с кокетливым хихиканьем. В итоге он совершенно охладел к ней, потеряв остатки былой привязанности.

Несколько лет назад он даже изобразил ее в одной своей книге «Дэвид Копперфилд», которая была очень личной для него. Он взял образ Марии, прописывая героиню Дору Спенлоу, на которой женится Дэвид. Сидя у себя в кабинете в это мрачное утро, стараясь спасти доброе имя мистера Франклина, Диккенс погрузился в собственные горькие, невыносимые воспоминания. Ведь когда он писал этот роман про свою жизнь, пытаясь идеализировать ее, чтобы безответная любовь оказалась взаимной, чтобы сделать мир таким, каким он хотел бы его видеть, именно тогда у него родился девятый ребенок, девочка, и он назвал ее Дорой.

Как же это было странно, как дико, когда через несколько месяцев он росчерком пера убил Дору из «Дэвида Копперфилда», и в это же самое время вдруг умерла его собственная малышка Дора. У Диккенса создалось жуткое ощущение, что реальный мир подлаживался под его воображение, чтобы злобно посмеяться над ним.

Было слышно, как по коридору с громким писком и визгом носятся туда-сюда, врезаясь в стены, его младшие дети. Диккенс встал и закрыл вторую дверь, которая и была поставлена для подобных случаев, когда ему мешали. Звуки семейной жизни стали тише и приглушенней, но Диккенс окончательно потерял нить мысли.

Отложив перо, он снова встал и подошел к книжным полкам, вглядываясь в корешки. И все продолжал думать: зачем ему сдалась эта Мария Биднелл? Сейчас он даже благодарен Богу, что ее отец был так предосудителен к нему. Потому что теперь у него, Диккенса, есть жена, есть женщины, живущие в его книгах, есть ночные литорины. Этого было достаточно. Должно быть достаточно.

Наконец Диккенс нашел книгу, которую искал. «Путешествие к Полярному морю» Джона Франклина. Пролистав ее, он нашел страницы, которые отложились в его памяти, и лишний раз убедился, что они как нельзя лучше окажутся полезными для выполнения его теперешней задачи. Оставим за скобками правдивость повествования, но Франклин умел писать куда лучше, чем этот бедняга доктор Рэй. Следовало признать, что Джон Франклин, вышедший из-под пера Джона Франклина, был столь же хорош, как и Оливер Твист, придуманный Диккенсом.

В нескольких абзацах сэр Джон описывал перипетии своей знаменитой экспедиции 1819 года. Несмотря на голод и смерть одиннадцати из двадцати членов экипажа, никто из оставшихся не утратил своего человеческого достоинства. Никто и не помышлял о каннибализме. Сэр Джон, например, съел собственные ботинки. Диккенс оживился: вот что такое настоящий английский джентльмен! Его диета – твердость характера, вареные ботинки и порядочность.

Одна мысль зацепилась за другую, и Диккенс начал записывать свой рассказ. Когда во время первой экспедиции Франклина закончились продукты и есть было нечего, охотник Микель из племени ирокезов предложил «чудовищную идею поддержать свое существование, питаясь мертвой плотью заблудившихся путников», или даже зарезать с той же целью пару членов собственной экспедиции. И тогда сэр Джон исхитрился убить этого негодяя выстрелом в голову – к вящему удовлетворению всех, прочитавших сию книгу, и тех, кому еще только предстоит ее прочитать, – добавил от себя Диккенс.

Перо его едва успевало за разгоревшимся воображением, животворный дух писательства бодрил. Вот как поступил этот человек! Вот каким он был! Сам же Диккенс мог жить, находить ответы и познавать самого себя только через повествование. В этот раз он словно присоединился к трагическому путешествию сэра Джона, погрузившись в неведомый мир мерзлоты, не выпускавший из себя ни одной тайны. И он подумал, что вот такие сильные духом люди будут стоически и до конца переносить все лишения, как и он сам будет тянуть семейную лямку. Сэр Джон никогда бы не совершил такой ошибки, как ирокез Микель, ведь тот был обречен на нее из-за своей расовой принадлежности. То была ошибка-страсть, и он, Диккенс, совершил такую же ошибку только по причине своего юного возраста. Разве он не вожделел вцепиться в чресла Марии Биднелл – точно так же, как какой-нибудь эскимос с радостью отведал бы от благородной лодыжки досточтимого сэра Джона? Но мудрость цивилизованного человека как раз и состоит в умении обуздать свои желания, отвергнуть их и растоптать. В противном случае англичанин окажется ничем не лучше какого-нибудь эскимоса или ирокеза по имени Микель.

Картина прояснялась. Нельзя верить свидетельствам дикаря, потому что он лжец. И тот факт, что в деревнях, где живут дикие племена сплошь татуированных пигмеев, неоднократно были обнаружены расчлененные и сваренные человеческие тела, может свидетельствовать лишь об одном.

Давно было замечено, что дикари считают нормальным делать подобные жертвоприношения своим столь же диким божкам, которых они изображают с огромными ртами и выпученными глазами, – заключил Диккенс, ободренный уверенностью в своей правоте.

Он уже вовсю расписался, работа близилась к завершению, в голове его звучала музыка. Злость на самого себя, на неспособность подняться над своими страстями была связана с тем разочарованием, которое доставили ему в жизни женщины – сначала его собственная мать, потом Мария Биднелл, потом жена и ночные литорины. Поэтому на какое-то мгновение он даже позавидовал сэру Джону, не обремененному женщинами там, куда он ушел.

Благородство этих джентльменов и их лидера, которое всем нам пример, попади мы в подобные обстоятельства, – продолжил Диккенс, – перевешивает тяжестью всей вселенной болтовню убогой горстки нецивилизованных людей, живущих в уюте и с такой постыдной легкостью рассуждающих про человеческую кровь и подкожный жир.

Он закольцевал текст как реквием – по канонам затихающей музыки, – сдержанно написав пару фраз о том, что мертвые достойны нашей защиты и бережного отношения к их памяти.

Господь знает, когда придет и его час, и он сам будет знать тоже. Это потом он разведет костер и сожжет все свои письма, на что у него уйдет почти целый день. Он создаст из своего имени мир с двойным дном, еще более причудливый, чем его собственные книги, и это будет самый закрученный из всех его сюжетов. Он свяжет друзей клятвой молчания. У него будет твердое поручительство, что они унесут все его тайны с собой в могилу.

И еще он заплатит огромную, убийственную цену за неспособность в итоге укротить свое большое неуемное сердце. И цена эта будет – его собственная душа.

Глава 5

Хранитель полагал, что визит вице-королевского инспектора начался очень даже неплохо. Аборигены высыпали на берег, чтобы поприветствовать прибывшего губернатора сэра Джона Франклина со своей свитой. Они прыгали и приплясывали, выражая радость бурными выкриками. Пусть это было не очень цивилизованно и лишено привычной английской чопорности, зато такое проявление эмоций возымело свой эффект. Внимание леди Джейн Франклин было приковано к девочке, танцующей корробори[13] в круге с другими детьми на сверкающем, словно кварц, белом песке. На шее ребенка висело длинное прекрасное ожерелье, а через правое плечо была перекинута большая белая шкура кенгуру. Девочка эта выделялась не благодаря своему экзотическому наряду, не потому, что она была совсем миниатюрной, и дело было даже не в ее огромных черных глазах. В ней чувствовался вызов, характер.

Леди Джейн не могла иметь детей. Своим друзьям, если они очень уж приставали, она говорила, что никогда этим не тяготилась и так даже легче. Это было неправдой, но со временем любая уклончивость порождает свою правду. И леди Джейн начала избегать детей. С возрастом, а сейчас ей было уже сорок семь, все это переросло в беспокойство. В детях она видела то, чего недоставало ей самой, и сердце ее сжималось от ужаса. Словно чем больше было детей, тем меньше становилось ее самой. Словно ее умирание было связано с тем, что они существуют.

Их смех и шумливость отдавались усиленным эхом в пустых залах ее памяти. Она до сих пор не могла забыть, как однажды, когда они были моложе, сэр Джон поинтересовался, отчего она так бледна, а ей было страшно и стыдно признаться, что у нее начало кровить. Захлопнув книгу, она посмотрела тогда на мужа и сказала, что полностью согласна с Вордсвортом, писавшим, что совершенство живет только в душах одиноких.

– Разве не так? – требовательно вопрошала она тоном, раскалывающим воздух.

И он согласно кивнул. Он всегда с ней во всем соглашался. Было много еще беременностей, которые неожиданно обрывались. Она творила внутри себя жизнь, но эта жизнь покидала ее. Никто не знал об этом. Все, что происходило с ней лично, не было предназначено для глаз и ушей общества. Никаких некрологов в «Таймс», слов соболезнования, обсуждений и пересудов, никакого ношения траура. Горю ее некуда было выйти, и оно оставалось в ней. А потом время для нее закончилось, и в ее организме все поменялось. Но сегодня, наблюдая, как пляшет на берегу эта девочка-аборигенка, леди Джейн была потрясена: она вдруг ощутила, как растворилась в ее душе эта невыносимая тяжесть и к горлу подступило чувство, которому не было названия.

Девочка немного выбивалась из ритма танца, но леди Джейн видела, что именно этим она и притягивает к себе внимание и все это только усиливает ее необычность. Женщине вдруг ужасно захотелось дотронуться до нее.

– Ты только посмотри, – произнесла леди Джейн, обернувшись к своему грузному, постаревшему супругу. – Так и хочется схватить и приласкать этого дикого детеныша.

Эти непроизвольно сказанные слова удивили и ее саму, и мужа. Но леди Джейн решила, что пугаться тут нечего. Девочку отделял от обычных детей тот факт, что она была туземным ребенком, а будь она старше, то стала бы как все – обыкновенным дикарем.

Полагая, что супруге губернатора в данном случае более интересен не типаж, а артефакты, Хранитель начал рассказывать про девочкино ожерелье – что оно состоит из сотен крошечных ярко-зеленых ракушек, нанизанных на длинную нить из жил поссума. Такие бусы оборачивают вокруг шеи несколько раз. Потом он добавил, что ожерелье досталось девочке от матери, умершей пару лет назад, а накидка из шкуры кенгуру перешла ей от отца, который скончался всего несколько дней тому назад.

– Бедная сиротка, – воскликнула леди Джейн, тронутая этим откровением до глубины души.

– Ее зовут Леда, – сказал Хранитель, – и ей семь лет. Она тут самая маленькая.

– Значит, она снесет два яйца и даст потомство?[14] – с улыбкой произнесла леди Джейн.

– Кто снесет два яйца? – в замешательстве переспросил Хранитель. – Я рассказывал вам про эту девочку, а не про курицу.

– Будьте осторожны и не подпускайте к ней лебедей, – продолжала подтрунивать гостья.

– Простите, мадам, не понимаю, – заметил Хранитель. Ведь его познания в древней мифологии не распространялись дальше того, что содержалось в ветхом альманахе Карсвелла «Имена из античной классики».

– Ну, Леда, – пыталась подсказать леди Джейн.

– Точно, – улыбнулся Хранитель. – Красавица из древних времен.

– Просто греки верили, будто Зевс превратился в лебедя, чтобы овладеть Ледой.

– Да, красивая сказка, конечно, – неловко рассмеялся Хранитель, оторопевший от самой истории, от прямолинейности леди Джейн и от того, что попал впросак, проявив невежество. – Какие мифы, и сколько же их было, этих древних богов! – вздохнул он.

В конце танца дети всей ватагой как раз пробегали мимо, и Хранитель поспешил объяснить:

– Да, хочу вас предупредить, что мы тут зовем ее Матинной.

Леди Джейн, которая никогда в жизни толком не нянчилась с детьми, подалась вперед и схватила Матинну за руку. Та развернулась, нахмурившись, и вдруг увидела, что перед ней стоит белая женщина.

– Ты очень красиво танцуешь, – сказала леди Джейн.

Смущенная таким порывом нежности со своей стороны, леди Джейн отпустила руку девочки, и та убежала с остальными. Хранитель взялся рассказывать про новое кладбище – он обязательно проведет по нему экскурсию. Леди Джейн рассеянно слушала его, заинтригованная только что произошедшей короткой сценкой. Сколько страдания читалось в глазах ребенка, и одновременно с этим – какое присутствие духа!

И жалость к девочке, овладевшая ею, никак не покидала ее. Возможно, леди Джейн хотелось оттянуть момент посещения кладбища, поэтому она попросила, чтобы танец повторили.

Леди Джейн наблюдала за танцующей Матинной и чувствовала, что прекрасно понимает этого ребенка. Она представляла степень ее горя, чего ей хочется и о чем она мечтает. Когда Хранитель и чета Франклинов стали взбираться на холм, где находилось кладбище, леди Джейн ушла вперед, а сэр Джон шел медленно, тяжело пыхтя и отдуваясь. Хранитель старался угодить обоим, то догоняя леди Джейн, то возвращаясь к губернатору. Он радовался, что они приехали и, возможно, окажут колонии какую-то помощь, и одновременно видел, что леди Джейн предпочитала сейчас побыть в одиночестве. Что было чистой правдой. Леди Джейн шла, прокручивая в голове танец Матинны, вспоминая эти медленные чеканные движения, от которых ёкало сердце.

Она остановилась у кладбищенских ворот, дожидаясь мужа, а потом сказала:

– Эта девочка… такое ощущение, будто ее тело умеет говорить.

Что же до тела сэра Джона – казалось, оно обладает интеллектом не выше тепличной тыквы. Леди Джейн долго лелеяла надежду, что внутри этой «тыквы» все же дремлет какая-то страсть и духовность – как в механизме, к которому надо подобрать ключик и завести его. Поначалу она называла его медведем, ведь именно так она его и представляла – медведем, временно впавшим в спячку. Они были в браке уже более десяти лет, а она все ждала, когда же он проснется, пока она порхает мотыльком вокруг его медвежьего величества.

Он был крупный мужчина, а она – миниатюрна, и ее вполне можно было назвать красивой женщиной, если бы она захотела подчеркнуть свои преимущества, но она словно их не замечала. А может, все дело было в том, что внутри ее велась непрестанная война. Ее покладистость, унаследованная от матери (та была родом из обедневшей аристократической семьи), сталкивалась с бурной энергией и предприимчивостью, которые передались ей от отца (они с семьей жили в центральной части Англии, и отец владел лесопильным заводом). Как и мать, она вышла замуж, чтобы устроить свою жизнь, препоручив себя заботам стареющего полярного исследователя, светского льва и национального героя, каковых не было в Англии со времен Уолтера Рэли и Фрэнсиса Дрейка. Но, имея в характере и отцовские черты, в один прекрасный день леди Джейн поняла, что ее муж ленив. Он был как гора угля, который нужно бросить в топку, чтобы передать энергию какому-то более важному начинанию.

Она рассказывала ему все, что знала из истории, про свою любовь к ландшафтам и древним развалинам, про то, как в детстве в Лондоне, когда умер Байрон, она оказалась в толпе простолюдинов, собравшихся поглазеть на траурную процессию, и у нее тогда закружилась голова, и она боялась, что упадет и ее затопчут насмерть. В ответ он рассказывал ей про ведение навигационного журнала и устав Адмиралтейства, про северное сияние и про то, какое это вкусное блюдо – язык северного оленя. Если его правильно сварить, то шкурка слезает прямо как носок. Одним словом, между ними не было ничего общего, кроме уважительного отношения к традициям. И все же, несмотря на сомнительную перспективу отведать блюдо, которое отныне ассоциировалось в ее сознании с запахом снятых носков, ей нравилась его обстоятельность, за которой – и в этом состояла ее ошибка – должны были последовать следующие свершения.

Но с самого начала семейной жизни он оказался занудой. Да, она ошиблась в этом мужчине, чье имя было овеяно романтическим ореолом, а жизнь с ним оказалась скукой смертной, но все равно она сумела понять, что сэр Джон все же – человек податливый и мягкий. И леди Джейн решила стать одновременно и его музой, и его создателем, вылепив из него то, что ей хотелось.

Ее амбиции происходили из того же источника, что ее стыдливость и энергичность, и этим источником был ее отец. Близкие отношения с сэром Джоном очень быстро привели к разочарованию. Ей были отвратительны эти звуки, эта плоть, это лицо. Все это слишком напоминало давний опыт, который она выжигала в себе каленым железом долгие годы, обратившись к другим, более высокодуховным занятиям. Иногда он совершенно забывался, отдаваясь низменным инстинктам: в такие минуты она считала себя образцом терпения по отношению к этому отвратительному животному под названием мужчина. О, эти неуклюже повторяющиеся движения, игры пальчиком, который совершенно не чувствовал ее плоти. В конце концов она стала думать о мужчинах как о слабых существах, бедолагах, подверженных вспышкам животного характера. И уж совершенным издевательством было то, что за все ее терпение не было награды: ни одно дитя не выживало в ее утробе.

Итак, она верила в мужа: во-первых, у нее не было другого выбора, потому что она уже начинала стареть, а во-вторых, столкнувшись с его занудством и пассивностью, неожиданно для себя она обнаружила, что может подчинить его собственным амбициям и прихотям. Главным достоинством сэра Джона была его выносливость. Именно поэтому он смог остаться живым, пройдя через ужасы Арктики во время своих знаменитых экспедиций 1819 и 1821 годов. Теперь же он безропотно и беспрекословно исполнял все ее мечты и планы. Он стал ее танцующим медведем.

Что бы она ни придумала, он всегда соглашался. Например, она решила извести змей на Земле Ван-Димена, предложив вознаграждение из их семейного бюджета в размере одного шиллинга за каждую доставленную змеиную шкурку. В итоге шестьсот фунтов ушло в никуда, и Франклины оставили эту пустую затею. Но зато теперь на острове появился новый, доселе не существовавший промысел по разведению змей, и Земля Ван-Димена по-прежнему кишела ими.

Сэр Джон не имел никакого интереса к тому, чтобы посетить поселение туземцев на острове Флиндерс, но опять же согласился под давлением жены, объявившей, что люди Ван-Димена представляют не меньший научный интерес, чем квагги[15] из зверинца при Парижском ботаническом саду. Наконец, вице-королевская делегация прибыла отобедать в доме Хранителя, где они вынуждены были выслушать пафосный и, надо сказать, весьма долгий рассказ о его исторической миссии по примирению аборигенов с цивилизацией.

– У него было целое царство, состоявшее из высоких гор и бурных рек, – говорил Хранитель, пока слуги уносили второе блюдо – жареные кусочки валлаби. – Сильванские леса[16], божественной красоты песчаное побережье на западе Земли Ван-Димена – все это тоже было его.

Хранитель знал, что даже пауза способна подчеркнуть важность повествования, и научился делать такие паузы, чтобы удерживать внимание слушателей. Он думал, что они внимают каждому его слову, затаив дыхание, а на самом деле все просто молчали из вежливости. Хранитель окинул взглядом важных гостей, пришедших к нему этим вечером, – сэра Джона и леди Джейн, возле которых хлопотали несколько человек прислуги. Здесь же присутствовала и его собственная «свита» – сын, жена, учитель-туземец и Роберт Макмахон, который, после того как его беременная жена трагически утонула, сходя с корабля на берег во время сильного шторма, совсем опустился и ходил в грязных лохмотьях. Понимает ли хоть кто-то из этих людей, подумал Хранитель, какую работу он проделал и свидетелем какой трагедии являлся?

– Он ведь был королем, представляете? – произнес Хранитель, торжественно взмахнув рукой. Он говорил таким тоном, словно речь шла о людях и событиях, затерянных в глубине времен – то ли в Средние века, то ли в эпоху норманнского завоевания: вот сверкают в лучах рассветного солнца топоры викингов, идущих вдоль излучины реки, и один мир сменяет другой в круговороте мифов и возвышенных фраз… И хотя все прекрасно знали, что Хранитель говорит всего лишь о событиях десятилетней давности, сам он ощущал, что та эра уже миновала и он как персонаж занимал в ней место и древнего скандинава-уничтожителя, и Беды Достопочтенного, и ее летописца.

– И вы собирались перековать всех этих свергнутых императоров в добропорядочных фермеров? – поинтересовалась леди Джейн. – Это совершенно идет вразрез с наукой, мистер Робинсон.

Хранитель начинал свою, как он называл ее, «дружескую миссию», лелея смутную надежду на успех, и это вряд ли было просто честолюбием с его стороны. В нем горело одно лишь желание – желание чего? – он и сам не знал. Когда дело было доведено до конца, он даже и не понял, что произошло. Закончился один мир, зародился другой, и больше не было того старого мира, по которому он бродил очарованный. Вместо этого он застрял в поселении Вайбалена, где его ждала череда новых ужасов, которым не было конца. Но сейчас он улыбнулся и вскинул руки.

– Все в руках Господа, мадам. Как наука может исключить подобное? Кроме того, он был очень привязан ко мне. Впервые мы встретились в 1830 году.

Он сказал это таким тоном, словно встреча эта состоялась в каком-нибудь лондонском литературном «Атенеуме», в самом сердце величайшего города мира. Но монарх-абориген не бывал ни в каких литературных салонах, да и само имя Король Ромео ему дал Хранитель уже в другое время и в другом мире – абсурдном и искаженном мире, который являлся топорным подобием английской реальности. Итак, Хранитель продолжил свой рассказ о смелости и благородстве аборигенов, об их почти детском страхе перед белыми и о том, как в итоге ему удалось спасти одну семью. Хотя доподлинная история, связанная с Королем Ромео, должна бы звучать совсем иначе.

В те времена звали его Таутерер. Он стоял на склоне горы, у которой не было названия, посреди огромного дикого пространства, не отмеченного ни на одной карте. Да он и знать-то не знал, что такое географические карты. Даже если бы ему и показали какую-нибудь, он бы усмехнулся, потому что жил не на острове, а в космосе, где время и пространство не имели конца и края, а суть вещей объяснялась священными преданиями. Он был высокий, мощного телосложения человек, осторожный, зоркий, а через одно плечо его была перекинута белая шкура кенгуру. Он видел, как вдалеке движется в его сторону по горному хребту группа людей. Он боялся их прихода, но решил не поддаваться страху. Священные предания не предсказывали ничего дурного, и, кроме того, он доверял собственной интуиции.

В то время Хранитель еще не звался таковым, хотя некоторые уже дали ему прозвище Примиритель, а так для большинства белых он был просто Джордж Аугустус Робинсон. Черные люди придумали ему кличку Густер. Итак, Робинсон, уже считавший себя в душе Примирителем, но все еще откликавшийся на Густера, шел вдоль горного хребта с отрядом «одомашненных» туземцев, чтобы провести переговоры.

Лил холодный дождь, хлестал ветер, и спутники Робинсона были очень злы и усталы. Их дурное расположение духа усугублялось еще тем, что вот уже месяц они бродили по этой встревоженной земле с намерением добраться до самых отдаленных племен, но так и не смогли отловить ни одного дикаря. Они продирались сквозь холодные мокрые джунгли, плутали в облачных садах мха, который, казалось, свисал с самого неба; они тащились вдоль бесконечных побережий, на которые обрушивал свой гнев океан, вздымая и раскалывая о землю свои струящиеся горы; они взбирались вверх по скалистым тропинкам, изнывая от боли и тоски среди бесконечных пространств. И только теперь, подойдя к высокому чернокожему и горделивому незнакомцу и поприветствовав его, у них появилась надежда.

Таутерер очень сдержанно ответил на их приветствие и был немногословен, но все же проявил гостеприимство по отношению к Робинсону и его людям. Он провел их вниз в лощину, потом вдоль маленькой речушки через лес, пока наконец они не очутились в том месте, где жило его племя. Деревня состояла из нескольких соломенных куполообразных хижин – именно такие жилища строили аборигены в западной части острова. Каждая из хижин могла бы вместить до двадцати человек, но племя Таутерера состояло всего из тридцати. Робинсон подумал, что, наверное, зараза от белых людей, уже покосившая немалое количество туземцев на востоке острова, добралась и сюда. Ужасная предвестница его собственного прихода.

Дождь начал стихать, а потом и вовсе прекратился. Тучи рассеялись. Над землей нависало чистое небо, усыпанное звездами. Взревело пламя высокого костра, и туземцы начали ощупывать Робинсона, словно пытаясь убедиться, что он не призрак и тоже состоит из плоти. Они заставили его покрыть лицо сажей, как будто делая его своим. А потом все черные люди, и дикие, и уже нет, танцевали и пели на поляне, окруженной лесом. Наконец он поддался на их уговоры и встал в круг, немного робея. На горизонте вспыхнуло южное сияние, заколыхалось волнами бестелесного духа, заиграло пульсирующими полосками красного и зеленого, обрушивая свой вал через всю вселенную. Таутерер настоял, чтобы Робинсон скинул одежду. Чувствуя, что в этом есть какая-то своя, естественная, необъяснимая логика, Робинсон подчинился.

И вдруг его пронзила мысль, которой он и сам испугался: ведь именно этого он желал всю свою жизнь. Оказавшись нагим, он скакал, притоптывал, взлетал, испытывая странное чувство свободы под полыхающими небесами. Может, именно это, а не какие-то там деньги и есть его истинная награда – остаться таким навсегда, если ему все же удастся вывести из леса оставшихся аборигенов?

Это только потом он посмеивался над собой, но сейчас, танцуя и подпевая, чувствуя обжигающее тепло в паху и на бедрах, по мере того как все сильнее и сильнее разгорался костер, – сейчас он ничего не хотел знать, ничего не хотел говорить. В эту ночь вселенная наполнила его до остатка, и он был открыт всему миру, и людям, и самому себе. Ничего подобного он не испытывал прежде, зависнув над землей, между звездами и горами, между лесами и огнем. Кружилась голова – какой странный и одновременно пьянящий танец! В нем не было никакого особого смысла. Все это находилось за пределами понимания. Но зато пусть на мгновение, единственный раз в своей жизни Робинсон почувствовал, что отпущен на свободу, за пределы собственного «я».

Но это не могло долго длиться.

Вернувшись в свою палатку и открыв дневник, где между начальными страницами было вложено письмо губернатора Артура, Робинсон сразу вспомнил, кто он такой на самом деле и исполнение какой задачи от него ждут. Ведь он пришел сюда, чтобы не допустить никакого иного развития событий, кроме как схватить этих людей и привести их в мир, где его и самого-то не очень привечали. Он делал это ради себя и своей семьи, чтобы стать человеком уважаемым, вхожим в приличные дома, где никто не станет танцевать нагишом, раскрывать другому душу, где все кругом заперто на замки.

И вдруг Робинсон почувствовал себя таким же обреченным, как и эти люди, с которыми он танцевал вокруг костра.

Голова клонилась к подушке, и он совершенно запутался. Его упорядоченный религией ум мог трактовать подобное смятение исключительно как богохульство. Он знал, что переполнявшие его мысли не просто нечестивы, но даже посланы самим Сатаной. И на мгновение ему представилось, что, наверное, Бог и есть самая большая преграда между человеком и его собственной душой. А потом перед глазами замелькали красные отсветы костра, пляшущие на голых телах, он снова услышал звуки этого странного пения и заснул.

Проснулся он внезапно, еще до восхода солнца, с нехорошим ощущением, что в палатке кто-то есть. Он сел и оглянулся: у входа в палатку сидела туземка и явно сторожила его. Когда он хотел прогнать ее, длинной палкой она указала в сторону рюкзака, где он прятал три пистолета.

Они все про него знали.

Как же он пожалел об этих пистолетах. Значит, они подозревают его, несмотря на все его уверения в добрых намерениях. Он никого не хотел брать в плен, он поил их чаем и кормил хлебом, он даже скинул одежду, став таким же, как они, – голым и вольным, но они все равно не верили ему. Робинсон никогда бы не обратил огнестрельное оружие против туземцев – уж он-то видел, к какой чудовищной катастрофе это приводило. Пистолеты были для пущей уверенности, для самозащиты на самый крайний случай.

У него была своя методика – умение убеждать, зная, что за спиной его аргументов всегда стоят люди с оружием. Зачем размахивать собственным пистолетом и стрелять, когда другие могут сделать это за тебя? Среди многочисленных партий, рыскающих по лесам в поисках туземцев, только группа Робинсона несла жизнь, а не смерть.

Наступило утро, и куда-то исчезли все женщины из племени Таутерера. Вождь сказал, что они отправились ловить рыбу. Но и к ночи они не вернулись. Таутерер продолжал внимать аргументам Робинсона, как будто исчезновение половины людей совершенно его не волновало.

Робинсон рассказывал, а его чернокожий помощник лейтенант Аякс переводил, что в этой войне аборигены не смогут победить. Поэтому Робинсон предлагал единственный реальный выход из ситуации: они отдадут свои земли, поселившись в заповедниках на островах в Бассовом проливе. Там у них будет и пропитание, и все остальные блага из мира белых: одежда, кров, чай, мука, Бог. Робинсон так распинался, что уже и сам почти верил в то, что говорит. А вечером лес опять вибрировал, словно откликаясь на их пение и пляски вокруг костра. Потом Робинсон отправился спать в палатку и утром снова внезапно проснулся. Но на этот раз не было никаких часовых у палатки: все туземцы растворились в ночи, умудрившись не разбудить даже тех черных, с которыми пришел Робинсон. Люди Таутерера не хотели оказаться пленниками, поддавшись на ложь, пусть в ней и не было злого умысла.

Когда Робинсон вернулся сюда через три года, все переменилось. Тех черных, что не были уничтожены в результате войны, Робинсон отлавливал и переправлял в поселение Вайбалена на острове Флиндерс. Но небольшая часть туземцев все еще оставалась недосягаемой в гуще самых глухих лесов. Власти требовали привести всех до одного, чтобы раз и навсегда исключить очередную волну черного сопротивления.

Робинсон объяснил «одомашненным» туземцам, что для окончательного достижения цели допустимо применение силы. И тогда белые бойцы его отряда защелкали затворами ружей, а черные начали затачивать над огнем деревянные наконечники стрел. В самый разгар нескончаемой бури Черный Аякс с партией черных отправился в южном направлении, а Робинсон остался ждать на привале, отдав один лишь приказ:

– Таутерер.

Робинсон не забыл этого вождя – умного и осторожного. Он был не похож на остальных: его нельзя было уговорить или обмануть, он не был таким глупым, чтобы атаковать или пускаться в бегство. Он был настолько смел, что шел на дружбу, и достаточно хитер, чтобы потом просто молча исчезнуть.

Через неделю из серой пелены слякотного дождя вынырнул Черный Аякс со своими людьми. Он привел восемь туземцев. Таутерера среди них не было, но через плечо Аякса была перекинута лямка из только что освежеванной белой шкуры кенгуру. Аякс подошел к Робинсону и надел ему на шею эту лямку. Внутри шкуры, еще измазанной непросохшей кровью, лежал ребенок, совсем младенец. То была дочь Таутерера.

Черный Аякс рассказал, как его люди устроили засаду, чтобы подстеречь Таутерера, у которого уже почти не оставалось людей. Лил сильный дождь, и, по словам Аякса, Таутерер оставил ребенка, чтобы убежать вместе со своей женой Вангернип.

Эту невероятную историю Робинсон записал в своем дневнике. Но он не поверил Аяксу. Он не сомневался, что ребенок был похищен, дабы заманить родителей в ловушку. Нужно было отдать должное хитроумности Аякса, который придумал столь дипломатичную отговорку.

Погода наладилась только на следующий день, вскоре после рассвета. Небо очистилось от грязных лохматых облаков, но с его ярко-голубых высот веяло холодом. Люди Таутерера стали угрюмыми и беспокойными. Опасаясь, что они попытаются бежать, Робинсон приказал своим воинам быть начеку, и тогда по одну сторону туземцев выстроились черные с копьями, а по другую – белые со своими заряженными ружьями. Через этот коридор несчастных пленников и провели в лагерь близ Хеллс-Гейтс[17].

Робинсон болезненно воспринимал тот факт, что ему приходилось применять силу. У него даже заболела голова и свело живот, когда он увидел, как конвоиры ведут туземцев.

Вечером он сделал запись в дневнике: Я всегда буду сокрушаться об их судьбе.

Ему захотелось помолиться, но, отложив в сторону перо, он брезгливо ощутил тепло под собой на стуле. Он сходил прямо в штаны, чувствуя недомогание, но при этом разум его был спокоен и ясен. Придется поголодать, пока кишечник не придет в норму, а после этого он самолично отправится на юг, чтобы захватить остальных туземцев. Ведь их ребенок был уже тут.

Через два дня на рассвете Робинсон взял с собой сына, четырех черных и двинулся в путь, следуя по маршруту, на котором аборигены сжигали за собой всю растительность, чтобы продвинуться как можно глубже через болота и леса. Через полтора дня плутаний они заметили внизу на равнине двух человек – Таутерера и Вангернип. Робинсон велел своим людям залечь в кустах, а сам отправился на переговоры, взяв с собой в качестве переводчика туземку.

Теперь Таутерер вел себя совсем не так, как в первый день их знакомства. Он был безумно рад видеть белого человека и еще сказал, что считает Робинсона старым добрым другом. Наконец, он спросил про свою дочь. Ее зовут Матинна, прибавил он.

– Она уже разучивает молитвы, – сказал Хранитель. – У нее впереди светлое будущее.

Таутерер ответил, что уважает Робинсона почти как члена своего рода. Этот человек нащупывал новые способы разговора «на равных», чтобы не дать себя унизить или, возможно, чтобы принять битву. Но даже если покорность судьбе оказалась неизбежной реальностью для него, своим поведением Таутерер не позволял себе признать на словах, что готов заплатить столь чудовищную цену за воссоединение с дочерью.

– Точно так же, как близких друзей, я воспринимаю вас и ваших людей, – заметил Робинсон. – Именно поэтому я хочу, чтобы вы пошли со мной, к вашему ребенку. Все вместе мы сотворим чудо, зажив совсем другой жизнью.

Возможно, добросердечность Таутерера и была натянутой, но в его поведении проскальзывало искреннее понимание, что отныне только так они будут общаться друг с другом. Таутереру нужен был его ребенок, а ведь он далеко не дурак, чтобы навредить ему, и Робинсон оказался той самой единственной ниточкой, за которую можно было уцепиться. Хранитель почувствовал, что это так, и спазмы в его животе прекратились.

Ветреным утром четыре дня спустя бриг «Гулливер», зафрахтованный для перевозки отловленных Робинсоном туземцев на далекий остров Флиндерс, наконец-то показался на горизонте. Паруса его раздувались, подгоняемые теплым норд-вестом.

Выглянув из своей палатки, Робинсон взглянул на кучку аборигенов, жалкие остатки многочисленных племен, заселявших прежде Землю Ван-Димена. Теперь и их ждало изгнание с собственной родины. Он записал тогда в дневнике: Для меня они всегда будут… Но потом перечеркнул начатое и констатировал: Капитан Бейтман прибыл в 5 пополудни. Ветер – норд-норд-вест.

Бейтман рассказал, что в Вайбалене за тринадцать дней умерло уже тринадцать поселенцев. Этот факт Робинсон тоже занес в дневник, опустив заключительный комментарий капитана:

– Мрут как мухи.

А еще Бейтман высказал восхищение последними достижениями Робинсона, и тогда его больной желудок и сумбур в голове опять ненадолго утихомирились. Он даже перестал думать о танцах под небом, охваченным южным сиянием.

И в своем дневнике он написал: Veni, vidi, vici – это обо мне.

Через год в поселении Вайбалена умерла Вангернип. Смерть матери произвела на Матинну парадоксальный эффект: девочка не только не впала в уныние, но даже стала более общительной, веселой, и ей все вокруг было интересно. Но Хранитель был взбешен: вместо того чтобы похоронить жену по-христианскому обычаю, на кладбище, Таутерер отнес тело жены на Флэгстаф-Хилл[18], развел там костер и кремировал ее. Матинна глядела, как дым поднимается вверх, к звездам, как дрожит изображение луны, а между тем тут, на земле, тело ее матери обугливалось, превращаясь в прах.

После этого Матинна вечно болталась под ногами у взрослых, словно подыскивая себе новую мать, но, несмотря на совсем юный возраст, она умудрялась не досаждать, а, наоборот, старалась быть полезной. Она росла веселым ребенком, не обращая внимания на мрачное безмолвие, которым были охвачены поселенцы Вайбалены. Она слушала рассказы отца про космос, где время и пространство никогда не кончаются. Ведь именно через такие сакральные истории открываются нам многие непонятные явления.

– То есть вы утверждаете, что этот негр, как бишь его звали – Тутер или как там еще, был настолько величав?

Закончив свой рассказ про Таутерера, рассказ приукрашенный, в котором не было названо своими именами ничто из того, что происходило на самом деле, Робинсон молча поднялся из-за стола и вытащил из бокового шкафчика деревянную коробку соломенного цвета, похожую на шляпную. Трепетно, словно священную реликвию, он поставил коробку на середину стола, поближе к ярко горящему канделябру.

– Это хуонская сосна, привезенная с Земли Ван-Димена, – произнес Робинсон. – Коробку под моим руководством изготовил Марк Антоний.

И тут одновременно загрохотали по деревянному полу ножки всех отодвигаемых стульев, и гости, словно щупальца встревоженной морской анемоны, склонились к центру, чтобы разглядеть диковину.

– Внешне он походил на сарацина, а стаˆтью и манерой держать себя напоминал Саладина.

Хранитель открыл крышку. Форма предмета ускользала из-за игры света и тени, пока вдруг не стало ясно, что в коробке лежит человеческий череп.

– Примите от меня в дар Короля Ромео, последнего короля Порт-Дейви[19].

Ошеломленная леди Джейн пробормотала несколько слов благодарности. Она была в восторге и от самого подарка, и от всей предыстории. Ведь этот череп принадлежал лучшему представителю своей расы. Получив такой «исключительный» подарок, леди Джейн заметно оживилась:

– А ведь этот Король Ромео, – сказала она, – он же был отцом той милой девочки, что танцевала перед нами сегодня с другими детьми?

– Да, она его дочь, – кивнул Хранитель.

– И у бедного ребенка теперь нет никого, нет семьи?

– Семья у нее есть, мэм, пусть даже и без родителей. Их представления о семье гораздо более вольны и неподвластны нашему пониманию. Для нас семья это путы, а для них – плетеное кружево.

– Но ведь она все равно сирота.

– Да, но только в нашем представлении.

– Господин Робинсон, никто не сомневается в ваших заслугах, – произнесла леди Джейн, немного повысив голос, потому что за окном залаяла собака, а потом еще одна, пока все поселение не огласилось целым хором тявкающих несчастных, полуголодных хвостатых созданий. – Но нет более прекрасного свершения, чем доказать правильность вашего подхода и вырастить хотя бы одного человечка, наделив его всеми классовыми привилегиями. – Собаки продолжали лаять. Повернувшись к мужу, леди Джейн сказала, едва не переходя на крик: – Вы со мной согласны, сэр Джон?

Сэр Джон встрепенулся и что-то пробормотал, выражая согласие, но тут собаки закончили свой концерт, и наконец можно было говорить спокойно и в привычном для него ритме. Посему сэр Джон заявил, что подобный эксперимент с человеческой душой был бы одобрен и наукой, и Богом.

– Если пролить божественный свет на заблудшие души, они могут стать ничуть не хуже нас, – продолжил он. – Но для этого сначала нужно вырвать их из тьмы невежества и отсечь всякое варварское влияние.

Перед тем как прибыть на Флиндерс, леди Джейн отправляла Робинсону письмо с просьбой предоставить научный экспонат – череп представителя «исчезающей расы». И вот Хранитель с радостью исполнил ее просьбу. Когда он отделял голову умершего Ромео, сдирал с нее плоть, варил и полировал череп своего друга, он радовался, что когда-нибудь передаст его достойным людям с научным складом ума. Но к просьбе, которая была озвучена сегодня за обедом, он не был готов. Когда подали жареного черного лебедя, леди Джейн объявила, что желает удочерить маленькую аборигенку. Просьба была высказана с такой категоричностью, словно она заказывала под занавес персональное блюдо.

– Она будет нам как родная дочь, – заверила леди Джейн.

– Хорошо, я подберу для вас ребенка, – сказал было Хранитель, но женщина быстро оборвала его на полуслове:

– Вы нас неправильно поняли, – со сладкой улыбкой протянула леди Джейн. – Мы уже выбрали.

И тут она назвала ее имя. Она хочет ту самую танцующую девочку в накидке из белой шкуры кенгуру.

– Отдайте мне Матинну, – заключила леди Джейн.

Глава 6

А что же Диккенс? Те, кто следил, как освещается в прессе величайшая загадка века, с жадностью прислушивались, что скажет самый знаменитый писатель Англии по поводу сенсационных слухов о каннибализме своих соотечественников. Статья «Пропавшие арктические путешественники» была опубликована в «Домашнем чтении» аккурат к Рождеству 1854 года. Диккенс так и сказал Уилки в одной из вечерних бесед – самое время вспомнить с теплотой и любовью в сердце о тех, кому теперь нестерпимо холодно. Бездарная проза доктора Рэя никого ни в чем не убедила, зато статья в «Домашнем чтении» стала настоящим триумфом, обеспечив журналу отличные продажи. Верх взяла аргументация Диккенса: если сэр Джон действительно погиб, то смертью героической и славной, а не как ненасытный варвар с безумным взглядом.

Имя Диккенса было как бальзам на душу для уязвленной империи. Все-все были ему благодарны. Леди Джейн даже облачилась в траур: наконец-то дело всей ее жизни по превращению своего неуклюжего супруга в великого государственного мужа (с одновременным освобождением от оного) начало претворяться в жизнь. Диккенс выступал на благотворительных приемах, которые устраивала леди Джейн, чтобы сколотить еще одну спасательную экспедицию. Цель экспедиции? Объявить сэра Джона – благо нет доказательств обратного – первооткрывателем вечно ускользающего Северо-Западного прохода.

А вот попытки Уилки Коллинза поднять дух своего товарища возлияниями и походами к ночным литоринам имели меньший успех. На Диккенса напала хандра. Разобравшись с доктором Рэем и темой каннибализма, сам он так и не смог избавиться от нарастающего чувства тревоги. Ему казалось, будто неведомые силы превратили весь мир вокруг него в тюремный двор. На него сыпались похвалы, почести, награды, но воздух был отравлен, и в нем чувствовался запах ржавых решеток и сырых, скользких камней, и свет в этом тюремном дворе все угасал и угасал. Но для него не было иного пути, кроме как двигаться вперед, только вперед. Главное – не останавливаться.

Осенью он засел за новую книгу, изобличающую государственных чинуш, бюрократов и несправедливые законы, но чем ближе он подходил к окончанию, тем сильнее накатывали на него гнев и грусть, и он чувствовал себя зажатым среди нарастающих ледяных глыб – вот во что превращалась его жизнь. Такое случилось впервые, что писательство не спасло его, хотя новый роман «Крошка Доррит», который он печатал частями в «Домашнем чтении», имел огромный успех.

Он продолжал тянуть лямку супружества, по-прежнему считая, что все можно наладить волевым усилием. Тягостно было ему спать с женой в одной постели, но все же он не уходил в свои комнаты. В книгах и статьях Диккенс продолжал отстаивать ценности домашнего очага, пытаясь не думать о том, что его собственная семейная жизнь не сложилась. А может, семейного счастья и вовсе не существует, а если оно и есть, то для него это все равно что тюрьма.

И мерещились ему холодное снежное пространство Северо-Западного прохода и замерзшее тело сэра Джона. Будто сам он – моряк из заблудившейся поисковой экспедиции, что пробивается через полярный холод, где все так пугающе и одновременно прекрасно. И вот наконец они наталкиваются на обледенелый корабль сэра Джона. Они думают, что вот оно, пришло их спасение, потому что через минуту они проникнут внутрь корабля, и там их ждут тепло и еда. Они продвигаются от одной каюты к другой, но внутри видят только обледенелые трупы.

Что-то подтачивало его изнутри, как бы ни старался он поддержать угасающий огонь души своей. На людях он продолжал изображать весельчака, хотя все больше тянулся к одиночеству. Он выступал там и тут, успевал везде, но связь с внешним миром утрачивалась. Он помногу гулял и часто путешествовал. Но внутри словно заклинило какую-то шестеренку, и все замерло, остановилось.

Ему хотелось прожить год в полном одиночестве – где-нибудь в Швейцарских Альпах, в обществе монахов и сенбернаров. Диккенс решил уехать в Австралию, убежать от себя, но бежать было некуда. Он жалел нищих и опустившихся людей, встречавшихся ему на каждом шагу, весь этот несчастный оборванный сброд, с которым он часто вступал в беседу, и при этом совершенно не понимал собственную жену, играющую с ним в молчанку. Почему она так угрюма и чем напугана? Почему не перемолвится с ним хоть словечком? А если она и говорила ему что-то, то лишь затем, чтобы обидеть. Кажется, Диккенс начинал уже презирать себя за это.

В поезде по дороге в Дувр он прочитал рассказ капитана китобойного судна о том, что зимой в Заполярье наступают такие дни, когда дрейфующие льдины наползают друг на друга, превращаясь в сплошную замерзшую массу, и беда, если корабль оказывается зажатым меж такими льдами. Он не может двигаться дальше, а лед сжимает его со всех сторон все сильнее и сильнее, и каждый с замиранием сердца понимает, что вот сейчас из досок по каплям выдавливается смола, и они начинают трещать и ломаться, и даже слышно, как стонет и хрустит истязаемое дерево, и ничего не остается делать, как ждать в страхе и думать: а вдруг корабль будет раздавлен и тогда все умрут. Эта картина могла бы послужить описанием его собственной жизни.

– Знаешь, Уилки, нет на свете другой такой супружеской пары, которая бы настолько не подходила друг другу! – Диккенс говорил, пытаясь перекричать толпу на Монмартре, куда они вышли прогуляться вечером и натолкнулись на показательный бой двух турок. Один был огромен и покрыт жуткими шрамами, а второй – маленький, юркий и удивительно цепкий. – Это просто невозможно… – Диккенс замолк на секунду, подбирая слова. – Никакой нежной привязанности или интереса друг в друге, никакого сочувствия или сентиментальности. – Он говорил таким тоном, словно речь шла не о семье, а о выгребной яме.

Коллинз растерялся. Скорее всего, не следует потворствовать подобным настроениям друга, чтобы потом не оказаться виноватым. Но не сказать ничего тоже нехорошо и не по-дружески. К счастью, Уилки не успел решить, как себя вести, потому что Диккенс снова заговорил, сокрушенно качая головой. Давненько Уилки не видел его в подобном состоянии.

– Она глубоко несчастна, да и я тоже. Кэтрин – единственный человек на свете, с которым я совершенно не могу ладить. Я знаю, что у меня масса недостатков… – Он снова замотал головой, будто столкнувшись с неразрешимой задачей. – Например, – твердо продолжил он, пытаясь распутать этот узел, – моя склонность к фантазированию. Но я могу быть терпеливым и заботливым, и я справился бы и не допустил подобного положения вещей, если б я только мог…

Уилки опять не знал, что ответить, но Диккенс и не ждал ответа. Ему надо было выговориться. Он говорил, становясь все мрачнее и одновременно укрепляясь в своей правоте. Он сказал, что Кэтрин никогда не была особенно заботливой матерью и ей недостает ласковости. Между тем турок со шрамами уложил соперника на лопатки, и толпа восторженно завопила. А потом, под всеобщий смех и улюлюканье, победитель плюнул в лицо своего соплеменника.

После того вечера Диккенс больше не возвращался к семейной теме. Это потом, когда все закончится печально, Диккенс будет говорить об этом без остановки. Сейчас же он станет работать как заводной, посещать бесконечное количество мероприятий, все меньше уделяя времени сну и все больше – прогулкам. Как-то вечером он отправился с Уилки в «Ковент-Гарден» на «Ромео и Джульетту». Реалистичность и одновременно таинственность этой истории, ее поэтичность, какое-то необыкновенное освещение и все эти люди вокруг, этот восторг, когда одна великолепная декорация сменяла другую, привели Диккенса в такое благостное состояние духа, что, когда они вышли на улицу под дождь, было ощущение, будто они свалились с райского облака и летят прямиком вниз, в этот крикливый, убогий и грязный мир, источавший миазмы одной лишь ненависти.

Чтобы хоть немного замедлить это падение и еще полетать над землей, Диккенс заговорил о новой любительской постановке в Тэвисток-хаус, где актерами обычно становились члены его семьи, слуги и друзья. Деньги, вырученные от продажи билетов, Диккенс пускал на какое-нибудь очередное достойное начинание, и, к чести сказать, его рождественские спектакли становились все более популярными среди лондонцев.

– Время идет, Уилки, а я до сих пор не знаю, что ставить.

Они шли по грязной улочке в сторону дома, отрекомендованного Уилки как «самое прекрасное по части чувственных наслаждений». И тут Коллинз вдруг соединил в уме все эти романтические смерти, разыгранные на сцене, со страстным интересом Диккенса к экспедиции Франклина. Вывод напрашивался сам собой.

– Меня снова посещают самые безумные идеи, Уилки, – поделился с другом Диккенс. – Одна причудливее другой. Хочется в Париж, или в Руан, или в Швейцарию. Куда угодно – чтобы гулять, а потом возвращаться в какую-нибудь маленькую гостиничную комнату под самой крышей и писать, писать. Мне не сидится не месте.

– Представим, – сказал Уилки, – что ваша следующая «Двенадцатая ночь» разыгрывается в декорациях холодного заснеженного мира.

– Я хочу перемен, Уилки, а вынужден жить дома со своей женой. Вот Христос был хорошим человеком, но разве он жил с женщиной?

Его друг смущенно кашлянул.

Уилки любил женщин. И с трудом выдерживал нападки Диккенса на прекрасный пол. В отличие от своего старшего друга, он не был стеснен никакими условностями или сантиментами и с легкостью мог жить с двумя женщинами одновременно, не мучаясь вопросами брака. А еще Уилки имел весьма необычные представления о том, что такое месмеризм (он утверждал, что месмеризм пожирает людей) или отчего возникает скрофула. Все эти своеобразные точки зрения вызывали самый живой интерес у Диккенса.

– Этот мир, – продолжил свою мысль Уилки, вскинув руку с нервно подрагивающими пальцами, словно он узрел теперь в свете газовых рожков не великого писателя в расцвете славы, а несчастного человека, до времени состарившегося, – тот самый мир, который покорил Парри[20]… – На секунду он усомнился и в самой идее, и в том, что достаточно ясно выразился. Но все же уточнил: – Мир, где погиб Франклин.

Диккенс удивленно повернулся к Уилки. Он ничего не сказал, а только опять зацокал языком – вот уж дурацкая привычка. Потом Диккенс заговорщически придвинулся к Уилки и сказал:

– Уж коли мы добрались до этого заведения, пусть нам нальют на два пальца самой паршивой можжевеловой настойки. Да и здешние литорины должны быть отменными.

И он расплылся в улыбке и первый направился в сторону распахнувшейся двери.

– Конечно же, имя Франклина вдохнуло бы жизнь в такое произведение, – заметил Уилки, следуя за другом. – Пусть все будет выдумкой, но в основе будет лежать самая что ни на есть реальная история. Мы покажем, как умеют погибать англичане – сохраняя благородство, а не превращаясь в варваров. Мы покажем, как в любой ситуации наши самые лучшие качества берут верх над низменными инстинктами.

– Именно, – не оборачиваясь согласился Диккенс. – Я впечатлен. Скажу больше – очарован. Это мощная, оригинальная основа для пьесы.

Они поднимались вверх по истертым ступенькам, пока наконец не вступили в зону румяно-желтого света, который обильно лился из множества газовых рожков. И тут Диккенс остановился, обернулся к другу и сказал с улыбкой:

– И все это должен написать ты, мой дорогой Уилки.

Только зайдя в само заведение, с его теплыми обволакивающими звуками, с воздухом, пропитанным запахом дешевого парфюма, Уилки понял, что он всего лишь предложил Диккенсу идею, а тот перекинул всю работу на него.

– Так вы оставляете эту фразу или нет? – спросил Уилки Диккенса уже несколькими месяцами позднее, придя к нему в Тэвисток-хаус, чтобы посмотреть, как двигаются подготовительные работы. Друзья не виделись пару недель, и Уилки показалось, что в Диккенсе происходят какие-то перемены.

– Какую фразу? – громко переспросил Диккенс. Они шли по коридору, где уже трудно было говорить из-за грохота строительных работ. Диккенс и держался иначе: каждое движение выдавало в нем человека, переполненного энергией и получающего удовольствие от дела, которым он занимается.

– Ну, эта фраза Уордора. – Из-за шума Уилки был вынужден кричать, а не говорить. – «Самое страшное чувство безнадежности в этой жизни может быть вызвано только лишь отношениями с женщиной!»

– Именно так можно раскрыть характер нашего героя, – ответил Диккенс таким тоном, словно отдавал на ходу рутинное распоряжение в редакции «Домашнего чтения», распоряжение, не требующее никаких объяснений. Что до смысла фразы: разве женщины не подводили его на протяжении всей жизни? Его мать. Мария Биднелл. Собственная жена. Какие тут могут быть вопросы?

Уилки смущенно закашлялся.

– Никогда не потакай желудку, Уилки, – сказал Диккенс, – тогда и желудок не доведет тебя до крайности! – И он поучительно погрозил другу пальцем, на котором сидело массивное золотое кольцо. – Кстати, эту фразу тоже не помешало бы вставить. Пойми, Уилки, это и есть главный опыт, через который прошел Франклин, нам в назидание. Мы все страдаем от непомерных аппетитов и желаний. Но только варвар пойдет на все, лишь бы удовлетворить их.

Тут Диккенс распахнул дверь, и на Уилки обрушилась шумная какофония звуков. В зале, который прежде служил классной комнатой (тут занимались дети Диккенса), сейчас работали одновременно с десяток плотников и маляров. Все приступки, столы и подоконники были заняты ведерками с краской, повсюду стояли ящики с инструментами. Торцевое эркерное окно было выломано, и в этом месте сооружался огромный альков для сцены. В камине приладили плавильный тигель, и какой-то рабочий обжигал в нем нужную деталь. Вонь распространялась по всей комнате. Несколько мастеров-слесарей озабоченно возились с дополнительными газовыми рожками, которые им было приказано установить.

– Боже, напоминает судоверфь Чатема, – воскликнул Уилки.

– Нет, это наш театр! – раскинув руки, торжественно произнес Диккенс. – Пусть самый маленький в Лондоне, и все же настоящий театр!

И только тут до Уилки дошло, что перемена случилась не только с классной комнатой:

– Мне нравится ваша борода, Диккенс. Сейчас это модно.

Мужчина потрепал рукой свои бакенбарды:

– Да, вживаюсь в роль. Я уже почти стал как Ричард Уордор. Давеча прошел пешком миль двадцать, и местные из Финчли[21] и Нисдена[22] шарахались от меня, словно я и есть тот самый безумный, изголодавшийся полярный исследователь, который все никак не может отогреться. Вот что значит отрастить бороду! Уилки, все это теперь у меня в голове, каждая твоя строчка. – И Диккенс похлопал ладонью по макушке. – А знаешь, чем так притягательна Арктика? – спросил он и снова улыбнулся. – Там нет женщин!

С этими словами он отошел к слесарю, чтобы проинструктировать его, где именно следует размещать ряд газовых рожков.

Уилки опять смущенно кашлянул.

Поначалу Диккенс отказывался ставить свое имя под этим проектом – ведь не он же написал пьесу. Ну да, подкидывал некоторые интересные идеи, реплики. Между тем «Крошка Доррит» разрасталась до объемов, которые он не планировал, превращаясь для Диккенса в роман-тюрьму. Но лучиком света в этой тюрьме была новая пьеса Уилки.

Особенно Диккенс оживился, когда друг предложил ему сыграть одного из главных персонажей, отрицательного героя Ричарда Уордора. Диккенс вдруг понял, что Уордор не такой уж и отвратный тип, каким пытался представить его Уилки. И тут он просто не мог не подключиться как драматург. Характер Уордора целиком и полностью захватил Диккенса. Он много думал об этом человеке, который стал для него удивительно близок и очень напоминал кое-кого. Все чаще он отрывался от написания последней порции романа для «Домашнего чтения», перескакивая с книги на пьесу, отсылая Уилки потоки кратких писем или открыток, куда он вписывал, где что надо сократить или поправить. Саму пьесу он предлагал назвать «Застывшая пучина».

Закончив беседу со слесарем, писатель вернулся к Уилки и продолжил беседу:

– Твоя пьеса прекрасна хотя бы потому, что в ней есть такой человек, как Уордор. Он может показаться самым отрицательным героем, но в нем таится неожиданная глубина. Прогуливаясь где-то возле Нисдена, я вдруг понял, что должен растопить его холод изнутри. Думаю, нам надо слегка поменять концовку, потому что все же он не олицетворяет собой все зло на свете.

– Ну конечно же, не всё, – согласился Уилки, хотя на самом деле у него были другие планы на Уордора. По его понятиям, Уордор был гротескным персонажем, из тех, которые так любил изображать Диккенс на своих спектаклях в Тэвисток-хаус на потеху зрителям. И то, что он вдруг так серьезно отнесся к теме Уордора, отказываясь срывать дешевые аплодисменты, пугало Уилки. Впрочем, относясь с пониманием к противоречивым движениям человеческой души, он не стал спорить с другом.

Диккенс подвел Уилки к длинному запыленному столу, на котором были разложены большие рулоны бумаги. Диккенс разворачивал их один за другим, демонстрируя наброски фоновых декораций. Уилки пробормотал имя автора, подписанное в нижнем углу на каждом из листов. Он был доволен. Декорациями занимался ни много ни мало, а сам Уильям Телбин, известный английский пейзажист. Да, Диккенс умел собирать вокруг себя интересных людей.

– Замечательно, – произнес Уилки. При этом он совершенно не лукавил. Такая погруженность в дело, даже самое пустяшное, вроде этой рождественской постановки, неуемная энергия – как это забавно и одновременно трогает до глубины души. – Да, просто великолепно.

– Вот тут в первом акте, – сказал Диккенс, указывая на набросок гавани со старым постоялым двором, – в день отплытия великой арктической экспедиции, наша героиня Клара Бернем клянется в вечной любви Фрэнку Олдерслею – мистер Коллинз, браво за этого героя. Итак, Фрэнк – морской офицер, он отправляется в опаснейшее приключение на одном из двух кораблей. Фрэнк и не подозревает, что на втором корабле находится Ричард Уордор, герой, в которого я вдохну бурю эмоций. Когда-то Клара отвергла его, и теперь он поклялся отомстить Олдерслею за то, что тот украл его любовь.

– Значит, – заявил Уилки, зная, что его друг любит проговаривать вслух все повороты сюжета, проверяя на себе их эмоциональный накал, – сначала Уордор предстает перед нами как злодей, но по мере развития событий вы считаете, что нужно все же сделать его трагической фигурой?

– Мне кажется, – ответил Диккенс, – что этот человек все время ищет искреннюю привязанность и не находит ее. Разве нет?

Видя, с каким теплом Диккенс отзывается об Уордоре, Уилки воздержался от ответа и просто предложил новый вариант развития истории:

– Я тут подумал, что зрителю понравится, если в конце Уордор станет другим, изменится. Он жертвует собой, чтобы его любимая осталась с человеком, который ей дорог, и это несмотря на то, что Уордор спокойно мог погубить Фрэнка и оставить девушку себе.

Диккенс молчал. Он только шевелил губами, словно просчитывая в уме огромное уравнение про человеческие отношения: тут прибавить, там отнять, потом разделить и все снова поправить.

– Да, про смерть это верно, – только и сказал он. – Очень хорошо. – И снова начал что-то тихо бормотать себе под нос. – А знаешь, почему смерть это правильно? – Он вдруг резко повернулся к Уилки. – Потому что в конце концов даже Уордор – никакой не дикарь! – Его лицо озарилось счастливой улыбкой. – Ты со мной согласен?

Уилки задумался. Если поначалу он был уверен, что их Уордор – злодей, то теперь он видел, что это не так. Пьеса из легкого развлечения превращалась в нечто совсем другое.

– Мне и самому казалось, – согласился Уилки, – что Уордор не обыкновенный злодей.

Диккенс молча кивнул.

– Конечно, в нем бушуют самые низменные стихии… – предположил Уилки.

Диккенс оживленно вскинул глаза на друга.

– И судьба хорошенько погнула его, – подхватил Уилки. – Но он, конечно, не дикарь.

– Дикарь, мой дорогой Уилки, будь то эскимос или отаитянин, это человек, который идет за своими страстями. Но англичанин понимает природу своей страсти и делает все, чтобы обуздать ее и направить в правильное русло. Разве именно не таким человеком был Франклин? Возьмем нашего Уордора – его душа отравлена собственными страстями… – Диккенс развернул еще один эскиз, на котором было написано «Акт третий». – Но в конце, когда оба корабля оказываются зажатыми меж арктических льдов и кругом – только холод и ужас… – Диккенс склонился над эскизом, на котором была изображена палуба корабля, и замотал головой. – Нет, так не годится. Не ко времени. Совершенно не подходит к нашей драматической развязке. Тут должны быть высокие колоннады льда. Ужас и красота. Потому что Уордор сделал благородный выбор вместо того, чтобы обречь соперника на смерть. Он жертвует собой, чтобы Олдерслей воссоединился с Кларой. И так он искупит все свои грехи. Очень красивый ход, по-моему.

Взяв в руки карандаш, Диккенс перечеркнул эскиз.

Диккенс продолжал работу над пьесой еще два месяца, переписывая реплики, добавляя новые монологи, перекраивая текст. Сюжет расползался, как отколовшиеся от общего массива льдины и плавающие сами по себе, пока наконец не застыл, приняв окончательную форму. Параллельно Диккенс создавал визуальный мир «Застывшей пучины» – занимался декорациями, костюмами, подбором актеров и реквизита. Он проделал такой огромный труд, что, когда дело дошло до печатания программок, Уилки, чье имя красовалось в качестве автора пьесы, посчитал необходимым добавить на лицевой странице: «Под руководством Чарльза Диккенса».

Потому что он был и режиссером, и плотником, и установщиком декораций, и специалистом по свету, реквизиту, и суфлером, и дирижером. Он заказал одежду, такую же как у полярных исследователей, а еще нанял мальчишек и научил их кидать сверху на сцену бумажный снег. Он отверг идею с гамаками, заменив их на топчаны, чтобы все было как можно более правдоподобно. Свои ночные прогулки он все больше посвящал обдумыванию пьесы, нежели «Крошке Доррит». Он входил в роль и выкрикивал реплики Уордора, вышагивая новые строчки, вгрызаясь все дальше и дальше в ноздреватый лед, который нарастал вокруг его собственной души.

И наконец, его беспокоил один нюанс. Почему Уордор оказался способен на самопожертвование? Что-то не состыковывалось в их с Уилки тексте. Чего-то не хватает, какого-то объяснения – почему плохой человек вдруг совершает такой благородный поступок. Но однажды, в одну из таких долгих ночных прогулок, Диккенс вдруг понял, что Ричард Уордор вовсе не был дурным человеком. Он – хороший человек, который может спастись. Спастись каким образом? Любовью! Недостаток любви превратил его сердце в лед, а любовь растопила этот лед, любовь такой силы, что он готов положить свою жизнь ради другого!

– Молодую, любящую, кроткую! – вскричал он, обращая свое лицо к улицам Кларкенуэлла[23], и это был не его голос, а голос Уордора. – Ее лицо стоит у меня перед глазами, и не могу я больше думать ни о чем другом. И я буду бродить, бродить и бродить по миру, и мне не будет покоя, не будет покоя мне, бездомному, пока я не найду ее!

Тут Диккенс остановил свой шаг, смущенный, потерянный. Но кто же эта женщина? Ее не существует. Это всего лишь вымысел.

В канун нового 1857 года, когда остались позади долгие двухмесячные репетиции, в переоборудованную под театр классную комнату в Тэвисток-хаус набилось человек сто гостей. Среди них были члены парламента, министры и несколько журналистов. Все пришли смотреть пьесу «Застывшая пучина» в исполнении Диккенса, его друзей и членов семьи. Актерский состав был все тот же – отсутствовал лишь Дуглас Джерролд, который все еще неважно себя чувствовал. Играли, конечно же, дети писателя, Уилки, Фредди Эванс[24], Огастес Эгг[25], Джон Форстер, сестра Кэтрин – Джорджина Хогарт, его шотландская фея и ангел-хранитель, няня его детей и «доморуководительница». Она играла эскимоску и в нескольких смешных сценках сорвала аплодисменты. Но царил на сцене, конечно же, Диккенс.

Диккенс даже пригласил нескольких театральных критиков, и те, как и все остальные в зале, были поражены мощью его игры, особенно в заключительных сценах, когда главный герой стоит в одних лохмотьях и с ним происходит преображение. Человек, вознамерившийся когда-то убить соперника ради любви к женщине, жертвует собой ради этой любви. Музыкальная тема нарастала и во время сцены смерти достигала своего апогея.

– Он выиграл величайшую из битв, – произнес Уилки устами Фрэнка Олдерслея, когда тот подошел и замер над безжизненным телом его друга. – Он сумел одолеть самого себя.

Странное дело, но, произнеся эти слова под занавес, после которых зал разразился восторженными аплодисментами, Уилки едва сдерживал ироничную улыбку.

Вскоре он убедился, что успех глух к голосу иронии. Актерский талант Диккенса расхваливали на все лады «Таймс» и «Иллюстрированные лондонские новости». А журнал «Атенеум» пошел еще дальше, объявив Диккенса «первооткрывателем новой эры актерского мастерства».

Сокрушенно покачав головой, миссис Тернан закрыла «Атенеум» и положила его рядом с собой на сиденье. «Это надо же – первооткрыватель новой эры!» Ее попутчик по купе, молодой человек, сидящий напротив, украдкой бросил на нее взгляд. Эта незнакомая дама одета в траур, тогда почему она смеется? На повороте раздался свисток паровоза, состав резко сбавил скорость, отчего пассажиров – ведь это был вагон третьего класса – начало мотать в разные стороны. Наконец поезд выровнял ход, и все вернулись в прежнее положение. Миссис Тернан взяла себя в руки и извинилась перед юношей.

– Простите, у меня умерла сестра, – сказала она. – Мы похоронили ее сегодня утром в Солфорде.

Другая бы расплакалась на ее месте, но только не миссис Тернан. Слезы она проливала в другом месте – на сцене. Слезы были ее трудной работой, направленной на то, чтобы выдавить ответную слезу у зрителей. Такова жизнь. Превратности судьбы приучили миссис Тернан смеяться над реальностью, которая пыталась ее сломить. «Не дождетесь», – повторяла она себе. И хотя она была женщиной мыслящей, иногда она старалась ни о чем не думать, повторяя одну и ту же мантру: никогда не сдавайся, никогда не жалуйся, никогда не пасуй перед неудачей.

Она сложила руки на коленях, чтобы юноша не увидел чертовы дыры на ее перчатках, и мысленно отругала себя, что не оделась теплее, потому что в вагоне не топили. Миссис Тернан выглянула в затуманенное окно, словно ожидая увидеть там скованный льдом пейзаж. Поезд вез ее на север Англии.

Нет, тональность очерка просто изумляла, и если бы не данное ей обещание вести себя прилично, она бы снова расхохоталась. Джентльмен и его дети разыгрывают пьесу на фоне бумажного домика! Хорошо, допустим это такой вид гипноза – что угодно, но только не театр. Уж кто-кто, а миссис Тернан знала, что такое театр. Она исходила его подмостки – сырые, прогнившие, скрипучие, занозистые – начиная с трехлетнего возраста. И хотя она страстно верила в театр Шекспира и Мольера, театр не ответил ей взаимностью. И вот, пожалуйста: ей уже пятьдесят, а она одна, без мужа, с тремя дочерьми. Снимает крошечный домик на окраине Лондона. Заработки мизерные, и, само собой разумеется, шансов на успех становится все меньше.

Не о такой жизни мечтала она, когда, будучи совсем юной, собиралась стать второй Сарой Сиддонс. В Бостоне она зарабатывала даже больше, чем сама Фанни Кембл, играя в паре с Чарльзом Кином, и ее мастерство восхваляли как в Старом, так и в Новом Свете. А как восхищались ее красотой! Потом она вышла за молодого ирландца с блестящим будущим. Но в результате он умер в Вифлеемской королевской психиатрической больнице, а она начала увядать. Хороших ролей становилось все меньше, хотя она более чем когда-либо нуждалась в них. Она ездила по провинциям, держалась на хлебе, пиве и жестком как подошва дешевом мясе. Скиталась туда-сюда, ночуя в сырых номерах, играла в самых маленьких отдаленных театрах. А однажды, уложив своего мертвого маленького сына в кроватку, три вечера подряд отыгрывала спектакль, возвращаясь домой к его уже холодному тельцу. Просто ей нужно было заработать достаточно денег, чтобы его похоронить.

Она стремилась изо всех сил обеспечить лучшую судьбу трем своим дочерям, правда, не зная, как это должно выглядеть. Было время, когда имя ее старшей дочери Фанни красовалось на театральной афише как «Infant Prodigy»[26] – зрители были покорены игрой этой гениальной девочки. Но Фанни выросла, и ее талант испарился. Была средняя дочь Мария, очень усердная, но не отличавшаяся ни красотой, ни талантами, так что вряд ли на ее голову могли свалиться слава или большое состояние. Младшая Эллен также выступала на сцене с трех лет: она танцевала польку, натягивала трико и играла роль мальчиков, исполняла акробатические номера, пела как солистка, а также дуэтом и в хоре. Но теперь ей исполнилось восемнадцать, и не было в ней той актерской энергии, чтобы схватить птицу счастья за хвост.

Да, наступили трудные времена. Прошлым летом Фанни и Мария загорелись идеей открыть школу хороших манер для девочек. Ну разве это серьезно? Так оно и случилось – все закончилось пустыми классами и пшиком. Театральные друзья подкидывали миссис Тернан роли, но она больше не могла рассчитывать на то, чтобы сыграть Корделию или Дездемону, что позволило бы жить на широкую ногу. Марии удалось две недели поработать в Театре принца-регента, но дальше у нее не пошло. У Фанни дела шли лучше – она играла Оберона в постановке «Сон в летнюю ночь». Не звезда, но все-таки.

Миссис Тернан снова взяла в руки «Атенеум» и достала письмо, которым заложила нужную страницу. В письме было известие о смерти Луизы. Господи, всего пятьдесят три года, четверо детей осталось. Миссис Тернан не знала, сколько протянет сама. А вдруг и с ней случится что-нибудь печальное? Может, и она закончит, например, как старина Джон Притт Харли – несколько дней назад он умер прямо на сцене, играя Ника Боттома, и все на глазах у Фанни. Да, если она сама умрет, что станется тогда с ее несчастными девочками?

Ну, хватит об этом. Жизнь продолжается, и ей есть что вспомнить. Например, как она была красива и знаменита, с кем водила дружбу. Как с годами у нее появились и хватка, и выносливость, когда ей приходилось спать с детьми в одной кровати, полной клопов. Как она умудрялась обсчитывать театральных менеджеров, как носила старые платья, изображая на лице жизнерадостность. Неприятно, конечно, что иногда приходится ставить людей на место и доказывать, что ты приличная во всех отношениях женщина (ведь ее ремесло ценилось не многим выше, чем профессия проститутки), все же ей нравилось жить так, как она живет. Если есть талант, то не надо зависеть от мужчин, тем более что мужчины нынче мельчают. И уж точно лучше быть актрисой, чем гувернанткой или швеей. Но театральный мир был жесток, и она спасалась только дружбой своих коллег.

В ту ночь, получив известие о смерти Луизы (а это значит, что больше у миссис Тернан никого не осталось из близкой родни), она плакала в подушку, чтобы дочки не услышали, как разрывается ее сердце от всяких мыслей. Ведь вместе с Луизой ушли их общие воспоминания, которыми теперь не с кем поделиться, и это тоже что-то вроде смерти, как начало конца, когда не будет уже никаких аншлагов и оваций, потому что сама смерть подобна скрипу половиц на пустой сцене в пустом зале. Миссис Тернан почувствовала тогда дыхание этой манящей черной бездны, но решила сохранять мужество до самого конца. Известно ли такое, например, вот этому семейному джентльмену с его детишками и домашним рождественским представлением?

Теперь молодой человек, находившийся напротив, поглядывал на Эллен. Она тоже ездила на похороны, а сейчас сидела, отодвинувшись от матери и зарывшись в очередную книгу. По печальному случаю миссис Тернан перекроила для Эллен старое теплое платье Фанни. Изначально оно было желтовато-коричневого цвета, а со временем приобрело серый оттенок, но выглядело очень прилично. Желая дать понять молодому человеку, что перед ними сидит не какая-то там легкодоступная девушка и что она едет не одна, миссис Тернан протянула дочери журнал:

– Дорогая, прочти это. Просто интересно, что ты скажешь по поводу этой хвалебной статьи. – Она сунула журнал в руки Эллен. – Лично я не верю ни единому слову. И никогда не поверю, – произнесла она с улыбкой, подумав, что до того момента, когда в последний раз закроется перед ней занавес, она будет продолжать лицедействовать.

Отыгранная пьеса придала Диккенсу жизненных сил, но через несколько месяцев он снова впал в меланхолию. Пришлось возвращаться к «Крошке Доррит». Он доделывал ее в каком-то угаре, даже не понимая, что описывает самого себя. Между тем Лондон становился все более сырым, мрачным и грязным, и все вокруг – и на улицах, и на страницах его рукописи – дышало могильным воздухом и умирало. Диккенс удивлялся себе: как можно быть таким одиноким, постоянно вращаясь в обществе? Эта мысль приводила его в отчаяние.

Все чаще он принимал настойку опия, чтобы уснуть. Если кто-то говорил, что «Крошка Доррит» – самый мрачный его роман, то не встречал от Диккенса никаких возражений. Одновременно это был и его самый успешный роман – журнал распродавался невиданными тиражами. Но Диккенс по-прежнему был одинок. Он решил для себя, что надо терпеть. Он пожертвует всем. Но с женой невозможно было разговаривать. Ему уже сорок пять. Они с Кэтрин словно перестали узнавать друг друга, разделять душевную боль, грусть, сожаление. Что-то ломалось, он чувствовал это.

Ломался ли мир вокруг? Или он сам? Прежде он держался внутренними резервами, чтобы писать, изображать Диккенса, но резервы истощились. Душа покрывалась ржавчиной, что-то поедало ее – но это что-то было неуловимо и невыразимо, потому что внешне он оставался успешным писателем. Жизненная хватка, или как это ни назови, слабела, и ему все труднее давалось общение с людьми. Чем больше он вкладывал себя в свои книги, тем меньше от него оставалось в реальности. Он бы с радостью поделился с кем-то, поговорил, если бы только знал, что его поймут. Но как это возможно, если он и сам не понимал себя? Он сползал в какую-то пропасть и не знал, как этому сопротивляться.

На смену зиме пришла весна, и Диккенс наконец-то купил поместье Гэдс-Хилл в графстве Кент. Он мечтал о нем с детских лет, когда вместе с отцом прогуливался в этих местах. Он помнит, как внимательно слушал наставления отца, что если быть терпеливым и много работать, то в один прекрасный день этот дом станет твоим. И он был терпеливым. Он много работал. У него имелся талант, а некоторые вообще считали его гением. В доказательство чего он и купил Гэдс-Хилл. Если бы только от этого он почувствовал себя гением. Ничего он не чувствовал.

Да и что такое гениальность? Теперь это больше походило на агонию. Одновременно с этим, только во время работы, Диккенс ощущал, как становится самим собой. Примеряя маски своих героев, он обнаруживал истинного себя. Его романы были правдой, а жизнь – нет. Даже Кэти сетовала, что его персонажи стали ему дороже собственных детей. Он отнекивался, смеялся, обижался. Семью он перевез в Гэдс-Хилл, а сам по большей части ночевал в Лондоне, в маленьких апартаментах прямо над редакцией «Домашнего чтения». Казалось, работа пожирает его душу. Талант или гениальность – разве не они заставляли его упорно вычерпывать себя без остатка? Это было похоже на раскопки, которые он будет продолжать до тех пор, пока не натолкнется на свой скелет.

Диккенс посмотрел в большое зеркало – он специально повесил его рядом с рабочим столом, чтобы разыгрывать перед ним тот или иной книжный персонаж. Но сейчас он видел лицо, которое могло принадлежать кому угодно, лицо, которое перестало быть его собственным. Он встречался с величайшими людьми современности и всякий раз испытывал разочарование. Ни одной родной души, подумал он. Как же ему не хватает Ричарда Уордора!

Дождь беспорядочно застучал по крыше, словно откликаясь на какое-то беспокойное, постыдное известие. Город, по которому Диккенс опять пристрастился гулять по ночам, блестел сотнями оттенков серого. И весь он, этот город, был для Диккенса настоящим домом – со всеми его трущобами, внутренними двориками, лабиринтами улиц с их нищими, полуголыми обитателями, с чередой обитых клеенкой дверей, с закоулком, где какая-то женщина, прозрачная словно привидение в своей худобе, что-то бессвязно бормотала, покуривая опиум из самодельной трубки, которую она смастерила себе из дешевой бутылочки из-под чернил. И надо всем этим он видел дикую луну, видел, как беспокойно ворочаются на небе облака, словно грешник в своей постели. Наконец понемногу на улицах этой великой плавильни жизней забрезжил рассвет. Через час Диккенс отправился обратно домой.

И сразу сел за рабочий стол. Мысли заговорили сбивчиво, а потом стали вылетать, словно искры от костра; одно слово цеплялось за другое, и на бумагу потекли фразы. Он знал: именно так случались войны, революции, заговоры, любовные отношения и именно так писались книги. И тем не менее Диккенс никак не мог освободиться от чего-то такого, что не имело словесного выражения. Душа его разрывалась от невыразимого.

И гонится ветер за нами, несутся облака, луна ныряет вниз, пытаясь догнать нас, и вся эта безумная ночь устроила сегодня погоню за нами. – Он и сам не заметил, как написал эти слова. – Но, кроме них, нет у нас других преследователей.

Какая-то бессмыслица. Какая ночь и почему гонится? И кто это «мы»? Кто бы пошел сейчас рядом с ним?

Это странное путешествие, в котором участвовали «мы», началось для Диккенса неделей позже, когда он отправился поездом из Гэдс-Хилл в Лондон. В купе к нему подсел мужчина, форма черепа которого напоминала подтаявшую головку стилтонского сыра. Незнакомец раскрыл газету, потом довольно скоро вновь сложил ее и, повернувшись к соседу, безразлично, словно пересказывая дешевое объявление, произнес:

– Дуглас Джерролд умер.

Диккенс встрепенулся. Да как же так? Он видел своего старого доброго друга всего неделю назад. Тот действительно жаловался на недомогание, но Диккенс подумал, что он просто надышался краски – в его кабинете только покрасили окно.

День не задался с самого утра. Кэти купила новую шляпку, которая очень понравилась матери. Диккенс любил, когда его дочери красиво одевались, но шляпка стоила безумных денег. Дети не знали цену деньгам и были такими же транжирами, как его отец, и Диккенс боялся, что они также плохо кончат.

И он накричал на Кэти, и та тоже начала кричать, а потом и Кэтрин начала кричать, и говорить было совершенно невозможно, потому что все кричали друг на друга. Диккенс взял себя в руки и буквально шепотом попросил всех прекратить, прекратить это безумие, потому что нельзя так, потому что нужно жить мирно и быть одной семьей. Но все восприняли его слова как нотацию, всем было все равно, и Кэтрин заплакала, а Кэти стояла рядом с матерью, сверкая на отца глазами.

Единственный способ привести себя в равновесие – это уехать в Лондон, вернуться к работе, заняться каким-то новым проектом, чтобы похоронить в нем себя заживо. Но «Крошка Доррит» была закончена, и журнал с последней частью уже находился в печати. Так что никаких других проектов, кроме «Домашнего чтения», не оставалось.

Пока Диккенс добирался до редакции, где его ждал Уилки, он судорожно прикидывал, как следует поступить. Зная, что семья Джерролда не имеет никаких частных доходов, Диккенс предложил Уилки несколько раз отыграть «Застывшую пучину», чтобы собрать денег для вдовы Джерролда – ведь она осталась одна с детьми на руках. До этого они отыграли пьесу четыре раза, и весь Лондон всколыхнулся. Разве к ним не обращались люди из самых разных кругов, включая саму королеву, с просьбой повторить постановку?

Итак, четвертого июля в новом просторном помещении под названием «Королевская галерея изображений» была показана пьеса «Застывшая пучина» специально для Ее Величества королевы Виктории. Присутствовали также принц Альберт с семьей, король Бельгии Леопольд I, прусский принц Фридрих-Вильгельм со своей невестой принцессой Викторией и даже сам Ханс Кристиан Андерсен. В течение последующих нескольких недель было дано еще три спектакля. Диккенс снова превращался в Уордора, потрясая зрителей своей игрой.

– Если бы этот человек посвятил себя актерской профессии, – воскликнул Теккерей, обсуждая Диккенса в фойе после спектакля, – он мог бы зарабатывать по двадцать тысяч фунтов в год!

Но, несмотря на оглушительный успех и дороговизну билетов, средств, собранных для вдовы Джерролда, было все еще недостаточно. Диккенс, окрыленный актерской славой и тем, что снова перевоплотился в Уордора, решил дать еще несколько спектаклей, но в помещении побольше, чтобы сразу добрать нужную сумму. Он остановил свой выбор на Зале свободной торговли в Манчестере, который мог вместить две тысячи человек одновременно.

Размер зала решал проблему, но появлялась загвоздка другого свойства. Диккенс прекрасно понимал, что у его непрофессиональных актрис не поставлены голоса и они не прозвучат в помещении с такой акустикой. Весь драматизм будет утерян. Его дочери и служанки могли быть очаровательными на сцене в небольшой аудитории, в домашней обстановке, и некоторые недочеты в игре были вполне простительны и даже милы. Но в театре больших размеров их игра будет выглядеть посредственной или даже смехотворной. Так что нужно искать профессиональных актрис.

Служебный вход театра «Хеймаркет» находился в переулке, и Диккенс с трудом отыскал его. Стояло жаркое летнее утро, и в воздухе витал кисло-сладкий запах, намешанный из бог знает чего. Чтобы не наступить на ракушки устриц в точках птичьего помета, мыском ботинка Диккенс скинул их со ступеньки, потом со второй и с третьей. Грязный мальчуган в рваной жилетке проехал мимо верхом на свинье, лепеча что-то на невнятном языке, возможно, на гэльском наречии. «Всадника» сопровождала целая ватага таких же чумазых полуголых сорванцов. Из слухового окошка над дверью вылетел скворец, и вдогонку ему послышался щебет голодных птенцов. Открыв дверь, Диккенс очутился в совершенно темном вестибюле. Он шел, ориентируясь на отдаленные звуки музыки и ритмичный топот ног. Это был мир, который он любил больше всего на свете – только здесь душа могла быть одновременно обузданна и свободна в своих движениях, и только здесь, скрываясь под маской, вымысел был способен вещать истину.

Немного заплутав, Диккенс наконец попал в закулисье, с его нагромождением консолей, декораций, барабанных валов с намотанными на них веревками. Казалось, что только здесь, где газовый свет перемешался с дневным, а длинные тени с короткими, законы природы и вселенной не играли никакой роли. На полу сидела молодая светловолосая девушка и тихо плакала, и на ее лице играли полосатые тени.

– Боже правый, мистер Диккенс! Мне говорили, что вы скоро заглянете к нам, но уж никак не думала, что это будет прямо сегодня утром, в разгар репетиции.

Диккенс повернулся и увидел перед собой женщину с жестким выражением лица, впрочем, не лишенную привлекательности.

– Миссис Тернан, я знал, что вы заняты, но у меня есть предложение, о котором я хотел бы вас уведомить как можно скорее.

Он оглянулся на плачущую девушку, в которой узнал одну из дочерей миссис Тернан: он видел ее в спектакле накануне, и ему понравилось, как она играла.

– Эллен совсем расстроилась, – сказала миссис Тернан. – Она считает унизительным выходить в финальной сцене в платье с разодранным подолом. Это слишком обнажает ее ноги. Вы же понимаете, мистер Диккенс. – Поскольку к нему обращались с таким нажимом, мужчина вежливо повернулся к говорившей. – Я воспитала дочерей в строгости, вырастила из них хороших актрис, но они имеют представление о приличиях. Они не какие-то там, знаете ли.

– Мистер Корнфорд из Театра принца-регента очень высоко отзывался о достоинствах и таланте вашей семьи, миссис Тернан.

Диккенс видел вчера, как Эллен, которой на вид было не более шестнадцати, играла роль Гипомена, мужа Атланты из одноименной пьесы, и она показалась ему хорошей актрисой, да и ножки, подчеркнутые трико, были тоже прелестны. Корнфорд прошептал ему, что одна из сестер – просто потрясающая актриса и что их мать очень уважаемый человек в театральной среде. Одним словом, все четыре особы Тернан – настоящие профессионалки, хорошо воспитаны и, что немаловажно, свободны именно в те числа, на которые был арендован Зал свободной торговли в Манчестере.

– Если хотите, я могу поговорить с распорядителем насчет платья. – Диккенс оглянулся на Эллен. У нее были пронзительно-синие глаза. Ее ноги были обтянуты тонкими чулками. О, какие ноги…

– Что вы, я совершенно спокойна за дочь, мистер Диккенс. Я умею настоять на своем и не допущу никаких унижений. Ее имя – наше имя – всегда будет на высоте.

– Не надо никому разговаривать с распорядителем, – вдруг вмешалась девушка. – Я буду играть так, как считаю нужным, и будь что будет. – Она гордо вскинула голову, и на щеках ее заиграл румянец.

«Гибель неизбежна, да пребудет гибель, может, и во благо», – продекламировал Диккенс. Он опять не смог удержаться от лицедейства.

Но миссис Тернан почему-то решила, что все срывается, и торопливо произнесла:

– Хорошо, мистер Диккенс, каковы будут ваши встречные предложения?

Эллен было все равно, она даже не слышала, что ответил Диккенс. Она смотрела на его руки, когда он декламировал. Так вскидывает крылья дикая птица, попавшая в клетку.

Глава 7

Позднее, медленно угасая на борту «Эребуса» среди нескончаемых сумерек арктической зимы, слушая, как ломаются и трещат под напором льда доски обшивки, из которой уже вышла вся смола, – сэр Джон наконец понял, как трудно было ему губернаторствовать на острове, который был для кого-то тюрьмой, а для кого-то ярмаркой. Его открытый нрав, нерешительность, подход к делу без всякого коварства, отказ держать доносчиков, неумение пойти на компромисс, его аристократизм и неприятие всяких интриг, когда одного нужно приблизить, а другого отдалить от себя, непонимание того, что на Земле Ван-Димена нужно чередовать кнут с пряником, – все это привело к тому, что над ним сначала посмеивались, а потом и вовсе стали презирать.

Он вел остатки своей экспедиции вперед, и весь предыдущий месяц держался южного курса, чтобы разведать местность. Но, не обнаружив ни единой зацепки среди бесконечной снежной пустыни, Франклин решил вернуться к своим кораблям, чтобы переждать зиму. Ко всеобщему ужасу, «Террор» был уже раздавлен льдами и затонул – лишь торчал между льдин кусок обломанной мачты. Теперь у них оставался только «Эребус».

Добравшись до кабины капитана Крозье, Франклин наконец стянул с себя заледеневшие ботинки – вместе с носками, в которых остались три отмороженных пальца. И ему дважды ампутировали ногу – сначала ниже колена, потом выше. Но гангрена все равно не проходила.

За окном выл ветер, в воздухе плясали и звенели ожерелья из мелких ледышек. Здесь, внутри корабля, он не желал бы смерти, если б не этот смрад, исходивший от больной ноги. Франклин плохо разбирался в людях и в общественных делах передоверял все жене, которая сумела убедить его, что уж она-то с ними справится. Но теперь он понимал, что ошибался в ней. Леди Джейн была лишена того смирения, которым отличался он.

Это только потом, столкнувшись с вандименцами, леди Джейн вовсю проявит свое умение плести интриги. Поначалу же она являла собой олицетворение всего того, чем на самом деле не была, – казалась женщиной мягкой, преданной, настоящей альтруисткой. Тогда еще она не умела поддерживать светских бесед и делать приятное лицо, если какая-нибудь соседка за столом на званом ужине пыталась обсудить с ней какую-нибудь дурацкую книгу или очередную сплетню, – но она старалась этому научиться, потому что во всем и всегда была перфекционисткой. Земля Ван-Димена стала для нее олицетворением всех ее амбиций.

Она приехала с мужем в колонию, когда ей не было еще и сорока, и поняла, что нет на свете другого такого места, столь настоятельно нуждающегося в преобразованиях и просвещении. Ее мозг кипел от всевозможных идей, проектов, начинаний. Остров процветал, чего тут не случалось никогда прежде. На лугах каторжане пасли многочисленные стада овец, те давали шерсть, много шерсти, которая расходилась по ткацким фабрикам Британии. Те, кто не был каторжанином на острове, чувствовали, что для них настает золотой век, и леди Джейн была уверена, что история не забудет, кто именно стоял у его истоков.

Этот остров, куда сэр Джон был назначен губернатором, то есть практически монархом, стал для леди Джейн своего рода игрушкой. Его властью она была намерена провести здесь преобразования именно так, как она себе представляла, уже успев пожить светской жизнью в Лондоне. И поначалу сэр Джон действительно переустроил местную систему наказаний в самом что ни на есть просветительском духе. Кроме этого им были созданы всевозможные общества, организовывались званые вечера, на которых велись бесконечные беседы на философские и научные темы. Сторонники сэра Джона поговаривали, что он никогда не спит, а его критики утверждали, что он никогда и не просыпался.

Незамужние дочери вольных поселенцев любили бывать в губернаторском доме, так как там устраивались балы под музыку военного оркестра. Но это было во времена Артура. И тут появился новый губернатор. Сначала молодые девицы были заинтригованы, но вскоре у них появился повод для недовольства: теперь в бальной комнате по большей части проходили совсем другие, более серьезные мероприятия, на которых обсуждали, например, новое научное течение месмеризм или то, как следует использовать возможности магнетизма в сельском хозяйстве.

Пользуясь именем мужа, леди Джейн разъезжала по острову, возводила больницы, школы, благотворительные общества, стараясь отвлечь дельцов от примитивного желания делания денег и ставя их на рельсы здравого смысла и просвещенности Старого Света.

«Не могла бы ты сделать для меня небольшой проект по глиптотеке, – писала леди Джейн своей сестре в Лондон, намеренно употребляя это модное греческое словечко, обозначающее дом с коллекцией скульптур. – На острове должен присутствовать и древний мир, и вся мифология. Думаю начать с нескольких небольших комнат, но с хорошей планировкой, чтобы разместить там картины, десяток слепков из Элгина[27] и мраморные копии из Ватикана. Немаловажно, сколько все это будет стоить, так как в нашей колонии любят зарабатывать, а не тратить, а мне нужно как-то изыскать нужную сумму. Ты сделай мне, пожалуйста, следующие слепки: «Тезей», «Улисс», «Торс» и «Голова лошади» из Британского музея, а также «Аполлон Бельведерский», «Венера» Медичи и «Умирающий гладиатор».

– Этой леди Синий Мундир лучше бы позаботиться о том, чтобы в ее бальной карточке было побольше воздыхателей. Но вместо этого она хочет заполонить остров всякими французскими штучками, – сетовал Монтегю, секретарь Франклина, своим друзьям в Хобарте[28]. Но в ее присутствии, разумеется, он мило улыбался и расхваливал ее идеи.

– Иные женщины хотят, чтобы им дарили цветы, – сказала как-то леди Джейн, обращаясь к Монтегю, так как чувствовала его ироничное к себе отношение, – но лично я претендую на лавры.

Какое-то время ее претензия на лавры вполне удовлетворяла представителей высших кругов на острове. Их процветание и влиятельность строились на страшной нищете аборигенов, и им нужно было как-то отстраниться от всего этого, окружив себя благами цивилизации и культуры.

Так что все эти европейские вандименцы не особенно роптали, потому что сами имели в своем кругу не более как скучных поэтов, напыщенных натуралистов и слабых художников-акварелистов. И уж коль таковые вылупились на свет, они не держали свои «таланты» при себе и декларировали свою поэзию, от которой резало слух, обвешивали стены своих домов чудовищной мазней и то и дело объявляли друг другу, что кто-то из местных доморощенных ученых сделал очередное открытие века.

Еще они расхваливали на все лады одну супружескую пару, столь же замечательную и особенную, как и они сами. Да-да, речь шла о новом губернаторе и его жене – таких ярких, смелых, несущих в жизнь все самое новое. Сэр Джон и леди Франклин чрезвычайно интересные люди, можно сказать, знаменитости, знающие всё о последних веяниях интеллектуальной мысли. Это всеми уважаемая пара, и у них огромные связи по всей Англии. Воистину замечательные люди – уж они-то внесут свою великую лепту и прославят этот остров, который, если сказать честно, погряз в посредственности.

Одни льстили и притворялись перед вице-королевской парой, зато другие – каторжанки, работающие на женской половине фабрики, дали волю чувствам: когда леди Джейн начала читать им нотацию о том, что в основе человеческой жизни лежит высокая духовность, они повернулись спиной и, задрав юбки, потрясли перед ней своими грязными голыми задницами. Да и все остальные люди на острове, не являвшиеся частью светского общества (в основном это были заключенные и досрочно освобожденные) в гробу видали этого губернатора с его губернаторшей. В обычных винных погребках и на постоялых дворах жизнь текла своим чередом: простые люди горланили свои похабные песни, запивая их подслащенным горячим грогом. На задворках и в лесах, на кухнях, на конюшнях, в рабочих мастерских или на карьерах, как всегда, только удача или случай определяли, будут эти люди жить или умрут, будут ли они голодны или сыты, отпущены на свободу или высечены плетьми и даже подвергнуты насилию.

А потом Европу накрыла Великая депрессия, и никто больше не торговал текстилем, и ткацкие фабрики стали закрываться, и свободные поселенцы уже не могли выручить прежних денег за поставляемую шерсть. Золотые монеты перестали литься ручьем. Колония более не процветала, и всем вдруг стало понятно, кто тут виновник – Его Неуклюжее Превосходительство сэр Джон и его женушка леди Джейн, всюду сующая свой нос.

Довольно долго Франклины не замечали этих настроений. Сэр Джон занялся созданием вандименского флота – уже появились на свет шесть канонерок, были заказаны пушка новой модели и порох. Это прибавило сэру Джону уверенности в собственной пользе, что, как он надеялся, должно было компенсировать его неспособность к интригам. Когда он только появился на Земле Ван-Димена, то был потрясен, как же тут хорошо живется. В честь него устраивались пиршества, балы – народ ликовал. Скоро он отправился в город Лонсестон с эскортом из трехсот всадников и семидесяти карет, и улицы были заполнены радостными горожанами. Наконец-то все избавились от этого тирана, губернатора Артура! Франклин чувствовал себя настоящим освободителем. И пропустил мимо ушей слова Монтегю, не придав им значения:

– Самая большая угроза впасть в деспотизм стоит перед правительством, которое пытается реформировать себя изнутри.

Бум закончился, люди стали загибаться и негодовать, строя планы мести. А Франклины продолжали заниматься изыскательскими работами, слать отчеты наверх и организовывать званые вечера. И сэр Джон, и леди Франклин умели замечать много интересного вокруг, кроме собственно людей.

Отправляясь на корабле в сторону Хобарта, вандименской столицы, гости, старые колонисты и потенциальные поселенцы, только планирующие там обосноваться, поначалу имели возможность насладиться видами, открывающимися из устья реки, – живописными лесистыми холмами, уютными бухтами и прочими красотами, которые мало что говорили о той убогой жизни, что влачили несчастные люди, жившие в этих лесах, – разве что мелькнет над верхушками деревьев дымок из печной трубы да исчезнет.

И сколь велико было очарование природой, столь же сокрушающее было разочарование новичков, когда, с упавшим сердцем, они оказывались в убогом городишке, который, словно жалкий пропойца, неровной походкой взбирался вверх по холмистой местности, пока не упирался наконец в подножие огромной горы, окаймляющей Хобарт. Город с его бесконечной чередой бараков и тюремных дворов наводил уныние и тоску.

Но каторжане, которых выпихивали наружу из сырых вонючих трюмов кораблей, что прежде использовались для перевозки рабов на более короткие расстояния между Африкой и двумя частями Америки, не испытывали ни восторга, ни разочарования. По крайней мере, они пережили это полугодовое плавание из Старого Света, и слава богу. Они настороженно вдыхали свежий воздух с отвратительным привкусом трущоб, щурились, задирая головы к яркому, сталисто-синему небу, преисполненные одного лишь намерения – выжить.

От Новой гавани – всего пять минут ходьбы до вице-королевского особняка, примостившегося на южном отвесном берегу. Здание имело довольно ветхий вид: изначально это был коттедж, который потом расширили, построили перекрытие и добавили один этаж, а потом еще один. В той же мере как разрасталась колония, начиная от нескольких сот несчастных душ, пытавшихся выжить, и заканчивая населением в сорок тысяч, менялся и дом губернатора, обрастая все новыми и новыми деталями, как капуста листьями. У острова вообще была странная особенность – здесь все становилось зыбким еще до того, как стать реальностью или не стать ею вообще. Было оно или не было? Также и этот дом – будучи построенный всего тридцать лет назад, он уже стал олицетворением увядающей роскоши.

После посещения Франклинами Вайбалены некоторое время спустя к ним привезли Матинну. Оказавшись тут после долгого и утомительного плавания, она смотрела на дом и не замечала ни сырости внутри, ни потрескавшейся и наспех замазанной штукатурки, ни отслаивающихся в комнатах обоев, ни перекошенных, как будто подмигивающих ей окон. Для нее это был дворец – ровно такой, как описывал его Хранитель. И даже затхлые запахи дохлых пауков-охотников или высохшей мочи поссумов она воспринимала так, как Хранитель, – то был аромат Бога.

Матинна Флиндерс – так записал в свой журнал капитан корабля, человек малограмотный, который упражнялся в письме чисто в декоративных целях. Уж если у его пассажира есть имя, то должна для красоты быть и фамилия. От острова Флиндерс до Хобарта добирались целых десять дней: продвижению корабля по курсу мешали то плохая погода, то встречный ветер, дувший с юга.

Капитан был истым методистом, и когда они вынужденно заходили в маленькие бухточки, где наконец корабль переставало подкидывать на ветровых волнах, которые вспенивали воду, превращая пространство за бухтой в белый бурлящий ад, он начинал расспрашивать девочку:

– Кто такой Иисус Христос?

– Ребенок Бога, сэр.

– Но кто для нас Иисус Христос? – продолжал капитан. Он хотел, чтобы девочка прошла весь катехизис к тому времени, когда они доберутся до места.

– Он всеправедный, сэр, – сбивчиво проговорила Матинна. Для нее это было слишком длинное слово и трудное для произношения, и капитану даже послышалось что-то про ад.

– А кто такой дьявол?

– Враг наших душ, сэр.

– А как он воюет с нашими душами?

– Он хочет, чтобы мы поддались греховным желаниям.

– А что сделал Иисус ради нас?

– Он принял на себя все наши грехи. А почему…

– А кто распял Иисуса Христа?

– Евреи, сэр. Но, сэр, зачем Иисусу, такому хорошему человеку, зачем ему грешить ради нас, если мы сами не грешные?

– А кто такие евреи?

– Люди Господа, сэр.

Задумывалась ли Матинна, откуда берутся греховные желания или почему люди Господа вдруг решили убить ребенка Господа, нам неизвестно. Возможно, все это было для нее очевидно – ведь и сама она выросла среди божиих детей. Во всяком случае, задание капитана было выполнено, и она начала просто болтать про свое:

– Сэр, а вот Наполеон, он такой хороший, он научил меня считать до семи, он меня многому научил. Он все знает про самого главного человека на земле и про того дяденьку, который создал горы, деревья и звезды. Да, он все знает. И что Иисус страдал точно так же, как черные люди.

– Это кто же читал тебе Шекспира? – подозрительно спросил капитан.

– Наполеон, – ответило дитя, хотя на самом деле девочка представления не имела, кто такой Шекспир.

Матинна отправилась с острова Флиндерс в Хобарт одетой не так, как бы ей хотелось, – ей хотелось обернуть свою крошечную фигурку в белую шкуру кенгуру, которого подстрелил ее отец. Узнав, что ей предстоит расставание с соплеменниками, девочка расплакалась. И еще Хранитель сказал ей, что она не может появиться в губернаторском доме одетая как дикарка. Правда, он разрешил ей взять с собой ее маленького друга – прирученного поссума-альбиноса с хвостом, свернутым в колечко. Этот зверек сновал по ее спине, залезал на плечи, засовывал нос под ее грубую нижнюю сорочку и извергал на землю ядрышки какашек.

Хранитель оставил девочке зверька не из соображений сентиментальности, а из опасения, что, если ей совсем не оставить хоть что-то свое, Матинна выкинет какой-нибудь фокус.

Из всех выживших «детей Хама» Матинна выделялась как самая смышленая и веселая, но если вспомнить, какой сосредоточенной она была после смерти отца, именно от нее можно было ожидать какого-нибудь мстительного выпада в его, Хранителя, адрес.

Положительный ответ Франклинам он дал только через несколько месяцев, то ссылаясь на неблагоприятную погоду, то на болезнь девочки и даже выдвигая всякие педагогические отговорки. Реальной же причиной отсрочки было исчезновение Матинны всякий раз, когда ее собирались посадить на корабль. Какая-то тревога мучила Робинсона, и когда девочку не удавалось найти, он даже втайне радовался. Хотя он преклонялся перед властью и был ее исправным исполнителем, в сэре Джоне было нечто такое… Робинсон не мог сформулировать, что именно. В такие минуты он начинал молиться и читать Святое Писание – не для того, чтобы получить ответы на вопросы, а чтобы спрятаться там, где все трансцендентально.

Но больше тянуть с этим было нельзя. Матинна исхитрялась как могла, чтобы остаться со своими: в компании двух взрослых туземок она собралась бежать на Ган-Керридж[29], в колонию зверобоев. Да, Робинсон не хотел отдавать Франклинам девочку, но он сказал себе, что не может позволить, чтобы ребенок остался на острове Ган-Керридж – среди этой грязи, где жили одни каторжане. Пусть уж лучше она окажется в доме лучших представителей Англии, имеющих хорошие намерения, верящих в Бога, просвещенных и образованных. Пусть ее приемной матерью станет жена достойного человека, чье героическое имя уже вписано в историю страны, а приемным отцом – добропорядочный человек. Разве это не благородно с их стороны – взять в дом дикарку, чтобы вырастить из нее настоящую леди? Робинсон не имел права лишать Матинну такого шанса.

Хранитель исхитрился и на неделю запер Матинну в своем доме. Он отнял ее поссума, объявив, что отдаст его в тот день, когда девочка взойдет на борт шлюпа под названием «Корморант». В дорогу он дал ей печенье и даже не стал прощаться, вернувшись в дом и засев за чтение Писания. Он читал и молился до тех пор, пока не наступил вечер и шлюп давно уже не исчез из виду.

Между тем «Корморант» сильно выбился из графика, и капитан высадил «груз» для отправки в Хобарт в маленькой бухте в верховьях реки Деруэнт[30]. Там он нашел старого среброволосого лесоруба, который возил в город дрова на своей тележке, и договорился с ним обо всем. Поначалу лесоруб не хотел связываться с чернокожим ребенком. Его брат-каторжанин работал пастухом, и во время Черной войны, когда атаковали его стойбище, какой-то туземец запустил ему копье в спину. Но в обмен на моржовые шкуры (капитан спешил обратно на остров, чтобы добрать еще товара) старик согласился отправить Матинну в Хобарт.

Лесоруб посмотрел сверху вниз на малышку, подумав, что доставить такое крохотное существо – это вам не дрова тащить, а так, высевки. Когда-то и у него была дочь, но от нее осталась лишь выбитая на плече татуировка с ее именем. Потом старик увидел под платьем девочки шевелящийся бугор, а на уровне талии из проема между пуговицами вылез чей-то хвост. Старик наклонился и подергал за этот хвост как за дверной шнурок. Хвост исчез, и наружу вылезла мордочка с мокрым носом и сонными красными глазками.

Тогда лесоруб нежно подхватил девочку на руки – и Матинна оказалась словно в орлином гнезде, свитом из больших жилистых веток эвкалипта. Она была легкая как пушинка, и чувствуя, как ребенок тянется к нему, старик начал догадываться, что нет в нем никакой ненависти.

Матинна посмотрела на лесоруба. Один глаз его был мертв и бел как молоко, а волосы его походили на смятую копну иголок дуба серебристого. Он медленно закружил ее, и девочка чувствовала себя в безопасности с этим человеком. Потом он посадил ее на приступок своей тележки и, несмотря на данное себе прежде обещание, нашел кусок старой ткани и прикрыл колени Матинны.

– Гарни, – сказал он.

Из-под рваных краев тряпицы торчали ее маленькие голые ступни. Лесоруб наклонился и тихонько ущипнул ее за большой палец.

– Гарни Уолч.

Матинна никогда не видела городов и вдруг сразу попала в Хобарт, где так много огромных домов и белых людей в разноцветной одежде. На дорогах грязь, лепешки навоза и лошади – вот это да, сколько их тут! И еще по дороге к дому губернатора Матинна успела увидеть недавно отстроенные склады, старые винные погребки, ветхие домишки в трущобах, разгуливавших повсюду свиней и коров, а еще там были люди в желтых и черных одеждах, прикованные к цепям, словно волы, и люди в красном, стоящие поодаль, опершись о мушкеты, – все это стало настоящим приключением для Матинны.

Некоторые из прохожих останавливались, указывая на девочку и покачивая головами, словно увидели призрака.

– Почему, Ганни? – спросила Матинна лесоруба. Она еще не умела произносить букву «р».

– Ну… – протянул Гарни Уолч, пытаясь придумать ответ, подходящий для ребенка. – Потому… потому что ты будешь их новой принцессой.

Когда они прибыли к дому губернатора, их провели через задний двор, мимо множества подсобок – кухни, скотобойни, прачечной, конюшни, свинарника и домика для прислуги.

– Не уходи, – сказала она, когда лесоруб подхватил ее на руки, чтобы поставить на землю.

– Тут живут хорошие люди, – заверил он, но девочка обвила его руками и ногами, а по шее его пробежал поссум.

– Да они правда очень хорошие.

Хотя он и сам в это не верил, как не верила Матинна. Она еще теснее прильнула к нему.

– Не уходи, – прошептала она, повиснув на нем, словно испуганная когтистая птичка. Лесорубу не хотелось отдавать ее, он желал успокоить это дитя, не имевшее никакого отношения к его жизни, но ему пришлось с силой отдирать от себя Матинну и поссума, чтобы препоручить их маленькой женщине с огромной родинкой на лице, похожей на перезрелый абрикос.

Гарни Уолч быстро пошел прочь, сам удивляясь тому, как сильно на него все это подействовало. Он думал, что старая рана на душе давно зарубцевалась, ан нет.

Женщина искупала Матинну в длинном деревянном желобе возле фахверковой конюшни, который, собственно, являлся поилкой для лошадей. Вода была холодной, над домом высилась гора с заснеженной вершиной, Матинна молчала, чем еще больше злила служанку.

Потом та отвела девочку на кухню и покормила картошкой с требухой. Наевшись досыта, Матинна успокоилась. По мере того как улетучивался страх, она начала ощущать внутренние токи этого дома и его энергетику: тихое недовольство, боязливые взгляды, вместо слов – жестикуляция, роптание и странные смешки. Все это было так дико и совсем не похоже на жизнь в Вайбалене: в этом доме никто не смел присесть на минутку и поболтать от души. Все просто копошились, как муравьи, и каждый тянул свою лямку.

Матинну отвели в ее комнаты. Первая комната была без обоев, но свежевыкрашенной клеевой краской и строго обставленной: стул, стол, подставка для чтения и полка с книгами для заполнения досуга занятиями. Ребенка следует твердо направлять по пути совершенствования. Не должно быть ни одной свободной минуты – все бездумные порывы нужно подчинить дисциплине и труду. В последние дни, стоило им сесть за стол, леди Джейн только и говорила об этом, и даже сэр Джон не выдержал, попросив сменить тему.

Вторая комната была угловой, в западной части дома. Из одного окна открывался вид на большой горный хребет, поросший лесом. Здесь заканчивался Хобарт, и горы служили задним фоном декораций. Леди Джейн опасалась, что этот пейзаж вызовет у девочки ностальгию (она слышала, что на острове Флиндерс такое случалось с туземцами), поэтому приказала заколотить ставни на этом окне, оставив только вид на северную часть, где располагался огород, который должен был настраивать Матинну на труд.

Угловая комната была оборудована под спальню. Но Матинна решила, что прямо тут же находилась и третья комната – причудливое сооружение с четырьмя столбами и разноцветными то ли парусами, то ли пологом. Матинна оробела: все это было так таинственно и непонятно и так похоже на шатер для белых людей, куда таким, как она, вход воспрещен. Поняв, что Матинна совсем уж дикая, женщина с родинкой-абрикосом сокрушенно вздохнула и принялась объяснять предназначение этой третьей комнаты. Она разлеглась внутри алькова на хлопковых простынях, раскинув руки, и сказала просто и ясно: «кровать». И тут до Матинны дошло. Она долго прыгала и кувыркалась в кровати, играя со своим другом поссумом. Когда, некоторое время спустя, фруктолицая служанка зашла в спальню, то увидела, что чернокожая девочка и ее белый поссум крепко спят, запутавшись в простынях.

– А где ее туфли? – спросила леди Джейн, когда на следующее утро гувернантка, вдова Мунро, привела Матинну в гостиную к ее новой матери. Маленькая аборигенка была одета в темно-серое саржевое платье, пожалуй, слишком уж скромное, тем более что из-под него торчали растопыренные ступни шоколадного цвета.

– Только не говорите мне про туфли! – ответствовала гувернантка. – Какие туфли? Для нее надеть туфли – все равно что змее влезть в старую кожу.

Леди Джейн испытывала к змеям отвращение на грани фобии. Но она сдержалась. Сегодня – самый первый день ее вхождения в статус новоиспеченной матери этой девочки-туземки, и она не раз предупреждала сэра Джона, что важно с самого начала расставить все по местам. Ей вдруг ужасно захотелось подбежать к Матинне и подхватить ее на руки, но вместо этого она произнесла заранее заготовленные слова:

– Я человек современный в этих вопросах. Одежда. Нравственность. Душа начинается с деталей и заканчивается нюансами.

– Сделай реверанс, прояви уважение, – произнесла гувернантка, и, хотя по виду была маленькая и сухонькая, как кузнечик, она с такой силой подтолкнула Матинну к столу, словно до этого работала погонщиком волов.

– Мужчина обладает разумением, а женщина – чувствительностью, – продолжила леди Джейн, пытаясь хотя бы сегодня не раздражаться на вдову Мунро.

Чернокожая девочка, стоявшая перед ней, казалась столь же таинственной, как сибирская рысь или ягуар из Нового Света.

– Но чувствительность, не отточенная моральным самосовершенствованием и дисциплиной ума, очень быстро превращается в чувственность, а следом за этим – и в порок. Ты понимаешь?

Девочка ничего не поняла и потому промолчала.

– Матинна, где твои туфли? Тебе ведь дали туфли, такие хорошенькие?

– Приехала сюда с диким зверьком, и сама непомерно наглая, – вставила гувернантка. – Я еле заставила ее одеться по-человечески, но вот туфли – ни в какую.

В колонии проживало не так много женщин, и уж тем более – потенциальных гувернанток. Поэтому, когда они нашли вдову Мунро (ее погибший муж был офицером Ромового корпуса), поначалу это показалось подарком судьбы. Но разочарование наступило очень быстро. Между тем леди Джейн продолжила назидательную беседу:

– Я разработала для тебя специальную программу обучения, дабы развить в тебе качества, заложенные природой в любой из женщин. Это вера, скромность, порядочность, нежность и самоотверженность.

Господи, как же ей хотелось обнять этого ребенка.

– Да они такие, знаете ли, – опять вмешалась вдова Мунро. – Любят грязь. Все что от земли – хоть в жару, хоть в холод.

Матинна уперлась взглядом в пол. Из волос ее выпрыгнула блоха прямо на запястье леди Джейн.

– Ты будешь обучаться чтению, правописанию, грамматике, арифметике…

– Вот поэтому они и не носят обувь, – встряла вдова Мунро.

– Она будет носить обувь и станет цивилизованной девочкой, – натянуто улыбнувшись, произнесла леди Джейн. – Для этого вы и находитесь тут. Так вот, Матинна, на чем мы остановились?

– На арифметике, – подсказала вдова Мунро.

– Да, – продолжила леди Джейн. – Еще ты будешь изучать географию, а потом мы перейдем к более сложным наукам, таким как…

Вместо этих скучных нотаций леди Джейн так хотелось думать о другом. О том, как она могла бы наряжать ее, брать красивые ленты и заплетать ее волосы в косички, а перед сном она пела бы ей колыбельные. Но леди Джейн понимала, что подобная фривольность только испортит эксперимент, лишив девочку шансов стать настоящей леди. Ничего, в свое время Матинна сама поймет, что ее благодетельница все сделала правильно. Ибо ошибка может привести к самым ужасным последствиям, когда бы сердце ее растаяло, лишив почвы под ногами; когда бы душа раскрылась навстречу этому ребенку, выбив ее из седла. И, зная, что так нельзя и она этого не допустит, леди Джейн продолжила говорить как говорила:

– …Ты будешь осваивать этику и риторику, учиться музицированию, рисованию, вышиванию. И еще мы будем читать Библию…

– Но, моя госпожа, – не выдержала вдова Мунро. – Это девочка просто дикарка. Миленькая, но тем не менее.

– Я не сомневаюсь в благотворном влиянии всех этих навыков, которые намерена ей привить, – отчеканила леди Джейн, вперив в гувернантку строгий взгляд.

– Да я-то уж знаю, о чем говорю. – У вдовы Мунро были свои твердые убеждения. Она считала себя правильным педагогом, и никакие рассуждения дилетантов неспособны были разубедить ее. – У них более толстая черепная кость. У меня есть пособие, как правильно воспитывать тупоумных. Да я…

– Можете забыть об этом. – Леди Джейн прихлопнула блоху на руке, избавившись от паразита и одновременно подчеркнув хлопком свою категоричность. – Матинна будет воспитываться как свободная англичанка, ибо это и является условием моего эксперимента.

Леди Джейн велела обеим уйти. Она была строга и отстраненна с Матинной, решив, что это более правильный подход, чем демонстрация нежности с обниманиями. Но в душе она проклинала себя. Ведь она врала, врала, просто раздавив свои материнские порывы. Да, но делу бы это не пошло на пользу.

– Да, и еще, миссис Мунро, – леди Джейн остановила их, когда они уже были в дверях, – либо вы наденете на нее туфли, либо будете уволены.

Весь первый год в дом губернатора постоянно приглашали башмачников с их сантиметровыми лентами, кусками кожи и обувными колодками. Леди Джейн все заказывала и заказывала обувь для Матинны: туфли-лодочки, туфли для танцев и даже высокие, по щиколотку, лайковые ботинки. И Матинне приходилось носить все это, частично под воздействием уговоров и угроз, да и просто потому, что этому одинокому ребенку хотелось угодить взрослым и никого не обидеть. Но при этом ноги ее страдали. Когда они были закованы в обувь, Матинне казалось, что она живет с завязанными глазами.

Но ей очень хотелось писать слова, и тогда леди Джейн сказала, что ей дадут перо, ручку и бумагу, только если она не будет скидывать с ног обувь. Да, магия слов притягивала Матинну. Она видела, как склоняются сэр Джон и леди Джейн над этими «царапалками» – словно по песку прогулялась птица ржанка. Только слова были не на песке, а на бумаге, скрепленной переплетом и уложенной в распахивающиеся коробки. Матинна видела, какую бурю чувств вызывают слова у ее новых родителей – они смеялись, морщили лбы, мечтательно улыбались. Когда леди Джейн читала какое-нибудь стихотворение из книги, то слышалась музыка «царапалок». А еще письменные слова имели власть над людьми, когда сэр Джон, написав какой-нибудь важный документ, читал его своему подчиненному. Смысл и значение «царапалок» был огромен и непредсказуем.

– Это Отец Бог мне пишет? – взволнованно спросила Матинна, когда леди Джейн привела ее на пикник в Песчаную бухту, где весь песок был усеян когтистыми следами чаек. Матинна подумала тогда, что, может быть, это Таутерер передает ей какое-то послание. Леди Джейн рассмеялась, а Матинна уразумела, что написанное самой природой не несет смысла, а вот начертанное на бумаге имеет смысл преогромный.

Поэтому она и хотела писать слова. И даже была готова ради этого не скидывать с ног обувь, из-за которой чувствовала себя словно с завязанными глазами. И вот она начала на ощупь прокладывать себе дорогу в этот странный мир, где чувства выражались совсем иным способом. Матинна продвигалась на этом пути, спотыкаясь и даже разбивая нос, пребывая в постоянном смятении, но ей так хотелось освоить эту белую магию бумаги и чернил.

Иногда, лежа в огромной комнате (а ведь была еще и вторая, и тоже ее) и чувствуя вокруг себя пустоту еще более бесконечную, чем пространство под ночными звездами, Матинна пыталась разобраться со всеми этими отцами. Для нее это было как катехизис, когда нужно просто повторять истины, не задавая вопросов. Поэтому: был Бог Отец, потом Сын его Иисус, который тоже был кем-то вроде отца. А еще был Хранитель, который нес в себе Святой Дух Бога Отца, да еще сэр Джон – он ведь считался ее новым отцом. Отцов было много.

Но писала Матинна, обращаясь не к ним, а к Королю Ромео, которого люди постарше знали как Таутерера, и Таутерер ушел туда, куда убывают все старики, – там лес и много охоты, но из этого мира никто еще никогда не возвращался. Матинна знала, что дотянется до него при помощи магии белой бумаги и что он поймет все, что она хочет ему рассказать: про свое одиночество и мечты, про многое радостное и удивительное и про нескончаемую тоску – про все-все, что может навсегда исчезнуть из ее жизни.

Дорогой отец, – написала она.

Я хорошая маленькая девочка. Я люблю своего отца. У меня есть кукла, платье и пальто. Я читаю книги, а не птиц. Отец мой, благодарю тебя за сны. Приходи ко мне повидаться, мой отец. Спасибо за хлеб мой насущный. У меня болят ноги, и есть туфли и носки, и я очень рада. Тут красивые корабли. Передай моему отцу про две комнаты. Благодарю тебя, благодетель. Пожалуйста, сэр, прошу, возвращайся с охоты. Я здесь. Твоя дочка

МАТИННА.

Леди Джейн порадовалась, прочитав это письмо.

– Мы поступили мудро, – рассказывала она в беседе с миссис Лорд, простоватой вульгарной женщиной, про которую говорили, будто та использовала свои прелести, чтобы женить на себе самого важного свободного поселенца. – Мы исключили пагубное влияние ее умирающей расы и предоставили ей все возможности современного образования, какие только существуют в Англии. И мы уже получаем удивительные результаты, – прибавила она, не удержавшись, чтобы не похвалиться.

Но Таутерер не пришел к Матинне и даже не ответил – ни после первого, ни даже после третьего письма. И страсть Матинны к «царапалкам» начала угасать. Одновременно она вспоминала, как сильно болят ноги. А потом, когда обнаружила свои письма под черепом в деревянной коробке из светлого дерева, она почувствовала… нет, не боль обманутого человека – ведь в ней не было заложено такое чувство. В ней просто поселилась печаль несбывшейся мечты. И она поняла, что, когда ты пишешь или читаешь, это не волшебство, происходящее само по себе без участия людей, а просто часть их самих.

После этого уроки вдовы Мунро или ее побои плетью девочка воспринимала просто как явление природы: если тебя застала гроза, нужно стараться не пострадать и избежать боли. Также телесные наказания оставили в ней знания гораздо более темного порядка, которые врезались в память глубже, чем всякие грамматические правила и теологические догмы, от которых Матинна отстранялась все дальше и дальше. Ей больше не хотелось делать успехи в учебе. И в один прекрасный день она отложила в сторону учебник – дерево знаний оказалось пустым внутри, – скинула туфли и вышла на улицу.

Леди Джейн застала Матинну в саду, играющей с прирученным ею желто-зеленым какаду. Возможно, за это стоило бы наказать, но не сильно. Проступок девочки бледнел по сравнению с тем, что вытворила вдова Мунро: леди Джейн застала ее на кухне, распивающей подслащенный джин в компании повара. При этом вдова позволила себе открыть рот и грязно выругаться в присутствии хозяйки.

Начали искать другого наставника для Матинны. Несколько человек попробовали, но были выдворены прочь. Однажды губернаторской чете испортил настроение на целый день некий Джозеф Пинквид. Он приехал на грохочущей бричке, имевшей вместо сиденья плетеный стул, привязанный к этому весьма странному транспортному средству старыми веревками. На сиденье, вернее – на стуле, самым неимоверным образом удерживался Джозеф Пинквид. Он был толст, имел пышные рыжие бакенбарды и был обут в резиновые веллингтоны, которые казались ему велики на несколько размеров. Он покинул губернаторский дом после первых же занятий. Когда претендент взбирался на бричку, огромный веллингтоновский сапог слетел с его ноги, Пинквид ухватился за спинку стула, чтобы не упасть, и тот отвязался от транспортного средства. Когда старый стул с новым наставником тяжело грохнулись на землю, из пухлого ранца грубой кожи выкатилась серебряная тарелка с гербом Франклинов.

Потом был Карл Грольц, музыкант из Вены, чей педагогический талант сводился лишь к урокам игры на альте. Затем приехал луддит Питер Хэй, чье мышление «по Оуэну» и бесконечное жонглирование именами Сен-Симона и Фурье наводили на мысль, что интеллектуальные способности у него были нулевые. Все эти люди появлялись и быстро исчезали. На них и не стоило бы тратить эмоции, если б не тот факт, что проект леди Джейн уже воспринимался вандименским обществом если не с презрением, то по крайней мере с сарказмом. А миссис Лорд распускала слухи, будто леди Джейн просто хочет сделать из Матинны что-то вроде пажа.

– Это надо же, – возмущалась леди Джейн, сетуя мужу. – Они решили, что Матинна для нас не ребенок, а гибралтарская обезьянка, которую мы взяли, чтобы потешить свое самолюбие.

Отчаявшись найти что-то приличное тут на острове, леди Джейн через свою знакомую из Нового Южного Уэльса[31] выписала для Матинны наставника из Сиднея, который и прибыл сюда жарким мартовским утром, двумя месяцами позднее. Мистер Фрэнсис Лазаретто. Ростом под метр девяносто, костлявый и длинный. Худое лицо его обрамляла копна белых волос, жестких, словно щетина малярной кисти. Мистер Лазаретто был одет в пальто, которое когда-то и можно было бы назвать щегольским, но теперь имевшее затрапезный вид, как и сам хозяин, – к тому же в некоторых местах проглядывали заплатки из потертой фланели. Этот человек похоронного вида был настолько удручающ, что после первой же беседы с ним сэр Джон не выдержал и попросил принести себе стакан бренди – событие из ряда вон выходящее, и вовсе не из-за того, что время было утреннее.

– Бог мой, я бы даже не нанял его работать своей надгробной плитой, – вздохнул сэр Джон, опрокинув стакан одним махом.

Но леди Джейн напомнила ему, что на затерянном острове, где не бывает листопада, потому что деревья тут линяют посредством сбрасывания коры, где расхаживают птицы размером больше человеческого, на острове, в этой выгребной яме, где им препоручено совершить чудо парфюмерного преображения, – следовало бы довольствоваться той толикой хорошего, которая им сейчас предлагается.

– Если рука горшечника, вылепливающего для нас чашу, сорвалась и помяла глину, придется пить из кривой чаши, сохраняя при этом достоинство.

Не обремененная собственными детьми, леди Джейн выстроила целый свод неопровержимых правил о том, как следует воспитывать чужих детей. Фрэнсис Лазаретто, чему она была очень рада, стал для нее своего рода зеркалом, в котором отражалась она сама – во всей твердости своих взглядов, только с точностью да наоборот. А его угрюмый вид, как ей стало теперь понятно, был просто маской, за которой скрывалась столь неожиданная и страстная убежденность в собственной правоте.

Фрэнсис Лазаретто был несостоявшимся актером пантомимы, но флер гениальности и абсурда, присущий этому жанру, прилип к нему, словно пыльца. Он даже взял на себя смелость вступить в педагогический спор с леди Джейн, когда, схватив с полки томик Руссо «Эмиль, или О воспитании» и размахивая им перед носом хозяйки, заявил, что с такими идеями леди Джейн воспитает девушку совершенно неприспособленной к современному миру. Что ж, как бывший актер пользоваться реквизитом он умел мастерски.

Затем Лазаретто выкатил самый сильный аргумент в пользу современного образования, аргумент, который был похлеще размахивания хорошими книгами:

– Наше государство считает, что следует проводить определенное разграничение между мужчиной и женщиной. Последнюю надобно воспитывать в послушании, в то время как вы предлагаете абсурд – чтобы женщина стала как мужчина и полагалась на себя.

И хотя леди Джейн не была согласна с подобным разграничением, спорящий с ней Фрэнсис Лазаретто еще больше вырос в ее глазах. То, что в другом воспринималось бы как одержимость, в этом человеке просто завораживало.

– Но, мистер Лазаретто, вы не можете не согласиться, что на девяносто процентов мы такие, какие есть, только благодаря образованию и воспитанию.

Фрэнсис Лазаретто привез с собой фальшивое рекомендательное письмо от ректора колледжа Магдалины, достоверно свидетельствующее о том, что два года он провел в Оксфорде, изучая классические дисциплины. На самом же деле его образование сводилось к четырем годам зубрежки и бесконечным побоям в Йоркширской школе-пансионе весьма сомнительного достоинства. Поэтому он считал, что если чего и достиг, то лишь благодаря собственным усилиям. И соответственно, уж никак он не мог согласиться с тем, что сейчас сказала леди Джейн. Да и какой состоявшийся человек согласился бы с этим? Да, но какой состоявшийся человек, стремящийся завоевать расположение вышестоящей персоны, станет спорить больше, чем это необходимо для поддержания своей независимости и чувства собственного достоинства? Поэтому его ответом было:

– Совершенно верно, мадам.

Осознав, что посредством этого спора он достаточно выстроил свое реноме, Фрэнсис Лазаретто поставил на место томик Руссо и задвинул на задний план собственное мнение. Он сослался на Фому Аквинского, в поддержку аргументов леди Джейн и сокрушив собственные, цитатой великого богослова о том, что все люди рождаются чистыми как кусок пергамента, на котором ничего не написано.

– Вот именно, – воскликнула леди Джейн, польщенная тем, что даже такие великие умы на ее стороне. – Разница между дикарем и цивилизацией определяется умением усмирять самые низменные инстинкты. И я намерена доказать, что путь к цивилизованности лежит через просвещение.

Сэр Джон, в свою очередь, не испытывал особого энтузиазма по отношению к персоне Лазаретто, считая его замашки «мичманскими». Но леди Джейн была уверена, что тот просто завидует. Ведь сам-то он не был способен вести такие возвышенные споры.

– На этом острове-тюрьме нам повезло заполучить человека, понимающего всю серьезность и насущность нашего эксперимента, – ответствовала леди Джейн, пока лакей-каторжанин поджигал сушеный коровий навоз, заложенный в напольную каминную решетку, – иначе от комаров не было отбоя. Кроме того, леди Джейн раздражало, что ее муж седеет и лысеет. Его седина походила на паутину и была отвратительна хотя бы уж тем, что напоминала ей о собственной приближающейся старости. Не секрет, что для женщины пребывание в старом теле сродни тюремной клетке. Остатки волос сэр Джон напомаживал черным бриолином, и в жаркие дни он стекал на лоб грязными темными струйками.

– Поэтому не будем гневить Бога, – холодно закончила разговор леди Джейн.

Что до Лазаретто, преображение девочки-дикарки в человека стало для него делом собственной судьбы, до сего дня безрадостной. Ведь он был вынужден покинуть страну, когда лавочник дал на него ложные показания, обвинив в краже. Но отныне жизнь его была связана с делом благородным, с преподаванием всевозможных наук и основ христианства – так что поначалу он отнесся к своим обязанностям с искренним рвением. Он составил учебный план по изучению латыни, греческого языка, риторики и каждый день старательно корпел над Библией. В соответствии с самыми последними достижениями человеческой мысли акцент был сделан на грамотности, а все прочие фривольности, такие как чтение художественных книг, были отметены. Вскоре из Сиднея была доставлена обширная подборка книг по «моральной грамматике», по которым и предполагалось отточить внутренний облик Матинны.

Вслух леди Джейн высказала свое одобрение программы Лазаретто, но в глубине души она была шокирована, когда тот представил ей толстую тетрадь в мягкой обложке, где все было досконально расписано. На левой странице в столбик были распределены на каждый день все предметы, время для молитв, была и графа для отметок. На правой же странице предполагалось делать записи об успехах Матинны, причем Лазаретто сказал, что не допустит ни малейшего отклонения от программы и абсолютно уверен в успехе.

– На ее месте я бы сломался, – заметил сэр Джон, но, увидев строго поджатые губы супруги, поспешно прибавил:

– Я имел в виду, что любой ребенок – это все же «табула раза»[32], а не поеденная молью толстенная тетрадь.

Комната, выделенная под класс, выходила окнами на бухту. Окна были большими, чтобы не ломать ребенку зрение. Но они сильно отвлекали Фрэнсиса Лазаретто. Сегодня на улице светило солнце и сверкала вода. А Лазаретто был склонен к перепадам настроения, вызванным погодой. В теплые и ясные дни он впадал в эйфорию, в пасмурные же – становился меланхоличен. Когда он прибыл в губернаторский дом, было тепло и солнечно, но теперь он приступил к осуществлению эксперимента леди Джейн, и погода испортилась. За окном хмуро серели горы, накрытые шапками снега.

Солнце перестало играть на воде, вода стала походить на гофрированное олово, и Фрэнсис Лазаретто вдруг понял, что у него ни к чему не лежит душа. Все бессмысленно. Бессмысленно и бесцельно, как вся его жизнь.

Пошла вторая неделя занятий. Лазаретто сидел в классе с заплаканными глазами. Сидел и тупо смотрел на серые тучи. Казалось, это дитя понимало его, когда он рассказал ей о своей боли. И вообще эта девочка обладала отзывчивой душой, слушая про его жизнь, про женщин, которых он встречал на своем пути, и про то, что ничто на свете не имело смысла. И тогда Матинна показала ему танец. «Так танцуют ехидны», – сказала она, прибавив пару слов на родом языке.

Наступила третья неделя. Облака рассеялись, настроение Лазаретто заметно улучшилось, он снова вспомнил, что надо бы вернуться к склонению латинских существительных и проспрягать греческие глаголы, но было уже поздно. Матинна прониклась симпатией к своему наставнику, а тот, в свою очередь, выбросил из головы всякие мысли об учебе. Как-то леди Джейн вошла в класс и увидела, что они играют с какаду, гоняя по полу орех: Лазаретто с Матинной работали мысками ног, а какаду «отфутболивал» орех клювом.

– Мистер Лазаретто – не мистер Лазаретто, – объявила через два месяца Матинна. – Он – Иисус Христос, и его послали к нам, чтобы…

– Что ты сказала?

– Он – Спаситель, мадам, – ответила девочка. Рассуждения о Боге из уст Лазаретто показались ей самыми необычными и увлекательными из всего того, что она уже слышала.

– Он Спаситель. Он сказал, что мы многого не видим. Не видим, как по ночам над Хобартом летают змеи, а днем под нашими ногами копошатся летучие мыши. И он сказал, что Бога я не могу познать, так же как не могут его познать белые люди, но к следующему Рождеству все переменится, мисс.

Так стало ясно, что никакой Лазаретто не наставник, не считая того, что однажды он все же преподавал искусство танца. Он был просто актер, и никаких иных талантов у него не было. Что он умел? Распевать частушки, подыгрывая себе на ручной гармонике. Да, еще он ловко сбивал палками кегли. Этой игре под названием «Тетушка Салли» он и обучил Матинну.

Но леди Джейн отказывалась признавать, что провал с образованием ниспровергал ее собственную теорию. Напротив, вся эта история только подтверждала ее правоту. Было очевидно, что к семи годам у Матинны успели закрепиться некоторые черты характера, поэтому следовало оборвать все ниточки, ведущие к самому моменту ее рождения. Только так можно было добиться положительных перемен. И леди Джейн объявила мужу, что теперь совершенно необходимо создать особый мир, окружить девочку прекрасным. Ребенок должен дышать воздухом цивилизации, а не болотными испарениями.

Вовремя подоспел проект глиптотеки. Леди Джейн прикупила в долине Кенгуру, на северо-востоке от Хобарта, несколько сотен акров земли. Именно там она и собиралась возвести храм искусств, чтобы возродить к жизни эту унылую колонию. Она поделилась своими мыслями с сэром Джоном: это место, где будет возведен храм искусств, станет полезным для изучения естественной истории и продемонстрирует всем, что искусство в самом классическом его выражении, представленное гипсовыми репродукциями из Парижа в количестве двадцати четырех экспонатов, способно преобразить душу, преисполненную примитивных страстей, в новое качество, имя которому – просвещенный разум. Это было хорошим оправданием для леди Джейн, что не все еще потеряно с воспитанием Матинны, и одновременно позволяло осуществить новый проект.

Между тем Матинна, это скромное и милое создание, продолжала увиливать от уроков, заключив с Лазаретто молчаливый уговор, который вполне устраивал обоих: утро они посвящали играм, а потом она была предоставлена сама себе. Как-то пополудни сэр Джон и Монтегю отправились в парк, чтобы подышать свежим воздухом и обсудить проблемы с построением новой верфи. И вдруг сэр Джон увидел девочку-аборигенку в красном платье.

Когда Матинна появилась у них в доме, ее задарили нарядами всевозможных покроев и расцветок, но девочка любила только красный цвет, и особенно это красное платье леди Джейн из ее собственного детства. Его преподнесли Матинне на годовщину ее проживания в семье Франклинов. Тончайший шелк, короткий рукав, украшенный пуговицами, черный бархатный пояс с бантом, завышенная талия – этот свободный покрой вошел в моду после Французской революции, когда отвергались все аристократические, декадентские изыски.

Она была далеко – в самом конце главной аллеи: играла со своим попугаем, прыская на него воду из фонтана. Смешно переваливаясь и растопырив крылья, попугай топтался на бордюре, покачиваясь, словно старый пьяница. Птица ходила вразвалочку, а девочка танцевала свой странный танец, и временами казалось, что она парит в воздухе. Подойдя ближе, сэр Джон смог расслышать, что Матинна поет песню на своем диковинном языке, и это звучало как заклинание.

До этого дня он просто не замечал Матинну. Он знал только, что его жена загорается то одним проектом, то другим, а сам старался переносить ее бурную деятельность столь же стоически, как ветер или снег во время своих экспедиций. Но сегодня он вдруг прозрел. Когда они подошли уже совсем близко, сэр Джон рассмотрел ее глаза, про которые ходило столько разговоров. Самые большие, самые темные глаза в мире. В них можно было посмотреть, только заставив ее постоять на месте хоть минуточку, но сэр Джон и без этого понял, почему все так восхищаются Матинной. Эта маленькая хитрюга научилась кокетничать, хотя для нее это было как изучение повадок какого-нибудь очередного животного, повадок, которые преобразовывались ею в танец.

Мужчины продолжили прогулку, а сэр Джон понял, что сделал для себя открытие: эта девочка, если повторить вслед за Монтегю (тот с самого начала восхищался ею), была, наверное, самой прекрасной дикаркой из всех существующих на свете. И дело тут даже не во внешности – ее красоту нельзя было сравнить с красотой нубийки или левантийки: нет, сэр Джон был очарован другим. Тем, как она улыбалась.

Он так и сказал об этом леди Джейн во время ужина. Он сказал, что находит прекрасным и удивительным этот контраст и одновременно гармоничное слияние дикой красоты и европейского платья эпохи Просвещения. Но на самом деле его обезоружило в Матинне совсем другое: эта вспышка, эта улыбка-оскал. Да, улыбка-оскал, кружение красного шелка, бездонные глаза и танцующие ноги. Он словно очнулся от долгого сна.

Наступил день открытия глиптотеки. Леди Джейн оглянулась на дикие горы с затерянными в тумане снежными вершинами, а потом снова повернулась к построенному из песчаника греческому храму, за которым простиралась живописная долина, окаймленная лесом. И вдруг ей подумалось, что, может быть, когда-то давно тут резвился молодой Зевс, превращаясь то в быка, то в дикого козла, то в лебедя – чтобы обольстить богиню или очередную земную женщину. В этот самый момент возле храма появился кенгуру. Когда, каждым прыжком рисуя в воздухе дугу, то взмывая вверх, то опускаясь на землю, кенгуру поравнялся с коринфскими колоннами, поддерживавшими фасад храма, леди Джейн рассмеялась: надо же, вот и нафантазировала.

Матинна заняла место рядом с леди Джейн и другими официальными лицами, но статус ее уже претерпевал изменения. Все меньше и меньше горожан воспринимали ее как приемную дочь Франклинов. Мысленно Матинну сравнивали с другими зверушками, обитавшими в губернаторском доме: поссумом-альбиносом, какаду или вомбатом.

Зато сэр Джон жадно искал общения с Матинной. Он просил ее петь песни на туземном языке, а потом, когда они подружились, она танцевала для него и танец кенгуру, и танец поссума, и танец ехидны. Но больше всего он полюбил танец черного лебедя, когда девочка, откидываясь назад, вонзала свое тело в воздух, точно кинжал, одновременно выбрасывая руки перед собой, а потом в стороны, словно расправляя крылья, будто вот-вот взлетит.

Все, кто хотел быть вхож в дом Франклинов, обязаны были признавать Матинну, изображать восхищение этой очаровательной чернокожей девочкой. Матинне это нравилось, и она требовала, чтобы дамы приседали перед ней в реверансе, а еще, если ее прихоти не исполнялись, Матинна научилась наказывать слуг, на которых прежде боялась даже поднять глаза.

Во время открытия «Анканте» (так была названа глиптотека) ручной какаду Матинны вспорхнул на плечо Монтегю, оставив жидкую белую кучку, которая растеклась по его черному пиджаку. Сэр Джон начал увещевать секретаря, что все это пустяки и вообще счастливая примета, а эта черная девчонка так заразительно и громко смеялась, что и другие не удержались.

Оскорбленный Монтегю шепнул жене, что маленькие леди так себя не ведут и вообще у девочки повадки дикого зверька. С этими словами он молча указал вниз: Матинна стояла босая, взъерошивая пальцами землю.

– Эти пальцы любят грязь – как личинки или червяки, – усмехнулся Монтегю.

Чем больше Матинна становилась не такой, какой ее хотела видеть леди Джейн, а просто собой, тем больше к ней тянулся сэр Джон. Он ласково прозвал ее «лесным чертиком» за ее необыкновенную живость и удивительную способность вдруг возникнуть ниоткуда и напугать человека. Но с леди Джейн происходило обратное: сначала ее забавляли подобные выходки Матинны, потом они стали вызывать у нее напряжение, а потом и вовсе раздражать. И впрямь – мало ли что подслушал или подсмотрел этот ребенок. И вообще – как она понимает жизнь вокруг себя, о чем думает эта улыбчивая темнокожая девочка-загадка?

Однажды было так. Леди Джейн вздрогнула и опустила голову: черные ручонки обхватили ее за пояс. Леди Джейн вырвалась и попыталась уйти. Но Матинна решила, что это игра: настигнув леди Джейн в прыжке и издав радостный вопль, она обвила руками ее лодыжки. И леди Джейн почувствовала этот запах – запах дикого животного, сулящий опасность. Она снова вырвалась, и тогда девочка вцепилась в пояс ее юбки.

– Матинна, ради бога. – Леди Джейн пыталась говорит спокойно, перехватив запястье девочки. – Пожалуйста, не делай так. Мне это неприятно.

Сэр Джон тоже утверждал, что ему неприятно. Но на самом деле он желал этих теплых прикосновений. Ему нравилось, как двигается Матинна – с такой грацией и стремительностью. Однажды он завороженно наблюдал, как девочка заманивает в ловушки чаек: город был портовый и над гаванью летало множество этих птиц. Для ловушек Матинна использовала самое нехитрое приспособление: она просто обвязывала ломтик хлеба краем длинной веревки, терпеливо прикрывала его кусочками коры и ветками, а сама пряталась, выжидая. И в нужный момент Матинна вылетала из своего укрытия как молния и хватала птицу. Он часами проводил время с Матинной, хотя иногда прибегал Монтегю и напоминал ему, что он опаздывает на нужную встречу. Но сэр Джон продолжал игру, пока ему самому однажды не удалось заманить чайку в такую же ловушку. Правда, он был так неуклюж, что птица успела выпорхнуть из его рук. Сэр Джон рванулся следом и под безудержный смех Матинны завалился на землю.

Он все не мог забыть этот смех, бормоча себе под нос молитву моряков, проходя весь круг: «норд-норд-ост, норд-ост-тень-норд…» – и так все тридцать два румба, словно пытаясь удостовериться, что он тут, на земле, а не в безбрежном океане. – «Норд-ост, норд-ост-тень-ост, ост-тень-норд-ост…» – все бормотал он, чтобы отделаться от этого чарующего смеха.

Но никакой зюйд-ост или норд-ост из этого не получался, потому что стрелки всех компасов на свете, подчиняясь магнетизму Матинны, указывали только на нее. Куда ни крутани, хоть на вест-норд-вест, хоть на зюйд-зюйд-ост, везде была она. Тогда он пытался произносить вслух названия всех ветров и их происхождение, но и это не помогло. Потому что леди Джейн приказала привязать к запястью Матинны колокольчик, чтобы больше не пугаться самой при ее внезапном появлении и не пугать всяких важных персон, посещающих губернаторский дом. Леди Джейн хотела быть уверена, что этот «пустой черный сосуд не заполнился всякой неосмотрительной ерундой». Но стоило сэру Джону услышать названия «сирокко», что дул с юго-востока, или «мистраль», что навевал холод с северо-запада, как тотчас же в его ушах раздавался звон колокольчика.

Очень скоро его увлеченная дружба с приемной дочерью начала сказываться на работе. Сэр Джон вдруг понял, что ему надоела эта бесконечная кутерьма с утра до позднего вечера. Все эти скучные утренние совещания, нескончаемая череда просителей после обеда, все эти протоколы на подпись и надиктовывание меморандумов, издание циркуляров, инспекции, составление запросов… Не говоря уж о званых ужинах с людьми, которые наводили зевоту. Никому из них не хватило бы ни ума, ни ловкости, чтобы взять и поймать чайку, и еще они боялись выказать хоть толику простых человеческих эмоций в присутствии – это надо же – вице-королевской персоны. Сэр Джон продолжал исполнять свои обязанности, более не вдаваясь в детали. Теперь он жил в двух мирах, и только один из них был дорог ему.

Он играл с Матинной в «Тетушку Салли», гонял орех по полу, соревнуясь с попугаем, и распевал песенки, которым научил девочку Фрэнсис Лазаретто. Рядом с ней не нужно было изображать губернатора. С ней было просто, легко и весело, можно было ляпнуть какую-нибудь наивную глупость и не устыдиться этого. Находясь рядом с маленькой туземкой, он чувствовал себя самим собой.

Эта дружба имела и другие последствия, которые его пугали. Например, он стал более мягким и отзывчивым, если видел чужие страдания. Из-за этого он уже совершил ряд поступков, которые были восприняты некоторыми как неразумность и, что еще хуже, как отсутствие воли. Например, он простил пятерых каторжан, которые на протяжении двух лет совершали поломки на железной дороге, по которой Франклин с супругой ездил на юго-запад острова. Все наказание ограничилось плетьми.

По этому поводу Монтегю даже пожаловался председателю суда Педдеру за еженедельной партией пикета:

– Этот человек совершенно не умеет пользоваться властью, – сказал Монтегю.

Сэр Джон, отвыкший радоваться жизни, пытался убедить себя, что просто исполняет свой долг. То же самое он говорил и остальным – что им проводится важный, уникальный эксперимент, от которого во многом зависит будущее колонии. Но вся прелесть состояла в том, что, играя с Матинной, сэр Джон плевать хотел и на эксперимент, и на колонию, и на ее будущее. Втайне он ликовал, что жизнь его так переменилась. Эти счастливые моменты общения с ребенком были ему дороже нескончаемой работы, и весь этот мир, в котором он жил, становился для него просто внешней оболочкой. Сэру Джону стало неинтересно губернаторствовать и что-то там отстаивать, а поскольку его жена была преисполнена амбиций, он переложил всю ответственность на нее. Он не стеснялся спросить ее совета и соглашался со всем, что она предлагала. А между тем слух его был настроен только на звон колокольчика, привязанного к запястью Матинны.

– Зачем вы попустительствуете? – спросил его однажды Монтегю, понимая, что губернатор дает своим врагам все козыри в руки, чтобы сместить его.

– А что такого? – переспросил сэр Джон. Он выглянул в окно и рассмеялся. Там, во дворе, Матинна играла со своим поссумом. У этого ночного зверька, привыкшего днем спать, а ночью бодрствовать, были такие же вытаращенные от удивления глаза, как сейчас у его секретаря.

Монтегю достался сэру Джону от прежнего губернатора Артура. Чего только не видел этот остров: разгул бандитизма, Черную войну, жестокое обращение с каторжанами. А уж сколько ходило всяких страшных историй о поедании людей людьми. Прежний губернатор не боялся вешать людей пачками, чтобы все поняли, что ни у кого не может быть надежды на милость. Во время всех этих событий Монтегю оставался в тени, но сыграл в них немаловажную роль. Он рассматривал власть как проявление силы по необходимости, а не как прогулку на пленэр с коробкой акварели под мышкой. Вот почему он так презирал эту наивную чету Франклинов.

– Но кто-то же должен заниматься ребенком, – продолжил губернатор. – Да и моя жена не против.

И он снова рассмеялся. Ведь Монтегю было не понять, насколько бессмысленно пытаться управлять кем-либо или чем-либо. Сэр Джон знал, что поступает беспечно, но он настолько презирал всех этих людей, что ему было плевать на последствия.

– Но власть такая штука… – сказал Педдер, выслушав рассказ Монтегю. – Она легко предает людей забвению.

Объявив репик, Педдер таким образом набрал шестьдесят очков и выиграл партию.

Но были минуты, когда сэр Джон стыдился самого себя. Будучи человеком набожным, он молился и просил Господа, чтобы тот направил его в своей мудрости. Он уже догадывался, о чем так горячо перешептывались поселенцы: этот старый толстяк увлекся «пикканинни», девочкой-аборигенкой. Он пытался переключить свои мысли на что-то другое. Но стоило вспомнить ее смех, раскованные движения, и он чувствовал себя моложе, и смысл жизни возвращался к нему. Сэр Джон более чем кто-либо другой удивлялся самому себе, пораженный загадкой собственной жизни. И когда на следующее утро он увиделся с Матинной, то продолжил рассказывать ей о бескрайних полярных землях, о мирах, где никогда не тают ни снег, ни лед, – а между тем сердце его изнывало, обожженное самым порочным из человеческих желаний.

– Удержать власть можно, только ничего не прощая и ничего не забывая, – сказал Монтегю, откладывая карты. Он принес Педдеру ряд предложений, касающихся тюремной реформы, которую, как объявил утром сэр Джон, он хотел бы претворить в жизнь. Документ составила леди Джейн, это был ее почерк. И эти двое, которые уже довольно долго удерживались у власти, пройдя через множество интриг самого отвратительного свойства, поделивших остров на каторжан и людей света, приступили к внимательному чтению документа, преисполненные твердого намерения как можно дольше ничего не менять.

Сэр Джон не мог справиться с собой. Ничего не помогало. Эта улыбка, эта манера тянуть его за рукав, чтобы привлечь к себе внимание, или она могла схватить его за брючину, откинуться на него, потереться о него, как о какое-нибудь чесало для животных. И все это… Он тряхнул головой, пытаясь снять наваждение. Все эти мгновения их дружбы, которые он проигрывал в голове, были так невинны, но почему-то он прогонял их прочь. Ее прикосновения, такие мимолетные. Ощущение ее пальцев, ее руки на своем теле.

Еще она любила тосты с сыром. Сэр Джон приказывал, чтобы приготовили тосты с маслом и сыром, а потом сидел и смотрел, как она жадно поедает угощение, как на ее ненасытных губах выступают капельки жирного расплавленного сыра. Наевшись, она вскакивала и оглядывалась: где ее попугай? Если вдруг его не оказывалось рядом, сэр Джон отправлялся вместе с ней, чтобы найти птицу. Он был словно послушный щенок, безропотный, как поссум, и, уж конечно, не такой вздорный, как попугай. Он мог обижаться и даже горевать, но подчинялся ей беспрекословно.

Иногда он заходил к ней в комнату, когда она отдыхала. Матинна спала совсем не так, как леди Джейн – та была просто старая сопящая собака по сравнению с этим ангелом, чье дыхание таяло прямо возле губ. С каким упоением взирал он на ее руку, выпростанную из-под одеяла, руку, покрытую нежным темным детским пушком. Осторожно держа в ладони свечу, он наклонялся ниже, чтобы рассмотреть ее. Ему так хотелось наложить печать поцелуя на ее глаза, губы. Но, чувствуя, как начинает колотиться его жаждущее сердце, он, быстро выпрямившись, удалялся прочь.

Он находился под ее чарами и, как любой очарованный, старался быть рядом с ней. Хитрил, придумывал отговорки, только бы не расставаться с Матинной. Если иногда его и посещали мысли, что в его увлечении было что-то не так, нечто порочное и даже ненормальное, он никогда не подавал виду, что осознает это. Наоборот – он шел напролом, заставлял всех домашних восхищаться проводимым экспериментом, в котором все было так здорово и весело. Званые гости аплодировали, когда в комнату входила Матинна, а жители Хобарта рьяно махали вслед проезжающему экипажу, в котором сидели вице-губернаторская персона и эта девочка.

Когда шел снег, он катал ее на санках по отлогим горным скатам – в этом месте каторжане всегда чистили дорогу, чтобы можно было пройти. Матинна визжала от восторга, катаясь на санках. Да и санки были сделаны специально для нее. Когда светило солнце, они отправлялись плавать на кораблике там, где река Деруэнт широко разливала свои воды. Правда, она скучала на таких прогулках. А когда пропал поссум, Матинна очень горевала, и он лично принес ей в комнату тарелку с тостами и совсем растерялся, когда она с размаху швырнула тарелку об стену. Матинна никому не рассказывала, но, когда ночной зверек не вернулся утром, она отправилась его искать. И увидела, как две австралийские борзые, принадлежавшие Монтегю, доедают остатки ее разодранного на куски поссума, зажав их слюнявыми челюстями.

Чтобы Матинна не убивалась так, ей подарили вомбата и лошадку, и жизнь продолжилась своим чередом. Он устраивал ей пикники, резался в «Тетушку Салли» и еще научил ее криббеджу, невзирая на протесты леди Джейн, утверждавшей, что криббедж – это вообще для людей среднего класса и уж куда лучше калабраселла. Во-первых, там могут играть не двое, а трое, и калабраселла очень популярна среди католических священников Италии. На что сэр Джон ответил, что лучше уж пусть будет английская игра.

Но Матинне было все равно, английская игра или итальянская. Ей просто нравилось втыкать и переставлять колышки на доске, вроде танца «прыг-скок» – поэтому она называла это «игрой в кенгуру». Оба участника увлеченно сопели, фыркали, смеялись, вздыхали, хихикали или даже рычали в порыве эмоций. Иногда обмен мнениями перерастал в перепалку. Матинна дулась, дерзила, играла в молчанку. Каждый стремился опередить другого, подсматривал и гнул свою линию. После чего сэр Джон старался загладить вину фруктовым пирогом, прогулкой или тарелкой с сырными тостами.

Удивительно быстро росла Матинна. К девяти годам под ее белым викторианским платьем с глубоким вырезом Франклин вдруг начал замечать округлость форм. В десять появился намек на грудь, и взгляд ее стал многозначительным и даже, как думалось ему в минуты отчаяния, дьявольским и оттого особенно притягательным. Словно оба они были сообщающимися сосудами: он – в своей застенчивости, а она – в своем вызове, он – в своем вновь вспыхнувшем желании, а она – в своей тяге познать неизведанное. И сэр Джон был твердо намерен не прерывать это «перетекание» друг в друга.

Тело этой большеголовой девочки было непропорционально миниатюрным и преисполненным грации тигровой кошки, со всеми ее резкими подскоками вверх и плавными пролетами, как в русском балете. Она была так естественна в своем совершенстве, как уже полностью сформировавшаяся женщина. Словно сама природа подарила ей фору.

Леди Джейн не могла скрыть своего раздражения, узнав, что им предстоит добираться до гавани на рыбацком баркасе, где волна заливает за борт и плещется под ногами. И все это – ради какого-то несчастного маскарада. Хотя леди Джейн и любила приключения, малейшее отклонение от ее ритма жизни вызывало в ней недовольство. В какое бы путешествие она ни собиралась, какие бы новые миры ни намеревалась открывать, она непременно брала с собой что-то из Старого Света. Именно поэтому, когда она отправилась в свою знаменитую экспедицию через нехоженые джунгли на юго-запад Земли Ван-Димена, четыре босоногих каторжника несли на плечах паланкин из черного дерева, на котором восседала наша героиня со своими сорока восемью шляпными коробками. Сегодня настроения у нее не было, а тут еще муж решил похвастаться своим роскошным маскарадным костюмом, сшитым специально в честь отбытия линейных кораблей Ее Величества «Эребус» и «Террор» в антарктическое плавание. Что за нелепость – сэр Джон выбрал для себя наряд черного лебедя.

Когда прошлой осенью «Террор» и «Эребус» остановились ненадолго в гавани Хобарта, сэр Джон пребывал в приподнятом настроении, а леди Джейн злилась. Корабли встали на якорь, и Франклин тотчас же посетил их. После официальных процедур его провели в штурманскую рубку «Эребуса», одновременно служившую офицерской столовой.

На длинном узком столе лежали свернутые в трубочку карты, секстант, компас, огрызки карандашей. Открыли бутылку его любимой мадеры, и в нем снова проснулась тяга к географическим открытиям. Капитан Крозье и капитан Росс были польщены встречей со знаменитым полярным путешественником, и сэр Джон возрадовался, вновь почувствовав себя членом семьи морских исследователей под флагом Ее Величества. Он так и сказал леди Джейн, что это его семья, но та склонялась к мнению, что в эту компанию попадают одни лишь неудачники. Все трое сразу перешли на моряцкий жаргон, толкались и дурачились – все это леди Джейн нашла скучным и глупым ребячеством.

Выпили за английскую доблесть и английский дух, за грядущие открытия: само собой подразумевалось, что все трое однажды войдут в историю, составив славу и гордость своей страны. Потом сэр Джон выпил еще один бокал и не заметил, что дело не остановилось и на пятом. Он почувствовал себя раскрепощенным. Вдруг захотелось уехать прочь из этой несчастной колонии с ее подлыми политиканами, прочь от своей неуемной супруги. Взять и исчезнуть, чтобы оказаться средь белых полярных просторов, где все просто и от тебя требуется всего лишь плыть, идти и искать, прокладывать маршрут, а потом выжить и вернуться обратно. Голод, смерть, риск – не было страха перед этим. Была только гордость осознания, что лишь ты и еще горстка избранных прошли через это вместе и справились.

Да, ох уж этот Крозье!

– Удивительный человек, – поделился он позднее с леди Джейн. – Слывет первым красавчиком во всем королевском флоте.

Сэр Джон умолчал, что на фоне бравого Крозье он почувствовал себя толстым неуклюжим увальнем и коротышкой. Но все же не таким никудышным, как среди всей этой колониальной публики.

– Многие дамы считают, – доверительно прибавил он, – что в нем есть что-то от Байрона.

– А высокий рост заменил ему талант, – фыркнула леди Джейн, которая находила долговязость Крозье отталкивающей. И хотя от него и впрямь исходила некая животная чувственность – так пахнет набегавшаяся всласть охотничья собака, – леди Джейн не уловила в лице мужчины хоть какого-то намека на греховность. Ведь втайне она восхищалась Байроном, умевшим так легко предаваться распутству. Впрочем, не важно. Одного разговора с Крозье было достаточно, чтобы понять, что он феноменально глуп.

Также леди Джейн не была в восторге, когда предполагаемая месячная заминка, чтобы добрать провизии и подремонтироваться, вылилась в три месяца, а потом стало очевидно, что эти два морских волка останутся с ними еще надолго, решив перезимовать в Хобарте, чтобы не испытывать судьбу в условиях полярных ночей.

Сэр Джон был рад этой заминке. Он решил развлечь капитанов и их команды, устраивая для них экскурсии, банкеты, подключив их и к научным проектам. Он лично проследил за обеспечением экспедиции провиантом, чтобы никто никого не обсчитал и не подсунул испорченное. Вместе с Крозье и Россом он охотился на эму и кенгуру и даже специально соорудил для друзей обсерваторию, чтобы те могли изучать небо. Он использовал все свои рычаги и властные полномочия ради них. Ведь после Матинны экспедиции были его второй страстью.

Наступила весна. Чтобы отблагодарить друга за гостеприимство, Крозье с Россом решили устроить на «Эребусе» бал-маскарад. Под впечатлением диковинных животных, на которых им удалось поохотиться, темой маскарада выбрали бестиарий.

Сэр Джон стоял перед леди Джейн с маской в руках, «весь в перьях» – вернее, в костюме из перьев, искусно скрепленных при помощи проволоки, и понимал, что супруга не разделяет его радости.

– Дорогая, сам Наполеон ради Жозефины украсил изголовье ее кровати перьями черных лебедей с Земли Ван-Димена.

Тут он запнулся, видя, что еще больше разозлил жену. Это надо же, что за блажь – он даже позаботился о том, чтобы ему изготовили крылья. Ее наряд был гораздо скромнее, как и подобает при их высоком статусе. Леди Джейн решила обойтись маской лисы, купленной много лет назад в Венеции.

– Я взял на себя смелость предположить, – обиженно произнес сэр Джон, – что этот костюм позабавит вас. Смотрите, какая безупречная работа.

Он и впрямь нашел очень хорошего мастера, который сумел соединить тонкий вкус таксидермиста, на уровне «Дома Верро», с полетом фантазии кутюрье. Этот мастер (а по сути, каторжник, сосланный сюда за скотоложество, – о чем, естественно, сэр Джон умолчал) создал удивительные крылья. Сейчас они находились в полураскрытом состоянии, создавая впечатление, будто сэр Джон вот-вот взлетит. В свое творение мастер вложил не только ощущение радости полета, когда можно взмыть высоко-высоко в небо. В костюме чувствовался и явный намек на земные удовольствия… Огромный «черный лебедь» помахал крыльями туда-сюда, словно примериваясь к потокам воздуха, и создавалось впечатление, что сэр Джон, человек, обычно расположенный к праздности и лени, вдруг внутренне собрался, чтобы распрямиться как пружина и ощутить благость освобождения.

– Вы выглядите полным идиотом, – только и сказала леди Джейн.

«Террор» и «Эребус» были пышно украшены в честь праздника. Все семьсот зеркал, заготовленных для обмена с туземцами, проживающими в антарктических широтах, были распакованы и развешаны вдоль бортов корабля. Отражаясь в зеркалах, сотни китайских фонариков на палубе и на мачте создавали причудливую игру света, заполнившего собой все пространство вокруг.

Гости пребывали в радостном возбуждении, обсуждая предстоящий бал. Матинна в роскошном красном платье и маске кенгуру шла, крепко держа за руку сэра Джона. Тот надел на маскарад морскую форму: единственной данью сегодняшнему бестиарию была небольшая маска черного лебедя, да и ту Матинна норовила содрать с его лица и выбросить в воду.

Они поднялись по трапу на верхнюю палубу «Эребуса», где все было готово к балу. Они проследовали мимо кадок с цветами и ветками древовидного папоротника, мимо неловких каторжан в ливреях, которые были им либо слишком тесны, либо болтались, как на пугале, – мимо всей этой прислуги, мечтавшей оказаться на месте Матинны, попавшей в центр всеобщего внимания. Сама она не знала об этом, но догадывалась по тому, как все эти важные люди, дамы и господа, переодетые в животных – утконосов, грифов, кентавров, единорогов и вомбатов, – как все они склонялись перед ней в полупоклоне, стремясь завоевать ее внимание и услышать в ответ какую-нибудь любезность. Но Матинна просто улыбалась, и эта улыбка все заменяла. Сэр Джон и его супруга казались довольны, и втроем они были как семья. Бросив мимолетный взгляд в сторону, Матинна видела, как дамы взволнованно вздыхают и шуршат одеждами, поправляя их перед большим зеркалом на площадке у входа в носовую часть палубы. Вокруг Матинны витали восторженные комплименты, едкие комментарии и еще слова, лишенные для нее смысла.

– О, наша лесная принцесса, – с подвыванием произнес «волк».

Целую неделю она разучивала эту кадриль.

– Прекрасная дикарка, – пробасил «медведь».

Матинна отвела ногу назад, в сторону и снова вернула ее во вторую позицию, затем вложила свою ладонь в руку партнера, раз-два-три-четыре, повторяя начальные движения танца, пять-шесть, – при этом продолжая идти, раздавая улыбки: и вам, и вам…

– Что же сталось с их прекрасными деревнями, – сказал «тигр». – Боюсь, что их тоже снесло волной просвещения.

Она представления не имела, о чем говорят эти люди, но чувствовала, что ее темная кожа делает ее исключительной – не то чтобы плохой, но не такой, как надо. Но ведь это же глупо, потому что лично она была готова к балу.

– Мы приехали сюда не ради того, чтобы насадить цивилизацию или построить нормальное общество. Если ты не каторжанин, то знаешь точно, ради чего ты здесь – ради денег, конечно.

Грянул военный оркестр, и все это пышное празднество вдруг смутно напомнило Матинне вечерние пляски у костра у них в Вайбалене. Ей было знакомо это радостное предчувствие, когда от волнения схватывает желудок.

– Я и сама когда-то полагала, что мы будем отблагодарены за наши добрые помыслы и что все само расставится по местам. Ах, скажу я вам: все эти мечтания быстро улетучиваются на Земле Ван-Димена.

Матинна не понимала смысла этих высказываний, но все равно вбирала их в себя, как и все запахи вокруг, всю эту красоту, и голоса, и музыку тоже, – мысленно считая такты, чтобы вспомнить, когда именно делается в кадрили разворот. При этом все приглашения на танец она отклоняла, отвечая, что дождется кадрили. Ведь именно к ней она готовилась, ее она любила. Другие танцы она тоже знала, но не настолько, чтобы исполнять их публично – она боялась, что собьется и будет выглядеть глупо.

Танцевали котильон, потом объявили вальс, а потом шотландский рил. Вперед-назад, легкий подскок, и партнеры обходят друг друга. Впрочем, некоторые танцевали рил слишком сдержанно и чопорно. Матинна не поддавалась ни на какие уговоры заступить на ту часть палубы, которая считалась танцполом. Она стояла, вжавшись спиной в мачту, смотрела на остальных, чувствуя, как загорается в ней желание танцевать. Она слушала музыку, улавливая обрывки разговоров, и машинально крутила правой ногой так ловко, словно вся она, эта девочка, была гуттаперчивой.

– О, так вы у нас теперь Зевс, а не ваше превосходительство? – довольно смело поинтересовалась младшая дочь миссис Лорд, приглашенная сэром Джоном на танец. «Черный лебедь» весело замотал головой, и все его подбородки, торчащие из-под клюва, зашлись в раскатистом смехе.

Бал был уже в самом разгаре, разгоряченные гости упоенно кружились по палубе. Оркестр старательно выводил мелодию, сквозь которую пробивались радостные возгласы и дружное ритмичное шарканье ног. Матинна уже вся была переполнена музыкой, поначалу отдавшись общему порыву танцующих, но потом стала прислушиваться к собственному телу, к тому, что именно оно помнило и хотело, и это желание готово было выплеснуться через край.

Наконец капельмейстер объявил кадриль.

Сэр Джон протянул Матинне руку, и они вышли в центр с тремя другими парами. Вокруг почтительно зааплодировали. Матинна чувствовала, как горит ее лицо, учащенно бьется сердце, но стоило музыке зазвучать, и она сразу же оказалась одна, в центре огромного, необъятного мира. Она не обращала внимания на удивленные взгляды, и вся робость ее улетучилась. Ведущая пара – миссис Лорд и капитан Крозье – исполнила следующую фигуру, которую должны были повторить остальные. По мере того как танец набирал силу, Матинна начала импровизировать, движения ее ног становились все стремительнее и смелее.

Миссис Лорд, не без основания гордившаяся своим умением танцевать, приняла вызов, отказавшись от простых фигур и введя элементы степа с дробным пристукиванием каблуками. Капитан Крозье, сам отменный танцор, тем не менее был удивлен такому повороту дел, едва поспевая за партнершей. А девочка-аборигенка повторила точь-в-точь фигуры миссис Лорд и, под нарастающие аплодисменты, без лишних усилий заворожила публику движениями ног и пластикой тела. Даже миссис Лорд на мгновение остановилась и, расхохотавшись, захлопала в ладоши.

Темп кадрили убыстрялся, и к концу танца Матинна вдруг обнаружила, что больше не держится за руки с сэром Джоном, да и вообще отплясывает совсем не по тем правилам, которые так старательно разучивала дома. Ею завладела стихия совсем другого танца, гораздо более древнего и первобытного по сравнению с кадрилью, которая «вылупилась» в Париже всего каких-то несчастных пятнадцать лет назад.

Щеки девочки горели огнем, тело раскрепостилось, и дух ее вырвался из плена. Никогда она не чувствовала себя такой свободной – словно была разорвана пелена, сковывающая ее все то время, сколько она себя помнила. При этом Матинна не замечала, какую ноту напряжения внесла своим танцем. Взор ее был остер как никогда, он был всезнающ и всеведущ, но в то же время она не замечала ни ахов, ни охов вокруг, всех этих неодобрительных и даже возмущенных взглядов, обращенных в ее сторону. Она была вся кружение и вихрь, а потом – прыжок, и она словно опустилась уже не на вощеную дубовую палубу «Эребуса», а на землю своих сородичей вандименцев. Рывком скинув туфли, она замерла, словно кенгуру, настороженно поводя головой вокруг, потом шаг, еще один, два прыжка, и вот он – полет.

Все замерли, уставившись на Матинну. Что творит этот ребенок? Что за дикость? Что она себе позволяет? Тут бал!

Умолк оркестр.

Леди Джейн вдруг вспомнила собственные слова, сказанные когда-то о Матинне, – что ее тело умеет говорить. Но сейчас женщина была в шоке. Глядя на варварские ужимки своей подопечной, она решительно отказывалась понимать, о чем «говорит» Матинна.

Между тем девочка знала, что у нее осталось одно мгновение, чтобы объяснить этим людям, кто же она такая на самом деле. Но никто не поймет ее, теперь даже сама Матинна не поймет, потому что люди уже наступали на нее, окружив плотным кольцом. Матинна пыталась продолжить танец, но кто-то закричал прямо ей в лицо, и она почувствовала, что произошло что-то ужасное. Перед глазами все закружилось, и палуба, и люди, все быстрее и быстрее, и Матинна больше не могла прыгать и летать, а только падать, падать, падать вниз… Чьи-то руки подхватили ее, белые руки в ужасных перчатках, похожих на тряпки, которыми смачивали язвы ее умирающих сородичей. Значит, она сама тоже умирает? Матинна была в полной растерянности. Она пыталась спросить, но не могла выговорить ни слова, хотя ей очень важно было знать: неужели – Роура?..

…Матинна очнулась от зыбкого сна, почувствовав, что кто-то стоит над ней. Открыла глаза и ужаснулась. Она увидела огромного черного лебедя и поняла, что жизни ее наступил конец.

– Роура… – прошептала Матинна.

Когда она потеряла сознание на палубе, Крозье подхватил ее маленькое тельце, уложив его в колыбель своих огромных ручищ. Он отнес Матинну в капитанскую каюту, которая размерами была чуть больше самой койки, куда он ее и уложил, чтобы девочка немного поспала и пришла в себя.

– Что? – переспросил сэр Джон.

Но Матинна больше не произнесла ни слова.

Наверху гремела музыка. Бал продолжался.

Он был всем на свете, и всё на свете было им. Мужчина смотрел на Матинну, на ее миниатюрную фигурку, ее темнокожие икры и маленькие грязные ступни: он смотрел на сокрытую красным шелком впадину – там, где платье было перекручено меж ее худых ног, – смотрел, не в силах унять нервную дрожь.

Когда все было окончено, он был уже спокоен.

Глава 8

Утро выдалось холодным. В королевском театре «Хеймаркет» шел третий день репетиций «Застывшей пучины». Добрались уже до сценки, где неутешная Клара Бернем (Мария Тернан) рыдает на плече Роуз Эбсуорт (Эллен Тернан). Что-то пошло не так, и Эллен внезапно отскочила, вырвавшись из объятий сестры:

– Осторожней, дорогая, ты раздавишь мне птичку!

Это была первая импровизация, выданная Эллен Тернан, к тому же импровизация, не имеющая никакого отношения к сценке. Забавно, но Диккенс слишком устал, чтобы не разозлиться:

– Какого черта, мисс Тернан! – сердито произнес он, потрясая в воздухе текстом пьесы. – Мы выступаем через десять дней, о чем вы думаете?

Нисколько не смутившись, девушка засунула руку в карман и вытащила оттуда крошечного серебристо-черного птенца. Птенец испуганно «хрюкнул».

– Они такие пересмешники, сэр, – сказала Эллен Тернан, не зная, что и добавить. Она просто стояла и держала в сомкнутых ладошках птичку, словно подношение.

– Эллен вечно подбирает умирающих птичек и выхаживает их, – заметила Мария. – А этого скворчонка она нашла возле входа в театр.

– У него чуть-чуть сломано крыло, мистер Диккенс, – заметила Эллен Тернан. – Вот я и засунула его в карман, чтобы он хотя бы согрелся.

– «Чуть-чуть»?! – воскликнул Диккенс. – Будет чудом, если после вашей сцены у него не переломаны все косточки.

Эллен раскрыла ладошки, и Диккенс наклонился над птичкой, маленьким пушистым комочком.

– Я терпеливо обучу скворца… – тихо проговорил Диккенс, аккуратно подложив палец сначала под одно крылышко, а потом под другое, осматривая птенца, – твердить одно лишь слово «Мортимер», и…

Подняв взгляд на девушку, он первый раз в жизни посмотрел ей в глаза. Диккенс был поражен. Он не запомнил, какого они были цвета, зато он долго не сможет выкинуть из головы кое-что другое…

– И… – повторил он, окончательно смутившись, – и…

– …Болингброку подарю его, чтоб вечно в короле будил он ярость, – продолжила Эллен Тернан.

– «Генрих Четвертый», – произнес Диккенс. Он был заинтригован.

– Монолог Хотспера[33], – с улыбкой заключила Эллен Тернан, которая знала наизусть чуть ли не всего великого барда.

Диккенс в изумлении уставился на девушку. Он и после не смог бы описать словами, что чувствовал в этот момент.

– Мы забываем, что прежде всего Шекспир был актером, – сказал он наконец. Потрясенный ее взглядом, он опустил глаза и снова стал рассматривать птенца. – А писателем был во вторую очередь. Вот в чем кроется секрет его гениальности. Он не принадлежал самому себе и существовал, лишь преображаясь в своих героев.

И тут Диккенс ошарашенно подумал, что только что раскрыл девушке секрет самого себя. Он аккуратно погладил птенца. Кажется, и он сейчас был подобен этой маленькой птице. С легкостью покоряя тысячи своих зрителей, он робел перед юной девушкой, почти ребенком, в то время как вся она была преисполнена вызова.

– Императору – орел, – произнесла Эллен, продолжая их игру в цитаты, – отроку – пустельга[34], а… – Она умолкла на мгновение. Диккенс поднял голову. Эллен снова с вызовом посмотрела на него. – А у нас ведь скворец?...а писателю – пересмешник.

Диккенс смущенно отвел глаза. Взгляд его упал на маленькую сосновую коробочку, служившую частью реквизита. Стараясь унять бурю нахлынувших эмоций, он вытащил из кармана носовой платок, соорудил в коробочке что-то вроде птичьего гнездышка и уложил туда раненого скворчонка.

Вечером, отправляясь в экипаже отужинать с Кэтрин, он положил руку ей на бедро, упрятанное под пышными юбками. Она как-то странно посмотрела на него и отодвинулась.

Репетиции продолжались, и все эти две недели Диккенс старался находиться подле Эллен Тернан. Трудно было улучить момент, когда бы рядом кто-нибудь не болтался, но стоило Эллен уединиться, как Диккенс сразу «неожиданно» наталкивался на нее. Юная актриса находила его милым, добрым, предусмотрительным и таким веселым. При этом она даже не задавалась вопросом, почему он всегда оказывался возле нее.

Эта забавная быстроглазая девушка обладала напористым характером – черта, которая так раздражала ее мать, зато умиляла Диккенса. Ее прямолинейные суждения, категоричность, любовь к чтению, театру, увлеченность политикой – все это было как глоток свежего воздуха после безразличной ко всему и вечно молчаливой Кэтрин. Диккенс видел, что во многом Эллен Тернан была как упрямое дитя и некоторые ее воззрения не обладали глубиной, вызывая улыбку, – но все, что так бесило его в Кэтрин, нравилось ему в этой девушке, даже вызывало восторг, что при других обстоятельствах было бы просто невозможно и не свойственно ему. Но сейчас он не обращал внимания на подобные пустяки. И ни на секунду не задумывался о подоплеке собственного поведения. Ведь если у тебя нет осознанных намерений, значит, ничего дурного ты не совершаешь.

И он задышал полной грудью. Друзьям да и самому себе он говорил, что все дело в пьесе, возможности отыграть благотворительный спектакль, чтобы помочь нуждающимся актерам, одновременно подняв постановку на новый, более высокий уровень. Друзья же гадали, откуда в нем появилось столько неуемной энергии, старания и хлопот и отчего он проводит репетиции с такой самоотдачей. Через неделю исчез маленький скворец – наверное, он набрался сил и встал на крыло. А Диккенс не мог отделаться от ощущения, что в этом маленьком событии было что-то символичное, освобождающее.

И он очень обозлился, когда собственная жена так неблагородно отозвалась о его работе:

– Зачем тратить столько времени, если спектакль и без того прошел замечательно?

Этим утром она зашла к нему в кабинет, чтобы поставить вазу с цветами.

– Погляди, какие бегонии и георгины. Эти однолетники будут прекрасно смотреться на твоем столе.

Диккенс продолжал работать, даже не повернувшись к жене, и тут она добавила ледяным тоном:

– А эти актрисы Тернан – если они такие профессионалки, отчего ты так много репетируешь с ними?

Кэтрин подошла к столу, чтобы поставить цветы, но тут у нее схватило поясницу (которая часто ее беспокоила после рождения второй дочери). Она оступилась, выронив вазу с цветами, и вода пролилась на аккуратную стопку рукописей.

Диккенс мгновенно вскочил с кресла и попытался спасти бумаги, бормоча себе под нос, что Кэтрин ужасная хозяйка и нечего удивляться, почему ему стыдно появляться с ней в обществе.

«Да, но ведь не тебе пришлось вынашивать и рожать девятерых детей, – вот что хотелось ей ответить. Она с трудом выпрямила спину. – Ты не знаешь, что это такое – становиться неповоротливой, не в состоянии сосредоточиться ни на чем. Это не ты истекал кровью, это не у тебя теперь разламывается спина». Но ничего этого Кэтрин не сказала мужу.

– Прости, Чарльз, – произнесла она дрожащим голосом. – Ради бога, прости.

Она бросилась вытирать стол подолом своей нижней кринолиновой юбки и продолжала рассыпаться в извинениях. Диккенс взял со стола раскрытую книгу и начал стряхивать с нее воду. Он спросил жену: ну не дура ли она? Но она не была дурой. Она залила водой томик Карлейля об истории Французской революции, собственноручно подписанный автором. Кэтрин знала, что муж часто перечитывал Карлейля, признаваясь друзьям, что возвращался к нему не одну сотню раз. Женщина замерла, не зная, что и сказать. Она ничего не понимала в такого рода литературе, но ей казалось, что муж должен бы уже набить себе оскомину от этой книги.

Кэтрин почувствовала болезненный спазм в голове и даже стукнула себя кулачком по лбу, словно пытаясь встряхнуть часы собственной жизни, в которых что-то заело. Она молча наблюдала, как муж ее позвонил в колокольчик, чтобы пришел слуга и навел порядок, сам же он схватил пальто и выбежал прочь из дома.

Вдруг Кэтрин пришло на ум, что он никогда ее не понимал. Его было не остановить, не переспорить. Он подлаживал весь мир под собственные планы и мечты – точно так же как подлаживал под себя своих литературных героев. И таким образом, роль Кэтрин сводилась только к одному – она просто толстая и сварливая матрона, которая вечно ноет из-за своих бесконечных болячек. Карга. Мегера.

Но разве он не проповедовал в своих книгах и выступлениях перед публикой, что главное – это дом и семейный очаг? Она сорвала себе здоровье, рожая детей, чтобы только угодить ему. Разве она не любила его всей душой? Ведь во всех его книгах любовь всегда одерживала верх. Тогда непонятно, почему в собственном доме эту семейную любовь он воспринимал как глупость.

Она вернулась в кабинет, чтобы собрать рассыпанные по полу цветы. Кэтрин внезапно осознала, что и сама она была таким же вымыслом, как эти страницы с потекшими чернилами. Она была всеми этими скучными женскими персонажами его книг. Это он сделал ее такой глупой и скучной. Она кочевала из романа в роман как слабое, угодливое и тугодумное создание.

И теперь, прожив с ней столько лет, он больше не хотел, чтобы она присутствовала в его жизни. Кэтрин знала, что он переиграет ее своим умом, красноречием, литературным талантом, своими жестокими характеристиками: что он представит ее всему миру как нечто смехотворное и бездушное. И весь мир будет таким, как захочет Чарльз. А у нее не было против него никакого оружия.

Кэтрин попыталась заново собрать букет. Дельфиниум, георгины, васильки, душистый горошек, гипсофилы. Она была приложением к этому старому уютному особняку, увитому плющом, к своим многочисленным детям, к прислуге, которая подыгрывала мужу. А между тем он расписывал в своих статьях и речах, как весело они проводят Рождество за огромным семейным столом. Она заправляла для него устрицами рулет из баранины, старалась делать куриный бульон с луком именно такого вкуса, как любил он, старательно лепила тефтели из куриного мяса, а у запеченного в тесте голубя ножки укладывала стройнехонько, как тонкие березки на пригорке. В какие только игры она не играла с детьми – и в шарады, и в чехарду. И чем больше она вкладывала всю себя в семью, тем меньше становилось ее самой. Вспомнилось вдруг, как совсем на днях муж сетовал, что она настраивает против него детей, говорит о нем плохо и что она никогда о них не заботилась. Да и вообще – у нее голова не в порядке. Она знала, что поглупела за эти годы. Надорвала себе спину и сердце. И вот теперь Кэтрин никак не могла сложить букет, и все кружилось вокруг, словно засасывая ее в омут.

Кто-то хлопнул дверью, и в комнату вошла Кэти. Она увидела, как мать стоит одна, с букетом перепутанных цветов. Она выглядела почти безумной, хватая губами воздух, словно задыхаясь. Кэтрин не заметила присутствия дочери, издав, словно из бездонной глубины, страшный стон. И это был не голос женщины – то был голос отчаяния, как будто она уже была глубокой старухой, будто только что ее лишили самого дорогого на свете. И она закричала:

– Как же больно!..

И больше не произнесла ни слова.

Тем вечером Диккенс пришел спать поздно. Какое-то время он просто лежал на спине. Сквозь полусон Кэтрин почувствовала, как он медленно, почти машинально, расстегивает ее ночную сорочку. Она подвинулась к нему и притянула его голову к своей груди. Он вдыхал запах лавандового масла, которым она всегда растирала себя перед сном. Но Кэтрин не почувствовала его слез. А он плакал, вспомнив вдруг слова Дантона[35]: «Революцию не сделать при помощи розовой воды…»

Они неслись прочь из города, под перестук колес и свист паровозного гудка, прокладывая себе путь меж домов и уличной суеты, а потом вдруг влетели в благоухание лугов, бороздили влажную землю, грохоча в сгустившейся темноте туннеля, и вновь выныривали на солнечный свет. Они летели через стога сена, скалы и леса, мимо разных предметов, которые можно было бы ухватить рукой, но они стремительно уплывали прочь. Это был обман, но Диккенс чувствовал и внутри себя весь этот простор. Что до Эллен Тернан, она просто ехала навстречу той жизни, какой она себе ее представляла всегда: радостной и полной впечатлений.

Это путешествие на север Англии состоялось в августе 1857 года. Вся труппа, задействованная в «Застывшей пучине», и сопровождающие их лица заняли несколько вагонов поезда. Миссис Тернан буквально рыдала от смеха, играя с Диккенсом в шарады. Его ответы выкрикивались в окно, передаваясь от одного вагона к другому по цепочке, вызывая бурный взрыв радости, которая оседала на сложенных зонтиках и приставленных в углу тростях. Когда Диккенс не находился с ответом, он словно ветер носился по вагону, притворно рвал на себе волосы, изображая страдание и выкрикивая (подражая картавящему проводнику): «Какой сйожный йебус! Боже мой! Пйоклятый йебус!»

Все эти невинные шутки были приправлены легким флиртом, но что из того? Эллен Тернан просто было приятно его внимание, вполне естественное при ее юности и красоте. И не более. Да и Диккенс мог позволить себе поиграть, подразнить и даже представить себе, что у него роман с этой девушкой, который не мог иметь никакого серьезного продолжения. Ведь все это закончится. Его усмиренное сердце и не требовало большего. За пределами этого ясного солнечного круга веселья ложились темные тени его собственной судьбы: они дрожали и прыгали, словно танцуя во время качки танец английского моряка, когда поезд кренило на поворотах и Диккенс завалился в угол вагона. Ну разве не смешно? Любой крен и удар судьбы всегда можно преодолеть с помощью английского юмора. Все веселились, и никто ни о чем не задумывался. Но между тем мир вокруг незаметно менялся, становясь совсем другим.

Поезд дергался и пыхтел, и великий англичанин снова и снова притворно падал, а попутчики хохотали до слез. Состав свистел и грохотал все громче, неумолимо двигаясь дальше, пока путь его не преградило облако пепла, и все вокруг вдруг стало черным. За окном вырос причудливый обугленный лес, отторгая от себя любое присутствие человека или приговаривая его к выживанию в этих ужасных условиях.

Черный кудрявый дым вился вокруг разрушенных крыш и выбитых окон, и можно было даже заглянуть в убогие комнатенки, где притаились нужда и болезнь в самых отвратительных проявлениях и всюду чувствовалось присутствие смерти. Диккенс отвел взгляд от окна, пытаясь забыть тот разговор с Уилки. В порыве искренности его друг сказал тогда, что он, Диккенс, и живет, и играет, пряча в одном своем кармане маленького мертвого отца, а в другом – крошечную мертвую дочь, не в состоянии избавиться от памяти о них.

– Мы никогда так не опаздывали, – нетерпеливо повторяла миссис Тернан, поторапливая Эллен с сестрами, чтобы они наконец покинули поезд. Прошло два дня, и вот уже они стоят на платформе Манчестерского вокзала, среди шума и паровозного дыма.

– Я не знаю, как мы теперь найдем остальных.

Они начали пробираться вперед сквозь толпу. Эллен долго переодевалась, готовясь к выходу, и всех ужасно задержала. Это стоило ей нервов, уговоров подождать еще немного и даже минутных слез. Но зато теперь она ликовала, гордо шествуя по платформе, окутанной сизой дымкой паровозных выхлопов. Смешиваясь с ними, воздух играл причудливыми зеленовато-желтыми переливами. Он был сладок на вкус и влажен. Слышались лязг тормозов, свистки, и платформу слегка потряхивало.

Ни один из предметов туалета не принадлежал Эллен, но зато, войдя этим утром в вестибюль «Большого западного отеля», она будет ловить восхищенные взгляды и почувствует, что это платье из мраморного шелка на кринолине (платье ей одолжила Фанни), это платье с пышной линией плеч, с изящной кружевной оторочкой, и эта длинная мантилья цвета бургунди (прежде ее носила мать), ниспадавшая с ее плеч, – что все это всегда принадлежало только ей одной.

Этот роскошный наряд абсолютно вписывался в ее собственную жизнь, создавая баланс между ее душой и окружающим миром. Эллен чувствовала, как все на нее смотрят. Но ведь она выросла на сцене, и такое внимание ничуть ее не смущало. Она шла по платформе, улыбаясь, гордая собой и просто счастливая. Вдруг внимание ее привлек бородатый мужчина на соседней платформе. Этот человек вынырнул из толпы и смотрел на нее, тоже улыбаясь, пока их взгляды наконец не встретились. Мистер Диккенс! И тут шум заложил уши, платформа опять затряслась под ногами: мимо, притормаживая, проехал паровоз, и его колесные поршни-шатуны заработали все медленнее и медленнее. Из окна паровоза высунулся машинист с таким чумазым лицом, что белки его глаз сияли, как фонарики. Вся эта огромная движущаяся машина отсекла Диккенса от Эллен, а между тем мужчина грузного телосложения наклонился к Диккенсу и прокричал ему прямо в ухо:

– Истории известно, насколько губительна для женщины любовь к нарядам.

– Возможно, что насилие и есть самая долговечная из всех философий, – сказал Диккенс. – Но, друг мой мамонт, не в моих правилах указывать людям, как им жить.

Диккенс стоял, окруженный небольшой группой встречающих – все собирались отправиться на празднество в честь открытия выставки «Сокровища Великобритании», которая должна была стать величайшим событием в истории королевства. Устроители предполагали разместить такое огромное количество экспонатов, что специально под выставку были возведены здание в «Олд Траффорде», а также железнодорожная станция, чтобы обслуживать многочисленных гостей.

– Я взалкал яркости, – проговорил с улыбкой Диккенс, склоняясь в низком поклоне, когда мать и дочери Тернан присоединились к ним. – Кругоˆм поезда и черный чугун, и жизнь поблекла без яркости. – Он взял Эллен за руку и произнес: – На мгновение я подумал, что к нам идет сама императрица Евгения.

Ловко придумал – ведь Эллен призналась ему как-то, что во всем старается подражать женщинам из королевского дома Франции.

Был ли тому причиной кринолиновый корсет из широких обручей (его жена носила несколько подъюбников, чтобы добиться пышности платья) или все же дело было в юности Эллен, а может быть, подумалось ему, в ее удивительном характере, – но девушка двигалась легко как птица, и этот наряд так подчеркивал ее тонкий стан. Вдруг ему пришла на ум история о том, как некая дама точно в таком же корсете задела юбкой свечу и сгорела заживо, воспламенившись, словно стог сена. Но сейчас этой свечой была Эллен, и горел он – Диккенс! Спохватившись, что слишком долго любуется юной особой, писатель выпустил руку Эллен из своей, комично отпрыгнув назад, словно взъерошенный грач. После этого он поспешил исправить ситуацию:

– Миссис Тернан! У нас с вами столько прекрасных впечатлений впереди!

Потом он перекинулся парой фраз с Марией, отпустил пару комплиментов Фанни, и тут Эллен не выдержала и перебила его:

– Мистер Диккенс, так вам нравится моя мантилья? Это гранатовый цвет.

– Красный, – не выдержал и вмешался Форстер. – Темно-красный, а не гранатовый.

– Красный? Я слышала, что в Индии красный – это цвет невест, – произнесла Эллен Тернан, кокетливо намотав на пальчик свой белокурый локон. При этом она даже не повернулась в сторону Форстера, а смотрела прямо в глаза Диккенсу, и глаза ее смеялись. – Достоинства красного неоспоримы.

Потом они отправились на выставку. Диккенс был поражен причудливым симбиозом суперсовременной железнодорожной станции и самой выставки, скорее напоминавшей пещеру Али-Бабы с ее сокровищами. Все это действо с огромным скоплением людей, всеобщее возбуждение действовали на Диккенса сильнее, чем бесчисленные картины старых мастеров с вкраплением работ новых знаменитостей. Шестнадцать тысяч гениальных полотен, вывешенных в ряд, ярус за ярусом, и так – в каждом зале.

Форстер, слегка ошалевший от такого изобилия прекрасного, сказал, что отправляется в буфет за порцией вареной говядины и кружкой горького пива. Они как раз остановились возле картины старинного мастера, изображавшей Леду и Лебедя. Это полотно, как и другие работы чувственного содержания, было вывешено на самом верхнем ярусе.

– Говорят, будто это копия с утерянной работы Микеланджело, – произнес Уилки, передавая Эллен театральный бинокль, которым он специально запасся, чтобы получше разглядеть верхние экспонаты.

– Никогда не понимала этого мифа, – заметила миссис Тернан. – Дурное, преподнесенное как благодать.

За их спинами проехал безногий парень в лохмотьях, усаженный в обрезанную бочку на колесах, которую он приводил в движение сам, отталкиваясь от пола грубо перебинтованными ладонями. Он, вместе с этой бочкой, был так похож на русский самовар, что показался Диккенсу самым интересным экспонатом.

– Тут все дело в гармонии, подверженной смятению, – сказал Форстер, привыкший обо всем высказывать собственное мнение. Удивленно приподняв брови, Уилки молча прошествовал в следующий зал.

– Да, и во всем этом больше смятения, чем гармонии, – продолжил Форстер. – После этого злодеяния, совершенного Зевсом, Леда родила, или снесла – как вам будет угодно – два яйца, из которых вылупились два младенца. Первый ребенок вырос и стал Еленой Троянской, а про второго не помню. В любом случае, разразилась война, гибли люди и так далее. Вот к чему приводит смятение.

С этими словами Форстер отправился в буфет.

Человек-самовар смачно чихнул, прямо на Марию Тернан. Даже не извинившись, парень развернул бочку и укатил прочь. Миссис Тернан, Мария и Фанни поспешно ретировались в дальний угол зала.

Через театральный бинокль Эллен Тернан смогла наконец разглядеть двух вылупившихся младенцев. Затем она подняла взгляд на Лебедя, блаженствующего в объятиях молодой нагой женщины. И тут она подумала, что Форстер не прав. Лейтмотив картины – и дети, и этот лебедь, и весь мир вокруг – держался на преклонении перед этой обнаженной красавицей. Эллен Тернан зарделась стыдливым румянцем, что не ускользнуло от внимания Диккенса, когда она передавала ему бинокль.

– Какие чудесные дети, – сказала Эллен Тернан.

Шумная толпа вокруг словно отсекла Эллен и Диккенса от людей, оставив их вдвоем. Писатель смотрел на картину через бинокль, думая о чем-то своем. Он даже не заметил, что опять цокает языком – старая дурная привычка.

– Сейчас бы ей исполнилось семь лет, – произнес он наконец.

– Кому? – не поняла Эллен Тернан.

Диккенс опустил бинокль и обескураженно посмотрел на девушку.

– Ах, простите. Я имел в виду свою дочь Дору. Она родилась совершенно здоровенькой. Маленькая, как цыпленок. Так и хотелось смахнуть с ее макушки остатки скорлупы.

– Я даже не знала, что у вас есть дочь Дора.

Он не разговаривал про нее ни с кем, даже с Кэтрин. И никогда не смог бы говорить о Доре с обычной для него легкостью. У него не было никаких оправданий для себя, почему она умерла. Но сегодня, пусть скупо, пусть с застывшим лицом, он смог рассказать про Дору, про то, как бросил ее больную в тот роковой день и отправился читать речь во Всеобщем театральном фонде.

– В каждой жизни есть всего несколько мгновений… – начал было он, но вдруг умолк. Слова для него имели свою мелодику и были сродни представлению. Но сейчас это не было ни тем, ни другим.

– Мгновения радости и удивления. Кто-то связывает это с красотой, кто-то – с Богом…

Он сухо сглотнул. Вот сейчас он говорит о Доре, а оказалось, что совсем о другом.

– Все подобные мгновения связаны с этим. А потом, уже достигнув определенного возраста, мисс Тернан, вдруг начинаешь понимать, что вот это самое мгновение или, если очень повезет, горстка таких мгновений и составляет твою жизнь. И это всё. И больше ничего, кроме них. Но мы продолжаем упорствовать, решив, что минуты нашей жизни будут иметь ценность, только если заставить их длиться до бесконечности. А ведь жить стоит только ради этих мгновений, но мы за чем-то гонимся, думаем о будущем, бросаем в землю якоря, все время суетимся и пропускаем эти самые мгновения, так и не узнав их. И оставляем дома больного ребенка, чтобы выступить с речью.

Он умолк, приложив к глазам бинокль, а потом убрав его. Но он смотрел не на Эллен Тернан, а куда-то вверх, на стену.

– Дело в том, что… – произнес он, но не нашелся, как продолжить.

Зато Эллен Тернан нашлась и сказала то, что никто и никогда ему не говорил прежде. Как будто она услышала все, что было за его словами. И это прозвучало как отпущение грехов.

– Вы ни в чем не виноваты, – прошептала Эллен Тернан.

Глава 9

Сэр Джон сидел у окна, наблюдая, как на Деруэнт надвигается грозовой фронт. Дверь со скрипом распахнулась – обычное дело, когда во время непогоды хлипкий губернаторский дом начинал ходить ходуном, и в одном крыле заклинивало створки, а в другом, наоборот, они распахивались настежь. Но сэр Джон все равно оглянулся. В комнату вошла леди Джейн. Когда-то он находил взгляд ее светло-голубых глаз обворожительным, но это продолжалось совсем недолго, потому что они всегда выражали что-то странное и непонятное.

– Ты мне заплатишь за это, – заявил сэр Джон.

– Что?

– Как что? – вспылил он, наконец-то вспомнив, что пытался вытащить из памяти вот уже несколько минут подряд. – Мне так сказал Монтегю, вот что. «Ты мне заплатишь за это».

Когда-то сэр Джон гордился своей способностью ничего не забывать и все удерживать в уме. А теперь он с трудом вспоминал какой-нибудь пустяк, сказанный буквально секунду назад. Но, что еще более странно, многие важные дела, которые прежде он легко раскладывал по полочкам, теперь словно испарялись у него из головы. Он пытался перечитать собственные доклады или распоряжения, а буквы не складывались в слова. Но больше всего его беспокоило то, что и его собственная жена превращалась в расплывчатое пятно, в совершенно чужого для него человека.

– И когда же он вам такое сказал? – Голос леди Джейн вернул его в реальность.

– Когда я отказался выделить землю для его племянника, вот когда. И когда зять Педдера не получил от меня контракт по верфи, он тоже сказал нечто подобное.

– Да сколько лет прошло уже, – начала было леди Джейн, но сэр Джон, расстроенный, махнул рукой, давая понять, что разговор бесполезен.

– И теперь наши враги празднуют победу, – вздохнул он. – Просто уму непостижимо.

За окном разразилась настоящая буря. В этой круговерти ушло ко дну несколько пришвартованных малых кораблей, ветром с домов сдирало крыши и вырывало деревья с корнем. Подводы и телеги раскидывало в разные стороны, словно детские игрушки. Погиб замечательный гнедой жеребец мистера Лорда: из лесопилки, что неподалеку от конюшни, унесло шест, который вонзился прямо в брюхо несчастному животному. Словно вторя буре, в голове сэра Джона вся его черная меланхолия, все его надежды, воспоминания и желания закрутились в вихре, сокрушая все его представления о себе как о хорошем, порядочном человеке, способном вершить большие дела. Эта битва, происходившая в его душе, сопровождалась странным головокружением, а потом сэр Джон схватил со стола какие-то документы и потряс ими перед носом леди Джейн.

– Как это могло случиться? – спросил он, и на мгновение его голос прозвучал как рык раненого животного. – Вот, – уже тихо сказал он, перелистывая бумаги, а потом швырнул их на пол, словно они обжигали пальцы. – Это пришло сегодня утром, за подписью самого колониального секретаря. – Его всего трясло, он буквально клокотал от ярости. – Меня отзывают обратно в Лондон.

Наконец выговорившись, сэр Джон вдруг сразу как-то обмяк. Леди Джейн посмотрела на него взглядом, в котором читались и шок, и презрение. «Какой позор на весь свет, – подумал он. – Но в чем же я виноват?»

Он вспомнил, с какой помпой их принимали в Хобарте, вспомнил все эти хвалебные, льстивые речи и всеобщую радость, что наконец приехал человек, который освободит их от тирана. Но каким-то шестым чувством сэр Джон понимал, что его провал как раз и был связан с тем, что ему не удалось насадить тиранию.

– Но почему? – ледяным голосом поинтересовалась леди Джейн.

Просто невероятно, подумал сэр Джон. Как там сказал пьяненький Крозье? «Ты отправился открывать новые земли, потому что потерялся в этой жизни».

– Да потому… Думаю, им удалось убедить колониального секретаря в том, что я некомпетентен, что я беру взятки и что…

– А на самом деле почему?

– На самом деле? Думаю, потому, что я как раз не брал взяток. Ну и дурак, что не брал.

– Пока ты не согласился на эту должность на этом Богом забытом острове, – леди Джейн вдруг впала в тихую ярость, – у нас вообще не было врагов. Мы были украшением двора, и нами никто не бросался и не приносил нас в жертву.

Но правдой было то, что ему не нужна была эта должность изначально и он получил ее благодаря хлопотам жены. Да и вся его жизнь после женитьбы определялась только ее стараниями. Именно леди Джейн восполнила один его большой недостаток – полное отсутствие амбиций. Так за что же теперь винить его? За то, что он полностью подчинился ее воле? Однажды он случайно услышал, как Монтегю назвал его «слабохарактерным». Разве не тот же самый смысл был заложен в сопроводительном письме колониального секретаря, где говорилось о «неправомерном наделении властными полномочиями посторонних лиц»?

Сэр Джон пребывал в смятении. Можно ли назвать человека слабым, если он спокойно принимает все, что ни преподнесет ему судьба – страдания, голод среди полярных льдов, или если он старается угодить другому человеку, в данном случае своей жене, и все делает так, как хочется ей? Так слабость это или все же мудрость?

– Просто во все это надо поверить, – сказал тогда Монтегю, указывая худой рукой на простиравшуюся перед ними столицу Земли Ван-Димена с ее домами-развалюхами, над которыми нависала огромная стена густых лесов и гор без названий, со всеми их мелкими речушками, даже не обозначенными на картах.

Но поверить во что? В эту непонятную доисторическую землю с ее флорой, окрашенной в буйные, вульгарные цвета? С ее зловещими бесконечными лесами и причудливыми животными, затерявшимися тут со времен Адама?

А может, Монтегю имел в виду живущих тут людей – всех этих варваров, прислуживающих ему за столом, ведущих хозяйство, работающих у него клерками и приставами, поварами и цирюльниками? Ведь они были те же каторжане – о, какая гротескная пародия, убогая пантомима, какой плевок в лицо всему аристократическому! Это просто смешно – с их помощью пытаться воссоздать тут английский образ жизни. Но он-то видел, кем оставались они на самом деле – все такими же дикарями. Говорят, там, в своих трущобах, они вели прежний образ жизни: наряжались в шкуры кенгуру, чтили законы племени, ютились в хижинах из древесной коры, охотились на местных животных и готовили из них пищу. Нет уж, довольно с него веры в этих людей, горько подумал сэр Джон. Он слишком им верил, и вот теперь расплачивается за это.

Леди Джейн направилась было к двери, но вдруг замерла, словно вспомнив что-то важное.

– И все эта чернокожая девчонка, – сказала она, повернувшись к мужу.

Такой поворот разговора не сулил ничего хорошего. Когда леди Джейн была расположена к маленькой аборигенке, то звала ее Матинной, а когда сердилась – чернокожей девчонкой. А сердилась леди Джейн все чаще и чаще.

– Как я погляжу, и вы махнули на нее рукой.

Сэр Джон задумчиво промолчал.

– В прошлом году на «Эребусе». Словно в ее организм проникли какие-то странные испарения, – размышляла вслух леди Джейн. – И они очень дурно повлияли на нее.

Сэр Джон весь внутренне напрягся.

– Будто она подхватила эту истерию как болезнь, вы не находите?

Мужчина не знал, что сказать на это.

– Вместо того чтобы быстро пойти на поправку, как это бывает с белыми детьми, ей становилось все хуже и хуже.

С того дня прошли недели, а потом месяцы, и сэр Джон заметил, что девочка избегает общества Франклинов, и если они случайно сталкивались, Матинна уже боялась всего, стараясь быть покладистой. Она перестала быть ребенком в их доме, превратившись в домашнюю зверушку.

– И потом, она все время молчит, – заметила леди Джейн.

Он знал, что это правда. Матинна давно никому не навязывалась, не хватала за ноги, не подкрадывалась сзади, чтобы дернуть леди Джейн за платье. Он знал, что все попытки упорядочить ее жизнь и чему-то еще научить натыкались на угрюмый отказ. И еще он знал, что она панически боится его.

– Да она дикая, – продолжила леди Джейн. – Кидается на прислугу, как какое-то животное. Лупит их, кричит, царапается. Она даже укусила одну из наших служанок – миссис Уик. Ей говорят – приведи себя в порядок, а она живет как распустёха и все больше замыкается в себе. Будто какая-то зараза проникла ей в душу.

И тут они оба подумали об одном и том же: нынешнее поведение Матинны и было публичным свидетельством их самой большой неудачи на Земле Ван-Димена. Ибо чернокожий ребенок никогда не вырастет белым человеком.

– Сплошное разочарование, – сказала леди Джейн.

– Просто ума не приложу, – вздохнул сэр Джон.

– Хотела бы я знать, как она будет жить с нами в Лондоне? – С этими словами она повернулась и вышла из комнаты.

Сэр Джон снова приблизился к окну. Воздух был подернут серой дымкой, шел дождь. Какой-то бродяга, скинув пальто, поднял его над головой тщедушного старика, и оба поспешили вдаль по улице. Как же завидовал сэр Джон этому доброму бродяге и его нищей жизни. В огромном мире, где было столько любви, да и многого другого, он, сэр Джон, чувствовал себя совершенно покинутым.

Слуга принес кофе.

– Потом.

Он тяготился всей этой историей своего губернаторства на Земле Ван-Димена, где обладал такими высокими полномочиями – совершенно, как он считал, незаслуженными. Учитывая к тому же, что в нем уже не было прежнего рвения. Все это было невыносимо и абсурдно, наконец, и даже непонятно – как были ему незнакомы многие из человеческих проявлений. В распоряжении сэра Джона был целый полк в составе шестисот солдат. Половина из них были пьяницы, и многим просто не нравилась их работа. И все эти в общем-то ненадежные вояки держали под пятой десятки тысяч каторжан. Да что там говорить – эти каторжане и сами были готовы оказаться втоптанными в грязь. Нелепо и невообразимо! Впрочем, как и все прочее в этом мире. Но бессловесная покорность всех этих людей была отражением его собственной натуры – ведь большую часть своей жизни сэр Джон прожил под диктовку чужих желаний и амбиций.

Вошел адъютант, чтобы напомнить о…

– Потом.

Сэр Джон сидел, не зажигая свечей, в полутемном кабинете, на кушетке с продавленным сиденьем, проклиная и всех вандименцев, а еще свою жену, Монтегю и Матинну. Да, и больше всех – Матинну. Он презирал их всех, ненавидел их и хотел убраться от них куда подальше. Унестись бы сейчас туда, где снег и холод, в теплую мужскую компанию, и забыть обо всем. Он сидел так долго, совершенно один, в полной тишине. И по мере того как угасал свет за окном и наступала ночь, мало-помалу к нему начало приходить осознание, кто был в ответе за все, что случилось с ним.

– Дикарка, – процедил он сквозь зубы.

«У кого из нас нет врагов?» – подумал он. Враги всегда есть, это уж точно. Нужно, нужно было подарить им и контракты, и землю, и многое другое в придачу. Тут он совершил ошибку. Но в любом случае у противников был против него совсем другой козырь.

И это было Матинна. Да, именно она столкнула его в пропасть. Да как же он сразу не догадался? Видно, сам дьявол поджидал, чтобы улучить момент и уничтожить его. Он искушал его через Матинну, когда сэр Джон попал под ее чары, а потом она бросила на него тень позора. Да, именно Матинна посеяла столько слухов своими выходками, именно она подыграла врагу, в результате чего разразился этот скандал. И вот чем все это закончилось. Удар, конечно, нанес Монтегю, но именно Матинна своим колдовством направляла руку врага.

Странным было то, что сэр Джон не ужаснулся чудовищности этих мыслей, а продолжал тихо сидеть на своей продавленной кушетке. Между тем буря утихла, дождь то накрапывал, то прекращался совсем. С реки доносилось эхом, как фыркали киты, выбрасывая фонтаны воды, как кричали матросы китобойного судна, а это значило, что гарпунщики приготовились к забою.

Пятью годами позднее сэр Джон будет вспоминать этот вечер, эти минуты – как наполненные счастливым покоем. Он будет лежать в каюте капитана Крозье на скованном холодом «Эребусе», с ужасом прислушиваясь, как трещит деревянная обшивка под страшным напором ледяных глыб. Корабль будет болтать из стороны в сторону, и сэр Джон будет зажат в своей перекошенной лежанке, не в силах пошевелиться, слушая, как стонут об одном и том же и дерево, и лед, и ветер – о фатальной неизбежности. Густой влажный туман, пропитанный черным смрадом гангрены, будет распространяться из его кабины по всему судну.

Лежа на том же топчане, куда однажды принесли Матинну в ее красном платье, а он стоял над ней и любовался, великий полярный исследователь стащит с себя одеяло и снимет бинты, чтобы при свете лампы, заправленной китовым жиром, с ужасом и одновременно любопытством взглянуть на смердящий обрубок – на то, что когда-то было сэром Джоном Франклином.

Когда начнется агония, ему привидится, как он ловит птиц вместе с маленькой темнокожей девочкой, которая продолжает дразнить его своим смехом: и тогда он вдруг почувствует, как вдыхает все эти волшебные ароматы, совершенно точно вспомнив, что именно так пахнет после дождя воздух в Эдемском саду. И перед его мысленным взором вихрем пронесутся самые прекрасные видения: и киты, и попугаи-какаду, и дети, а потом он вдруг увидит каюту, ставшую ему тюрьмой, и койку, на которой он умирает, – он узнает смятое красное платье и лицо страдающего кенгуру… И его опять накроет ужас. Всей кожей он ощутит ползучий холод, который проникает глубоко в самую душу, и уже микроскопические льдинки начнут плести паутину в его легких.

«Зюйд-ост, – начал он свое заклинание, словно это могло помочь, указав, как стрелка компаса, путь к избавлению, – зюйд-зюйд-вест, зюйд-вест-тень…» А потом он изверг стон, преисполненный бесконечного ужаса, – и этот звук разросся, разбившись на тысячи осколков в кромешной тьме, а потом все стихло. Когда, приложив к своему изъеденному болезнью лицу смоченный камфорой носовой платок, в каюту влетел капитан Крозье, самый великий полярный исследователь и его современник был уже мертв.

Этим вечером сэр Джон был даже рад гостям. Среди них был и Эдвард Керр, представитель компании инвесторов «Зеˆмли Ван-Димена», скупившей одну четвертую часть острова на северо-западе. Эдвард Керр приехал верхом на ретивой чалой лошадке, и во всем его облике чувствовались мужской напор и сила духа, которыми такой невезучий и несобранный сэр Джон не мог не восхищаться. Он не стал распространяться о том, что уже почти не губернатор – эту новость все и так узнают из местных газет. Матинну, которая совершенно распустилась и ходила грязнулей, за стол не пускали, но кто-то из гостей видел, как она болтается вниз головой на дереве.

Когда гость упомянул о Матинне, леди Джейн сразу напряглась, потому что ей было это неприятно. Сухо поджав губы, она сказала:

– И все же я считаю, что надо делать все возможное, чтобы эта раса не исчезла. Кому как не нам подавать пример?

– Но, леди Джейн, вам должно быть известно, – начал другой гость, – что многих аборигенов брали детьми и воспитывали в христианском духе, и именно из них вырастали самые жестокие повстанцы. Да возьмите хотя бы Черного Тома. Он все равно перебежал к своим, так и оставшись безжалостным варваром.

Этим «другим гостем» был сам главный прокурор Тулле, которого сэр Джон все время называл именем своего старого друга – вот вам, пожалуйста, лишний повод нажить себе еще одного врага.

– Извините, что втягиваю вас в этот разговор, леди Джейн, – произнес Тулле, – но на эту тему я много спорил с предшественником вашего мужа губернатором Артуром. Власть обязана защищать заключенных, если их исправительные работы проходят там, где могут атаковать туземцы.

– И что же вы посоветовали прежнему губернатору, мистер Тулле? – поинтересовалась леди Джейн.

– Я сказал, что, если нет другого выхода, истребляйте их. Белому человеку не было бы покоя, если бы мы не истребляли черных. В течение нескольких лет мы объявляли награду за каждого убитого туземца. Неплохие деньги, кстати. По несколько фунтов за голову.

– Лично моим главным делом в те героические годы было убивать и убивать, – благодушно и не без доли веселости произнес Керр, подвинув к себе консоме из вомбата. Услышав такое, леди Джейн встала из-за стола. Мило улыбнувшись, она попросила ее извинить, но ей пора на покой – день был тяжелый. Керр был из числа людей, которые умеют оживить сухой официальный прием искусством рассказчика – впрочем, не считаясь с чужими эмоциями. Он встал, чтобы поцеловать ручку хозяйке, что получилось у него довольно лихо, и спокойно продолжил начатый разговор.

– А все почему? – сказал он, указав ложкой на губернатора, словно нацелив на него пистолет. – А все потому, что я был уверен: мои действия полностью совпадают с законами природы, законами Бога и законами моей державы.

Этот мягкий спокойный голос, хорошие манеры не без некоторой доли мальчишества, – весь его светловолосый облик самоотверженного джентльмена каким-то невероятным образом прекрасно сочетался с жестокостью повествования и даже околдовывал слушателя.

– Вот у меня на крыше дома были насажены три отрубленные головы, и, скажу я вам, это охладило пыл их выживших товарищей. Лучше жить и помнить, как ты можешь кончить, – а наглядный пример всегда перед глазами.

Франклин понимал, что этот Керр – человек особенный. Возможно, не проживи он сам столько лет на этом острове, он не понял бы Керра. Но сегодня возникла абсолютная ясность, что этот человек прав.

Керр говорил с такой удивительной прямотой, и в его словах чувствовалась ужасная, но притягательная правда, в которой перемешались и свобода, и желания, а еще приятие насилия – того самого насилия, из которого – страшно признаться – каким-то невероятным образом состоял и сам он, сэр Джон. И это насилие, как он вынужден был констатировать, лежало в корне того, что произошло между ним и Матинной. Но беда не в том, что это было насилие, а в том, что ему недостало мужества довести все до логического конца – так, как это умел проделывать Керр. Сэр Джон завидовал Керру – тому, как спокойно воспринимал он свою непростую судьбу. Он и сам хотел бы стать вот таким же безмятежным и уверенным в себе человеком. На минуту отвлекшись от этого странного героя Черной войны, сэр Джон задумался о собственном будущем. Его манила «белоснежная пустыня забвения», как сказал когда-то Крозье.

– Ведь мы – слуги Господа, носители научного подхода и справедливости, – продолжил между тем Керр. – А если есть три головы, надетые на колья, то в том нет никакого противоречия. Знаете, что сказал молодой ученый-натуралист Дарвин, который сидел вот тут, в этой самой губернаторской гостиной несколько лет назад? Он сказал: «Очень хорошо, что Земля Ван-Димена была очищена от коренного населения». Вы думаете, свобода дается легко? Возможно, вы даже полагаете, что можно было бы обойтись и без отрубленных голов?

Керр улыбнулся. Взгляд его серых слюдянистых глаз не выражал ничего, но в то же время было очевидно, что этот человек ни разу не ужаснулся самому себе. Он был в себе уверен. От этой мысли у сэра Джона пробежал холодок по спине.

Все эти пространные рассуждения Керра были по ту сторону добра и зла. Но как же христианская любовь? Любопытство изыскателя? Ведь потому они и удочерили Матинну. Неужели такие добродетели не будут вознаграждены?

– Не думаю, – сказал Керр. Казалось, этот удивительный человек умеет читать чужие мысли.

Сэр Джон улыбнулся. Он давно чувствовал, что остров сам заставляет людей быть такими беспощадными и безжалостными. Эта дикая земля и ее воды словно заманивали душу куда-то за пределы человеческого, требуя чего-то своего. Сегодня было даже приятно поразмышлять об этом. Какое огромное счастье – почувствовать себя душой, не принявшей никакой веры и никаких правил. Ощутить в себе величие пусть маленького, но бога – ведь это качество присутствовало и в Робинсоне, и в свободных поселенцах, превратившихся в настоящих феодалов, и в забойщиках китов и тюленей – у каждого из них был свой гарем из чернокожих женщин.

– Люди приезжают сюда, чтобы достичь чего-то, понимаете? – сказал Керр.

О да, как же сэр Джон понимал его, он словно увидел все и понял впервые – но только было слишком поздно. Боги создавались этими сорвиголовами и насильниками по их собственному подобию, а не наоборот. И символы веры у них были тоже другие.

– И никто не хочет зарываться в эти прекрасные джунгли, и никто не обольщается на предмет того, что можно окультурить этих туземцев. Они рождались и жили в этих лесах из поколения в поколение, – сказал Керр, отбив ложкой по столу несколько тактов военного марша. – Вы же прекрасно все понимаете.

Да, теперь сэр Джон все прекрасно понимал. Он редко в жизни был в чем-то уверен, но сейчас не сомневался, что и леди Джейн поймет тоже.

Сэр Джон покинул свой пост с честью, чем заслужил огромное уважение, которого не знавал даже в годы губернаторства. В нем не было ни гнева, ни обиды, ни чувства пристыженности, и тут все сразу заговорили о происках последователей Артура. Но Франклин приветствовал такую перемену в судьбе и своим уходом преподнес гораздо больший урок, чем если бы остался в должности.

Все вокруг с восхищением пересказывали, что наконец-то сэр Джон не пошел на поводу у жены, объявив, что Матинна не поедет с ними в Англию. В пользу такого решения он выдвинул четкие медицинские доводы: как показала практика, организм туземцев не способен приспособиться к другому климату, поэтому и спорить тут не о чем. Девочка получила хороший старт в жизни, и у нее будет прекрасное будущее. Сэр Джон не стал никого спрашивать – он собственной рукой издал указ, чтобы Матинну отвезли в приют Святого Иоанна. От леди Джейн он не желал слушать никаких пререканий, сказав только, что выбрал самое уважаемое заведение из всех когда-либо построенных на острове. Матинна сможет продолжить там свое образование, и все останутся счастливы. Когда леди Джейн заметила, что они не довели до конца эксперимент, сэр Джон пресек этот разговор в корне.

– Все эти домыслы были ненаучными с самого начала, – заявил он тоном, не допускающим возражений, и сразу стало ясно, что он хочет этим сказать. Что это было чистым безумием. Леди Джейн попросила дать ей хотя бы возможность морально подготовить девочку и объяснить ей, что все будет хорошо, но было слишком поздно. Матинну увезли еще прошлым утром – безо всяких объяснений и уговоров. Разве что сэр Джон приказал сытно покормить девочку на дорогу ее любимыми тостами с сыром. То ли он хотел успокоить ее подобным образом, чтобы она не боялась, то ли это было как-то связано с чувством вины перед Матинной – сэр Джон и сам не мог объяснить себе почему. Он считал, что так надо. Он и не думал ностальгировать.

Сэр Джон подошел к камину, в котором пылали поленья. Хотелось согреться. Вошел адъютант с докладом о завтрашних посетителях – у каждого было к нему дело. Сэр Джон на что-то согласно кивал, а на что-то говорил нет, хотя весь уже был в мечтах о том времени, когда сможет вернуться на полюс, на снежные просторы, где нет ни политики, ни научного прогресса, ничего. Смятение может настигнуть и там, но оно быстро проходит. Среди безбрежной белой пустоты требуется принятие самых простых и быстрых решений, а также совершение мужественных поступков. И чтобы там ни говорилось про великие географические открытия, про борьбу со стихией, по сути, этот мир, куда он стремился, принадлежал потерянным большим детям, чьи жизненные неудачи, приведшие их сюда, в итоге превращали их в триумфаторов.

При мысли, что наконец он сможет убежать от всей этой взрослой суеты, где одиночество примет его и убаюкает, где будет покойно, как в материнской утробе, что он вернется в этот край забвения и благодаря неисповедимой алхимии, из которой варится самосознание нации, неизбежно войдет в ее историю как великая личность, – Диккенс тихо улыбнулся и попросил еще вина. Пригубливая его, он никак не мог унять дрожь в руке.

На остров пришла зима, и снегом плотно укрыло горы. И пока взрослый мужчина мечтал о том, чтобы снова стать ребенком, подпрыгивающие на ухабах сани уносили прочь маленькую, съежившуюся от холода девочку, лишенную остатков детства. Матинна старательно куталась в шкуру кенгуру, чтобы слякоть из-под полозьев не попадала ей в лицо и чтобы хоть как-то спрятаться от нахлынувшего на нее одиночества, что было подобно смерти. Она знала о своей дальнейшей судьбе только то, что ей сказали: теперь она будет больше общаться с другими детьми и несколько дней поживет в школе-пансионе, поэтому ничего с собой брать не надо – никакой одежды и никаких домашних животных. Все это казалось странным, но многое в жизни Матинны было странным и непонятным.

Девочка откинулась назад, натянув на себя меховую шкуру, и закрыла глаза, потому что от езды у нее уже болели все косточки. Она пыталась уговаривать себя, что ей тепло и ничего страшного не происходит. Дети легко умеют самообманываться, да к тому же в животе было тепло и сытно от тостов с сыром, и Матинна наконец заснула. И снилось ей, как она бежит босиком по траве валлаби.

Когда она проснулась, лошадь натужно тащила сани вверх по крутой грязной дороге, в конце которой, словно огромная стрела, воткнутая в землю по самый наконечник, маячил приют Святого Иоанна. Ощущение мрачности и заброшенности усугублялось еще тем, что вокруг были сплошной густой лес да холодные заснеженные горы. В центре приюта находилась саманная церковь с острым шпилем на крыше, по обе стороны которой, словно два оторванных птичьих крыла, располагались два отдельных корпуса – для мальчиков и для девочек.

Большая часть маленьких постояльцев не являлись сиротами – то были либо незаконнорожденные дети, либо дети нерадивых родителей. Но дело было даже не в этом. Приют Святого Иоанна создавался не столько для тех, у кого не было социального статуса, сколько для самых беззащитных – беспризорников, болтающихся по улицам Хобарта, перенимающих повадки взрослых, разбойничая и подворовывая и раздражая этим местные власти. Поэтому их отлавливали, привозили сюда и запирали на замок.

Каждое утро начиналось с церковной службы. Даже скамьи были расставлены так, чтобы не допустить никакого морального падения для детей. Мальчики не могли видеть девочек, и наоборот. Каторжане и прочие нежелательные элементы были также отгорожены от благочестивых свободных поселенцев, приходивших сюда из близлежащего анклава нуворишей, который прозвали Новым городом. Возле скамей свободных поселенцев были устроены камины, а те, кто считался сиротами, мерзли и не смели даже шевельнуться во время службы. Они воздавали молитвы за сбившихся с пути, потерянных и отчаявшихся, больных и калек, детей без отца и матери, а потом, окоченевшие от холода, возвращались в свои корпуса, где было так же холодно и где их били плетьми.

В тот день, когда привезли Матинну, службу отложили на час, так как ночью умер от тифа еще один ребенок – пятый за этот месяц. На территории приюта стояла непривычная тишина, и даже корпуса перестали источать резкие запахи, напоминающие о творимой в них жестокости. Матинне ничего не объясняли – что это за место, куда ее привезли, и она шла, безразличная ко всему, не зная, какая судьба ей уготована. Ее провели через темный коридор, тянувшийся через все здание, словно тоннель. В конце тоннеля была дверь, которая выходила на открытую веранду. Матинну оставили на веранде и велели подождать.

Отсюда она увидела грязный неприветливый двор. Тут было слякотно, но дети все равно высыпали на улицу – если не согреться, то хотя бы постоять под выглянувшим солнышком. Здесь, в приюте Святого Иоанна, слово «тепло» стало для детей самым главным и недосягаемым. Двое мальчишек, забившихся в солнечный уголок, обернулись, чтобы получше рассмотреть новенькую.

Матинна стояла на веранде, сонно кутаясь в шкуру кенгуру, чувствуя себя совершенно разбитой. И вдруг во двор залетел желто-зеленый какаду и присел на ржавый котел для вытапливания китового сала, приставленный к специальной канавке. Матинна сразу оживилась. Это был не дикий попугай, а прирученный: он смешно перепрыгивал с одной ноги на другую, выкрикивая: «Люблю тебя!», «Давай-давай меня!» Красивый, роскошный попугай, ухоженный и статный.

Матинна улыбнулась, словно наконец повстречала друга. Она спустилась со ступеньки и вытянула руку в сторону, зазывая птицу. Попугай склонил голову набок, посмотрел на нее черным как эбонит глазом, а потом поприветствовал девочку, задорно вскинув разноцветный гребень. Прыг-скок – он заскакал в сторону Матинны, и вдруг упал в грязь, сраженный камнем. Матинна подняла голову и увидела скалящегося мальчишку с рогаткой. Матинна склонилась над попугаем, бьющимся в конвульсиях, потом присела на корточки и быстрым движением свернула ему шею. После этого ее сложило пополам: она отвернулась и ее вырвало сырным месивом прямо в котел.

Вскоре какой-то колченогий старик, прихрамывая и бесконечно ворча, повел ее наверх по сосновым ступенькам в комнату-склад, где хранилась одежда. Тут Матинна в первый раз проявила свой нрав, когда миссис Тренч, женщина с неохватной талией и страдающая одышкой, попыталась снять с нее зеленое ожерелье из ракушек и красное платье – самый ее любимый и прекрасный праздничный наряд. Матинна до крови прокусила руку миссис Тренч. Та послала за директором, но тот появился только через час – по его приказу жгли лес, потому что, как он считал, все миазмы тифа шли именно оттуда.

Директор был рассержен, что его оторвали от важного дела. Это был мужчина в годах, своим сложением и лицом в глубоких оспинах напоминавший старую наковальню. Он хлестнул Матинну прутом от чайного дерева, а когда та не извинилась, отказавшись объяснить свое несносное поведение, хлестнул еще раз. За злостное неповиновение ее отвели в специальную комнату для наказаний и заперли там до следующего утра. В комнате не было ни кровати, ни гамака, ни хотя бы тюфяка, где бы можно было прилечь. Единственным предметом, который обнаружила Матинна, был ночной горшок из необожженной глины: из его трещин на пол выливалось вонючее содержимое. На этом полу Матинна и проспала всю ночь.

На следующее утро миссис Тренч позвала двух работников, и они оттащили девочку за руки в помывочную. Они вдавили ее в пол, хотя та брыкалась и сопротивлялась изо всех сил, а миссис Тренч раздела девочку и осмотрела ее на предмет вшей. После этого она вылила на Матинну ведро холодной воды. И хотя Матинна проиграла эту битву, с ней все же посчитались: миссис Тренч кинула ей обратно ожерелье и красное платье, разрешив носить все это, но под форменной одеждой. Потом с ее головы сбрили черные густые кудри и заставили надеть застиранное синее платье и фартук из набивного ситца. Все это было таких огромных размеров, что туда могло бы вместиться еще несколько таких Матинн в красном платье.

Поскольку все же эта девочка была особенной, директор подарил ей нечто, что доставалось не каждому ребенку, а именно – пару деревянных башмаков, принадлежавших мальчику, умершему накануне. Матинна отшвырнула башмаки прочь. Тогда ее снова побили прутом, и босая она была отправлена в «строгую комнату», чтобы провести еще один день и одну ночь на полу возле треснувшего вонючего горшка.

Целый день директор руководил работами по сжиганию леса, и в воздухе уже носился не сладковатый запах торфяника, а удушающий дым. А вечером заболели еще два ребенка, и их изолировали от остальных детей. Весь персонал, который услышал об этом от миссис Тренч, а также все дети, которые подслушали разговоры персонала, – все-все уже знали, что чернокожие люди обладают особыми «чарами». И страх перед этими «чарами» был даже сильнее едкого дыма, который лез во все щели. Все теперь знали, что эта хмурая темнокожая туземка творит тут свою месть.

На следующий день, отхлестав Матинну в четвертый раз, директор все же смилостивился, отправив ее спать с остальными девочками. Очень скоро он уже точно был уверен, что Матинна является посланником дьявола, зато он, директор, своим мудрым поступком, поместив ее среди остальных, заставил смерть отступить. Действительно, ведь эпидемия сразу прекратилась. Получалось, что спаленный лес оказался бессилен перед тифом и всех спас директор, которого вело само провидение.

В залитой лунным светом комнате, где спали в гамаках девочки, стоял резкий запах мочи, потому что те писались во сне – проступок, за который нельзя бить ребенка, но их все равно били. По ночам в окно влетали сонмы самых причудливых насекомых, которых только мог создать Господь, поселив всех их на этом острове. Тут были и летающие муравьи, и ночные мотыльки размером с маленькую птичку, и, конечно, комары. Днем Матинна отказывалась есть, но по ночам некоторые девочки видели, как молниеносным рывком она хватала мотыльков и поедала их. После этого уже никто не сомневался, что перед ними – дитя Сатаны.

Хотя сэр Джон сказал, что Матинну нежелательно навещать – только лишний стресс и ей труднее будет адаптироваться, через три дня леди Джейн отправилась в приют, чтобы забрать девочку домой. Во-первых, было задето ее самолюбие, во-вторых (правда, уже в меньшей степени) – она переживала за ребенка. Кроме того, она хотела дать понять мужу, что не позволит ему самоуправствовать.

Но была и другая причина, спрятанная настолько глубоко, что леди Джейн буквально испытывала физическое страдание, не смея назвать все своими именами. Она не была истеричкой и не позволяла себе давать волю эмоциям, как это делали женщины слабохарактерные, привыкшие копаться в своих переживаниях. Но здесь, в приюте, ее буквально накрыло волной эмоций, да так, что спирало грудь и она не знала, как себя вести. Директор водил ее по корпусам, устроив для гостьи нечто вроде экскурсии – такова была просьба губернатора. Сэр Джон слишком хорошо знал жену, предвидя, что она его не послушает. Поэтому, как и положено бывалому морскому офицеру, он решил выстроить хитрую линию обороны.

Дети шарахались от леди Джейн, словно дикие зверьки – напуганные, голодные, истосковавшиеся по нормальной человеческой жизни. Единственным существом, довольным жизнью в приюте, был большой рыжий кот, у которого не было недостатка в крысах, даже днем сновавших в темных простенках. Леди Джейн попыталась заговорить с одним мальчиком, но тот молча стоял с отстраненным видом, как будто уже отказался жить на этом свете. Тогда леди Джейн стала спрашивать детей: хорошо ли их кормят и как им тут живется.

Но они словно не слышали ее, и даже, казалось, не понимали, о чем она говорит. Все они выглядели забитыми, глаза их были пустыми. Странно, но дети не перешептывались, не хихикали, и никто никого не дергал за косички. Они были очень слабы, кашляли и чесались, они все были больны – кто паршой, кто дизентерией, и у многих руки были покрыты ознобышами, которые они расчесывали в кровь.

Приюту было всего несколько лет, но здание уже пропиталось зловонием. То был запах запущенности, неприкаянности и еще чего-то – тогда леди Джейн не могла дать этому названия, но позднее в своем дневнике попыталась описать хотя бы примерно: «Запах, свидетельствующий о том, что в этом доме что-то не так…» Этот запах забирался всюду – в спальные комнаты, в полусгнившие гамаки из коричневой холстины в пятнах мочи и крови, он пропитал пол из грубых досок и – маленькое тельце, походившее на кусок кроваво-гнойной плоти и уложенное на убогую лежанку в углу комнаты. Существо это было замотано в коричневую льняную тряпку, обильно смазанную жиром.

– У нее в доме случился пожар, – тихо пояснил директор. – Мать сгорела заживо. Только вот ее и успели спасти.

Временами девочка поскуливала от боли, но по большей части просто молчала, безразличная ко всему. Взгляд ее ярких бирюзовых глаз был неподвижно устремлен в потолок, и создавалось жуткое впечатление, что эти глаза воткнули в поросенка, которого передержали на огне, и он обуглился. И эти глаза, глаза девочки, вопрошали: когда же ее положат в белый игрушечный гробик, который уже был готов и ждал ее на столе в большой подвальной комнате. Именно туда директор и провел леди Джейн.

– Мы во всем обслуживаем себя сами, – сказал директор, подняв фонарь над головой, чтобы гостья могла внимательнее осмотреть это жуткое помещение. – Все это мастерят мальчики из нашего приюта.

После посещения «гробовой комнаты» леди Джейн попросила избавить ее от продолжения экскурсии, и вдвоем они проследовали в расположенную на втором этаже столовую для администрации. Окна столовой выходили на задний двор, где обычно и слонялись дети. Леди Джейн придвинулась к окну из дутого стекла и посмотрела вниз.

Она сухо сглотнула, пораженная увиденным.

Если бы не темная кожа, она ни за что не признала бы в этом шелудивом ребенке с побритой наголо головой, в каком-то унылом балахоне Матинну. Девочка неподвижно сидела на корточках, в сторонке от других детей. Потом кто-то бросил ей в лицо шмоток грязи, и Матинна оскалилась – отсюда было не слышно, возможно, она даже зашипела, как дикая кошка, и от нее отстали.

Леди Джейн приехала, чтобы забрать Матинну домой. Ей было все равно, как отреагирует муж или что скажут эти ничтожества, считающие себя колониальной аристократией. Когда она собиралась сюда, то предполагала, что просто заявит о своем намерении и сразу же уедет вместе с ребенком. Но что-то остановило ее объявить о своем решении, и она просто спросила, получает ли Матинна достаточно питания.

– Питания? – переспросил директор. Он встал из-за стола и тоже подошел к окну. – Да она ничего не ест, кроме насекомых.

Возникла долгая пауза. Здесь, в приюте Святого Иоанна, обычные человеческие слова были слишком большой роскошью.

– Дорогой господин директор… – начала было леди Джейн, а потом замолчала и грустно покачала головой. Ей захотелось поскорее уехать отсюда.

– Я слушаю вас, леди Джейн, – произнес директор, наклонившись к гостье.

– Видите ли… Я даже не знаю, как вам объяснить. Когда она жила со мной, она ни разу не ела никаких насекомых.

– Ну, значит, тут она просто стала сама собой, – констатировала присоединившаяся к ним миссис Тренч.

– Может, все эти годы она просто скрывала от вас свое истинное лицо? – предположил директор. – Может, мы просто отказываемся признать страшную правду о таких, как она?

Какое-то время все трое молча стояли и смотрели вниз – на забрызганную грязью с ног до головы маленькую девочку. У леди Джейн все поплыло перед глазами. Повернувшись к директору, она произнесла:

– Мне всегда казалось… – Но голос ее прозвучал неуверенно. Она провела по глазам рукой, обтянутой в лайковую перчатку, пытаясь собраться с мыслями. – По крайней мере… поначалу… так мне казалось… Она была вдумчивой девочкой… по-моему…

– Вдумчивой? – переспросил директор. Ведь он все понимал, но то, что понимал он, было нестерпимо и чудовищно. Директор весь пропах дымом, и голос его походил на звон молота о наковальню. – Нет, – произнес он наконец. – Это невозможно.

– Хитрый крысеныш, – сказала как отрезала миссис Тренч.

– Это всего лишь животные инстинкты, – пояснил директор. – Инстинкты, отточенные многими поколениями. Ну не станем же мы повторять глупые ошибки Руссо и ставить знак равенства между цивилизованностью и животным коварством. Ни в коем случае. Вы спросите почему? Если гладить таких детей по головке, они могут долго притворяться. Но здесь мы неоднократно убеждались, на какой чудовищный обман они способны. Поскольку в них не заложена способность к саморазвитию, очень быстро начинается регресс.

Директор посмотрел на гостью с сочувственной улыбкой:

– Я знаю, мадам, что вам больно это слышать. Я понимаю ваши эмоции. Но знайте, что в нашем приюте все – божьи дети, от кого бы они ни происходили, хоть от Хама, хоть от Авраама.

Этот человек говорил о божьей любви и милости. Какая страшная любовь. И какая чудовищная милость. Дух леди Джейн едва не был сломлен после подобных рассуждений.

Она снова повернулась к окну и посмотрела на Матинну. Душа ее разрывалась от воспоминаний и нахлынувших эмоций. Как же ей хотелось услышать, как звенит колокольчик, кружа возле ее дома. И чтобы руки девочки обвили ее лодыжки, обнимали ее и никуда не отпускали. Зачем она оттолкнула это дитя, когда душа ее стремилась к Матинне?

Леди Джейн больше не могла держать в себе пережитое, связанное с ее тремя выкидышами. Невозможно забыть это горе, когда понимаешь, что твое тело бесплодно, когда ты одинока и тебе стыдно оттого, что ты неспособна родить ребенка. Леди Джейн прекрасно знала, что ее гордыня сначала спасла ее, а потом убила, заставив все время заниматься чем-то просто от отчаяния. Она выстраивала для себя и мужа легендарную биографию, словно таким образом можно было забыть о собственном горе.

Леди Джейн обманывала себя до того самого момента, когда они прибыли на Флиндерс и она увидела Матинну, танцующую в накидке из белой шкуры кенгуру. Она обманывала себя, что готова отдаться всецело науке, здравому смыслу, христианству, но это было всего лишь уловкой, желанием подойти с другой стороны к тайне, которой владели другие женщины и воспринимали этот факт как должное. Леди Джейн никогда не признавалась себе, чего же она хочет на самом деле. А она просто хотела быть матерью и любить своего ребенка.

Сбежать бы сейчас вниз, влететь в этот грязный двор, схватить в охапку Матинну и увезти эту несчастную девочку подальше от их «любви» и «милости», от всех их рассуждений про необходимость страдания. Дома она первым делом отмыла бы Матинну, нашептывая ласковые слова, что теперь все хорошо, всему плохому пришел конец и отныне она в безопасности. Она шептала бы ей все это, мягко касаясь губами ее ушей. А потом она бы крепко прижала ее к себе и отвела на кухню, чтобы накормить ее горячим супом с ломтем ароматного хлеба. Она просто хотела быть матерью, и зачем она только притворялась строгой. Ей хотелось зарыться лицом в буйные кудри Матинны, чтобы всегда быть ей защитой и радоваться ее непохожести на других вместо того, чтобы убивать эту непохожесть. Потому что, и это уже было очевидно, отторжение этой непохожести может загнать ребенка только в такое место, как этот приют с его грязным двором, только в такое место, где стоят заготовленные для таких непохожих свежевыструганные белые гробики.

Но снова зазвучал в голове голос разума, что все это печально, но, увы, неизбежно, и все эти вонючие гамаки, и крысы по углам, и холод, и комочек умирающей обожженной плоти – все это не просто так существует на земле. Какие безумные доводы! Но постепенно здравый рассудок усмирил ее неосмотрительную душу. И леди Джейн мысленно согласилась, что ее великий эксперимент закончился крахом, что достаточно позора на ее голову и она не может забрать Матинну в Лондон. При этом у леди Джейн было ощущение, что ее пропустили через точильный камень.

Она отвернулась от окна, чтобы больше не видеть это грязное убогое существо. Она собралась с духом и сказала:

– Ваши слова, господин директор, не лишены здравого смысла. – Она говорила медленно, запинаясь, словно из нее выбили это признание под пыткой. – Я и сама вижу, что в ней возобладали животные инстинкты.

– Мы с этим постоянно сталкиваемся, мадам, и стараемся как-то исправить их, – мягким голосом произнес директор. – Мы привлекаем детей к работе на кухне и в посудомоечной. Но из крысы не вырастить благородной газели.

Леди Джейн и сама видела, что от прежней девочки с острова Флиндерс уже ничего не осталось. Наваждение исчезло. Прежде Матинна была красива, но теперь она выглядела просто отталкивающе. Она была жизнерадостной и счастливой, а стала злой и убогой. «Это ведь правда, – подумала леди Джейн, – что даже под моим присмотром она начала деградировать, и это невозможно остановить. Все это оказалось ей не по силам».

Когда к дому губернатора подъехал экипаж и леди Джейн вышла оттуда одна, сэр Джон, наблюдая из окна, знал, что жена обвинит его в жестокосердии. Но пусть другие увидят, что он тоже умеет руководить твердой рукой. Это хотя бы немного поправит его репутацию и потешит уязвленное самолюбие. Одновременно он презирал себя и презирал все человечество. И это было последней каплей и решающим аргументом в пользу того, чтобы вернуться в те края, куда он не вписывался ни по каким параметрам – в силу возраста и грузного телосложения. Но все было решено. Его ждет заснеженный мир, и он снова станет полярным исследователем. Пустота без конца и края была ему куда понятней, чем пустота в собственном сердце.

В тот день, когда они покинули Землю Ван-Димена и между ними и Матинной уже пролегло безбрежное море, сэр Джон совершил поступок, в котором были и раскаяние, и хитрый умысел. Он решил подарить жене портрет Матинны, нарисованный заключенным Бокком незадолго до того рокового бала.

На портрете Матинна была в своем любимом красном платье, но ее босые ноги выбивались из композиции. Девочка просто скинула туфли, прежде чем усесться позировать, и Бокк нарисовал ее как есть. Поскольку он писал акварельными красками, Бокк не был уверен, что сможет «обуть» Матинну. И тогда леди Джейн приказала сделать копию, но только с туфлями. Копия не удалась. Прелесть и непосредственность оригинала оказались неповторимы. Обе картины свернули в рулон и убрали куда подальше. Но сэр Джон отнес оригинал багетных дел мастеру, чтобы картина не пропала.

– Да, в то время она была просто восхитительным ребенком, – сказал сэр Джон, снимая с портрета оберточную бумагу. – Еще до того, как она опустилась. Увы.

Леди Джейн взяла картину, и ей хотелось кричать от боли.

При помощи деревянных рамок багетных дел мастеру удалось сделать то, чего леди Джейн не могла добиться от Матинны в течение целых пяти лет: овальная рама картины обрезала ноги девочки по щиколотку.

Леди Джейн вышла из кабины на залитую солнцем палубу. На нее пахнуло свежестью. Корабль плыл по морю, ветер дул в лицо, и это было так прекрасно. Свежевымытые доски палубы высыхали буквально на глазах. Солнечные лучи разбивали морскую гладь на несметное количество алмазов. Леди Джейн развернулась и пошла в сторону кормы. Размахнувшись что есть силы, она швырнула портрет в убегающую воду. Картина легла на поток воздуха и какое-то время парила как птица, словно собираясь улететь, но потом шлепнулась на воду, и багет сломался. Портрет Матинны, перевернутый вниз лицом, закачался на волнах, быстро удаляясь. Леди Джейн вздрогнула и обернулась, почувствовав, как сзади подошел сэр Джон.

Бриолин стекал темными каплями по его лбу, ветер теребил длинные напомаженные пряди волос, закручивая кончики в знаки вопроса.

То шел 1844 год. Уже была убита выстрелом из ружья последняя в мире пара бескрылых гагарок. Родился на свет Фридрих Ницше, а Сэмюэл Морзе послал при помощи электричества первое телеграфное сообщение, которое гласило: «Чудны дела твои, Господи».

– Я любила ее, – сказала леди Джейн.

Глава 10

Диккенс стоял на сцене, которая очень скоро, словно волшебный корабль, перенесет его в Арктику. Он окинул взглядом помещение. Этот театр в Зале свободной торговли поражал воображение, как и сам Манчестер – с его огромными фабриками, сталелитейными и мукомольными заводами, даже со всеми его трущобами, нищетой и богатством. Манчестер был необычайным явлением современного мира. Да и сам театр был оборудован по последнему слову техники. Прямо над головой Диккенса примостился на специальной трапеции возле своих приборов светотехник, отвечающий за боковые софиты и нижние рамповые. Слева от Диккенса на некотором возвышении была расположена платформа с большой коробкой, в которую было вмонтировано новое техническое чудо – друммондов свет. Возле коробки возились еще два светотехника. В их обязанности входило подкачивать газ при помощи двух массивных мехов, следить, чтобы, не дай бог, не произошло взрыва, и одновременно направлять конус света в нужную точку сцены. Диккенс только слышал об этом новшестве, а теперь ему самому предстояло играть в облаке этого белого сияния.

Он вывел рабочего на середину сцены и попросил осветить его лицо. Эффект был потрясающим. Во-первых, свет вымывал все краски, обозначая каждую морщинку, линию подбородка и губ. Из чего Диккенс сделал вывод, что грим нужно делать более выразительным. Отойдя в глубину зала, он попросил рабочего опустить лицо, потом поднять, выйти из света и снова вернуться обратно. При этом он наблюдал поразительный эффект игры света и тени – только сам дьявол способен так передвигаться в пространстве. Это открывало для него новые возможности – сыграть умирающего Уордора еще более драматично.

Потом Диккенс встал на место рабочего, щурясь от слепящего белого сияния. Нынче вошло в моду гасить свет в зрительской зоне, и Диккенс посмотрел вперед перед собой. Ничего не видно!

И тут он почувствовал, какой властью сможет обладать теперь над зрителем, войдя в образ, и то, что раньше было обычным любительским спектаклем, обещало превратиться в настоящий фурор. Некоторые из собратьев по перу не очень-то одобряли затею Чарльза: например, Теккерей сказал, что тщеславие можно тешить ровно до тех пор, пока основным мотивом выступления является благотворительность.

Чертов Теккерей, подумал Диккенс. У него впереди целая вечность. А у меня есть только мое сегодня. К черту Теккерея, к черту их всех. Тот, кого уже похоронили, будет воскрешен. Тот, кто погибал в муках, замурованный в лед, сегодня вновь оживет – пусть на мгновение, но он явит себя людям! Стоя в столбе света, чувствуя себя защищенным как никогда, он поклялся, что сыграет Уордора, обнажив свою душу до остатка.

Ко всеобщей радости, первый спектакль прошел при полном аншлаге. Игра Диккенса пробирала до самого сердца. Стоя за кулисами, Уилки Коллинз восторженно наблюдал за действом. Он видел, как реагируют другие: плотники, грубые работяги с трудом сдерживали эмоции, а у некоторых слезы текли по щекам. Тысячи людей в зрительском зале тоже плакали. Плакал и сам Уилки. Наклонившись к Джону Форстеру, он прошептал:

– Это потрясающе. Но тут что-то не так, я чувствую неладное.

Форстер изумленно посмотрел на Уилки. В чем дело? Это же его друг, и сейчас он переживает минуты триумфа, поднявшись на невиданный доселе уровень мастерства. Разве это не прекрасно?

– Я чувствую что-то ужасное, – тихо проговорил Уилки. – Неужели вы не видите? Это не игра – эта настоящая метаморфоза!

– Да брось ты, Уилки! – услышал он чей-то чужой голос. – Вот и тебе пора на сцену.

Тут Уилки и Форстер увидели перед собой бородатого человека. Он смотрел как безумный. То был еще не Диккенс, а Уордор с горящим взглядом, только что произнесший свои последние в жизни слова. Подхватив Уилки под мышки, Уордор буквально вынес его на сцену, где его приветствовали Мария Тернан, любовь всей его жизни, и ее возлюбленный Фрэнк Олдерслей, которого она едва не потеряла.

Спектакль был окончен, и Диккенс отправился с поздравлениями в гримерную к сестрам Тернан. Эллен Тернан была поражена, с каким безмерным обожанием все относятся к Диккенсу, – а ведь при первой встрече она не была о нем такого уж высокого мнения и даже позволила себе хныкать в его присутствии. Конечно же, она знала о существовании этого писателя, читала «Посмертные записки Пиквикского клуба» и еще некоторые другие книги, но кто их не читал? Поразительным было то, что, где бы он ни оказывался, все расступались перед ним, почтительно склонив головы. И теперь благодаря ему она чувствовала себя чуть ли не королевской особой – кстати, семья Ее Величества тоже приехала в Манчестер на представление. Труппу поселили в «Большом западном отеле», и в каждом номере были своя гостиная, столовая и спальни. В самый первый день Эллен Тернан даже слегка перебрала бренди, по поводу чего Диккенс слегка подтрунивал над нею.

Диккенс зашел к ним в гримерную с небольшой книжкой в руке, а когда удалился, выяснилось, что он оставил ее на столике Эллен. Девушка взяла в руки томик, но, оказалось, это был дневник! Возможно даже, что он принадлежал самому мистеру Диккенсу! Но нет, конечно же, она не станет туда заглядывать. Ведь ее мать всегда говорила, что нельзя совать свой нос в чужую частную жизнь. Да, ну а вдруг у дневника совсем другой хозяин? Как узнать, если не откроешь? Так что вечером она улеглась в постель вместе с дневником. У него был жесткий корешок, а страницы – серо-коричневатого цвета. Эллен раскрыла дневник, словно расправляя крылья раненому птенцу, который ожидал ее помощи.

На внутренней стороне обложки не было никакой подписи, но она узнала его почерк – ведь Диккенс неоднократно вписывал свои пометки в ее версию сценария. Эллен просмотрела первую страницу, потом перелистнула ее, и так до конца, проглядывая записи. Тут были списки книг, которые он собирался прочесть, придуманные названия собственных книг и статей и всякие странные фразы и слова. Например, «необузданное сердце». Эллен Тернан даже лизнула одну из страниц, потому что бумага своим цветом напоминала безвкусную пенку на гороховом пудинге. «Пока я лежал на земле, будучи Уордором, я почувствовал необычайный прилив сил, придумывая все новые и новые сюжеты для моих следующих историй». Из всех этих разрозненных записей невозможно было что-либо понять.

Эллен прочитала ряд набросков, очевидно предназначенных для какой-то его следующей книги. В основном они были мрачного содержания, хотя встречались довольно смешные диалоги и рассуждения совсем уж загадочные. «Ветер дует, догоняя нас, несутся тучи, догоняя нас, и луна несется за нами, и вся эта дикая ночь устроила за нами охоту. Но покамест ничего, кроме этого, нам не грозит». Да, еще эти странные имена. «Мириам Динайал»[36]. «Чрезвычаем счастлив». «Мэри МакКромешн». Чудноˆ. «Можно получить в жизни все что ни захочешь, но потом начинаешь понимать, что за все платится своя цена. Вопрос – готов ли ты заплатить эту цену?» Одним словом, все это было непонятно, скучно, и трудно было вообразить, что эти записи могут представлять для мистера Диккенса хоть какую-то ценность.

На следующий вечер в театре, за час до спектакля, она нашла его в комнате антрепренера: Диккенс сидел в кресле и делал пометки для суфлерской копии.

– Мистер Диккенс!

Он поднял голову и посмотрел на Эллен. Мужчина уже был загримирован – это был новый, улучшенный грим, который он придумал накануне, желая еще лучше обыграть через освещение свой образ. Он подчеркнул овал лица, и теперь в облике его Уордора было нечто козлиное.

– Ой, да вы просто Люцифер какой-то, мистер Диккенс!

Он вдруг вскочил, сделал себе «рожки» и страшно зарычал. Эллен Тернан с писком отскочила назад и чуть не рухнула на стол, но Диккенс успел схватить ее за руку.

– Ради бога простите, мисс Тернан.

Эллен покосилась на его руку, перехватившую ее запястье.

– Дурацкая шутка. Простите.

– А вот и нет, меня не сможет одолеть даже сам Люцифер, – сказала она, высвободив руку. – Я – английская леди.

– Замечательно. А я подумал было, что передо мной хрупкая итальянская ваза.

Она не знала, как разговаривать с этим человеком, ведь он был таким знаменитым. Поэтому она просто стояла и молча смотрела в его глаза. У него были темные глаза, и грим только усиливал их черноту. И вдруг она почувствовала страх перед этим человеком, и в то же время взгляд его притягивал. Ей хотелось, чтобы он воспринимал ее более серьезно, поэтому она решила выдать что-нибудь умное.

– Мне понравилось, как вы ответили мистеру Хеферу про наше правительство и про войну. – Речь шла о фразе, оброненной директором Зала свободной торговли по поводу Крымской войны. Диккенс тогда не выдержал и сказал все, что думает по этому поводу. Эллен слышала этот разговор. В тот момент Диккенс был просто прекрасен. – Вы заявили тогда, что английский генерал может иметь массу наград, оставаясь при этом полным болваном. И любая его военная ошибка будет непременно возноситься как успех, а если уж дело дойдет до полной катастрофы – на этот случай припасены такие словечки, как «доблесть» и «героизм». Очень смешно, правда.

Диккенс улыбнулся. Эллен тоже улыбнулась и вдруг показала ему то, что прятала за спиной, – его дневник. Она помахала им перед носом Диккенса, укоризненно покачав головой.

– «Гибель неизбежна, да пребудет гибель, может, и во благо», – сказала она, даже сама не осознавая, что это уже вовсе не игра. Она положила дневник на туалетный столик и подвинула его ближе к Диккенсу. Она хотела было убрать руку, но мужчина положил рядом свою, и кончики их пальцев соприкоснулись. Диккенс не взял дневник и не убрал руку.

– Все очень плохо, – сказала Эллен Тернан. Она ощущала это прикосновение всем телом, не смея пошевелиться. Затем подняла глаза на Диккенса.

– То есть… – проговорила она, – я имела в виду войну.

– Если война, – произнес он, – то в этом нет ничего хорошего.

Казалось, одна за другой в тело ее вонзаются молнии, хотя она и понимала, что глупо так реагировать.

– Представляю, как вам благодарна леди Франклин. И миссис Джерролд тоже.

Назвав эти имена, Эллен Тернан вдруг поймала себя на мысли, что и ей хотелось бы войти в круг женщин, способных снискать расположение этого великого человека. Эллен Тернан стояла перед ним, с трудом изображая спокойствие на лице. Диккенс медленно убрал руку, положил дневник в карман, а потом – да нет, ей просто показалось, а если и не показалось, то что бы это значило?

Перед тем как забрать дневник, Диккенс нежно погладил ее пальчик, и теперь он весь горел, и в этом было что-то постыдное, неправильное, и в то же время – это было так прекрасно.

Как ни в чем не бывало Диккенс начал обсуждать предстоящий спектакль, но палец горел от его прикосновения, и она не могла понять – так было это или нет? И хотя все свидетельствовало о том, что это было так, Эллен Тернан была уверена лишь в одном: она хочет быть рядом с ним, чтобы он вел ее и направлял – просто быть рядом с ним, сегодня и всегда.

Диккенс поинтересовался, что она думает о его игре.

Она сказала, что играет он мощно, но только реплики нужно произносить чуть медленнее и обязательно держать паузы. Тогда это будет просто гениально. Непонятно, зачем ему понадобилось ее мнение, но Диккенс так внимательно смотрел на Эллен, что та расхрабрилась и продолжила:

– Ваши руки и лицо. Через них вы передаете свои эмоции зрителю. Вы должны вбирать их в себя, всех до одного, сэр, каждым своим движением притягивать их, мысленно обнимая, – и тогда ваши слова выстрелят в них как огнем из пушки, которая упирается в самое ваше сердце. Я уже обратила внимание, сэр, что вы действительно стараетесь держать паузу, но все равно сосчитайте до трех и только потом говорите. И тогда все сработает просто полноотменно.

Она и сама не знала, что значит это «полноотменно». Просто она так чувствовала: только скрепив игру как она сказала, все сработает полноотменно. Ее слова и мимика были так эмоциональны, словно она хотела донести до него самую суть того, что представляет собой актерское мастерство.

– Мисс Тернан… – произнес Диккенс.

– Можете звать меня просто Нелл. Меня все так зовут.

– Нелл. Хорошо. Прекрасно. – Пока она говорила, он представлял, как эти руки, обнаженные руки, обхватывают его шею, как ее пальцы перебирают его волосы, пальцы женщины, готовой слиться с ним в единой молитве. – А вы зовите меня просто Чарльз.

Она улыбнулась:

– Ну ладно, уж коль вы написали «Лавку древностей», зовите меня Нелли.

На следующий день пришло столько народу, что сотни и сотни людей не смогли попасть на спектакль. Ранее днем Диккенс и Эллен Тернан вместе пили чай в гостиной отеля. К ним должна была присоединиться миссис Тернан, но в последний момент она все отменила, так как встретила давнюю приятельницу, коллегу по театру, которая, оказывается, вышла замуж за хлопкового магната.

– Ее сиятельство графиня Коттонполисская, – пошутила Эллен Тернан. – Уж от ее приглашения никак нельзя было отказаться.

Это была их третья встреча наедине. Эллен Тернан не захотела никаких пирожных и заказала свежие вишни. Официант уверил ее, что у них самые лучшие вишни – прямиком из Кента. Но ни Диккенс, ни Эллен не притронулись к угощению, а просто общались. Они говорили о театре, и Эллен вспомнила несколько забавных историй на эту тему, говорили о политике, в которой Диккенс, в отличие от Эллен, разочаровался, не видя никаких особых перемен к лучшему, но все же согласился, что нужно отстаивать все прогрессивное. Говорили о литературе: любимыми писателями Эллен были Филдинг и Смоллетт. «Теккерей тоже неплох», – сказала она. Диккенс, которому зачастую не было чуждо такое чувство, как ревность литератора, тем не менее мысленно возрадовался, когда Эллен сравнила этого именитого писателя с лошадью породы клейдесдаль[37], участвующей в забеге на «Дерби». Потом они много смеялись, вспоминая смешные эпизоды, случившиеся с ними за последние несколько дней. Диккенс тоже много шутил, а потом вдруг разговор застопорился, и даже трудно было представить, что минуту назад они общались с такой легкостью. Оба замолчали, и каждый не знал, что сказать, а потом Диккенс смущенно и сбивчиво произнес:

– Очень долго мне казалось, что я сдался, следуя туда, куда ведут меня жизнь и обстоятельства. Но за эти несколько дней я понял… Теперь я знаю, Нелл, что заблуждался.

Смысл этих слов был непонятен. Занервничав, она взяла вишню и, положив в рот, начала сосать ее как конфету, пока меж губ не осталась одна лишь косточка с остатками красной мякоти. Аккуратно взяв ее двумя пальцами, Эллен положила косточку на блюдце.

С замиранием сердца Диккенс уставился на эту косточку с красными прожилками. О, как же он ей завидовал, этой косточке, и как бы хотел оказаться на ее месте. И вдруг, неожиданно для самого себя, на глазах изумленной Эллен, он схватил косточку и проглотил ее.

Эллен расхохоталась, и он тоже, потому что это было глупо. Но при этом ему совершенно не было стыдно, хотя он понимал, что в его положении ему следовало и устыдиться, и убояться, и не быть таким опрометчивым. Но вместо этого он испытывал один лишь восторг.

Вскоре после того как Эллен Тернан вернулась в свой номер, в дверь постучали. На пороге стоял посыльный с конвертом. Внутри была открытка со штемпелем гостиницы, которая содержала послание, написанное рукой Диккенса:

Дорогая мисс Н., – так начиналось письмо.

Хочу, чтоб Вы знали: Вы – последняя мечта, на которую способно мое сердце. Я давно сдался, но Ваше появление в моей жизни разбудило во мне давно поблекшие образы. Во мне вдруг возникло сокрушение, которое, как я полагал, уже никогда более не будет беспокоить меня, и я услышал давно умершие во мне призывные голоса, нашептывающие мне, что нужно стремиться все выше и выше. Я уже давно забыл, что такое – все начать снова, стряхнув с себя леность и сытость, и закончить битву, от которой ты прежде отказался. Все это мечта, сон, который ничем не закончится, оставив спящего спящим, но просто я хочу, чтобы Вы знали: Вы вдохновили меня.

Сожгите это.

Ч.

Эллен Тернан перечитала открытку несколько раз. И не сожгла ее. Она ничего не поняла из написанного. Все это было так же загадочно, как и слова, сказанные за чаепитием. Это вызвало в ней и смятение, и восторг и не отпускало. Она знала, что это что-то значит, в этом был заложен какой-то огромный пугающий смысл, но какой именно – Эллен не могла понять.

Но разве это не письмо определенно личного свойства, написанное самым знаменитым писателем Англии и адресованное ей, Нелли Тернан? И разве это не прекрасно и удивительно, что великий романист находит ее интересным, умным и вдохновляющим человеком?

Она прижала открытку к груди, и ей захотелось прибежать к Марии, которая была в соседней комнате, и все ей рассказать. Но что-то подсказывало Эллен, что этого не стоит делать. Да, это прекрасно, замечательно и удивительно – но, вместо того чтобы поделиться радостью с сестрой, Эллен спрятала письмо на самое дно своего дорожного саквояжа. Может, она так поступила из-за слов «сожгите это»? Эллен понятия не имела. Ведь разница в возрасте была тут ни при чем: в конце концов, некоторые ее подруги из респектабельных семейств выскочили замуж кто в пятнадцать, кто в шестнадцать лет, и их избранники были втрое старше. Да-да, дело не в возрасте. Просто мистер Диккенс женат. А она спрятала его письмо. Зачем она это сделала? Эллен Тернан и сама не могла объяснить себе почему, но точно знала, что поступила предусмотрительно.

В этот вечер Диккенс снова был Уордором – еще более одержимым, демоническим, смятенным и – искупившим все свои грехи. Еще раз в своей жизни он жертвовал собой ради любви. С первых рядов доносилось отчетливое всхлипывание.

Играя последнюю сцену, Диккенс был преисполнен решимости поступить благородно и самоотверженно. Он должен отрезать себя от Эллен Тернан, какую бы цену ему ни пришлось заплатить за это – пусть через боль, через страдания. Очнуться ото сна и понять, что ты умер, – вот такой станет теперь его жизнь.

– Самое гениальное исполнение из всех, какое только можно представить, – сказал ему Уилки после спектакля. – Ты буквально наэлектризовал зал.

Уилки и знать не мог, что, пока гремели, не умолкая, аплодисменты, в Диккенсе зрело какое-то странное чувство, а потом на него накатил жуткий страх. Он видел себя идущим по длинному узкому коридору сквозь черноту нескончаемого гула – он шел туда, откуда нет возврата.

Глава 11

Несколько месяцев спустя после отъезда Франклинов власти Земли Ван-Димена вдруг всполошились, как бы ни получить на свою голову еще одно «черное восстание». Причем угроза исходила от одной-единственной аборигенки – девочки двенадцати лет от роду, которая уже давно не произнесла ни единого слова и которая, после опыта, полученного ею в каюте Крозье, а потом прожив полгода в обществе приютских детей, полностью отстранилась от людской жизни.

– Некоторые поговаривают, что она наложила дьявольское проклятье на предыдущего губернатора, – сказал Монтегю, пока его новый начальник изучал составленный за него меморандум с рекомендацией вернуть Матинну к ее сородичам на остров Флиндерс.

– Я англиканец, – заявил новый губернатор, брызнув песком на только что поставленную подпись, – и свободен от необходимости верить во что бы то ни было.

Поскольку многие из их соплеменников уже покинули этот мир навсегда, обитатели Вайбалены ужасно обрадовались, узнав, что им возвращают Матинну. Этот день стал для них настоящим праздником. Они выставляли часовых на Флэгстаф-Хилл, чтобы не пропустить корабль, а когда он появился и стал на якорь и на воду спустили шлюпку с сидящей на носу худой темнокожей девочкой, все с радостными криками высыпали на берег. Когда она вышла из шлюпки, все бросились ее обнимать. Как будто она снова стала принцессой Хобарта. Или как будто она смотрела пьесу – ведь леди Джейн брала ее на спектакли, если в город приезжал на гастроли какой-нибудь театр. Только на этот раз Матинна была одновременно и зрителем, и актрисой.

Девочка не выказывала никакой радости – до тех пор пока не поняла, что, по крайней мере здесь, никто не станет бить ее плетью за то, что она не хочет носить деревянные башмаки. И тогда она скинула эту тяжелую обувь, вытесанную из сосны. Подошвы ее ног стали белыми, нежными и сильно шелушились, а большие пальцы распухли так, словно были вылеплены из сырого теста. Матинна зарыла ноги в мокрый песок, ощутив приятный хруст песчинок. За спиной ревели волны. Воздух пах чайным деревом, солью и жизнью. Рядом с ней яркие малюры[38] копошились в выброшенном на берег хламе, опутанном гигантскими, изумрудного цвета кельповыми водорослями.

Девочка подняла с земли деревянные башмаки и кинула их в чащу чайных деревьев.

Вокруг нее шумели и радовались туземцы, засыпая ее вопросами, но Матинна отстраненно молчала. Ведь она вернулась без своего любимого поссума-альбиноса, что обожал сновать по спине, залезать на плечи, извергая на землю ядрышки какашек. Она вернулась, разучившись смеяться. Матинна еще глубже зарыла стопы в зернистый песок. Она уже знала, что жизнь может быть как наждак, сдирающий кожу до крови, знала, что теперь она как слепая женщина, которая стоит и смотрит пустым взглядом на мир вокруг нее. Она все больнее ввинчивала ноги в песок, зная про себя только, что ничего не чувствует.

Очень скоро обитатели Вайбалены перестали радоваться Матинне. Она стала для них чужой. Она считала своими не их, а белых людей.

– Матинна тогда уехала, – сказала Гусберри, – и больше не вернулась.

В Вайбалене уже мало кого знакомого осталось. Матинна увидела вдруг, какие все кругом грязные, темные и ленивые. Она даже не опечалилась, узнав, что все остальные умерли и похоронены на кладбище, которое заложил Робинсон. Да и самого Робинсона тут не было: он отправился с двумя «одомашненными» черными в Австралию, чтобы стать Хранителем для других аборигенов, проживающих в заливе Порт-Филлип.

– Они мне чужие, – поделилась Матинна с доктором Брайантом, который теперь управлял поселением вместо Робинсона. – Грязные и чужие, – повторила девочка, причем она сказала это специально в присутствии нескольких туземцев, которых особенно не любила.

Время она проводила так, как уже привыкла: думая о своем, созерцая, глядя куда-то поверх кладбища, а потом, словно очнувшись, она вдруг с презрением замечала возле себя аборигенов, принявших ее обратно. Матинна видела, во что превратилась и сама она. Никогда уже она не будет той красивой девочкой, которую задаривали прекрасными платьями. Она стала как сломанный прутик – худое и несчастное существо в грязной коричневой юбке и драной синей кофте.

Иногда эта тощая, изможденная девочка что-то говорила, обращаясь к соплеменникам, ведь нельзя же так молчать до бесконечности. Временами Матинна и сама замечала, что она и не черная, и не белая, и слова ее звучали странно, не понятные никому. И эти остальные люди думали: кто она такая и почему разговаривает с ними таким чудным голосом, мнется и путается?

Однажды один молодой туземец Уолтер Тальба Бруни очень разозлился и сказал, что не понимает, почему с ними это происходит, почему они умирают один за другим. Он указывал рукой на кладбище и выговаривал все это Матинне, как будто она была виновата, как будто уж если она вернулась в Вайбалену, то должна была привезти ответ, какое-то объяснение, надежду. А у нее не было для них никакого ответа. Было только красное платье, которое уже не налезало на нее, и она приспособила его как шарф.

Она не знала, что гнев Уолтера Тальба Бруни разделяли и остальные, не знала, что этот человек специально накричал на нее, чтобы она перестала их игнорировать. Но Матинна даже не шевельнулась. Ей было все равно. Все ей казалось бессмысленным.

– Ну, тогда убей меня, чтобы и я умерла, – сказала она Уолтеру Тальба Бруни.

Но у него не было никакой власти над этой девочкой.

В живых осталось уже меньше ста человек, и все они были в отчаянии. Они всё умирали и умирали. С самого утра женщины отправлялись на вершину Флэгстаф-Хилл и сидели там целый день, вглядываясь в тонкую полоску на горизонте, – там, на юге, в шестидесяти милях отсюда, проступала бледная береговая линия острова, который был их домом. Там остались их деревни, куполообразные хижины – они, эти места, ждали их возвращения, но напрасно. Их поляны зарастали побегами молодых деревьев, тропинки исчезали среди травы, а на равнинах, где прежде охотились их мужчины, уже построили огромные загоны и запустили туда овец. Они мысленно видели своих предков, которые призывно пели им из своих могил, прося вернуться домой, но так и не дождавшись ответа.

Матинна не ходила с остальными на Флэгстаф-Хилл. Поначалу она проводила много времени с учителем-катехизатором Робертом Макмахоном. Тот очень опустился и ходил настолько грязным, что доктор Брайант говорил своей жене, что если вдруг у них кончится еда, то можно будет сварить рубашку Макмахона и съесть, настолько она засаленная.

– Нет оправдания ни моей лености, ни глупости, – как-то сказал Макмахон доктору Брайанту, когда тот поинтересовался, почему он приехал сюда. – Единственное, о чем я молю, – это о прощении.

Он часто повторял это, словно его изначальное желание обрести тут хоть какую-то синекуру для простого человека в итоге обернулось соучастием в преступлении, которое даже трудно было определить словами. Правдой было и то, что Макмахон с доктором Брайантом столкнулись с непосильной задачей – поддерживать хоть какой-то порядок в своем поселении, которое перед самым отъездом сын Робинсона уже открыто называл «скопищем мертвецов».

Поначалу Макмахону все было интересно, он во все вникал, изучал язык туземцев и даже перевел для них некоторые отрывки из Писания. Но они все равно продолжали умирать, а между тем власти каждый год урезали бюджет на содержание. Продуктов, одежды и всего остального поставляли все меньше и меньше. Брайант и Макмахон подумывали сократить рацион, а чтобы туземцы не взбунтовались, решили отстрелить несколько человек для острастки. Но туземцы сами стали умирать еще чаще.

Макмахон был даже более нечистоплотен, чем черные, а еще он любил цитировать из Писания, здорово перевирая слова. Он как-то больше вертелся среди туземцев, хотя и презирал их. Матинне он был интересен тем, что туземцы его не любили, а в ее понимании это означало, что человек он хороший. Чтобы произвести на него впечатление, она специально садилась где-нибудь неподалеку и делала записи в своем дневнике. В этом она подражала леди Джейн.

Однажды Макмахон потребовал, чтобы Матинна показала, что она там пишет. Девочка передала ему дневник, втайне надеясь, что учитель зауважает ее, потому что для него она тоже была черная. Но хотя Матинна изображала, что старательно ведет дневник, на самом деле написала она совсем мало. Учитель не знал, что составление слов для Матинны было знаком хорошего поведения, за которое она ожидала получить поощрение. Ведь так было заведено в доме Франклинов. Поощрение за написание слов или за то, что моешься с мылом. И еще для нее это было своего рода манипуляцией. Но учитель не знал об этом, а если бы и узнал, то долго бы смеялся.

Матинна переписывала отрывки из Писания или газетные объявления о продаже хлопка, рекламы лошадей, мыла или какого-нибудь лекарства, перелистывая старые номера «Хроник Хобарта». Итак, учитель взял в руки дневник и начал читать вслух:

Не надо выбрасывать мыло потому что мыло очень полезная вещь чтобы им мыться но только им все равно, нет же вместо этого они намазывают себя красной глиной потому что они так привыкли им больше нравится лицо в красной глине чем просто помыть себя мылом.

Попыхивая кукурузной трубкой, учитель иногда сбивался, когда на чернила попадали капельки его слюны и он не все мог разобрать.

Вот видишь в живых не осталось хороших людей так сказал Уолтер Тальба Бруни так решает Бог и всех их ждет слава небесная Нет, а я думаю, что они просто умерли и их больше нет а Уолтер Тальба Бруни сказал мне я хочу когда умру проснуться на охоте и чтобы было много кенгуру и эму и никаких вопросов. Нет, я больше не вижу лицо своего отца но я вижу во сне что деревья все знают и все мне расскажут Нет я никак не могу его увидеть но я мечтаю что деревья все знают.

И тогда Роберт Макмахон выбросил ее дневник в костер.

Прошло три года. Летом в Австралии начались пожары. Истории о том, что их невозможно было потушить и как огонь пожирал огромные территории, добираясь в глубь материка, – все эти истории привез бриг, возникший однажды на горизонте рассветным декабрьским утром. На землю сошли туземцы Робинсона. Они поведали, как сбежали от него вместе с другими австралийскими аборигенами, объяснив им, что либо они убьют этого белого, либо он сам их прикончит. Беглые туземцы убивали на своем пути владельцев пастбищ, грабили хижины пастухов, сжигали дома и еще отправили на тот свет двух забойщиков китов. Белые успели поймать Тимми и повесить его, потом они схватили и повесили Певайю, но шесть человек, среди которых было три женщины, благодаря ходатайству Хранителя, были спасены и отправлены в Вайбалену.

Три прибывшие женщины сильно отличались от тех, что сидели целыми днями на Флэгстаф-Хилл. Эти новенькие научили других туземок «пляске дьявола». В дневное время Матинна делала записи в свой новый дневник, а вечерами наблюдала за пляской дьявола, совершаемой вокруг костра. Поначалу она собиралась сказать прибывшим про их нецивилизованное и дикое поведение, но передумала. После захода солнца эти немолодые уже женщины рассказывали о делах, творимых руками забойщиков китов и тюленей, правительственных чиновников и миссионеров. И после этого они заявляли, что сделали для себя важное открытие – миром правит не Бог, а дьявол.

Весь мир вокруг окрасился охряными красками далеких пожаров в сотнях милей отсюда, и в воздухе стояла туманная дымка, которая все никак не рассеивалась. От этого, казалось, даже небо опустилось ниже, а холмы вокруг стали еще более загадочными. Да и само солнце светило уже не так уверенно, превратившись в красное дрожащее пятно.

Днем тут пахло едким дымом, а потом наступал вечер, и воздух наполнялся звуками дьявольского танца. Однажды Матинна взяла и встала в круг вместе с остальными. Приносимый ветром с материка пепел от сгоревшей листвы и веток налипал на кожу, кружился над землей, медленно оседая.

Матинна подружилась с Уолтером Тальба Бруни. Он казался ей даже более необычным, чем она сама. В двадцать два года парень уже начал толстеть, но все же он был красив. Некоторые аборигены считали его тут чуть ли не самым главным. Уолтер Тальба Бруни был очень уверен в себе, что неудивительно – в свое время он слыл любимчиком Хранителя и многому у него научился. Этот парень легко находил общий язык что с белыми, что с черными – со всеми. Будучи сыном вождя племени Бена Ломонда, Уолтер владел всевозможными магическими навыками. Например, умел писать.

Он настолько хорошо умел писать, что этот его талант приравнивали к колдовству. В свое время он даже грозился вписать те имена туземцев, что не желали слушаться Хранителя, в «Хроники острова Флиндерс» – рукописную газету, которую он выпускал в единственном экземпляре. Он сам составлял статьи, сам их редактировал, делал иллюстрации – одним словом, был полновластным хозяином газеты, и поэтому туземцы его боялись и даже на какое-то время становились послушными.

В тот вечер, когда Матинна в первый раз присоединилась к пляске дьявола, после этого она пошла искупаться. Она наловила раков и морских ушек, а потом вместе с Уолтером Тальба Бруни они запекли их в небольшом костерке прямо на берегу. А потом они легли на песок, и Матинна начала рассказывать, какие ненормальные эти белые.

Но Уолтер Тальба Бруни заявил, что не боится белых. Раньше он считал их своими учителями, но теперь у него появились собственные идеи на этот счет. Аборигены вернут свою землю обратно. И у них будут свои пшеница и картошка, свои тонкоклювые буревестники, чьи яйца так вкусны. А еще они заведут своих овец. И для этого белые им не указ. И вообще – он напишет самой королеве. Где-то около полуночи Роберт Макмахон забрел на залитый лунным светом берег. Там, на песке, Матинна сама отдала Уолтеру Тальба Бруни то, что когда-то силой забрал у нее совсем другой человек.

Увидев это, Роберт Макмахон разгневался и отхлестал обоих тонким прутом от чайного дерева, который всегда был у него под рукой. Он решил, что Уолтеру Тальба Бруни стоило бы хорошенько поразмышлять о Боге и о геенне огненной, и запер его в отдельной хижине на целых семнадцать дней. Чтобы как-то способствовать спасению заблудшей и уже проклятой Богом Матинны, учитель взял ее к себе в дом прислуживать.

У себя дома Макмахон пел на разные голоса. Он сказал Матинне, что она – избранная, но при этом каждодневно бил ее прутом за малейший промах. Казалось, это занятие доставляло ему огромное наслаждение. Он бил ее так, что у Матинны кровила спина, и тогда учитель начинал рассказывать разное, продолжая отмерять удары.

– Знаешь ли ты, – говорил он, старательно работая прутом, – что ей было всего девятнадцать и она носила во чреве ребенка. Она была истовой христианкой, преисполненной самых прекрасных женских добродетелей, и умерла она, твердо веруя, что за гробом ей уготована лучшая жизнь.

По уразумению Матинны, для учителя это было каким-то особым видом катехизиса.

Новые туземки привезли с собой не только пляску дьявола, но и запасы красной охры, необходимой для этого ритуала. Они отказывались возделывать огород, если им не заплатишь, не желали делать уборку в своих домах, чтобы вытребовать для себя одежду получше. Когда они появлялись, мужчины должны были вставать, приветствуя их. Эти женщины втолковывали остальным туземкам, что нужно уметь давать отпор и защищать себя.

А еще они говорили, что Иисус – это обманка, придуманная дьяволом, потому что именно дьявол правит миром. Не было никакого света после смерти, никакого искупления и никакой справедливости. Вся эта болтовня белых о Боге – проделки дьявола. У черных не может быть никакой мечты, и нет никакого белого рая, а есть только этот проказник дьявол, творящий сплошные гадости.

«Да-да, ведь мы прожили жизнь, – уверяли они, – и многое повидали». На любое возражение у них всегда находился убийственный аргумент – пример собственной несчастной жизни. Если там, среди звезд, как утверждают старики, и есть счастье и возможность поохотиться на бескрайних просторах, то, чтобы попасть туда, нужно очень и очень побороться. Поэтому лучше следуй за дьяволом, радуйся дьяволу, а как же иначе? Думаешь, дьявола можно победить? Это ты мне говоришь? Когда такое было, чтобы дьявол не разрушил хоть чью-то жизнь? Поэтому танцуй с дьяволом и возрадуйся ему. Потому что очень скоро он нас всех заберет с собой, как ни старайся, как ни борись.

После этих слов они смеялись ужасным смехом, и этот чувственный хохот смешивался с резкими кельповыми испарениями. То был неодолимый запах влажного, как морская вода, секса – его источали толстые и мясистые листья змеевидной водоросли, достигавшей сотни метров в длину, верхушки которой выползали на берег, омываемые прибоем. Однажды ночью, когда дул западный ветер и запах кельпа был особенно ощутим, Матинна, не издавая ни единого шороха, пришла к дому учителя и начала раскладывать с подветренной стороны сухие пучки травяного дерева желтосмолки. Ее движения были столь же аккуратны и терпеливы, как если бы она подшивала подол своей юбки еще в те времена, когда жила в приюте.

Она хорошо помнила, как желтели и съеживались в костре страницы ее дневника, как превращались в пепел ее мечты о деревьях. И теперь она знала, как надо поступить. Первый слой травы она уложила горизонтально, чтобы огонь стелился по земле и его было труднее затушить. Второй же слой Матинна укладывала под вертикальным углом, чтобы ветер хорошенько раздул огонь и все быстро вспыхнуло. Потом Матинна вернулась к своим и исполнила с ними пляску дьявола. Когда в костре остались одни лишь головешки, все черные устали и разошлись, а белые уже спали. И тогда Матинна взяла головешку и листы папоротника, чтобы использовать его как опахало.

Когда Роберт Макмахон выбежал из горящего дома живой и невредимый, в одной лишь грязной рубашке, он схватил Матинну, которая бросала в сторону горящего дома охапки папоротника. Он не стал спрашивать, кто виноват, а она ничего и не отрицала. Учитель поставил Матинну на колени, связал ей руки и отхлестал.

Те немногие, что еще владели магией, насылали на него проклятия. Но это не помогало. Макмахон постоянно хлестал Матинну прутом. Он был неистребим, как ворох муравьев под ногами: сколько на них ни наступай, они все равно выползут целыми и невредимыми. Его не взял ни огонь, ни проклятия, ни заговоры-песнопения, ни разложенные на земле кости умерших, указывающие в сторону его дома. И все же однажды лодочник-туземец швырнул его за борт где-то в миле от острова Биг-Дог, и Макмахон утонул. Но туземцы продолжали умирать, и кладбище Робинсона пополнилось новыми могилами.

Некоторые белые беспокоились, что аборигены совсем исчезнут, а другие, наоборот, молились, чтобы так оно и произошло. При этом и те, и другие сходились в одном: эти прежде воинственные и отважные люди стали совершенно безропотными и меланхоличными. По ночам Матинна просыпалась от собственного крика. Старые туземцы просили ее описать свои кошмары, но там нечего было описывать.

– Просто мне больше не снятся хорошие сны, – отвечала она.

Исчезло ее последнее успокоение, которое все же было у нее, когда Матинна еще проживала в Хобарте. Сейчас ей просто не хотелось делиться с остальными тем печальным фактом, что во сне отец перестал к ней приходить. Ей не было нужды укорять его вслух или позорить при всех, но она чувствовала, что за молчанием отца крылась какая-то причина, и этой причиной, кажется, была она сама. Также она не смела признаться в том, что больше не помнит лицо своего отца.

Наконец, когда в живых осталось всего сорок семь вандименцев, а стало быть, они больше не представляли никакой угрозы, да и к тому же стало слишком накладно поддерживать их существование, каким бы нищенским оно ни было, новый губернатор Земли Ван-Димена распорядился переселить туземцев в другое место, где им предстояла еще более тяжелая жизнь. Их перевезли с острова Флиндерс и разместили в бухте Ойстер-Коув, что южнее Хобарта, в полуразвалившихся каменных бараках, прежде служивших приютом для каторжан. Правительство выделило на всех по два фунта мяса в месяц и немного рома.

Среди этих сорока семи несчастных было шесть детей, включая Матинну. Детей отправили в приют Святого Иоанна. Их привезли туда вечером. Матинна закрыла лицо руками, словно отказываясь верить, что этот приют еще существует и что она снова там окажется. Она подняла лицо к небу. Сквозь щелочки между пальцами на нее светил серебряный свет.

– Таутерер, – прошептала она.

Она подумала тогда, что серебряный свет пробьется через любые щелочки везде и всегда. Ей было уже пятнадцать, и она выжила только благодаря умению радоваться малому и довольствоваться малым.

Через шесть месяцев Матинну пристроили на работу к портнихе миссис Деллакорт, проживавшей на одной из улиц ближе к району Саламанка. Очень быстро черная принцесса стала своего рода знаменитостью. Ее присутствие в заведении миссис Деллакорт, естественно, приносило определенную коммерческую выгоду. Ибо наша портниха, давно увядшая красавица, имеющая пристрастие к рыжим парикам и покрывавшая лицо толстым слоем свинцовых белил так, что оно превращалось в непроницаемую маску, в дневное время действительно занималась пошивом и починкой одежды. Но основные деньги она зарабатывала на том, что по ночам приторговывала горячительными напитками. И тут Матинна была незаменима: она подносила посетителям кружки с ромом и лимонным соком или подслащенный джин. Посетителями были и «красные мундиры», и американские китобои, и маорийские охотники на тюленей. Иногда сюда заскакивали закоренелые рецидивисты, скитавшиеся от тюрьмы до тюрьмы и с трудом наскребавшие деньги на выпивку.

– Можешь угощаться, чем хочешь, – говорила Матинне хозяйка, – главное – не подводи меня.

Из чего Матинна сделала вывод, что и она может разгорячить кровь ромом или стаканом чая с корицей. Очень скоро она пристрастилась к этим напиткам. Миссис Деллакорт и ее черная моська Беатрис правили в своей забегаловке, что называется, твердой рукой. Если кто-то оказывался неугоден хозяйке или ее собаченции, того сразу же начинали игнорировать, а на второй раз просто гнали вон. Беатрис частенько сидела на коленках у своей хозяйки, либо начинала бродить по столикам, облизывая тарелки длинным и извилистым как у рептилии языком. После этого она заваливалась на брошенную возле входа подстилку из овечьей шкуры и громко, со свистом дышала, словно загибающийся туберкулезник.

Была еще одна комната, где всегда царил сумрак и где миссис Деллакорт хранила свои сокровища. На утрамбованном земляном полу стоял бильярдный стол: чтобы он не завалился, под одну из обломанных ножек была засунута колода для рубки мяса. Над камином висел портрет хозяйки, еще молодой и красивой. Взгляд юной миссис Деллакорт был обращен куда-то вдаль, через стол, и в нем читалась некая мольба – возможно, о лучшей жизни, о прощении, о любви… Теперь ее никто не любил, и, чтобы как-то спрятаться от этого ужаса, она разложила на бильярдном столе сувениры, напоминавшие ей о ее покойном возлюбленном, бабнике и транжире, выдававшем себя за отпрыска династии Габсбургов. Тут были пустые ножны, старые компасы без стрелок, астролябия с погнутой шкалой, а еще подборка газет на непонятном, нечитаемом языке. Миссис Деллакорт объясняла, что это венгерский язык, а в газетах описывались военные подвиги ее супруга, совершенные им на нескольких, уже давно всеми забытых войнах. Эту комнату показывали только важным гостям, когда хозяйка хотела продемонстрировать свой аристократизм и особый темперамент. Но реликвии не впечатляли никого, кроме ее самой.

Неизвестно, существовала ли какая-то договоренность по части денег между приютом и нашей портнихой, которая должна была содержать Матинну до тех пор, пока ей не исполнится восемнадцать. Во всяком случае, миссис Деллакорт никогда не поднимала этой темы. Поэтому Матинна кормилась объедками, подворовывала выпивку, и поскольку не получала от хозяйки никаких средств, подрабатывала за еду и монеты, предлагая то, что когда-то украл у нее сэр Джон. Ей было все равно. Удовольствия никакого она не испытывала, но, в конце концов, разве сама жизнь хоть когда-нибудь доставляла ей его? Ведь этим миром правит дьявол. Иногда она даже находила во всем этом странное успокоение. Пока, взгромоздясь на нее, мужчины стонали и пускали слюни, совершая толкательные движения, Матинна говорила себе, что хуже уже быть не может.

Но она ошибалась. Хуже всего было то, что ее не отпускали воспоминания, воспоминания о ее соплеменниках, об их доброте и веселости и о том, как они вместе пели и танцевали вокруг костра. Когда у нее выдавалось свободное время, Матинна уходила в Квинс-Домейн, где отлавливала попугайчиков розелла с зелено-красным оперением. Она шла и продавала их на пирожки.

Потом у нее начались выделения и зуд, и Матинна поняла, что подхватила сифилис. Поскольку и другие девушки проходили через это, Матинна не придала болезни особого значения. Это было столь же неприятно, как если бы тебя кусали вши, которые, кстати, тоже у нее были. Одна девушка дала ей пузырек с «живым серебром» и сказала, что это нужно выпить. После этого у Матинны началась рвота, и у нее слезли все ногти, но зато через некоторое время зуд и выделения прекратились.

Больше всего на свете ей хотелось заснуть, впасть в сладкое забытье. Только когда она добиралась до своей кровати, накрывшись шкурой кенгуру, она чувствовала себя в безопасности.

Однажды вечером в дом вдовы Деллакорт наведался высокий пожилой человек в роскошном пальто. Одна из девушек шепнула Матинне, что этот человек состряпал себе состояние, пустив в дело небольшое наследство. Будто бы он оплатил половину расходов за одну китобойную экспедицию, и деньги пошли в рост, и теперь он владеет несколькими кораблями. Увидев Матинну, незнакомец улыбнулся. Он заговорил с ней, но через несколько минут Матинна не вытерпела, заявив, что если он выбирает ее, то пусть платит как все остальные. Улыбка исчезла с лица гостя. Он разжал свою костлявую руку. На ладони лежало настоящее богатство – целая гинея!

Вечер был слякотным, и Матинна отвела гостя не на свое обычное «рабочее место» – в пустое стойло на конюшне, – а в «комнату памяти» миссис Деллакорт, где не было так зябко. Девушка уже было задрала юбки, но тут гость остановил ее и попросил присесть. Он дал ей еще одну гинею и сказал:

– Мисс Матинна, вы помните меня?

Она узнала его, только когда он вытащил из переметной сумки ручную гармонику и начал играть. Это был мистер Фрэнсис Лазаретто. Он запел «Балладу кипарисового брига», и она узнала этот голос. Затем он раздвинул старые, повидавшие виды мехи своего инструмента, и оттуда полилась мелодия – такая странная, грустная и пронзительная, что Матинна начала медленно кружиться, вспоминая, как она любила танцевать, когда для нее играл мистер Лазаретто. Когда он уже собрался уходить, то произнес фразу, из которой Матинна не поняла ровным счетом ничего. Он сказал:

– Существуют и другие виды консумации.

И в эту самую минуту дверь распахнулась, и в комнату вошла натужно сопящая моська с вываленным длинным языком, а следом за ней – миссис Деллакорт. Она кинула гневный взгляд на Матинну, сидящую на бильярдном столе, что приравнивалось к осквернению святыни. Девушка быстро спрыгнула со стола и спряталась за мистера Лазаретто. А миссис Деллакорт заявила, чтобы она тут больше не появлялась.

Как-то, отправившись в своем экипаже на встречу с мистером Педдером, чтобы обсудить с ним одно весьма выгодное дельце (надо сказать, что прогулка на свежем воздухе была приятной, а путь пролегал через новую процветающую колонию Порт-Филлип), Монтегю увидел молодую туземку – пошатываясь, она шла навстречу экипажу.

– Я еле узнал ее. Она очень сильно изменилась, причем далеко не в лучшую сторону, – признался позднее Монтегю, добравшись наконец до Педдера.

У Монтегю недавно случился удар: рот его был искривлен параличом и речь не была отчетливой.

– Ее лицо стало одутловатым, и на нем виднелась кровь – то ли она упала, то ли ее кто-то побил. Господи, и такая худая – одни кожа да кости.

– Слышал, что она бродяжничает по городу и пьет воду из сточных канав, – ответствовал Педдер.

– Я даже припустил шторку, вот так… – наклонившись вперед, Монтегю изобразил, как подглядывает через маленькую щелочку внизу. – Ну, вы меня понимаете.

Оба рассмеялись, подразумевая, что Матинне удалось-таки привести Монтегю в смущение.

– Но что самое удивительное – она все равно увидела меня и улыбнулась! Вы можете себе представить? Как будто она все еще живет в той, прежней реальности, и я для нее тоже являюсь частью той реальности, хотя у нее для этого уже нет никаких оснований. Но это дает ей почву под ногами. А ведь ее постоянно унижают, смеются над ней. Я слышал, что людей выводит из себя ее надменная, безумная улыбка, и они закидывают ее грязью и камнями.

– Мне тоже как-то довелось увидеть ее, – сказал Педдер. – Она бродила по улицам как во сне.

Но в падении Матинны и в ее отстраненности чувствовалось что-то пугающее. Была ли ее безмятежность смирением, простодушием, или же это был грозный вызов, презрение, даже пострашнее того презрения, что она испытывала ко всем этим разносчикам заразы – «красным мундирам», пастухам или бывшим каторжанам.

– Она бывала очень разной, – задумчиво произнес Монтегю, – но никогда не была простодушной. – Когда он совсем стих, молчаливым, недоговоренным восклицательным знаком на его подбородок тонкой струйкой стекла слюна.

Порой казалось совершенно естественным, что Матинна такая надменная – ведь это величие, прежде обещанное ей, происходило из самой истории ее жизни. Словно с высоты своего не такого уж и большого роста эта девушка сполна могла оценить, чего стоит человек, – потому-то она и глядела на людей сверху вниз, наблюдая все их проступки, но при этом никого не осуждая. Многие в Хобарте просто считали ее тупой аборигенкой, иные воспринимали такое поведение как наглость. Кто-то говорил, что все дело в ее пристрастии к алкоголю, но были и те, кто помнил, как ее называли ведьмой. Ничего не стоило позубоскалить над ней, посмеяться и даже плюнуть ей в лицо, но все равно имя Матинны вызывало у всех внутреннее беспокойство.

Девушка продолжала торговать своим телом, понимая, что хоть она и владеет грамотой и умеет танцевать кадриль, все же у нее нет другого способа выжить. Это занятие было ей столь же ненавистно, как и в те годы, когда она жила у миссис Деллакорт, но зато Матинна имела какой-никакой, а дом, где были и кровать с наматрасником, и огонь в печи. Еда не всегда оказывалась вкусной, зато она не голодала, а если кто смел поднять на нее руку, того она гнала прочь.

Но все чаще ей стали доставаться невменяемые, в стельку пьяные матросы, солдаты или каторжане. Они овладевали ею безразлично, жестоко и больно. Они были то злы, то лили слезы, их зубы были гнилы, а дыхание – смрадно, они то изрыгали ненависть, то молили о пощаде. При этом сама она редко кому была интересна, и все эти люди спешили избавиться от нее сразу же, как получали свое. Это ее устраивало хотя бы потому, что они уходили.

А еще она поняла, что продает не себя, а только свою оболочку, от которой рано или поздно освободится. Мало кто знал историю ее жизни, а если кто и знал, то подтрунивал над нею. Но они и ведать не ведали, что не ее обижают грязными словами, не ее трогают грязными руками, потому что в этой возне и кувыркании где-нибудь в кустах или придорожной канаве самой Матинны словно и не было.

Как-то поздно вечером она шла по аллее Кэт-энд-Фиддл и услышала два мужских голоса:

– Раньше она была такая яркая и улыбчивая – темнокожая принцесса при губернаторе, и зубы у нее были как жемчуг. Но теперь уж она растеряла всю свою красоту, – сказал первый голос, а второй ответил:

– Просто выросла и стала как все они – чернокожие обезьяны.

Эти двое разговаривали прямо за поворотом возле дома, и Матинна остановилась как вкопанная.

– Да ладно, давай запишем ее в чартистки, – рассмеялся второй собеседник.

Хотя Матинна мало что поняла из этого разговора, она нутром почувствовала, что эти люди отказывали ей в том, в чем человеку не может быть отказано.

– Иисус истекает кровью прямо как черный человек, – сказала она той ночью лесорубу, который слишком грубо поимел ее сзади.

– Бог-то свободен, а ты – нет, – ответил лесоруб.

Ей приходилось запрашивать все меньшую плату за себя. Волосы вылезали целыми прядями, и ей пришлось покрывать голову тем, что осталось от ее красного шарфа. Зубы ее шатались и выпадали, кожа становилась дряблой. Она торговала своей изношенной плотью за австралийские доллары, мухуры, рупии, песо, испанские доллары «осьмушки», за медные двухпенсовики и, если повезет, местные шиллинги от братьев Дигрейвов, которые люди тут и за деньги-то не считали. Матинна брала плату соленой свининой или могла отдаться за несколько глотков спиртного, если уж ей очень хотелось выпить. Иногда это случалось по несколько раз за вечер, где-нибудь прямо за винным магазинчиком, либо же обмен совершался по-быстрому возле той самой дороги, что вела из Хобарта, петляла меж холмов и, наконец, скатывалась под гору вдоль пролива Д’Антркасто, прямиком подходя к бухте Ойстер-Коув, где теперь проживали поселенцы из Вайбалены. Она стала наведываться к своим все чаще.

Матинна перестала ставить капканы на птиц. Она все больше напивалась. При этом она смутно догадывалась, хотя не могла выразить это словами – ни на английском, ни на родном языке, – что все люди на свете не просто так радуются этой жизни. Например, ее мэм находила смысл своего существования во многих вещах, имя которым было – образование, развитие, цивилизация. Каторжане мечтали о побеге, солдаты – о том, чтобы остаться тут поселенцами, поселенцы – о том, чтобы заработать побольше денег. Даже старики из Ойстер-Коув не оставляли надежды вернуться к себе на родину, к своим предкам – пусть не в этой, то хотя бы в следующей жизни.

И Матинна тоже хотела притулиться возле какого-нибудь теплого огня, но пока ей нужно было перебиваться тем, что есть, тем, что поможет ей выжить. На сегодня выжить ей помогал алкоголь. Порой она еще закрывала лицо руками и подглядывала на солнечный свет сквозь щелочки между пальцев. Но это происходило все реже. И все чаще она напивалась, чтобы провалиться в темноту.

По дороге домой, в Англию, Джордж Аугустус Робинсон навестил обитателей Ойстер-Коув. Он желал попрощаться с теми, кого пытался защитить, но их осталось так мало. Странно, но им почти нечего было сказать ему, да и особой радости от встречи они не испытывали. Робинсон очень хотел увидеться с Матинной, посмотреть на нее, узнать, чем закончился эксперимент по превращению ее в черную принцессу, но вместо этого услышал о ней грустные вести.

Много лет спустя, осев в городке Бат, графство Эйвон, Робинсон с недоумением вспоминал эту последнюю встречу с туземцами. Он собрал и уложил в большой чемодан бумаги и записи, в которых так долго и подробно описывал невероятные истории про дикарей Австралии и Земли Ван-Димена. Робинсон долго надеялся как-то использовать все это, чтобы написать книгу, прославиться, заработать много денег. Но слава обходила его стороной. Истории никому не были интересны. Однажды и ему самому стало все равно. Ведь больше всего Робинсон сокрушался не о том, что ему заплатили гораздо меньше, чем он просил, доставив последнюю партию туземцев. Подумаешь, деньги! Да что они могут значить в этой жизни?

Он буквально разваливался на части, болел, и его честолюбивые мечты рассыпались в прах. Он все никак не мог поверить в собственное разочарование, надеясь, что хотя бы после его смерти на доме повесят бронзовую табличку. Он уже и не знал, как просить, как намекнуть на это. Он все реже выходил из дома, и для него было такой честью столкнуться с каким-нибудь высоким чиновником, который степенно прогуливался по живописным улицам их курортного городка. О чем же вспоминалось Робинсону? Все было как в тумане. Он слышал какое-то странное пение, ему мерещился голый танцующий человек, словно зависший между небом и звездами. Он вспоминал реки, темнокожую девочку в дверях его дома, запачканные кровью пальцы, сомкнутые на пиле. Ранним утром 18 октября 1866 года он проснулся в своей теплой постели, повернул голову и увидел, как льется через окно красный и теплый рассеянный свет. И на него сошел великий покой, и тело его умиротворенно вытянулось, и, теперь уже точно зная, что он был хорошим человеком и стольким помог, он тихо умер.

Глава 12

На последнее представление все места в театре были раскуплены. Те, кто добирался сюда на поезде из Лондона, умоляли спекулянтов проявить снисхождение и найти для них лишние билеты. Но леди Джейн повезло во всех отношениях. Пропустив спектакль в Лондоне и будучи в отъезде, изыскивая средства благотворителей, на этот раз она получила приятный сюрприз – личное приглашение, подписанное мистером Диккенсом, а также небольшое письмо, преисполненное комплиментов.

В это августовское утро в Манчестере стояла ужасная жара, словно вы оказались в жерле вулкана Везувия. Солнечный свет раскалился до охряных оттенков, в воздухе чувствовался стойкий запах серы. Лошади цокали по мостовой железными подковами, грохотали одетые в железные обода колеса омнибусов, экипажей, груженых телег… От всей этой какофонии закладывало уши – казалось, одновременно долбят по наковальне тысячи усердных кузнецов. Леди Джейн ехала в ландо, взирая на грандиозный город. Впереди на дороге лежал раздувшийся и облепленный мухами труп лошади, поэтому ландо свернуло в проулок, но и там движение им преградил похоронный кортеж.

Теперь леди Джейн много путешествовала. Мысленно отомстив покойному мужу за его упрямство, теперь всей своей деятельностью она демонстрировала благородную печаль неутешной вдовы. Тем самым она смогла поставить себя даже выше мужчин, пользуясь свободой, о которой другие женщины и мечтать не могли. Она наслаждалась жизнью, не забывая добавлять в нее толику меланхолии – ведь в ее положении было бы неприлично прослыть счастливым человеком. Кучер, тихо чертыхаясь, пытался объехать похоронный кортеж, а между тем леди Джейн подумала про себя, что она и впрямь счастлива.

Подавшись вперед, она увидела детский катафалк – маленький белый катафалк с бронзовыми поручнями, украшенный белыми страусиными перьями. На катафалке лежал игрушечный гробик. Подложенный под него лед таял, стекая вниз с подрагивающего на ухабах печального подиума. Отскакивая от раскаленной булыжной мостовой, капли воды шипели и превращались в пар. Благостное настроение леди Джейн мгновенно улетучилось.

– Скорее, – крикнула она извозчику, – скорее увезите меня отсюда!

В это же самое время Эллен Тернан находилась в своем номере «Большого западного отеля», пребывая в крайне удрученном состоянии. Весь день ее не покидало чувство, что Диккенс избегает ее. Девушка переживала, что, возможно, она слишком фамильярничала с ним и теперь он перестал ее уважать. Между тем, проснувшись, Мария Тернан, обнаружила, что схватила простуду. К середине дня у нее начался жар и совсем пропал голос. С этим ничего нельзя было поделать. Стало очевидно, что сегодня Мария не сможет выступать в роли Клары Бернем, возлюбленной Уордора.

За полтора часа до начала представления Эллен Тернан получила записку от Диккенса, где в сдержанном тоне он уведомлял ее, что мистеру Хеферу удалось подыскать актрису на ее место, чтобы она смогла сыграть главную роль вместо заболевшей сестры. И Эллен расплакалась – то ли от счастья, то ли от страха, а скорее уж от того и другого одновременно.

С каждым разом Диккенс играл все мощнее, но на последнем представлении даже актеры были поражены такой глубиной вживания в образ и необыкновенной эмоциональностью.

– Будто это уже не пьеса, а сама жизнь, – сказал Уилки Форстеру. Они стояли за кулисами, ожидая занавеса и выхода к публике.

– Лично я рад, что вся эта дурацкая затея идет к концу, – ответил Форстер. – Потому что если это не остановить, наш друг и сам пропадет, как сэр Джон.

Сидя в ложе, леди Джейн охала и ахала вместе со всеми, наблюдая игру Диккенса в финальной сцене. Пару раз ей даже приходилось подносить к носу надушенный платочек, ибо животный, потный запах, исходивший от наэлектризованной толпы зрителей, становился все более интенсивным. Между тем Уордор на сцене буквально превратился в дикое чудище: глаза горели, длинные седые волосы и борода всклокочены, а от одежды остались одни лохмотья.

– Кого вы пытались найти? – вопрошала Эллен Тернан. – Свою жену?

Диккенс отчаянно замотал головой.

– Так кого? Ответьте же.

Теперь, оказавшись на сцене, Диккенс наконец мог впиться в Эллен взглядом. Он смотрел на ее нос, щеки, губы и не мог налюбоваться. Его хриплый голос (так было положено по сценарию) становился все мягче.

– Молодую, – начал он, – молодую, любящую, кроткую! С ясным печальным лицом… Да, молодую, любящую, кроткую, преисполненную снисхождения! – воскликнул он, меняя модуляции не ради публики, а ради Эллен Тернан, при этом голос Уордора уже поразительно напоминал голос самого Диккенса. – Ее лицо стоит у меня перед глазами, и не могу я больше думать ни о чем другом. И я буду бродить и бродить по миру, и мне не будет покоя, не будет покоя мне, бездомному, пока я не найду ее! Через снег и лед я буду влачить ноги только вперед, не смыкая глаз, – до тех пор пока не найду ее!

Тут леди Джейн, глядя на сцену из своей ложи, вдруг подумала, что и она, в точности как Клара Бернем, являет собой образец преданной и чистой любви. Но вместо того чтобы испытать некое удовлетворение, вместо того чтобы мысленно отблагодарить за все сэра Джона, она чувствовала, как пьеса настраивает ее совсем на другие эмоции, возвращая в последние годы пребывания на Земле Ван-Димена. Что-то было не так, и это было ужасно, и ей хотелось кричать от отчаяния.

Диккенс повернулся к залу. Он чувствовал, как из темноты на него устремлены тысячи глаз. От его разгоряченного тела буквально шел пар, и вместе с ним из него улетучивался Уордор. В то же самое время он чувствовал горячее дыхание толпы там внизу. Все чего-то хотели от него. Мужчина не знал, чего именно, но он отдаст им себя всего без остатка, пока не останется ничего, кроме смерти – ведь это она пригнала его сюда, пожирая даже тут, во время представления. И вдруг он рухнул на пол, и все вокруг оцепенели, и даже какая-то дамочка в партере вскрикнула от ужаса. Эллен Тернан опустилась рядом с Диккенсом, положив его голову себе на колени.

Он ощущал затылком ее бедро, и голова его покоилась в колыбели ее рук, и белый свет объял их, и ему хотелось оставаться вот так всегда, чтобы голова его лежала у нее на коленях и чтобы белый свет окутывал их.

Уилки глядел на сцену сквозь толстые стекла очков, пораженно наблюдая, как Уордор, умирая на руках у Клары Бернем, наконец признается, что она и есть его давно утерянная любовь, ради которой он готов пожертвовать всем, только бы ее возлюбленный Фрэнк Олдерслей остался жив. Никогда в жизни Уилки не видел столь проникновенной актерской игры.

Эллен Тернан смотрела на Диккенса, кусая губы, грустно качая головой. И тут, к собственному изумлению, Уилки увидел, что она плачет – не наигранными актерскими слезами, а навзрыд, по-настоящему. А вместе с ней плакали и многие зрители. Приложив к глазам платок, леди Джейн почувствовала, как и на нее накатывают эмоции, близкие к панике. Где-то там внизу, расплывчато словно под водой, ей мерещились грязный приютский дворик и маленькая девочка-оборвыш. Та стояла особняком и глядела на нее.

– Это вы, – слабеющим голосом произнес Диккенс.

Леди Джейн подалась вперед, и другие зрители тоже вытянули шеи, чтобы расслышать каждое слово и не пропустить ничего. Все вместе они походили на одно большое существо, на животное, замершее в ожидании. Диккенс уже понимал, что говорит реплики от себя, но при этом весь ход пьесы каким-то неизъяснимым, невероятным образом ложился ему на душу.

– Это вы, – повторил он еще громче, желая вобрать ее всю в себя, зарыться головой у нее на груди, уткнуться в ее живот, впиться губами в ее бедра, чтобы только избавиться от ужаса и одиночества. Он почти задыхался, находясь на грани отчаяния. Его всего колотило, голос неконтролируемо дрожал, и слова, произнесенные им вдруг, были как откровение:

– Всегда, всегда это были только вы!

– Прошу вас, не надо, – прошептала Эллен Тернан, его Нелл, ведь это к ней он обращался сейчас, а она в ответ произнесла то, чего не было ни в сценарии Уилки, ни в правленой версии Диккенса. Спохватившись, Эллен сокрушенно закачала головой. Всем существом осознавая пугающую предопределенность своей жизни, она тем не менее попыталась вернуться к сценарию, выдавая правильно реплики и путая их, – но все это воспринималось публикой как великолепная игра.

Диккенс увлекал ее за собой к какой-то новой, неведомой, непонятной для нее и пугающей жизни, и она чувствовала, что обрушивается в эту жизнь под силой его притяжения. И ей было страшно за них обоих. Эллен растерянно оглянулась вокруг, но там, за пределами света, стояла кромешная тьма. «…И вся эта дикая ночь устроила за нами охоту. Но покамест ничего, кроме этого, нам не грозит». Актеры, участвующие в финальной сцене, подошли к телу Уордора и стянули с голов шапки. Конец был близок, все понимали, что он сейчас умрет.

– Поцелуй меня, сестра, поцелуй же меня перед смертью!

Каждое слово выстреливало в нее как огнем из пушки, которая упиралась в самое его сердце. Эллен Тернан наклонилась над ним и поцеловала его в лоб. Она сделала это не только потому, что так было положено по сценарию: в этом была своя логика – ей всегда хотелось поцеловать его, но она отгоняла от себя эти мысли. «Вопрос – готов ли ты заплатить эту цену?» Теперь-то она понимала, что прочитала в его дневнике наброски нового романа, посвященного ей.

Он чувствовал ее губы, целующие его лоб, чувствовал, как замерли в напряжении невидимые зрители, и эта темная бездна излучала мощную человеческую энергию, удерживающую его в этой жизни хотя бы еще ненадолго. Диккенс чувствовал это, чувствовал каждого из этих людей, страстно желавших, чтобы он выжил. Он оказался на этой сцене по стечению обстоятельств, случайности словно управляли его судьбой, но в то же время как писатель он знал, что в мире не бывает ничего случайного, и смысл каждого события рано или поздно являет себя нам: как и почему череп вождя племени оказался в коробке из красного дерева или почему сэр Джон закончил тем, что сгинул среди полярных льдов, а также почему сам он, Диккенс, до сегодняшнего момента считал себя потерянным человеком, думая, что будет и дальше жить той жизнью, которая превратилась для него в пытку. Но, похоже, он ошибался.

– Почему так? – спросил Диккенс Эллен Тернан, и это опять были слова, не предусмотренные сценарием. Девушка застыла в изумлении, не зная, чего ждать дальше. – Почему нам отказывают в любви? – продолжил он, и Эллен, как и все зрители, чувствовала, какой болью он заплатил за эти слова. – А потом вдруг нам протягивают эту любовь, а сердце уже разбито. И мы отказываемся принять ее.

Диккенс не мог видеть, как побледнела во время его монолога леди Джейн, как она вдруг резко поднялась и покинула ложу. Выйдя из дверей театра, она так спешила убраться куда подальше, что нога ее соскользнула в канаву, заполненную какой-то вонючей жижей. Она уронила платок, и в лицо ей ударил тошнотворный запах, усиленный жарой, да еще снизу поддувал ветер. Словно все миазмы города собрались тут, где стояла она: и жидкие разложившиеся отбросы, текущие вдоль улицы, и сухой, превратившийся в пыль конский навоз, вихрем крутившийся в воздухе, и едкий запах заводов и сыромятных фабрик, и удушающий смрад тысяч и тысяч немытых тел.

Леди Джейн совсем растерялась: ей казалось, что ее сейчас вывернет наизнанку. И тут она подумала, что человек живет только благодаря тем, кто его любит. А вокруг – ни одного ландо или хотя бы двухколесного экипажа. Неужели и она сама отказалась принять любовь – в тот день, когда смотрела из окна на внутренний дворик приюта? Леди Джейн стала громко звать извозчика, но никто не приезжал. А если ты отказываешься от любви, значит, ты перестаешь существовать на этом свете? Значит, ее больше нет? Она чувствовала, что умерла, что превратилась в эти кружащиеся вокруг нее лохмотья сажи и пепла. Она звала все громче и громче, но никто не приезжал.

В абсолютной тишине было слышно только шипение мехов друммондова света, словно то были одни огромные легкие, которые дышали сейчас за всю двухтысячную аудиторию.

– Не умирай, – просила Эллен Тернан.

Голова его лежала у нее на коленях, и на него изливался дождь ее слез, и вся вселенная умещалась в нем. Диккенс чувствовал, что душа его раскрылась, и это было головокружительное ощущение. Нечто такое, существующее помимо его воли, вдруг овладело всем его сердцем, и в этом было что-то грешное и пьянящее одновременно. Как будто он внезапно проснулся, очнулся от долгого сна. И он выжил. Он чувствовал, что спускается с высокой горы. Там, где он шел, снега становилось все меньше, и наконец он очутился среди бескрайних лугов. Огромная зеленая долина манила его, и не было ей конца. Он все шел и шел, вдыхая свежий воздух – и это было как глоток воды посреди палящего зноя. Он возвращался домой. Это было нелепо, непонятно. Она придерживала его голову руками, а потом вздохнула. Он чувствовал на губах вкус ее слез. В темноте кто-то неутешно рыдал.

– Пожалуйста, не умирай, – взмолилась Эллен Тернан.

Щека его упиралась в ее живот, и на нем пульсировала жилка, он чувствовал, как она пульсирует. В тот момент он еще не знал, что через год его брак развалится. И что все остальные тринадцать лет, отмерянные ему судьбой, он будет верен только Эллен Тернан. Их отношения окажутся трудными. Вся его жизнь и его писательство станут совсем другими, а то, что разбилось, склеить не получится. И даже смерть их ребенка они скроют от всех. И все его желания начнут казаться ему химерой, и он настолько убоится собственной любви и расстояний, что его будет охватывать дрожь всякий раз, когда он окажется в поезде один. Но сейчас он втягивал в себя ее запах – горячий, влажный, с легкой кислинкой.

– Нелли, – прошептал Диккенс.

И в этот самый момент он уже знал, что любит ее. Он больше не мог смирять свое необузданное сердце. Человек, который всю прежнюю жизнь утверждал, что только дикарь пойдет на поводу у желаний, вдруг осознал, что более не может им противиться.

Глава 13

– Мы-то избежали смерти, – сказал Уолтер Тальба Бруни, – только вот надолго ли?

Уолтер Тальба Бруни превратился в толстого отвратительного пьяницу. Ему не было и тридцати, но выглядел он гораздо старше. Война давно закончилась, но все равно продолжалась в его голове. Когда он был пьян, то гневался на Бога. Когда был трезв, просил Бога найти для него выпивку. И когда опять напивался, то орал, что будь его воля, он достал бы копье и вонзил бы его в Бога, чтобы проучить его.

У Матинны не было никакого особого мнения насчет Бога – наверное, из-за того (как она часто повторяла во время разговоров за костром в Ойстер-Коув), что она англиканка.

И еще она сказала Уолтеру Тальба Бруни, что ей надоело слушать его разговоры про смерть.

– В Вайбалене все черные умирали, – продолжил Уолтер Тальба Бруни, не обращая внимания на Матинну. – Мы надеялись, что вот вернемся на свою землю и все будет хорошо, все будут здоровы. Но вот нас привезли сюда, и мы продолжаем умирать. В нас дьявол сидит. Это он нас убивает. И Господь нас убивает. И что это они, сговорились?

Они собрались впятером, чтобы выпить сладкого рома, и все были туземцами, кроме Толстого Тома. Он раньше плавал на китобойном судне, но в последнее время жил на берегу и чинил снасти. И Толстый Том ни за что бы не признался, что якшается с туземцами.

Матинна решила перевести разговор на тему, какие платья нынче носят в Лондоне. Хотя прошло много лет, ей хотелось походить на леди Джейн, когда та звала гостей и предлагала тему беседы, желая услышать мнение собравшихся. Матинна глядела на своих сотоварищей и понимала, что сидит сейчас не в гостиной губернаторского дома, а в затрапезной пивнушке «Айра Байз» возле Северо-Западной бухты, в дощатом домике с двумя комнатами и глинобитным полом. И что никакой это не званый ужин, и всех этих вонючих и тупых черных трудно назвать светским обществом. Вот будь у нее бамбуковая тросточка, как у вдовы Мунро, она бы подставила ее под подбородок каждого из присутствующих и заставила их посмотреть ей в глаза, всех этих бестолковых дикарей, которые так ничего и не поняли.

И поскольку, живя в губернаторском доме, она научилась не только смотреть собеседнику в глаза, но и могла поставить на место тех, кто ниже ее по статусу, потому что она действительно что-то из себя представляла, Матинна начала рассуждать, какие танцы принято нынче танцевать в Лондоне. Хотя и тут почерпнутые ею сведения давно уже устарели. Матинна спросила мнение Гусберри, но та просто расхохоталась, не отрывая ото рта свою треснутую фарфоровую чашку. Не зная, что еще сказать про модные танцы белых, Матинна решила добавить нечто такое, чтобы все же подчеркнуть свое превосходство, а именно – что ей хотелось бы заняться охотой на лис, потому что ей это близко и в силу происхождения, и в силу воспитания, которое она получила.

– С нами паршиво обошлись, даже хуже, чем с нашими стариками, – сказал Уолтер Тальба Бруни. – Ведь они-то были чистые дикари, а мы – добропорядочные христиане и не такие неучи.

Дальше он начал бормотать что-то невнятное, потом снова выпил, и настроение у него поменялось в противоположную сторону. Теперь он считал, что Бог на его стороне, только вот непонятно, почему Он не помогает ему. Уолтер Тальба Бруни поднял заплывшие от жира глаза на Матинну: в них стояла слезинка, а в слезинке, барахтая лапками, застряла большая вошь.

Матинна знала, что Уолтер Тальба Бруни взял себе жену и старался стать респектабельным человеком, но власти отняли у него овец, которые так и остались на острове Флиндерс, а он хотел, чтобы ему вернули их. В придачу он требовал выделить ему землю. Власти обещали – но только если он бросит пить. Чувствуя подвох, Уолтер Тальба Бруни запил еще сильнее.

– Мы же знаем, что белые это мы и есть. Ведь когда мы умираем, во второй жизни мы рождаемся с белой кожей. Тогда почему… – И тут он совсем запутался. Начал рассуждать то про Бога, то про Иисуса, а потом про дикарей и всю цивилизацию в целом, что все умрут, и выходило так, что если черные становятся белыми, значит, они будут такими же тупыми, как эти белые.

– Но как же? Как? – все вопрошал он.

– Лично я никакая не дикарка и не раб, – сказала Матинна. – И вообще, все черные ленивые, и я их презираю. Вот увидите, я выйду замуж за белого человека и стану знатной леди.

– Ну, если ты белая леди, чего ж ты тогда с нами пьешь? – встрепенулся Уолтер Тальба Бруни. – Иди и пей с белыми людьми.

Матинна потому пила с Уолтером Тальба Бруни и остальными, что среди белых никто, кроме нескольких забулдыг, не хотел знаться с нею. А туземцы, сколько бы они ни цапались между собой, одинаково воспринимали этот мир – даже слишком одинаково. Зависнув между своей прежней и новой жизнью, отпивая ром из потрескавшихся фарфоровых чашек и битых оловянных кружек, они пытались понять, кто же они и что с ними будет, и не находили ответа.

Сколько бы ни пила Матинна, она уже не могла остановиться. Может, потому она так и разозлилась на Уолтера Тальба Бруни, когда тот пошел провожать ее через лес. Кроны огромных деревьев так плотно смыкались, что лунный свет не попадал на дорогу. Матинна разозлилась не потому, что он слишком больно вошел в нее, и не потому, что слишком грубо «извинился», сказав, что она его не хочет, раз внутри у нее все сухо, и что она уже давно не хороша собой, чтобы ей платить, и это еще она должна ему приплачивать за полученное удовольствие. Нет, все дело было в том, что он не собирался отдавать ей обещанные полбутылки рома.

И они поругались. А когда он начал орать на нее, Матинна плюнула ему в лицо. Он ударил ее, а она ответила. А когда он схватил ее за волосы и засунул лицом в лужу – «На, пей!» – она уже ничего не могла поделать, хоть и пыталась отбиться.

А вокруг сгрудились деревья, чьи знания были древнее человеческих. И если уткнуться лицом в их толстую, покрытую мхом кору, можно их услышать. Там не надо ничего понимать, не надо слов, ибо деревья эти говорили с ней в ее снах. Матинна летела птицей сквозь высокую траву валлаби, и тело ее было переполнено уже не муˆкой, а радостью. Шелковые травинки щекотали ее ступни словно перышки, покрывая росой. И сама земля была босоногой Матинной, зимою – мокрой как ее ступни в кашице снега, сухой и пыльной летом.

Матинне на секунду удалось приподнять голову. Уолтер Тальба Бруни стащил с ее волос красный засаленный шарф и затянул его на ее шее как гарроту. И дорога впереди содрогнулась. Ни время, ни этот мир не бывают бесконечными, и все на свете заканчивается там, где грязь и пыль. Наконец-то Матинна увидела лицо своего отца – его удлиненное, как у идола, лицо с крючковатым носом и ртом доброго человека, но с нарастающим ужасом, проглатываемая удушающей водяной бездной, она понимала, что это и есть лицо смерти.

Уолтер Тальба Бруни пошел себе дальше по лесной дороге. Заканчивалась ночь. Он возвращался в мир света, где смеются дети, где лошади мирно пасутся на лугу, пощипывая траву. Когда начало вставать солнце, ему повстречался погонщик, стоявший возле своего вола, впряженного в сани. Уже на самом подходе к дому он увидел сценку, прямо как из его любимой Библии – заблудившегося ягненка. Уолтер Тальба Бруни улыбнулся.

Гарни Уолч еще какое-то время постоял, грея руки о животное: вол жарко дышал, из мокрых колечек ноздрей шел пар. Потом они тронулись дальше. Их путь пролегал под гору, а с ее вершины открывался вид на пролив Д’Антркасто с его рыбацкими лодками, а дальше нужно было спуститься вниз в небольшую долину – там его поджидал фермер с наемным каторжанином, втроем они должны были построить сарай.

В лесу они выбрали старые деревья, достаточно прямые, чтобы можно было вытесать столбы, и сразу же приступили к работе. Они срубили деревья, освободили их от коры и веток, и Гарни Уолч в три захода отвез их на лужайку, всю опутанную паутиной, словно откуда-то с неба сбросили огромный платок из газовой ткани. Ночная изморозь на высокой траве стаяла, превратившись в сверкающую росу, и от земли, от этого смирного вола, как и от трех работающих мужчин, шел теплый пар, и все в этом мире было на своем положенном месте.

Где-то в миле от них старый каторжанин забрался на небольшую скалу над водой, тихо поругиваясь и дрожа от радостного нетерпения. Он вытащил из джутового мешка собачью ногу, положил ее в большую вершу и аккуратно, чтобы не свалиться, подобрался поближе к краю скалы. Внизу колыхался подводный кельповый лес. Стравливая пеньковую веревку, мужчина спустил вершу в воду. А потом взошло солнце, запели птицы, а мужчины работали, в бухте на воде качались рыбацкие лодки, и жизнь текла.

Яркий пучок красно-золотого света прорвался сквозь крону эвкалиптов, выхватив троих мужчин – фермера, который все время думал про свою жену, которая вот-вот должна родить четвертого ребенка, каторжанина, мечтавшего найти себе жену из свободных поселенцев, и Гарни Уолча, вот уже двадцать лет носившего в своей душе камень, оплакивая дочку, умершую от тифа. Мужчины ходили туда-сюда, переступая через очищенные деревья, перекатывая их для удобства – где-то надо было немножко подрубить, подпилить, подтесать, еще раз сделать замеры. В результате у них получились девять крепких гладких столбов.

Потом они грузили столбы на сани – за одну ходку до дома можно было увезти три бревна, и каждый раз, прежде чем отправиться в путь, Гарни Уолч подбадривающе хлопал вола по морде, будто между ними был какой-то свой веселый уговор. Сегодня он почему-то был особенно нежен с животным, словно пытаясь разделить с ним тяжесть поклажи.

Солнце медленно поднималось в небе по низкой зимней дуге, и мужчины постепенно избавлялись от лишней одежды, сняв сначала пальто, а потом вязаные свитера, продолжая работать уже в одних штанах и грязных нательных рубахах. Когда солнце встало в зенит, ушло чувство утренней вялости – мужчины взбодрились на свежем воздухе и вошли во вкус работы. Потом они решили сделать перерыв. Пока каторжанин разводил костер из пучков желтосмолки, Гарни достал из котомки холодное вареное мясо годовалого барашка, а у фермера нашлись хлеб и соль. Мужчины уселись на бревна, подвинув парочку из них ближе к костру, и с удовольствием пообедали, а потом выпили горячего черного чая со сливовым джемом, что был припасен у фермера. Они сидели и мирно разговаривали о том, как хороша жизнь.

Затем они снова вернулись к работе: аккуратно вогнали бревна в лунки, плотно утрамбовали вокруг них землю, а потом радостно любовались на дело рук своих. Очищенные и отесанные бревна походили на обсосанные кости с красными прожилками: установленные в нужном порядке, они еще принадлежали природе, но уже имели другое предназначение, и это ощущение хорошо сделанного дела наполняло мужчин радостью, которую не хотелось выражать словами.

Чтобы поспеть домой до ночных холодов, Гарни Уолч отправился в путь за час до заката. И он, и его вол устали, поэтому Гарни выбрал более длинную дорогу через лес, чтобы не подниматься в гору. Пройдя около четверти мили, в месте, где начиналась развилка, ведущая в паб «Айра Байз», вол встал как вкопанный и отказывался идти дальше. Очнувшись от своих воспоминаний, которые словно вели его на привязи, как молчаливое покорное животное, Гарни Уолч поднял голову, и первое, что он подумал, увидев за деревьями неестественно вывернутые босые ноги, упирающиеся в поломанный папоротник, – он подумал: какие же у нее маленькие ступни.

Обойдя сани и свое доброе животное, он подошел ближе. По спине незнакомки, по ее порванной одежде ползала такая туча насекомых, словно она была муравейником, а не человеком. В некоторых местах плоть была вырвана уже попировавшими тут воронами, о чем свидетельствовали отпечатки коготков, оставленные на земле. Мужчина поддел плечо девушки мыском ботинка и перевернул ее на спину, сразу же устыдившись, что посмел поступить так с человеком.

Он молча стоял над ней. Наползал туман, окутывая лес белой пеленой. По белым стволам деревьев стекали мокрые капли, словно когда-то здесь выросли соляные столбы, а теперь они таяли, осыпаясь. Он стоял, пока его серебристо-седые волосы не намокли, а вода продолжала капать сверху, стекая по его лицу, но он стоял, погруженный в свои мысли.

Гарни Уолч узнал ее. Еще пару месяцев назад он видел, как она пустилась в пляс на одной из улиц Хобарта. Еще не наступил полдень, а она уже была пьяна. То была какая-то смесь туземной джиги и аристократического танца, будто девушка была наполовину гиеной, но все равно настоящей принцессой – странной, потерянной, словно она чувствовала себя здесь чужой. Кто-то смеялся над ней, другие бросали в нее остатки еды, а мальчишки гонялись за ней, словно она была птицей с переломанными крыльями.

Нетрудно было догадаться, от чего она умерла, – свернутая в петлю тряпка, шея в царапинах, порванное платье. Между тем он не думал, что кто-то будет в этом разбираться и уж тем более устраивать дознание.

Он посмотрел туда, куда был направлен взгляд открытых мертвых глаз. Там, за лесом, жизнь продолжалась как ни в чем не бывало, безразличная к чужому горю или радости. Совсем недалеко, за холмом, в маленьком доме из плетеных прутьев, построенном на отшибе, стонала в муках роженица, а если спуститься вниз к заливу, – на небольшой скале стоял рыбак и проклинал все на свете, потому что, вытащив наверх вершу, он обнаружил в ней лишь клешни да крошки от панциря – все, что оставил от лангустов вороватый осьминог.

– Вот такие дела, – сказал Гарни Уолч и закрыл глаза умершей.

Ее больше не было, и оставались лишь связанные с этим хлопоты. Он обхватил своими большими нежными ручищами мокрое тело и поднял его с земли. Смахнув с санок остатки коры, он уложил ее так, чтобы голова покоилась меж топором и пилой.

Матинне было всего семь, когда он впервые подхватил ее на руки и медленно закружил, а потом усадил на свою тачку и легонько ущипнул за большой пальчик. Она напоминала ему умершую дочь. Она была очень красивой девочкой.

Задрав голову, он попытался подсчитать, сколько же лет прошло. В лесу начинало темнеть, подступала долгая зимняя ночь. Какое-то дерево уронило ветку, а иглоногая сова съела радужную птицу, и потом в небо взметнулся черный лебедь. Гарни Уолч опустил голову, подсчитав, что сейчас ей должно быть семнадцать лет.

– Вот так, – пробормотал он. – Так оно все и бывает.

Тыльной стороной ладони, грубой, как кора эвкалипта, старый лесоруб вытер свой мертвый глаз, что был бел как молоко, потом почесал морду своему доброму волу и попросил его отвезти бедное дитя домой. Вол пришел в движение, и грязные ноги Матинны с белыми подошвами, слегка свешиваясь с саней, подрагивали на ухабах, но скоро и они растворились в самой длинной из ночей.

Примечания

1

Земля Ван-Димена (англ. Van Diemen’s Land) – первоначальное название острова Тасмания, расположенного к югу от Австралии, которое использовали европейские исследователи и поселенцы. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Абд аль-Ка́дир (1808–1883) – арабский эмир, национальный герой Алжира, полководец, ученый, оратор и поэт. В 1832–1847 годах возглавлял восстание против французской оккупации Алжира.

3

Великая выставка промышленных работ всех народов (англ. The Great Exhibition of the Works of Industry of All Nations), проходившая в лондонском Гайд-парке с 1 мая по 15 октября 1851 года. Она стала вехой в истории промышленной революции. Из-за участия многих стран вскоре ее назвали «всемирной».

4

«Моби Дик, или Белый кит» (англ. Moby-Dick, or The Whale, 1851) – основная работа Германа Мелвилла, итоговое произведение литературы американского романтизма. Книга с многочисленными лирическими отступлениями, проникнутая библейской образностью и многослойным символизмом, не была понята и принята современниками. «Переоткрытие» романа «Моби Дик» произошло в 1920-е годы.

5

Трава валлаби – дантония длиннолистная (англ. wallaby grass). Валлаби – небольшие кенгуру, обитающие в Австралии, Тасмании и Новой Гвинее. В рацион валлаби входят листья кустарников и дикие травы, такие, в частности, как дантония длиннолистная.

6

Кельп – огромные водоросли, образующие своего рода подводные чащи.

7

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) – британский государственный деятель, историк, поэт и прозаик Викторианской эпохи.

8

Королевский орден Гвельфов (The Royal Guelphic Order) был основан в 1815 году принцем-регентом Георгом (будущим Георгом IV). Получил свое наименование от фамилии британских суверенов, начиная с Георга I. Иногда также называется Ганноверским Гвельфским орденом.

9

Геридон (фр. gueridon) – столик на одной ножке, обычно с искусной резьбой и разного рода украшениями; служил подставкой для ламп или журнальным столиком.

10

Лендс-Энд (англ. Land’s End; букв. «край земли») – скалистый мыс на юго-западе Великобритании.

11

Шерри негус – вид глинтвейна.

12

Дуглас Джерролд (1803–1857) – английский юморист и драматург.

13

Корробори – ритуальный танец австралийских аборигенов.

14

Леда – в древнегреческой мифологии дочь этолийского царя Фестия и его жены Евритемиды. Пораженный красотой Леды, Зевс предстал перед ней в образе лебедя и овладел ею; Леда снесла два яйца, и плодом их союза с Зевсом стали Полидевк и Елена.

15

Квагга – истребленное непарнокопытное животное, ранее считавшееся отдельным видом зебр.

16

Сильван – древнеримский бог лесов, покровитель дикорастущих деревьев, полей и виноградников.

17

Хеллс-Гейтс (букв. «врата ада») – узкий вход в залив Маккуори на западе Тасмании (в прошлом – Земли Ван-Димена).

18

Холм, где водружался флаг державы, которой принадлежала данная территория (англ. Flagstaff Hill).

19

Залив на юго-западном побережье Тасмании.

20

Уильям Эдвард Парри (1790–1855) – английский контр-адмирал и исследователь Арктики, который в 1827 году организовал одну из первых экспедиций на Северный полюс.

21

Финчли – пригородный район северного Лондона.

22

Нисден – северо-западный район Лондона.

23

Кларкенуэлл – исторический район в центральном Лондоне.

24

Фредерик Эванс – издатель Диккенса.

25

Огастес Леопольд Эгг – художник, друг Диккенса.

26

Чудо-ребенок (англ.).

27

Элгин – город в Шотландии.

28

Хобарт – столица штата Тасмания (в прошлом – Земля Ван-Димена) в Австралии.

29

Другое название – остров Ванситтарт.

30

Деруэнт – река на острове Тасмания; берет начало из озера Сент-Клэр, находящегося в центральной части острова, и течет в юго-восточном направлении в сторону Хобарта.

31

Штат на юге Австралии.

32

Tabula rasa (лат.) – чистый лист, «невспаханное поле».

33

Хотспер – герой пьесы У. Шекспира «Генрих IV».

34

Цитата из книги короля Эдуарда IV «Трактат о соколиной охоте и геральдике», в которой выстраивается иерархия птиц и людей.

35

Жорж Дантон (1759–1794) – французский революционер, один из отцов-основателей Первой французской республики.

36

Denial (англ.) – отказ, отречение.

37

Клейдесдаль (шотландская хладнокровная лошадь) – одна из самых популярных в мире тяжеловозных пород лошадей.

38

Малюр – мелкая птица семейства воробьиных, распространенная в Австралии.

Content

Ричард Флэнаган
Желание

1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания