Алексей Рогачев

Шоссе Энтузиастов. Дорога великих свершений

© Рогачев А. В., 2017

© «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2017

Загадки старой Владимирской дороги

Главным восточным радиусом столицы издавна была дорога на Владимир. Именно эта дорога связывала Москву со столицей княжества, ставшего ядром формирования Русского государства. Несмотря на это, трассу восточного радиуса наши предки-москвичи умудрились запутать до предела. Сегодня она проходит от Кремля по Варварке, Солянке, Николоямской улице, шоссе Энтузиастов.

А вот как обстояло дело в древности, никому толком не известно. Все было бы просто и понятно, если опереться на мнение известного историка Москвы И. Е. Забелина. Он считал самой древней улицей Китай-города нынешнюю Варварку (в советское время – улица Разина), по которой будто бы пролегал путь во Владимир[1]. В этом случае древнее направление восточного радиуса совпадает с нынешним.

Однако с И. Е. Забелиным не соглашался другой видный историк – М. Н. Тихомиров. В своих изысканиях относительно первоначального направления Владимирской дороги он ссылается на церковную легенду об обстоятельствах основания Сретенского монастыря. Будто бы на этом самом месте в 1395 году торжественно встречали москвичи икону Владимирской Божией Матери, специально перенесенную в Москву в качестве защиты от грозившего нашествия Тамерлана. Тамерлан до Москвы и в самом деле не дошел, но что послужило причиной – полученные завоевателем сведения о высоком военно-экономическом потенциале Москвы, неурядицы в его войске или простое соображение, что начатый им поход не сулит особых выгод, – дело темное. Церковные легендотворцы, конечно, относят счастливый поворот событий на счет высших сил.

Но в любом случае встреча иконы, прибывшей из Владимира, интересна прежде всего потому, что дает указание на изначальное направление дороги туда. Современный Сретенский монастырь находится в конце улицы Большая Лубянка, идущей почти точно на север от Кремля. Следовательно, можно предположить, что именно так добирались до Владимира наши предки. Именно такой вывод и сделал Тихомиров, на схеме путей сообщения древней Москвы изобразивший Владимирскую дорогу пролегающей по трассе нынешнего проспекта Мира[2]. Правда, в рассуждениях историка заметна географическая нелепость. В той же работе он сообщает, что дорога на Киржач и Юрьев-Польский пролегала по современной Стромынке, то есть южнее Владимирской дороги. Сами же эти города наверняка имели с Владимиром прямую связь. Зачем же в таком случае направлявшимся туда путешественникам нужно было описывать огромный крюк, огибая названные города с севера?

Противоречие могло бы разрешить предположение, что икона приплыла по реке Клязьме и была выгружена на берег где-то в районе современного города Пушкино. Тогда вполне естественной выглядит ее встреча с северного направления.

Но, оказывается, на самом деле все было еще проще. Нынешнее расположение Сретенского монастыря не имеет никакого отношения к знаменитой встрече. Последние исследования показывают, что состоялась она на месте Лубянской площади, где спустя пару лет и была основана обитель[3]. На современное место ее перевели спустя несколько десятилетий.

Поскольку именно от названной площади берет начало стромынское направление, логично считать, что в первые века существования Москвы именно по этой дороге (через нынешнее село Стромынь и город Киржач) и осуществлялась связь нашего города с Владимиром. Путь не самый короткий и удобный, и потому в дальнейшем его заменила современная трасса. Когда в точности это произошло, неизвестно.

Но к тому времени Москва уже была приличным по размерам городом с плотной застройкой, и выход на новое пригородное направление пришлось прокладывать по уже сложившейся запутанной сетке улиц. Ни к чему хорошему это не привело.

Чтобы сегодня выбраться на прямую дорогу в направлении Владимира, нужно от Кремля проехать по кривой Варварке, пересечь одноименную площадь, с короткого Солянского проезда свернуть почти под прямым углом на Солянку, которая выводила к Яузской улице и мосту через Яузу. Сразу за рекой дорога вновь поворачивает, на сей раз под тупым углом на Николоямскую улицу, которая также не отличается прямизной. И лишь за Андроньевской площадью путь на восток приобретает облик важной городской магистрали, которая после пересечения с Курским направлением железной дороги получает прекрасное имя – шоссе Энтузиастов.

Такое название магистраль обрела в 1919 году по инициативе А. В. Луначарского в честь революционеров и политических заключенных, которые следовали в ссылку и на каторгу по этой дороге. Однако постепенно история возникновения имени забывалась, и название магистрали стало восприниматься новыми поколениями москвичей как дань своим современникам – энтузиастам созидательного труда, смелых инженерных решений, глубоких научных исследований. Этому способствовало и то, что вдоль шоссе разместились десятки ведущих промышленных предприятий и научно-исследовательских институтов, многие из которых стали знаменитыми не только в СССР, но и за его пределами. Нужно отметить и исключительное значение шоссе как важнейшей транспортной артерии, проходящей через восточную часть Московской области. Именно там сосредоточены крупнейшие подмосковные города – промышленные центры, такие как Балашиха, Ногинск, Орехово-Зуево, Ликино-Дулево.

Тем самым переименование бывшего Владимирского шоссе, отразившее как становление Советского государства, так и его развитие, оказалось исключительно красивым и одним из наиболее удачных за всю историю Москвы.

К сожалению, общий облик магистрали далеко не во всем отвечает прекрасному имени. Лишь на отдельных участках шоссе созданы впечатляющие, завершенные архитектурные ансамбли. На остальном протяжении – случайная, обрывочная застройка, хотя и среди нее встречаются весьма интересные сооружения. Парадоксальным образом виноваты в этом в первую очередь те самые предприятия, которые являются гордостью восточного радиуса.

Сюда их привлекла исключительная плотность железных дорог на восточных окраинах Москвы. Даже сегодня, после ликвидации нескольких подъездных и соединительных веток, стальные пути сплетаются здесь в причудливое кружево, разрезая городскую территорию на почти изолированные, мало связанные между собой фрагменты. Шоссе Энтузиастов пересекается железными дорогами пять раз, что является рекордным показателем для Москвы. Рядом с ними расположилось бесчисленное множество крупных и мелких предприятий.

Промышленные сооружения всегда представляли собой особую сложность для архитекторов. Придать сугубо утилитарному, жестко подчиненному технологическим требованиям фабричному корпусу приятный для глаз горожан вид удавалось далеко не всегда. Еще труднее было органично вписать разнородные, разномасштабные цеха больших заводов в городскую среду.

Расположенные в окрестностях шоссе Энтузиастов железные дороги и заводы сильно затруднили и замедлили его реконструкцию. Правда, уже в 30-х годах XX столетия кое-где начали создаваться впечатляющие архитектурные ансамбли. Но отдельные достижения не сильно меняли общее не слишком благоприятное впечатление.

Зато предприятия, возникшие вдоль восточного радиуса, внесли огромный вклад в великое дело индустриализации страны. Многие из них стали флагманами советской индустрии. Весом был и вклад в развитие городского хозяйства.

У восточного радиуса есть и еще одна, не слишком приятная особенность, выделяющая его среди прочих московских магистралей. Его окрестности стали средоточием многих громких аварий и катастроф. Их здешняя плотность заметно превышает среднемосковский уровень. В этом отношении дорога на Владимир уступает только северному радиусу – дороге на Дмитров, где печальные события происходили еще чаще.

Но прежде чем оценивать впечатления от шоссе Энтузиастов, направляющемуся во Владимир путнику предстояло (и предстоит сегодня) вволю поколесить по извилистым улочкам московского центра, которые составляют начальное звено восточного радиуса.

Варварское начало

В отличие от радиуса северного восточный радиус начинается от самых стен Кремля. Но именно от стен, а не от ворот, как, казалось бы, пристало столь важной магистрали. И в этом уже видно несколько пренебрежительное отношение. В древности все было иначе. Восточный радиус начинался от ворот Константино-Еленинской башни, построенной в 1490 году итальянским архитектором Пьетро Антонио Солари (Петром Фрязиным). Сейчас башня глухая, но первоначально была проездной, с подъемным мостом через ров. Лишь в конце XVII века ворота были заложены, а нижний ярус башни превратили в тюрьму. За прошедшие века заложенная арка ушла глубоко в землю, лишь ее верхняя часть хорошо видна на фасаде башни.

Константино-Еленинские ворота московского застенка на рубеже XVI и XVII вв. С картины A. M. Васнецова

Первым элементом восточного радиуса является улица, носившая наименование Варварка – по расположенной на ней церкви Варвары. В советские годы диковатое прозвище исчезло, улица получила имя вождя крупнейшего крестьянского восстания XVII века – Степана Разина. Но в пору разгула демократии мудрецы из Комиссии по наименованию московских улиц решили, что никому не ведомая и никому не нужная замшелая Варвара более важна для москвичей, чем имя отважного руководителя войны русских крестьян за свои права.

Так улица Разина вновь стала Варваркой. Официально ударение ставится на втором слоге, но поскольку Варвара особой популярностью среди москвичей не пользуется, то многие лица, особенно представители молодого поколения, ставят ударение на первом слоге. И для этого имеются достаточно весомые основания.

С начала XX века Варварка – Разина представляла собой обыкновенную улицу московского центра – тесную, извилистую, с капитальной, но разномастной застройкой. Но была у нее и интересная особенность. Улица служила своеобразной границей между двумя частями Китай-города – деловыми, торговыми, богатыми окрестностями Ильинки и нищим, трущобным, низменным Зарядьем. К северу – здания банков, страховых обществ, торговых фирм. К югу – кривые переулочки, обстроенные небольшими (по масштабам центра) домами, предназначенными для заселения мелкими торговцами, ремесленниками, просто нищими. Соответствующими были как качество сооружений, так и уровень их содержания. Особый интерес представлял дом галерейного типа, стоявший в Псковском переулке под № 7 (ни дом, ни переулок давно не существуют). В четырех-пятиэтажном доме не было привычных нам лестничных клеток. Их заменяли наружные балконы-галереи, которые спиралью поднимались вдоль стен узкого внутреннего дворика, образованного крыльями П-образного в плане дома. Чтобы добраться до комнаты, обитателям дома приходилось наматывать круги по открытой ветрам и осадкам спирали. Да и само проживание в комнатах, вдоль окон которых непрерывно двигался народ, вряд ли было особенно комфортным.

Вид на Зарядье с Москвы-реки. Конец XIX в.

Такой тип жилья является привычным для южных городов, но в Москве он встречался не часто, по большей части именно в Зарядье. Как правило, подобные сооружения являлись плодами перестроек, приспосабливавших бывшие особняки под сдачи внаем покомнатно. До наших дней дошел образец такой перестройки на Покровке, № 4. А дом в Псковском переулке представлял собой уникальное явление именно потому, что с самого начала замышлялся и строился как галерейный. Тем самым владелец дома и архитектор О. О. Шишковский достигли значительного выигрыша жилой площади. Но непригодность такого типа жилья для мерзкого московского климата оказалась столь очевидной, что вдохновляющему примеру не решились последовать даже самые жадные домовладельцы.

Рядом с этим блестящим образцом трущобного строительства торчало еще несколько аналогичных домов, но их галереи появились значительно позже самих домов, в ходе приспособления последних для сдачи бедным жильцам. Значительную прослойку среди них составляли евреи, конечно, не финансовые воротилы и железнодорожные магнаты, а голь перекатная, которой в обход строгих ограничений удавалось осесть на жительство в столице.

Понятно, что трущобы Зарядья, расположенные в сердце города, бок о бок с деловым центром, давно мозолили глаза городским властям. Речь о коренной реконструкции велась уже с конца XIX века, но дело пошло лишь со второй половины 30-х годов. Первые сносы были связаны со строительством нового Москворецкого моста, когда были сломаны постройки, образовывавшие западный фронт Зарядья, а также часть Китайгородской стены. Одновременно район начали благоустраивать. В 1936–1937 годах реконструировали Москворецкую набережную: облицевали ее гранитом и установили новые решетки. А дальше Зарядью суждено было испытать самые удивительные приключения, которые затянулись до наших дней.

Авангард на Красной площади

То, что в самом центре города не мог оставаться район, подобный старому Зарядью, было ясно давно. Уже в 1925 году А. В. Щусев предложил уничтожить все старые постройки и организовать освободившуюся территорию в виде бетонных террас в три яруса. На них, по мысли ведущего советского зодчего, должны были встать жилые дома «американского типа» с вертикальными подъемниками и открытыми площадками[4]. Это предложение было не слишком хорошо продуманным, а потому особого внимания не привлекло, и в течение десяти последующих лет ничего существенного в Зарядье не происходило.

Перемены забрезжили в середине 30-х годов, когда было принято решение о сооружении к западу от Кремля башни Дворца Советов, который должен был задать новый масштаб центру города. Вследствие этого московским градостроителям показалась вполне логичной постановка отвечающего Дворцу высотного объема и по другую сторону от Кремля. В качестве второго высотного акцента центра города предполагался Дом Наркомата тяжелой промышленности или просто Дом промышленности. Установленный конкурсным заданием объем огромного здания превышал миллион кубических метров (для сравнения – объем Дворца Советов в ходе проектирования в 30-х годах составлял 6–8 миллионов).

Было проведено два конкурса на проект этого сооружения: в 1934 и 1936 годах. В конкурсе участвовали самые известные советские архитекторы того времени: А. А. и В. А. Веснины, И. И. Леонидов, И. А. Фомин, А. В. Щусев, Д. Ф. Фридман, Б. М. Иофан, К. С. Алабян, К. С. Мельников, А. Г. Мордвинов и другие.

Программа первого конкурса (1934 год) в качестве площадки для Дома промышленности определяла восточную сторону Красной площади, на месте подлежащего сносу здания Верхних торговых рядов (ныне ГУМ). Именно там конкурсанты размещали свои творения. Их общей чертой являлся отчаянный гигантизм. Еще бы – ведь здание наркомата должно было отвечать по своим масштабам вертикали сооружавшегося Дворца Советов, высота которого превышала 400 метров! Вот и отрисовывали московские архитекторы на своих планшетах многоэтажные башни, одна другой больше. На фоне более или менее пристойных работ особой экстравагантностью выделялись две – К. С. Мельникова и И. И. Леонидова. И тот и другой сегодня считаются выдающимися представителями архитектурного авангарда, а их труды принято считать гениальными.

Конкурсный проект Дома Наркомтяжпрома на Красной площади. Перспектива. Архитектор К. С. Мельников. 1934 г.

Первому зодчему Дом промышленности представлялся небоскребом в 41 этаж. Под ним находился гигантский котлован, в который было опущено еще 16 этажей. В основу плана положена римская цифра V, она, видимо, должна была обозначать пятилетку. При этом четыре соединенные пятерки составляли две буквы «М» (начальную букву фамилии автора).

Ударную часть замысла составляли открытые лестницы, ведущие на уровень 20-го этажа. Вообще Константин Степанович открытые лестницы очень любил и пристраивал их ко многим своим творениям, нисколько не задумываясь над обусловленным московским климатом неудобством их использования. Но тут он явно хватил через край. Потрясающий воображение проект не получил ни одобрения, ни даже простого понимания.

Рассыпаться в похвалах этой работе гения архитектурного авангарда не в состоянии даже матерые, натренированные в аллилуйщине искусствоведы. Но поскольку что-то сказать все-таки нужно, они с достойным мужеством оценивают мельниковский Дом промышленности «как смелое по объемно-пространственному решению архитектурное произведение»[5].

И. И. Леонидов предложил странноватый пучок из трех тощих, различных по плановым очертаниям и силуэтам башен (цилиндрическую, призматическую и в форме пространственного трилистника), объединенных стилобатом на уровне первых этажей. Сам он считал, что сия композиция обеспечивает (конечно же в отличие от работ прочих участников конкурса!) прекрасное согласование его творения с соседними шедеврами древней архитектуры – Кремлем, храмом Василия Блаженного, колокольней Ивана Великого. Правда, единственным подтверждением согласования являются эскизы Леонидова, где главы Василия Блаженного изображены на фоне леонидовского Дома промышленности. Обычному человеку понять, как три корявые и разномастные башни могли вписаться в ансамбль Красной площади, трудновато. Зато это прекрасно понимают нынешние искусствоведы, подхватившие хвалебную самооценку зодчего и на все лады пропагандирующие ее в своих работах.

Остальные представленные проекты выглядели более прилично, однако конкурс завершился полной неудачей. Вычерченные зодчими эффектные перспективы своих творений с полной наглядностью показали неуместность огромного сооружения на Красной площади, напротив Мавзолея В. И. Ленина. Да и немедленный снос не представляющего особой художественной ценности, но капитального и еще совсем нового здания бывших Верхних торговых рядов был сочтен нецелесообразным – из чисто экономических соображений. Новым местом для Дома промышленности было выбрано Зарядье.

Несбывшиеся мечты Зарядья

Конкурс на лучший проект здания Наркомтяжпрома в Зарядье прошел в 1936 году. Он был закрытым, приглашение к участию получили лучшие зодчие Москвы, в том числе многие руководители архитектурных мастерских Моссовета.

Большинство конкурсантов предлагали сложные пространственные композиции, составленные из разновысотных объемов, главный из которых по высоте превышал сотню метров. Б. М. Иофану и А. И. Баранскому (в разработке проекта участвовали также Я. Ф. Попов, Д. М. Циперович, М. В. Адрианов, С. А. Гельфельд, Ю. П. Зенкевич, П. А. Куцаев, В. Б. Поляцкий) в качестве центра композиции виделась башня в 34 этажа.

Их перещеголял Д. Ф. Фридман (в его коллективе трудились И. В. Нестеренко, А. И. Седюхин, Д. Я. Яковлев, С. М. Умнов). Согласно его воззрениям, центральная башня, силуэтом напоминающая многократно увеличенную колокольню церкви Воскресения в Кадашах, должна была вырасти еще на целый этаж. Со всех сторон ее окружали горизонтальные объемы самых причудливых форм.

Бригада А. Г. Мордвинова в составе B. C. Белявского, Ю. Н. Кудрявцева, Е. Г. Мордвинова, С. Т. Соловьева запроектировала комплекс из нескольких башен. В центральной размещался сам наркомат, боковые занимали тресты. Верхние этажи башен связывали легкие, почти парящие в воздухе мостики-переходы.

Конкурсный проект Дома Народного комиссариата тяжелой промышленности. Перспектива. Архитекторы Б. М. Иофан, A. M. Баранский при участии Я. Ф. Попова, Д. М. Циперовича, М. В. Адрианова, С. А. Гельфельда, Ю. П. Зенкевича, П. А. Куцаева, В. Б. Поляцкого. 1936 г.

Конкурсный проект Дома Народного комиссариата тяжелой промышленности. Перспектива. Архитектор А. Г. Мордвинов при участии В. С. Белявского, Ю. Н. Кудрявцева, Е. Г. Мордвинова, С. Т. Соловьева. 1936 г.

Проект П. И. Блохина, A. M. Зальцмана, П. П. Ревенко, К. М. Соколова отличался от них тем, что главная башня сдвигалась на запад, к Москворецкому мосту. Тем самым подчеркивалось значение проходящей через него и Красную площадь планировочной оси. В целом же композиция несколько напоминала мечеть с высоким и тощим минаретом.

Конкурсный проект Дома Народного комиссариата тяжелой промышленности. Перспектива. Архитекторы П. Н. Блохин, A. M. Зальцман, П. П. Ревенко, К. М. Соколов. 1936 г.

Мало известен еще один участник конкурса – архитектор Л. М. Безверхний. Единственным объяснением того факта, что он попал в компанию элиты московского зодчества, может служить его работа в проектных организациях Наркомтяжпрома. Вероятно, проект рассматривался в качестве контрольного. Архитектору Безверхнему здание наркомата представлялось единым объемом переменной этажности (от 9 до 16 этажей), завершенным двумя двадцатиэтажными башнями.

Конкурсный проект Дома Народного комиссариата тяжелой промышленности. Перспектива. Архитектор Л. М. Безверхний. 1936 г.

Конкурсный проект Дома Народного комиссариата тяжелой промышленности. Перспектива. Архитекторы А. А. Веснин, В. А. Веснин, С. В. Лященко. 1936 г.

Самую интересную работу представили братья А. А. и В. А. Веснины вместе с С. В. Лященко, взявшие за основу разработки свой конкурсный проект здания Наркомтяжпрома на Красной площади. Поставленная на протяженный стилобат 32-этажная башня имела план в виде восьмиконечной звезды, напоминающей снежинку. Такая планировка была экономически выгодной и обеспечивала удобные внутренние коммуникации. Рабочие помещения (всего 3780) концентрировались в лучах снежинки, исходящих из центрального ядра, где сосредоточивался вертикальный транспорт и подсобные помещения, не требовавшие естественного освещения.

Конкурсный проект Дома Народного комиссариата тяжелой промышленности. Перспектива. Архитектор А. В. Щусев. 1936 г.

Интересным решением выделялся проект А. В. Щусева.

Маститый зодчий сумел придать обращенному к реке главному фасаду исключительно представительный характер, ясно говорящий о важности государственного учреждения, для которого здание предназначалось. Но торжественность щусевского творения была слишком подчеркнутой и неуместной вблизи Кремля и ансамбля Красной площади. Более удался академику боковой фасад, выходивший на нынешний Васильевский спуск. Он был решен относительно простыми средствами, в духе строившейся тогда гостиницы «Москва». Тем самым по сторонам Красной площади могли появиться близкие по облику сооружения, создававшие своего рода достойно-скромную рамку для ее архитектурного ансамбля[6].

Конкурсный проект Дома Народного комиссариата тяжелой промышленности. Перспектива. Архитекторы В. А. Щуко, В. Г. Гельфрейх, П. В. Абросимов, А. П. Великанов, Ю. В. Щуко. 1936 г.

Определенным компромиссом выглядел проект, представленный бригадой в составе В. А. Щуко, В. Г. Гельфрейха, П. В. Абросимова, А. П. Великанова, Ю. В. Щуко. В их представлении здание Наркомтяжпрома решалось симметричным, горизонтальным, вытянутым вдоль набережной массивом. Однако его составляли несколько башенных объемов разной высоты – от 20 до 30 этажей, создававших впечатление вертикального принципа построения композиции.

Несмотря на то что в результате конкурса был получен ряд интересных проектов, ни один из них так и не был принят к осуществлению. Главной причиной этого стала неадекватность конкурсной программы. Разработанные в соответствии с ней проекты предусматривали сооружение огромного здания. И именно это заранее лишало их шансов на реализацию. Слишком маломощным был в те годы строительный комплекс Москвы. Напряжения всех сил требовала грандиозная стройка Дворца Советов, и еще одна столь же масштабная и сложная работа лежала попросту за пределами возможностей московских строителей.

Проект второго Дома Совета народных комиссаров. Архитекторы А. А. Веснин, В. А. Веснин. 1940 г.

Более трезвым и взвешенным подходом к застройке Зарядья отличался следующий конкурс, объявленный в 1940 году. Зодчим предлагалось разработать проекты второго Дома Совета народных комиссаров (первый дом уже был выстроен в Охотном Ряду по проекту А. Лангмана). Требуемый объем здания уменьшился во много раз, соответственно высота должна была с 35–50 этажей сократиться до вполне реальных 10–15.

На сей раз состав конкурсантов претерпел значительные изменения. Наряду с именитыми зодчими были приглашены и молодые силы. От экзотических решений отказались. Большинство представленных проектов были простыми по форме и рациональными по существу.

Разве что в проектах Г. Гольца и Н. Колли возникли увенчанные шпилями башенки, слегка напоминающие завершения будущих московских высотных зданий. Также башенные объемы, но более простые, предусматривались в проектах Л. Бумажного и З. Розенфельда, К. Джуса и И. Федосеева.

Лучшим среди всех работ признали проект Весниных. Их работа напоминала первый Дом Совнаркома. Обращенный к реке симметричный фасад протяженностью около 360 метров имел ступенчатый силуэт, повышающийся от девятиэтажных краев к центру, насчитывающему 17 этажей[7].

С технической и экономической сторон реализация проекта не встретила особых затруднений, и скоро развернулись работы по подготовке строительной площадки. Но произошло это в 1941 году…

Опоздавшая стройка

В 1947 году, когда отмечалось 800-летие Москвы, Зарядье было выбрано местом реализации очередного грандиозного проекта. Там должно было вырасти самое высокое из восьми высотных зданий, возведение которых было задано постановлением Совета министров СССР от 13 января 1947 года. Символическая (поскольку еще не существовало даже эскизного проекта) закладка была произведена 7 сентября. А в 1949 году, когда проект высотного административного здания был готов, два его автора – архитектор Д. Н. Чечулин и инженер И. М. Тигранов – были удостоены Сталинской премии. Вместе с ними на стадии эскизного проектирования работали архитекторы А. Ф. Тархов, М. И. Боголепов, А. В. Арго, Л. Ф. Наумочева, Ю. С. Чуприненко, И. А. Синева, А. Г. Рочегов, инженеры АГ. Найденов, Г. Н. Прозоров, Ю. Е. Ермаков, B. C. Николаев, П. А. Спышнов, Г. В. Мирер, A. M. Воскресенский, Л. Н. Теперина, Л. Н. Сорокина.

Позже к процессу подключились также инженеры М. В. Ляпин, А. С. Лисневский, А. А. Барташевич, Ю. Н. Уваров, Ф. Я. Голас, В. П. Бурмистрова, архитекторы В. Н. Запутряев, В. Н. Бровченко, Н. Л. Кузнецова, Т. Г. Рерих, В. В. Беккер[8].

Поставленная задача была крайне тяжелой: огромное здание в 32 этажа (не считая пяти технических) должно было органично вписаться в самый ответственный, самый прекрасный архитектурный ансамбль Москвы – Кремль и Красную площадь.

И это в значительной степени удалось. Для согласования с Кремлевской стеной и стоявшим к востоку от Зарядья корпусом бывшего Воспитательного дома ступенчатое построение здания начиналось с пятиэтажного объема, примерно равного по высоте своим соседям и выдвинутого на первый план. Именно он хорошо просматривался при движении по набережной и притягивал к себе внимание. С этой же целью его фасадам предполагалось придать особо торжественные формы в противоположность относительно скромной отделке других частей здания. Из распластанного нижнего объема вырастала высокая, стройная башня. Переход к высотной части намеренно был сделан резким, с помощью всего двух невысоких промежуточных ярусов. Тем самым башня как бы отвязывалась от нижней части, отходила на второй план, ее звучание приглушалось. Такое решение в полной мере отвечало архитектурному окружению будущей высотки и наглядно демонстрировало высокий уровень мастерства проектировщиков.

Сложным и интересным был план здания. Его нижний ярус имел очертания восьмерки, из центра которой и поднималась главная башня. От ее квадратного в плане объема по углам отходили небольшие диагональные лучи, в чем можно было увидеть реминисценцию давней идеи братьев Весниных. Сердцевину башни занимал ствол лифтовой группы, по сторонам которой размещались рабочие помещения – всего около двух тысяч. Лифты (как скоростные, так и медленные, непрерывного действия) имелись и в боковых крыльях, их общее число превышало 60. Помимо лифтов, для эвакуации персонала предусматривались изолированные друг от друга лестничные клетки. В соответствии с нарастанием книзу населенности здания их число увеличивалось с трех в верхних этажах башни до 16 в нижней части.

Проект административного здания в Зарядье. Перспектива. Архитектор Д. Н. Чечулин, инженер ИМ. Тигранов. 1949 г.

Проект административного здания в Зарядье. План. Архитектор Д. Н. Чечулин, инженер И. М. Тигранов. 1949 г.

Прием и распределение служащих и посетителей обеспечивали четыре просторных вестибюля первого этажа. Там же располагался и конференц-зал на тысячу мест.

Предложенная И. М. Тиграновым конструкция предусматривала использование формы плана для устройства железобетонной замкнутой системы связей, воспринимающей все горизонтальные усилия и обеспечивающей высокую жесткость всего сооружения. Сопряжения узлов каркаса решались шарнирно без всякого ущерба для устойчивости здания. Эта же идея использовалась также при строительстве двух других высоток – на Котельнической набережной и на площади Восстания.

Отлично задуманное и мастерски спроектированное здание могло преобразить облик центральной части города, но вновь проявился несчастливый характер Зарядья. Строительство началось с заметным отставанием относительно прочих высотных зданий, так как перед этим требовалось расчистить огромную площадку размером около 15 гектаров. Серьезные проблемы доставляли и гидрогеологические условия. Из-за этого к 1955 году, когда уже были сданы шесть из запланированных высоток, а гостиница «Украина» близилась к завершению, каркас здания в Зарядье вытянулся всего до пятнадцатого этажа.

А дальше сказалось принципиальное изменение градостроительной политики Москвы. С середины 50-х годов на первый план выдвинулось массовое жилищное строительство. Соответствующее перераспределение средств сопровождалось суровой критикой «украшательской» архитектуры, в первую очередь высотных зданий. В этих условиях идея высотного строительства в Москве была полностью оставлена, работы в Зарядье были прекращены, уже смонтированный каркас разобран, его элементы использованы на других важных стройках.

На стройплощадке остался мощный стилобат, находившийся в высокой степени готовности. Ему суждено было лечь в основание другого огромного здания, которое наконец-то построили в Зарядье – впервые за всю его незадачливую историю.

Прекрасная «Россия»

Этим зданием стал крупнейший в Москве гостиничный комплекс, получивший название «Россия». Одной из предпосылок для возникновения его замысла стала вечная нехватка гостиничных мест в столице. Но была и другая, не менее важная причина. В конце 50-х годов в Кремле начал сооружаться Дворец съездов с крупнейшим в Москве залом. И проектируемая гостиница помимо своей основной функции – обслуживания туристов – должна была обеспечить размещение делегатов съездов, участников конгрессов, проводимых во Дворце. Вместимость его зала составляла около 5 тысяч человек, которым следовало предоставить нормальные условия проживания. До строительства «России» каждое проводимое во Дворце мероприятие вызывало перегрузку всех московских гостиниц, а также необходимость привлечения сотен автобусов и легковых автомобилей, доставляющих делегатов к местам проживания и обратно[9]. Ввод в строй гостиницы, расположенной в непосредственной близости от Кремля, сразу снимал все связанные с проведением массовых мероприятий проблемы.

Проект гостиницы в Зарядье (вариант). Перспектива. Архитекторы Д. Н. Чечулин и др. 1958 г.

Задание на проектирование гостиницы, подготовленное Д. Н. Чечулиным, А. Ф. Тарховым, инженерами Н. Д. Вишневским и А. Н. Горбатко, Главное архитектурно-планировочное управление Москвы утвердило в декабре 1956 года[10]. Уже тогда в общих чертах определился облик будущей «России». Поставленные прямоугольником четыре корпуса охватывали внутренний двор, в котором размещались театральный зал на 3 тысячи зрителей и кинотеатр на 1260 мест. Над всем этим поднималась небольшая башенка, завершенная легким шпилем. Проходящие по этажам коридоры позволяли обойти по кругу весь комплекс. Его 2722 номера были рассчитаны на 4,5 тысячи человек. В каждом номере предусматривался небольшой балкончик.

В ходе дальнейшей разработки проект претерпел некоторые изменения[11]. Высота корпусов выросла на два этажа, что позволило увеличить вместимость гостиницы. Упростилась, стала более строгой форма башенного объема, решено было отказаться от не особенно нужных в городской гостинице балконов.

Строительство самого большого отеля в Европе продлилось пять лет и завершилось в 1969 году. Одновременно гостиница «Россия» могла вмещать более 5 тысяч гостей, а за период своего существования она приняла свыше 11 миллионов человек.

Размеры гостиничного здания выбирались с учетом конкретной градостроительной ситуации. Оно должно было включиться в ряд крупных объемов, стоящих вдоль набережной – кремлевских стен и дворцов, комплекса бывшего Воспитательного дома, высотного здания на Котельнической набережной, поддержать и усилить заданные ими ритм и масштаб. Заодно решалась задача прикрытия с набережных разномастной изнанки Китай-города, никак не украшавшей речные панорамы города.

Проект гостиницы «Россия». Макет. Архитекторы Д. Н. Чечулин и др. 1961 г.

В состав гостиничного комплекса входили шесть основных объемов. В его основании лежал стилобат, на котором размещались хозяйственные, технические службы, стоянки автомобилей, кинотеатр, склады, вестибюли для отъезжающих постояльцев. Центральный двор замыкали жилые корпуса. Помимо номеров в южном корпусе находились магазины сувениров, кафе и вход в универсальный концертный зал. Кафе и рестораны имелись также в западном и восточным корпусах. Самым большим был северный корпус, включавший два объема – 12-этажный, вытянутый вдоль улицы Разина, и спрятанную за ним 18-этажную башню. С северной стороны был организован вход в служебные помещения универсального зала. Наконец, сам зал, рассчитанный на 3 тысячи мест, стоял в середине двора, по его короткой оси, и делил его на две части.

Число гостиничных номеров превышало 3100, в них могло удобно разместиться около 6 тысяч постояльцев. Одноместные номера имели жилую площадь 11–12, двухместные – 16–17 квадратных метров.

Помимо стандартных номеров имелись двух – и трехкомнатные люксы, а также общежития на пять человек. Естественно, номера обеспечивались необходимым для классной гостиницы набором удобств.

Тщательно прорабатывалась система общественного питания. Рестораны и кафе позволяли одновременно принять около 5 тысяч человек. Пользоваться ими могли не только обитатели гостиницы, но и приходящие с улицы посетители.

Благодаря удачному расположению корпусов, выходивших на все четыре стороны света, постояльцы могли любоваться прекрасным видом на Красную площадь, Кремль, собор Василия Блаженного, набережную Москвы-реки.

Помимо стандартного набора услуг, предоставляемых в любом отеле высшей категории (автостоянка, конференц-зал, бары, кафе, прачечная, химчистка, бильярд, ресторан), гостиница располагала собственной библиотекой, почтой, аптекой, отделением банка, медицинским центром с сауной, массажным кабинетом и солярием, бутиками и ночными клубами. К услугам гостей предлагались также туристические агентства, пункты обмена валют, игровые автоматы, сувенирные магазины, салон красоты.

При строительстве гостиницы использовался ряд новых оригинальных конструкций и технологий. Одним из таких элементов стала эркерная панель. Две такие детали с встроенным между ними окном формировали эркер в пределах целого этажа. Конструкцию панели разработала мастерская № 16 Моспроекта-1. Панель представляла собой металлическую раму, составленную из трех секций, внутри которых помещались утеплители из пеностекла. Наружные поверхности образовывали листы асбоцемента. Производство панелей было организовано на Кучинском комбинате керамических облицовочных материалов. Всего было изготовлено более 1700 эркерных панелей[12]. Удобные в перевозке и монтаже панели показали высокую эффективность, придали гостинице нарядный и опрятный вид.

Строительство гостиницы «Россия». 1966 г.

В состав комплекса входили также Центральный киноконцертный зал «Россия» и кинотеатр «Зарядье». Они были закончены позже. Особенно долго строился концертный зал. Уж очень сложным оказался его проект, разработанный архитекторами Д. Чечулиным, Н. Чекмотаевым, П. Штеллером при соавторстве Н. Белавина и Е. Фадеева и инженерами Н. Вишневским, Б. Наумовым, Г. Копалейшвили, В. Лисицыным, Г. Хромовым. Предусматривалось шесть возможных вариантов трансформации – в зависимости от использования. Сцена могла расширяться за счет зрительного зала, а иногда, наоборот, сокращаться до минимума. При проведении собраний зал вмещал более 2,5 тысячи человек, в прочих вариантах – 2300, 1800, 1400, 950 человек. Быстрое преобразование обеспечивали соответствующие устройства.

Проект Центрального концертного зала. План 2-го этажа. Архитекторы Д. Н. Чечулин и др.

Главные входы располагались в двух уровнях – с набережной и с террасы стилобата, они акцентировались козырьком большого выноса. Весьма элегантно выглядели дворовые фасады, несмотря на то что видеть их можно было только из окон гостиничных корпусов. Стены имели приятный золотистый оттенок, хорошо сочетавшийся с голубоватыми витражами и черным гранитным цоколем. Полностью отделка Центрального концертного зала была завершена только в 1972 году[13].

Строители еще не успели завершить гостиничный комплекс, как на него обрушилась волна критики, иногда более или менее осмысленной, но чаще просто глупой. В роли критиков выступали как архитекторы – конкуренты Чечулина, так и всевозможные ревнители старины, готовые охаять любую новую постройку за «разрушение исторического облика». Вот и «Россию» ругали за близость к Кремлю, будто бы задавленного огромным объемом, за перекрытый вид с Красной площади на Замоскворечье. На самом деле вид этот никакой ценности не представлял, расстояние от «России» до кремлевских стен было слишком большим для какого-либо «давления». Зато мощный и вместе с тем пластичный объем гостиницы задал по-настоящему столичный масштаб речному фасаду центра Москвы, закрыл торчавшую на всеобщее обозрение ужасную разномастную «изнанку» Китай-города. С утилитарной точки зрения гостиница обеспечивала очень неплохими номерами 5 тысяч гостей столицы. Но, как оказалось, комплекс обладал совершенно другими, куда более опасными недостатками, которые привели к трагическим последствиям.

Как горела «Россия»

При проектировании новой гостиницы учитывались все действовавшие к тому времени противопожарные требования, однако архитекторы и инженеры упустили из виду обилие синтетических материалов, которыми планировалось отделать номера и коридоры. Мягкие ковровые покрытия и влагостойкие обои, мода на которые была недавно завезена с Запада, в таких масштабах применялись в Москве впервые. Норм, регулирующих их использование, не существовало, и мало кто представлял себе таившуюся в безобидных материалах опасность. Насколько она велика, стало ясно лишь после страшной катастрофы.

25 февраля 1977 года в гостинице «Россия» вспыхнул пожар. В опубликованном официальном сообщении о пожаре утверждалось, что его причиной стала неисправность лифтового оборудования. Короткое замыкание вызвало воспламенение в районе пятого этажа, после чего пламя пошло вверх по лифтовым шахтам. Это обвинение с негодованием отвергла финская фирма, которая поставляла лифты для гостиницы, но, конечно, ничего иного от финских фирмачей и ожидать было нельзя. Согласно второй версии, огонь появился в радиостудии гостиницы от оставленного не выключенным паяльника и лишь потом был затянут в лифтовые шахты, по которым и начал распространяться по этажам.

Запылали синтетические ковровые дорожки, покрывавшие полы. Ядовитые газы выделяли и охватываемые пламенем обои. Помещения стали заполняться едким, удушливым дымом, проникавшим сквозь все щели. Задыхавшиеся постояльцы в отчаянной надежде открыть доступ к свежему воздуху открывали или разбивали окна. И несмотря на то что ветер в тот морозный день практически не дул, по длинным коридорам гостиницы потянул сквозняк, быстро усиливший пламя.

Основные пути эвакуации были выполнены из несгораемых материалов, отделены от коридоров огнестойкими дверями – словом, все как положено. Но путь из номеров к этим лестницам пролегал по длинным, затянутым дымом коридорам. Человеку достаточно было вдохнуть едкий дым всего несколько раз, чтобы потерять сознание. Многие постояльцы, пытавшиеся выбраться из гостиницы, так и не смогли преодолеть несколько десятков метров по задымленным коридорам.

Еще одной опасностью стала потеря видимости. Спешившие люди, натыкаясь на стеклянные двери лестничных клеток, получали ранения осколками. Многие обитатели номеров, которым пламя непосредственно не угрожало, выбрали более надежный путь спасения – закрыли двери номеров, законопатили щели и стали ждать помощи извне.

Сообщение о возгорании поступило в пожарную охрану в 21.24, и уже через несколько минут к гостинице примчались первые машины. Еще через час у пылавшего здания собралось огромное количество техники – 61 пожарный насос, 35 цистерн, 19 лестниц, столько же коленчатых подъемников – всего 143 пожарные машины. Первой задачей пожарных стало спасение погибавших. Однако и лестницы, и подъемники доставали только до седьмого этажа. На верхние этажи пожарные двинулись по лестницам гостиницы.

Борьбу с огнем вели почти полторы тысячи пожарных, тем не менее остановить пламя удалось далеко не сразу, и оно охватило огромную площадь – около 3 тысяч квадратных метров. Но затем усилия людей, использовавших современную пожарную технику, дали результат. В 2.36 26 февраля огонь был полностью потушен. Пожар продолжался пять с небольшим часов, последствия его оказались ужасными. По количеству погибших он вошел в число наиболее страшных за столетие.

В средствах массовой информации упоминание о бедствии были предельно лаконичными. 27-го числа все московские газеты опубликовали сообщение, гласившее, что пожар возник из-за неисправности лифтов в северном блоке гостиницы, что создана комиссия для расследования причин происшествия и принимаются меры по устранению его последствий. О количестве жертв не сообщалось, но уже 1 марта в газетах появилось соболезнование ЦК КПСС и Совета министров СССР родным и близким погибших, из чего можно было понять, что их было немало.

На самом деле огненная катастрофа унесла 42 жизни. Среди погибших насчитывалось пятеро сотрудников гостиницы и 13 пожарных, остальные были постояльцами. 52 человека получили ожоги и травмы различной степени тяжести. Большую часть среди погибших составляли задохнувшиеся в ядовитом дыму. Многие пострадавшие получили травмы в результате падения с высоты.

Отсутствие достоверных сведений и на этот раз обусловило появление и распространение многочисленных слухов и историй. Рассказывали о самых невероятных способах, с помощью которых удалось спастись отдельным счастливцам, о еще более сомнительных подвигах по спасению погибавших, будто бы совершенных некими неизвестными героями.

В служебной среде катастрофа в «России» стала предметом самого строгого и внимательного рассмотрения и вызвала бурную деятельность. Пожар показал, насколько устарели действовавшие в то время противопожарные нормы для гостиниц. Поэтому практически сразу же началась разработка новых правил пожарной безопасности для гостиниц, общежитий, кемпингов. В этом обширном документе ужесточались требования к пожарной безопасности зданий, обеспечивавшиеся конструктивно-планировочными решениями, оборудованием и отделкой номеров и путей эвакуации. Особая важность придавалась поддержанию в надлежащем состоянии средств противопожарной защиты – систем дымоудаления, подпора воздуха, сигнализации, установок оповещения. Правила предусматривали комплекс профилактических мер, определяли круг служебных обязанностей должностных лиц, отвечавших за эвакуацию людей во время пожара. Этот важнейший документ был утвержден уже в следующем, 1978 году.

Конец «России»

Гостиница, концертный зал, кинотеатр украшали наш город, верой и правдой служили москвичам, и никаких разумных причин расставаться с ними не имелось. Но в эпоху демократии все решают денежные соображения. Исключительно выгодный участок, занимаемый комплексом, притягивал к себе внимание многих предпринимателей. Какими уж аргументами пользовались они для согласования своих планов с городским руководством, по-видимому, навсегда останется тайной. Ясно то, что в эпоху демократии многолюдные, представительные народные собрания, которыми были съезды КПСС, стали попросту не нужны. Следовательно, отпала необходимость и в размещении делегатов. А сотне-другой депутатов Думы требуются не гостиничные номера, а комфортабельные квартиры.

Сразу вытащили на свет божий все старые глупости, добавив к ним явную ложь об «обветшалости» здания, которому не исполнилось и сорока лет. На основании этого бреда «Россию» приговорили к сносу. К делу приступили в 2004 году. Здание не сносили, а аккуратно разбирали на части. Из ее прекрасных (будто бы обветшавших!) панелей собирались построить четыре гостиницы меньшего размера на городских окраинах. На освободившейся площадке должен был возникнуть многофункциональный гостинично-офисный комплекс на полторы тысячи номеров с подземной парковкой на 2,5 тысячи мест. Сразу же подоспел и проект, выполненный почему-то иностранцем – англичанином Н. Фостером. Концертный зал все же намеревались сохранить.

Новость сначала была воспринята как дурной анекдот, но незамедлительно начавшаяся разборка «России» сняла все сомнения. А дальше все пошло по традиционному демократическому пути. Освоив немалые средства на разборке и получив соответствующую прибыль, и дельцы, и городское руководство потеряло интерес к «многофункциональному комплексу». Формальным поводом для прекращения работ послужили какие-то юридические препятствия, споры о законности проведенных конкурсов, иски об имущественных правах. Многие годы разбирательством связанных со сломанной гостиницей вопросов занимались арбитражные суды, прокуратура, антимонопольная служба. Участники разборок отстаивали собственные интересы, вовсе не задумываясь о нуждах Москвы, в центре которой целое десятилетие красовалась огромная помойка, которую для приличия со всех сторон затянули высокой сетчатой оградой, увешанной нелепыми рекламами. И уж тем более никто не хотел заниматься строительством обещанных новых гостиниц. Предназначенные для этого панели «России» свалили на пустыре, где они благополучно сгнили.

Заодно задним числом решили оправдать и уничтожение прекрасной гостиницы. Снова в ход пошел тезис о якобы ее обветшалости. Глупость подобного утверждения была видна невооруженным глазом – обычные панельные пятиэтажки благополучно стоят по полвека, а капитальное здание, выстроенное из лучших материалов, вдруг обветшало всего за 45 лет? Концы с концами явно не сходились, и тогда с ходу изобрели новое оправдание – уровень обеспечиваемых гостиницей удобств не отвечал современным требованиям. Но, во-первых, в Москве имелись десятки гостиниц, по своему уровню стоящих гораздо ниже «России», и при серьезном отношении к делу следовало начинать именно с них. Во-вторых, повышение комфортабельности отнюдь не требует уничтожения здания – вполне достаточно провести переоборудование номеров, системы обслуживания, предприятий питания.

Причины сноса «России» лежали в чисто спекулятивной сфере. В московской казне завелись средства, которые требовалось быстро и с пользой для определенных лиц освоить. А лучшим способом решить эту задачу как раз и является разрушение какого-нибудь крупного здания. Ломать – не строить, душа не болит! Причем уничтожение именно гостиницы приносит и еще одну ощутимую выгоду. Гостиничный фонд Москвы не настолько велик, чтобы не ощутить потерю сразу шести тысяч комфортабельных мест. Ликвидация «России» снизила конкуренцию и открыла дорогу к дальнейшему росту цен на гостиничные услуги.

Явление новой городской администрации ознаменовалось очередным поворотом истории. Было принято волевое решение, что вместо бывшей гостиницы и несостоявшегося «многофункционального комплекса» должен появиться парк. Зачем он нужен и какой в нем прок, естественно, не объяснялось. Просто парк – и все!

Закрутился новый виток грандиозного проекта. В 2012 году прошел конкурс на лучшую концепцию развития территории. Конкурс был открытым, в нем мог принять участие каждый желающий. Затем последовал еще один – на сей раз профессиональный, на который поступило 87 заявок из 27 стран мира.

По его итогам проект парка был наконец-то принят. Помимо зеленых насаждений в Зарядье должен появиться музыкальный центр и автомобильная стоянка на 200–300 машино-мест. Посыпались новые обещания: дескать, работы начнутся в 2014 году, а в 2016-м будут полностью завершены. Но и этот назначенный год подходит к концу, а чудесного парка все еще нет. На обширной стройплощадке возводятся какие-то железобетонные конструкции, вокруг которых с энтузиазмом суетятся строители. Сколько времени они будут копаться, никому не известно…

От Варвары до Георгия

Варварка прочно удерживает первенство среди улиц Москвы по числу культовых сооружений – как в абсолютном зачете, так и по плотности на один километр. На недлинной – около полукилометра – улице целых пять церквей, не считая отдельно стоящей колокольни. В среднем – один храм на каждую сотню метров.

Своим прекрасным состоянием, более или менее близким к первозданному, эти свидетели московской старины обязаны все той же «России». Расчистка трущоб Зарядья раскрыла памятники, освободив их от закрывавших поздних сооружений, а обильное финансирование, отпущенное на приведение в порядок окрестностей строившейся гостиницы, обеспечило проведение комплексных реставрационных работ.

Правую сторону улицы открывает церковь Варвары, на которой красуется табличка с цифрой 2. Однако всего сто лет назад храм числился не под вторым, а под двадцать вторым номером! Это значит, что улица в те времена была длиннее на целых десять владений! Пестрый конгломерат покрывавших их разномастных и заметно обветшавших строений снесли в 1937 году, когда расчищали подъезды к сооружавшемуся новому Москворецкому мосту. На месте плотно застроенного квартала возникло открытое пространство, именуемое ныне Васильевским спуском.

Именно благодаря этому сносу церковь Варвары оказалась первой на посвященной ей улице. Храм, выстроенный по проекту P. P. Казакова в 1796–1804 годах на средства майора И. И. Барышникова и московского купца Н. А. Смагина, представляет собой отличный образец архитектуры зрелого классицизма. Ее поставленный на высокий подклет объем завершен купольной ротондой с барабаном и главой. Традиционные алтарные апсиды отсутствуют, вместо них плоский восточный фасад завершается треугольным фронтоном, подобным тем, что установлены над коринфскими портиками северного и южного фасадов. Менее интересна двухъярусная колокольня суховатых ампирных форм. Ее пристроили к храму в 1820-х годах по проекту А. Г. Григорьева. В советское время верхний ярус колокольни разрушили, но в 1967 году при реставрации восстановили. Под существующим строением сохранился белокаменный подклет более древнего храма, возведенного на этом месте в 1514 году зодчим Алевизом Новым – автором Архангельского собора в Московском Кремле.

Церковь Варвары. 1796–1804 гг. Фото 1880-х гг.

С Варварской церковью соседствует более древний храм – Максима Блаженного, выстроенный в 1698–1699 годах. Это было время расцвета нарышкинского барокко – стиля яркого, пышного и нарядного. Но неизвестные строители предпочли архаичные формы, типичные для московского храма середины XVIII столетия.

Церковь Максима Блаженного. 1698–1699 гг. Фото 1880-х гг.

Под № 8 на Варварке числится целый комплекс культовых сооружений – бывший Знаменский монастырь. Основанный около 1630 года, он полностью выгорел в 1668 году. После этого и начал складываться дошедший до нас архитектурный ансамбль. Его центром является пятиглавый кубовидный собор. Сохранившаяся подрядная запись на строительство донесла до нас имена строителей – костромичей Федора Григорьева и Григория Анисимова. Первый из них именуется «каменных дел подмастерьем», очевидно, именно ему принадлежал замысел храма. Строительство шло довольно долго – с 1679 по 1884 год. Возможно, сказался сложный рельеф, потребовавший устройства фундамента на дубовых сваях. В нижнем ярусе собора размещались теплая зимняя церковь Афанасия Афонского и обширная трапезная. На втором этаже – летняя холодная церковь Богородицы Знамения с галереями-папертями с западной и северной сторон и ризницей.

С юго-запада к собору примыкала шатровая колокольня, с северо-запада – открытая каменная лестница. Колокольня и лестница разобраны в конце XVIII в. Многочисленные пожары и возобновления после них привели к большим изменениям в облике собора. В конце XVIII века разобрали колокольню и лестницу. Роспись интерьеров переделывалась в 1740 году и в 1782–1783 годах.

В 1967 году реставраторы постарались придать храму облик, близкий к сложившемуся на 1684 год. В какой степени им это удалось, проверить вряд ли когда-нибудь удастся.

Вторым элементом монастырского комплекса является Братский корпус, проще говоря, монашеские кельи. Жилых построек конца XVII века сохранилось меньше, чем храмов, а потому это скучное и монотонное на вид сооружение вызвало особое внимание реставраторов. Выяснилось, что корпус сохранил многие элементы русской жилой архитектуры, которые безвозвратно утрачены в других аналогичных постройках, например, узкие внутристенные лестницы, устройства для топки печей, выходы во двор.

Строили корпус в 1676–1678 годах те же мастера – Федор Григорьев и Григорий Анисимов. В 1721 году здание подверглось первой перестройке, затем к нему пристраивались новые объемы. В ходе реставрационных работ, проведенных архитекторами И. Казакевичем и Е. Жаворонковой, они были удалены.

Еще два сооружения – колокольня и кельи – до сноса гостиницы «Россия» отделялись от собора пандусом подъезда к ее северному входу. Несмотря на то что их сооружение относится к концу XVIII века, они органично вошли в архитектурный ансамбль монастыря. Колокольня была возведена в 1784–1789 годах на основании стоявшей здесь церкви Иакова. Большая арка в нижнем ярусе служила парадным въездом в монастырь.

Собор Знаменского монастыря. Фото 1880-х гг.

Пожалуй, среди старинных зданий Варварки наиболее любопытен дом № 10, известный под названиями «палат бояр Романовых», «палат на верхних погребах» или просто «палат XVI–XVII веков». Здесь и в самом деле давным-давно располагался обширный двор боярского рода, давшего начало царствовавшей более трех веков династии Романовых. Дом № 10 – единственная сохранившаяся с тех времен постройка. Однако интересен он даже не этим, а как один из первых в России примеров научного подхода к реставрации древних памятников зодчества.

В середине XIX века император Александр II проявил интерес к старинному родовому гнезду Романовых. Именно тогда и обратили внимание на неуклюжее сооружение на территории Знаменского монастыря. В 1856 году заведующий Государственным древлехранилищем М. А. Оболенский поручил архитекторам Ф. Ф. Рихтеру и А. А. Мартынову изучить его и составить план с обозначением старинных и более поздних частей. Выполнив поручение, зодчие пришли к выводу, что под позднейшими наслоениями скрывается первоначальная постройка, сохранившая черты, по которым можно было воссоздать ее исходный облик.

Представили архитекторы и эскизные проекты реставрации, дав при этом некоторую волю своей фантазии. В результате проекты заметно отличались друг от друга. Специально созданная Ученая комиссия по возобновлению дома бояр Романовых выбрала работу Ф. Ф. Рихтера. В 1857 году он приступил к разборке поздних пристроек. В ходе разборки были сделаны открытия, дававшие совершенно иное представление не только об отделке, но и об общей композиции палат.

К чести архитектора, он не стал держаться за свои первоначальные наброски, а представил на утверждение новый проект, составленный уже на основании анализа вновь открытых данных, тщательно зафиксированных на чертежах. Тем самым Рихтер впервые в России осуществил три стадии научной реставрации – исходный, приблизительный проект, натурные исследования и окончательный проект.

Такой же тщательности он придерживался и при производстве работ. Он стал одним из первых реставраторов, маркировавших, выделявших восстанавливаемые элементы. Там, где накопленных данных не хватало для определения первоначального вида той или иной детали, архитектор восстанавливал ее по аналогии с другими сохранившимися древними зданиями.

Но поступиться принципами все же пришлось. Высокое официальное назначение реставрируемого здания (как-никак родовое гнездо царствующего дома!) заставило Рихтера снабдить древние палаты нарядным верхним теремком, пышным крыльцом и кровлей, не имеющей никакого отношения к скромной древней постройке. В качестве образцов зодчий использовал деревянный Коломенский дворец, известный по рисункам Кваренги, Красное крыльцо в Кремле, Грановитую палату[14]. Кстати, именно деревянная надстройка Рихтера доставила наибольшие проблемы реставраторам 70-х годов XX столетия И. Казакевичу и Е. Жаворонковой. Пришлось заменять прогнившие балки перекрытий. Их подвесили к двум новым металлическим прогонам[15].

Никакого отношения к истории постройки не имела отделка интерьеров. Каждому помещению Рихтер в произвольном порядке присвоил определенную функцию, отраженную в названии, и оформление выполнялось в соответствии с ними. Таким образом, «палаты бояр Романовых» стали, с одной стороны, лучшим в России тех лет образцом научного подхода к реставрации, а с другой – известнейшим примером строительства никогда не существовавшего, совершенно фантастического «древнего» здания, составленного из разновременных частей – погребов и других хозяйственных помещений боярского двора XV–XVI веков и чисто музейных надстроек XIX столетия.

То же можно сказать и о другом древнейшем сооружении Варварки – доме № 4а. Когда при строительстве гостиницы «Россия» было решено провести комплексную реставрацию архитектурных окрестных памятников, рядом с храмом Максима торчало четырехэтажное здание, внешний облик которого вряд ли мог вызвать восторг. С улицы, куда оно выходило (из-за перепада рельефа) тремя верхними этажами, выглядело еще относительно прилично, главный фасад был оформлен в духе модерна эрихсоновского пошиба. Но вот со двора… Корявые стены, редкие окна со следами небрежной растески. При советской власти несуразному, но большому и капитальному дому нашли подходящее применение. С 1949 по 1966 год в нем размещалась Библиотека иностранной литературы.

Вид улицы Варварки. Между храмами Максима и Варвары виден фасад, скрывающий за собой древние палаты Старого Английского двора. Фото около 1900 г.

При входе в сей храм зарубежного искусства сразу бросалась в глаза потрясающая толщина стен нижнего этажа, характерная для московских каменных построек XVI–XVII веков. Естественно, это не могло не привлечь внимания реставраторов. Проведенные исследования позволили установить, что в основе уродливой постройки находятся древние палаты. Каменщики средневековой Москвы возводили постройки с огромным запасом прочности, и это позволило старым стенам пережить многочисленные перестройки и надстройки, которыми на протяжении XVIII–XX веков сменяющиеся владельцы-купцы уродовали шедевр древнерусского зодчества. В результате бурной строительной деятельности к началу XX века палаты потеряли свой изначальный вид. Но реставраторы рассмотрели за поздними наслоениями древние конструкции и установили, что в основе унылого четырехэтажного дома лежат двухэтажные палаты Старого Английского двора. В 1556 году царь Иван Грозный пожаловал их английским купцам и дипломатам для устройства торгового представительства. Однако выстроены палаты были раньше, по заказу их первого владельца Ивана Бобрищева.

Вплотную заняться палатами дало возможность строительство гостиницы «Россия». В комплексе с ним решались и вопросы приведения в порядок наиболее интересных элементов застройки четной стороны Варварки. Реставрационным работам предшествовало тщательное изучение объектов.

На основе собранных в ходе исследований данных в 1970–1972 годах палатам возвратили облик, который они могли бы иметь (по представлениям авторов проекта реставрации И. И. Казакевича, Е. П. Жаворонковой) во времена Ивана Грозного. Были восстановлены растесанные в более позднее время оконные и дверные проемы. Там, где не удавалось собрать данные о первоначальных формах, сохранялись поздние перестройки[16]. В виде, близком к первоначальному, удалось восстановить только западный и часть северного фасада. Кровля, от которой не сохранилось ничего, была выполнена на основе старинных изображений. В результате палаты Старого Английского двора получили облик, который не имели ни в один из периодов своей истории – и это при тщательном и вполне научном подходе реставраторов к своей работе!

Церковь Георгия на Псковской горке. 1658 г. Фото 1880-х гг.

Небольшая, но очень нарядная пятиглавая церковь Георгия на Псковской горке (дом № 12) завершает ряд церквей на правой стороне улицы. Живописность построенному в 1658 году храму придают рельефный кирпичный декор, покрывающий всю плоскость фасадов, ярко-голубые с золотыми звездами боковые купола. Колокольня, соединенная переходом с трапезной, выстроена в 1818 году. Ее неизвестный автор постарался согласовать ее с храмом и с этой целью прибег к использованию ложноготических форм. Уж такими были представления о древнерусской архитектуре. Как ни странно, получилось удачно. Причудливые формы колокольни неплохо сочетаются с яркой пестротой основного объема храма.

Церковь Климента, папы римского, на Варварке. 1741 г. Фото 1880-х гг.

Единственной культовой постройкой на улице Разина, которую обошли реставрационные работы 60-х годов, стала церковь Климента, папы римского (дом № 15). Ее основной объем с престолом Рождества Иоанна Предтечи был выстроен в 1741 году и представлял собой скромный посадский храм в стиле провинциального барокко. Главным украшением высокого четверика служили нарядные наличники. В 1822 году с северной стороны был пристроен обширный придел Климента, давший название всему храму. Ампирные формы придела, обращенного внутрь квартала, практически не были видны с улицы. По-видимому, из-за не слишком высокого художественного значения храм остался обезглавленным, со срубленным декором, когда его более счастливые соседи засияли своим обновленным великолепием. Реставрация Климентовской церкви была осуществлена лишь в самом конце XX века.

«Гораздо Средние ряды»

Если четная сторона Варварки была почти полностью посвящена Христу, то на левой, нечетной безраздельно господствовал его антипод – Мамона. Фронт застройки составляли внушительные здания всевозможных торговых рядов, торговых домов, банков и прочих подобных заведений. Причем так повелось с глубокой древности. Еще по распоряжению Ивана III с территории перед въездом в тогдашний город, то есть в нынешний Кремль, были убраны все строения и расчищена свободная площадка. Государь исходил из чисто военных соображений – открытая местность препятствовала скрытному приближению врага к городским стенам. Но вражеские нашествия на Москву случались не слишком часто, а в мирное время пустующая площадь превратилась в стихийный базар. Поскольку возводить лавки там было запрещено, то торговля велась с рук, возов, скамеек, из шалашей и кадушек. Постепенно усилиями городских властей торжище удалось подчинить установленным правилам, а затем и окончательно упорядочить, рассортировав торговцев в соответствии с их специализацией. В окрестностях Красной площади возникли ряды на все вкусы – Сапожный, Скобяной, Яблочный, Рыбный, Белильный (в нем торговали отнюдь не красками, а косметикой для средневековых модниц), Масляный, Игольный, Кружевной, Шелковый, Седельный и даже Зольный! Зола в древней Москве также составляла предмет торговли.

Номенклатура рядов, составленных из деревянных лавок, постоянно менялась, в отдельные годы их насчитывалось около двухсот!

В конце XVI века появились первые каменные торговые ряды, выстроенные на месте нынешнего ГУМа. В соответствии со своим положением на рельефе, они именовались Верхними. В дальнейшем аналогичные каменные здания – Средние и Нижние ряды – поднялись и по сторонам Варварки.

Древние постройки служили москвичам очень долго. Не любили наши экономные предки сносить капитальные каменные здания. Но всему рано или поздно приходит конец, и во второй половине XIX века стала очевидной необходимость полной замены окончательно обветшавших и совершенно непригодных для нормальной торговли Верхних рядов.

В соответствии с пословицей, что русские долго запрягают, но быстро ездят, предшествующий перестройке организационный период затянулся на двадцать лет. Зато собственно снос старых рядов и возведение на их месте новых велись очень быстро под управлением представительной комиссии, председателем которой состоял известный московский предприниматель А. Г. Кольчугин. Все работы были завершены в течение 1890–1893 годов. Выстроенные по проекту петербургского архитектора А. Н. Померанцева, выигравшего проведенный в 1888 году конкурс, Верхние ряды (ныне ГУМ) если и не попали в число архитектурных шедевров, неплохо вписались в ансамбль Красной площади и стали образцом для зданий подобного назначения.

В самом конце XIX века дошла очередь и до Средних торговых рядов. Их снесли до основания, и на расчищенной площадке началось строительство комплекса для оптовой торговли. Строительную комиссию возглавлял все тот же А. Г. Кольчугин, а разработка проекта без всякого конкурса была поручена Р. И. Клейну, в то время далеко не самому известному из московских зодчих. Для большей части архитектурной общественности это оказалось неожиданностью, но лица, знакомые с закулисными играми московского бизнеса, вовсе не были удивлены. Дело в том, что Роман Иванович уже несколько лет играл роль своего рода архитектора для услуг при Кольчугине. Именно в таком качестве, но прикрываясь маской «независимого эксперта», он отчаянно защищал своего патрона на громком процессе о разрушении дома Московского купеческого общества на Кузнецком Мосту (там Кольчугин также возглавлял строительную комиссию). Затем настала очередь Верхних торговых рядов. Строительную комиссию вновь возглавил Кольчугин, но объявленный конкурс на лучший проект выиграл петербуржец А. Н. Померанцев. Клейну пришлось довольствоваться ролью неофициального инспектора, освещавшего Кольчугину ход работ.

Именно в награду за сии выдающиеся заслуги он и получил выгоднейший заказ на проектирование Средних рядов. Для успокоения взбудораженных зодчих, многие из которых могли рассчитывать на успех в случае объявления конкурса, было наскоро состряпано официальное объяснение – Клейн, дескать, хорошо показал себя на предшествующем конкурсе, завоевав там вторую премию. Натянутость подобного толкования была слишком очевидной, но с московскими купцами спорить не приходилось. Пришлось довольствоваться и этим.

Свою способность подлаживаться к людям, от которых зависело получение заказов, Клейн проявлял неоднократно. Так, с треском проиграв конкурс на проект Музея изящных искусств (всего пятое место), он через посредство инициатора всей затеи И. В. Цветаева получил доступ к правлению Московского университета, выступавшего в роли заказчика. В результате престижнейший заказ достался не победителям творческого состязания, а пронырливому неудачнику, что буквально повергло в шок все московское архитектурное сообщество. А поскольку собственный проект Клейна никуда не годился, он беззастенчиво позаимствовал наработки своего более удачливого конкурента П. С. Бойцова, внеся в его проект лишь небольшие изменения.

Подобные истории повторялись и в дальнейшем[17]. После Кольчугина Клейн поступил в услужение в компанию «Вогау», к которой перешел бывший Кольчугинский медеплавильный завод. Своеобразный, отнюдь не архитектурный талант Клейна удивительно удачно, в вежливой форме сумел охарактеризовать все тот же И. В. Цветаев: «Вы, Роман Иванович, обладаете удивительным даром очаровывать сердца крупных людей Москвы»[18].

К сожалению, способности Клейна как архитектора далеко уступали его таланту проныры. Это с полной отчетливостью проявилось при строительстве Средних торговых рядов. Конечно, стоявшая перед проектировщиком задача была весьма неблагодарной. Торговый комплекс, сложный сам по себе, предстояло разместить на участке неправильной формы, с неудобным рельефом. Перепад высот в крайних точках составлял более десяти метров. Все же более способный архитектор наверняка смог бы найти приемлемое решение, как-то обыграть вынужденную ступенчатость силуэта здания. Деятельность же Клейна завершилась полным провалом. Даже в сравнении с не слишком блещущими архитектурными достоинствами Верхними рядами здание Средних воспринимается как откровенная серость.

Больше всего оно напоминает огромный сундук, для приличия облепленный узорами все в том же «русском» стиле. Шатер пузатой башенки, установленной автором проекта Р. И. Клейном в надежде оживить силуэт, воспринимается как крышка, а остальные детали декора настолько мелки и насажены столь часто, что уже с небольшого расстояния сплываются в одно затягивающее все стены пятно, где не на чем остановиться глазу. В полной мере проявилась беспомощность зодчего в борьбе все с тем же крутым перепадом рельефа. Ни с выгодой использовать, ни просто замаскировать этот перепад Клейн не сумел. К основному, верхнему корпусу он попросту прилепил второй, который оказался настолько ниже по склону, что его крыша кажется лежащей чуть ли не на одном уровне с Красной площадью. Вид получился не из приятных. Также не удалось архитектору решение изгиба на главном, западном фасаде комплекса. Фактически работа Клейна свелась к обстройке периметра участка механически прилепленными друг к другу корпусами.

Причем и тут он умудрился напортить. По его собственному признанию, на стыке корпусов не сошлись какие-то «междуэтажные пояски», причем на целых полтора аршина, то есть на метр! Чтобы устранить нестыковку, один из корпусов пришлось поднять на те же полтора аршина, что вызвало перерасход относительно сметы на 50 тысяч рублей[19]. Возник небольшой скандальчик, завязалась газетная склока, несколько членов строительной комиссии отказались санкционировать увеличение сметы. Однако Кольчугин сумел отстоять своего «присяжного зодчего».

Но стоило Кольчугину отойти от дел, как недостатки нового комплекса выплыли наружу. Его облик стал вызывать недовольство (вполне понятное) хозяев, и в 1912 году они решили переделать фасад по проекту другого зодчего. Но мировая война сняла вопрос с повестки дня. Пожалуй, единственным достоинством клейновского творения можно признать его градостроительную функцию. Средние ряды завершают формирование восточного фронта Красной площади и, не привлекая внимания, служат нейтральным, серым фоном для ее выдающихся памятников.

В организации же торговли Средние ряды представляли шаг вперед по сравнению с Верхними. Главный корпус охватывал по периметру весь квартал и образовывал обширный двор, середину которого занимали еще четыре корпуса поменьше. Подвалы и первые этажи отводились под оптовые склады и магазины, а верхние этажи занимались конторами торговцев. Во двор вели два просторных проезда из Хрустального переулка и один с Москворецкой улицы. Техническое оснащение включало центральное отопление, вентиляцию, грузовые лифты. В годы советской власти комплекс занимало военное ведомство, а в 2000 году в нем вдруг решили создать гостиничный комплекс. Из высоких замыслов, конечно, ничего не вышло, зато под шумок в начале 2007 года снесли четыре внутренних корпуса.

Напротив Средних, на южной стороне Варварки, располагались Нижние торговые ряды. Они представляли собой ряды двухэтажных лавочек, тянувшихся вдоль двух проходов. По старой памяти ряды именовались Шерстяным, Медовым, Юхотным, Сафьянным. После пожара 1812 года знаменитый зодчий О. И. Бове оформил фасады традиционным способом – высокими аркадами. В начале XX столетия сильно обветшавшее и не отвечавшее требованиям времени сооружение собирались перестроить, но до этого дело так и не дошло.

В 1937 году началось строительство нового Москворецкого моста, и заслонявшие подходы к нему Нижние ряды были снесены.

Как падают старые стены

К сожалению, нехорошее прозвище Варварки оправдывается рядом печальных событий, происходивших на этой улице. Так, более двухсот лет назад она стала местом самого крупного по тем временам обвала.

В начале лета 1786 года на Москву обрушились сильные и продолжительные ливни. Поднявшаяся Москва-река остановила работы по сооружению водоотводного канала, прокладываемого для ремонта Каменного моста, рухнувшего три года назад. Замедлились работы и на другой важнейшей стройке города – Мытищинском водопроводе. Но больше всего бед проливные дожди натворили в торговом сердце Москвы – Гостином дворе, который занимал целый квартал между Варваркой, Ильинкой, Хрустальным и Рыбным переулками. Уже в XVI веке Гостиный двор стал центром оптовых сделок. В 1590-х годах здесь были выстроены каменные здания. В 1638–1641 годах пострадавшие от времени и бурных исторических событий начала столетия сооружения были капитально перестроены. Затем, в 1661–1665 годах, рядом с ними появились новые корпуса. Наши далекие предки относились к каменным постройкам с почти священным трепетом. Даже совсем старые дома не ломали, а перестраивали, надстраивали, стараясь приспособить к новым требованиям. Обветшавшие части зданий укрепляли новой кладкой, ставили подпорки. Так было и с Гостиным двором.

То, что старое здание дышит на ладан, московские власти знали уже давно. В документах Каменного приказа отмечалось, что помещения Гостиного двора «обвалившись, во многих местах стояли без кровли, в крайней ветхости и угрожали паданием». Помимо физической изношенности древние корпуса характеризовались и моральным старением, став неудобными для выросшей торговли XVIII века. Лавки и проходы между лавками были тесны и неудобны по планировке; в некоторых проходах с трудом могли разойтись два человека. Множество деревянных пристроек, подпорок, креплений представляли страшную пожарную опасность. Деревянная кровля постоянно протекала.

Но московских купцов жизнь приучила и к сырости, и к холоду, и ко всяким неудобствам, а впитанная с молоком матери мелочная скупость мешала лабазникам раскошелиться на сооружение нового, удобного здания. Несмотря на становившуюся все более явной угрозу для жизни и здоровья купцы продолжали торговые операции в тесном, мрачном, сыром и ветхом лабиринте.

Несколько больший интерес к Гостиному двору проявляли власти. В 1767 году Сенат поручил архитектору X. Розбергу разработать проект нового здания. По составленной зодчим смете требовалось около полумиллиона рублей. Такую сумму ни московская администрация, ни казна быстро выделить не могли. Дело замерло на девять лет. Лишь в 1776 году о проекте вспомнили и отправили на рассмотрение в Каменный приказ, где в это время служил Розберг. В соответствии с замечаниями архитектор составил новый проект, но и этот не удостоился утверждения. В 1777 году в докладе начальника Каменного приказа П. Н. Кожина упоминается, что в «Китае гостиной двор пришел в крайнюю ветхость, и все торги безпредельно стеснены» и что Каменным приказом в числе прочих «сочинен прожект», как «оной [то есть Гостиный двор] с приумножением казенного дохода и пользой торговых людей выстроить».

Тем временем предмет переписки продолжал разваливаться на глазах. Московская полиция пыталась предотвратить падение стен путем устройства мелких креплений, навесов и прочих деталей, в основном деревянных. Представители Каменного приказа относились к этой самодеятельности критически, докладывая, что переделки ухудшили положение дел, «оказав утеснение в торгах, городу безобразие, а в случае пожаров совершенное разорение и неизбежную опасность». Справедливость опасений подтвердил пожар 25 мая 1779 года. Бороться с огнем в лабиринтах оказалось невозможным, и Гостиный двор спас от полного уничтожения лишь вовремя хлынувший проливной дождь, быстро загасивший пробившееся сквозь крышу пламя. Выгоревшие части вновь наскоро залатали, и все пошло по-прежнему.

В общем, о состоянии Гостиного двора знали все, но никто ничего не предпринимал. Следствием этого ничегонеделания и стала катастрофа. Размокшее от непрерывных проливных дождей лета 1786 года ветхое сооружение не выдержало. 1 июля в 3 часа дня старые стены в стоявших рядом пятнадцати лавках Гостиного двора затрещали и слегка осели, а затем медленно начали валиться внутрь.

События развернулись в послеобеденное время, которое москвичи издавна использовали для дневного отдыха, поэтому в самом Гостином дворе и вокруг него было малолюдно. Кроме того, торговавшие в нем купцы уже давно были готовы к подобному повороту. Первые признаки начавшегося обвала обратили всех в паническое бегство. Люди сталкивались в тесных и темных коридорах, скользили на грязных, сырых полах. Лишь несколько человек задержались, чтобы собрать и захватить деньги и ценности.

Усталые, много раз латанные стены падали медленно, кренясь и разламываясь на отдельные куски. Прошло несколько минут, в течение которых бегущие успели выбраться из лавок и коридорчиков, прежде чем вся стена на протяжении более чем 50 метров окончательно рухнула, превратившись в кучу кирпича с торчавшими обломками бревен и досок.

Как потом оказалось, погибло всего два торговца, увлекшихся спасением своих денег. Изувеченные трупы скупцов, ценивших деньги дороже жизни, нашли при разборке завалов.

Причины обвала Гостиного двора были те же, что и при разрушении Каменного моста: низкое, не обеспечивавшее длительной эксплуатации качество строительства древних сооружений, отсутствие технически грамотного и своевременного ухода, инертность властей и скупость купечества, не изыскавших средств на капитальную перестройку аварийного здания[20].

А непосредственным толчком к разрушению стали необыкновенно обильные осадки. Ливни того лета принесли Москве немало бед. Дождь, почти без перерыва поливавший город с 24 по 29 августа, вызвал резкое повышение уровня воды в Москве-реке. В первый же день наводнения вода через плотину хлынула в русло еще не завершенного Водоотводного канала, размывая его берега, снесла 12 лавок, кабак, Раушские бани, два каменных дома и Модельный мост. На следующий день было разрушено еще 13 лавок, Высокопятницкий мост и каменная колокольня церкви Георгия в Ендове. 26 августа рухнула еще державшаяся плотина, закрывавшая начало Водоотводного канала, развалился еще один каменный дом. Но даже на этом фоне обвал Гостиного двора стал самой серьезной катастрофой тревожного лета 1786-го…

Новые приключения Старого Гостиного двора

Обвал старого здания наконец-то сдвинул с места застывшее дело. Развалины и землю под ним продали с аукциона по частям, выручив за все это солидную сумму в 234 593 рубля 33 копейки. Новое здание стало собственностью купцов-застройщиков, купивших земельные участки, причем каждый из них оплатил затраты на свою лавку. По личному указанию Екатерины проект нового Старого Гостиного двора разработал знаменитый Д. Кваренги. Строительство, начавшееся в 1789 году, вели московские архитекторы С. А. Карин и И. А. Селехов. Из-за отсутствия в полудикой Москве необходимых строительных кадров, стесненности в средствах и из-за неудобного рельефа им пришлось пойти на довольно заметные отступления от проекта, особенно в части оформления.

Согласно замыслу Кваренги, здание представляло в плане неправильный четырехугольник со скругленными углами, со всех сторон охватывавшее центральный двор. Внешние фасады декорировались мощными коринфскими полуколоннами, между которыми располагались арочные окна двухэтажных лавок. По дворовому фасаду здание опоясывала крытая галерея, обеспечивавшая удобное внутреннее сообщение.

Не учел славный зодчий «пустяка» – выбранный для строительства участок по направлению к Варварке круто уходил вниз. Запроектированное здание, имевшее на всем протяжении равную высоту, никак не хотело вставать на крутой склон. Чтобы точно реализовать проект Кваренги, фасад по Ильинке пришлось бы глубоко зарывать в землю, а вдоль Варварки поднимать здание на высоченный, в несколько метров, цоколь. И то и другое представлялось в равной степени бессмысленным, а потому пошли по более простому, но неизящному пути. Фасад вдоль склона просто «нарезали» на несколько частей, каждую из которых ставили на свою собственную высотную отметку. Из-за этого корпуса нового Гостиного двора образовали своеобразную лесенку. Нехватка в Москве квалифицированных строителей заставила пойти и на другие упрощения в проекте. Именно этим и пришлось заниматься по мере сил С. А. Карину и И. А. Селехову. В результате их усилий кваренговское творение много потеряло в красоте, зато приобрело в практичности. Но даже по упрощенным чертежам начавшееся в 1789 году строительство шло ни шатко ни валко. Мешала элементарная нехватка денег. За пятнадцать лет, в 1791–1805 годах, были выстроены лишь отдельные фрагменты – вдоль Ильинки и западная часть варварского корпуса. После этих великих свершений стройка надолго замерла и возобновилась только после французского нашествия. Возведением корпусов второй очереди, соединявших ранее выстроенные объемы в одно целое, руководил О. И. Бове. Завершить работы удалось в промежутке между 1825 и 1830 годами. За всю свою историю Москва знала лишь один пример еще большего долгостроя – сооружение храма Христа Спасителя, тянувшееся около полувека.

Вид улицы Варварки. Справа – здание Старого Гостиного двора. Фото 1880-х гг.

Когда же измаявшиеся в ожидании купцы все-таки въехали в новые помещения, эти последние оказались морально устаревшими – тесными и темными. Поэтому всего через двадцать лет рядом выстроили еще один Гостиный двор, прозванный Новым. А недавно законченное здание Кваренги, Карина и Селехова почти сразу стало именоваться Старым! Да, как-то не складывалась судьба одного из крупнейших зданий Москвы. Не слишком везло ему и в дальнейшем. На протяжении двух столетий Гостиный двор служил прибежищем мелких лавочек, грязных складов, а потом – десятков различных контор.

Существенные перемены произошли лишь в конце XX столетия. Гостиный двор вмиг покинули прочно обсевшие его конторки. В опустевшие помещения пришли строители. Им предстояла гигантская работа – перекрыть крышей огромный внутренний двор, а заодно (так, мимоходом!) надстроить старые корпуса мансардным этажом, изменить их внутреннюю планировку и отделку, максимально использовать подземное пространство. Проект перестройки разработали специалисты мастерской № 15 Моспроекта-2 под руководством С. Б. Ткаченко. Сложные проблемы перекрытия обширного двора решали главный инженер В. А. Ильин и главный конструктор Н. В. Канчели[21].

Работы усложняли и неважное качество строительства начала XIX века, и высокая степень обветшалости изрядно запущенного сооружения. В 1996 году обрушились несколько арок с внутренней стороны здания. Их пришлось восстанавливать, соседние с ними укреплять.

Начавшиеся в 1995 году работы завершились перед наступлением нового тысячелетия – в 2000 году. Гостиный двор превратился в современный торгово-выставочно-развлекательный комплекс. В целом смотрится он нарядно и неплохо отвечает своему новому назначению. Но вот что осталось от памятника… Столь глубокая реконструкция заметно изменила его внешний вид. Огромная мансарда тяжело нависла над старыми стенами – словно меховая шапка надо лбом подгулявшего купчика. Все, что не успели испортить Карин и Селехов, довершили современные «реставраторы». И сегодня об изящном проекте Кваренги напоминают только коринфские полуколонны…

Варварская торговля

Хотя Старый Гостиный двор в его нынешнем виде назвать архитектурным шедевром язык не поворачивается, его сосед, так называемый Новый Гостиный двор (Рыбный переулок, № 3), выглядит еще более уныло. Строили его в 1838–1840 годах по проекту неведомого, но явно не слишком одаренного зодчего. Протяженный фасад расчленен тремя ионическими портиками на широких, но мало выступающих ризалитах. Над центром здания поставлен купол, который практически не заметен из узкого переулка. Очень высокие окна второго этажа выглядят непропорциональными на фоне подслеповатых проемов первого и третьего. Окончательно испортили облик здания переделки 1890 года, когда в чисто практических целях, без какой-либо системы на главном фасаде были пробиты дополнительные окна, двери и проездные арки.

Также крайне скучен и уныл длинный трехэтажный дом под № 5. Его стены прорезаны частым рядом чрезвычайно узких окошек, навевающих ассоциации с солдатами в строю. Ритм нарушает лишь широкий арочный проезд в середине первого этажа, отделанного под неглубокий, чисто формальный руст. При столь заурядной внешности строение имеет длинную и довольно занятную историю, что, впрочем, не редкость среди домов московского центра.

Его угловые, первоначально двухэтажные части выстроены около 1790 года. Чертежи их фасадов и планов вошли в знаменитые «Альбомы партикулярных строений», составленные М. Ф. Казаковым[22]. Одно время считалось, что все вошедшие в эти «Альбомы…» здания спроектированы лично великим зодчим, однако вскоре выяснилось, что собственные казаковские постройки составляют лишь первый (из шести) альбомов. Так что имя первого автора нынешнего дома № 5 покрыто мраком неизвестности. Зато известен тогдашний хозяин участка – некий И. М. Лугинин[23] (при публикации «Альбомов…» его не слишком разборчиво начертанную фамилию прочли как Лушнин). Спустя сорок лет промежуток между двумя корпусами застроили новой вставкой. Здание превратилось в единый вытянутый вдоль улицы массив.

Оживление московского строительства после отмены крепостного права привело к росту города в вышину. Изменения коснулись и дома № 5, принадлежавшего купцу Баранову. В 1864 году над ним появился третий этаж, а классический фасад был переделан в соответствии с архитектурными вкусами (точнее, с отсутствием вкуса) того времени. Достойно внимания, что проектировал перестройку А. С. Каминский, в будущем один из самых известных и ярких архитекторов Москвы. Но в 60-х годах он еще начинал свою блестящую карьеру, и предъявлять ему претензии за не слишком удачную работу было бы несправедливым. В начале XX века дом состоял во владении Московского купеческого общества.

Намного внушительнее выглядит следующий дом на левой стороне – пятиэтажное деловое здание № 7. В 1890–1892 годах Варваринское акционерное общество выстроило конторский и торговый дом. В нем расположилась целая куча разнообразных заведений, включая гостиницу «Староварваринская», меблированные комнаты «Варваринское подворье», пяток магазинов и, конечно, купеческие конторы. Проектировал дом все тот же Р. И. Клейн. Понятно, что шедевра сей зодчий сотворить при всем желании не мог, но все же сумел придать фасадам облик, ясно говорящий о назначении здания. Огромные проемы-витрины первого этажа, спаренные окна верхних этажей, чередующиеся с вертикальными тягами, делают дом вполне достойным элементом деловой левой стороны Варварки.

Торговый дом Варваринского акционерного общества. Архитектор Р. И. Клейн. 1890–1892 гг.

Значительно лучше выглядит соседний дом под № 9 на углу Ипатьевского переулка. В 1896–1898 годах его выстроил для конторы товарищества Тверской мануфактуры, принадлежавшей семье Морозовых, академик архитектуры А. В. Иванов. Как обычно, в оформлении фасадов он использовал эклектичные формы с некоторым налетом классики. Эффектно выглядит угловая часть, в которой зодчий разместил главный вход, а над ним – неглубокую лоджию со спаренными коринфскими колоннами по бокам. Приятное впечатление портит произведенная в 30-х годах надстройка. По каким-то непонятным причинам два этажа надстроили только над угловой частью и крылом вдоль переулка. Из-за этого с улицы надстройка выглядит нелепым обломком.

Рядом с этим сугубо представительным зданием приютился небольшой и скромный трехэтажный домик (1894 г., архитектор Б. И. Шнауберт), предназначавшийся для конторы фабрикантов Армандов.

Под № 14 числятся два многоэтажных дома. Левый, в пять этажей, с большими окнами и эркером на углу, был выстроен в 1909 году по проекту известного автора доходных домов средней руки И. И. Жерихова. Несколько лет назад дом взялись перестраивать, со всех сторон его обставили металлическими конструкциями, поддерживающими старые стены. Темпы работ не внушают надежды на скорое окончание. В 30-х годах появился правый корпус – скучноватое протяженное строение.

До 60-х годов на улице стояло еще одно достойное внимания торговое здание, в противоположность своим коллегам располагавшееся на четной стороне улице – во владении № 12, на углу с не существующим ныне Псковским переулком. Как и дом № 9, оно принадлежало Морозовым (только другой ветви этого многочисленного рода) и строилось по проекту академика А. В. Иванова в 1893 году. Видимо учитывая высокий статус заказчика, зодчий придал своему детищу исключительно солидный, самодовлеющий облик, увенчав тяжеловесную, богато декорированную коробку массивным четырехгранным куполом. Двухэтажная со стороны улицы постройка благодаря перепаду рельефа в своей нижней части имела уже четыре этажа. Глыба морозовского дома бесцеремонно вклинивалась между Георгиевской церковью и романовскими палатами, перекрывая вид на них и блокируя подъезд к гостинице «Россия». Из-за этого капитальное и сугубо пышное здание снесли в ходе реставрационных работ 60-х годов.

Вид улицы Варварки. Около 1900 г. За церковью Георгия виден торговый дом Морозовых (архитектор А. В. Иванов), снесенный в 1960-х гг.

Деловые Кулишки

Улица Варварка завершается площадью, которая до 90-х годов XX века носила имя большевика В. П. Ногина, а до 1924 года называлась Варварской. Это последнее наименование выглядело настолько варварским, что даже рьяные демократические переименователи не решились вернуть площади ее замшелое имя, сделав ее Славянской. Сие изобретение можно считать даже определенным достижением на фоне прочего бессмысленного «возвращения исторических наименований» московских улиц.

Главной достопримечательностью площади является, конечно, церковь Всех Святых на Кулишках. Особыми архитектурными достоинствами она не блещет – достаточно заурядный для начала XVII века одноглавый, одноапсидный храм. Некоторую живописность ему придает галерея, с трех сторон окружающая основной объем. В его основании сохранились фрагменты фундаментов и кирпичной кладки храма-предшественника, выстроенного в начале XVI века. Видимо, оказался он не слишком удачным, если простоял всего сто лет.

Современный вид церковь приобрела в 1687–1689 годах, когда после пожара были переложены своды, поставлена новая глава, изменена форма оконных проемов. Примерно тогда же с южной стороны храма появилась трапезная, а у северо-западного угла – колокольня, по формам напоминающая аналогичную постройку в Высокопетровском монастыре, но намного более низкую и грубоватую в деталях.

Но ценность Всехсвятской церкви придают вовсе не ее скромные архитектурные достоинства, а связанные с храмом легенды. Получившее широкое распространение предание гласит, что первая стоявшая здесь церковь, одна из древнейших в нашем городе, была заложена великим князем Дмитрием Донским. В 1380 году, после победы на Куликовом поле, он приказал построить храм в память о павших на поле брани русских воинах.

Встречаются и более «сильные» варианты легенды, гласящие, что церковь построена не просто в память о погибших, а прямо над их могилами! Естественный вопрос – каким образом доставлялись с поля битвы в Москву по летней жаре сотни трупов – авторов «сильного» варианта, конечно, не занимает.

Варварская площадь. За несохранившейся башней Китайгородской стены виден доходный дом № 14 по улице Варварке. Фото 1910 г.

Да и основной вариант также сомнителен, поскольку имеются данные, что первый храм стоял на этом месте задолго до 1380 года. Его возникновение не связано ни с какими памятными датами, а просто явилось следствием заселения здешних мест в середине XIV столетия. Считается, что в древности это место было неудобным и малопригодным для заселения, о чем свидетельствует само его название – «кулишки» или «кулижки», до сих пор представляющее собой загадку для историков и москвичей. Одно из толкований слова «кулишки» определяет его как топкое, болотистое место или заболоченный участок земли. Есть предание, что когда-то здесь и впрямь было болото, где водились кулики – птицы, обитающие в болотистой местности. Они-де и оставили здесь свое имя.

Церковь Всех Святых на Кулишках. 1687–1689 гг. Фото 1880-х гг.

При всей занимательности истории Всехсвятской церкви следует признать, что в архитектурном плане доминирует на площади вовсе не она, а огромное, очень тяжелое на вид административное здание, вернее, целый комплекс (Славянская площадь, № 2). В свое время он именовался «Деловым двором». Его выстроили в 1911–1913 годах по проекту архитектора И. С. Кузнецова. Заказчиком выступал богатейший золотопромышленник Н. А. Второв.

Построенный на участке неправильной формы, пяти-шестиэтажный «Деловой двор» представлял собой типичное для дореволюционной Москвы сооружение для оптовых сделок. Первыми постройками такого назначения стали здания Шереметьевского подворья, выстроенные предпринимателем А. А. Пороховщиковым на Никольской улице. С его легкой руки устоялась структура подобных комплексов, включавших в себя конторские помещения и гостиницу для приезжих купцов. Иногда к этому набору добавлялись подвальные склады для товаров.

Варварская площадь в начале XX в. Через несколько лет на обширном пустыре (на снимке справа) будет выстроен комплекс «Делового двора»

По такой же схеме выстроен и «Деловой двор». Его главным элементом является огромный торговый корпус. На его этажах архитектор разместил огромные залы, которые арендаторы с равным успехом могли использовать для хранения товаров или разгородить на кабинеты для своих контор. В этом отношении И. С. Кузнецова можно считать одним из московских основоположников принципа свободной планировки. Второй корпус предназначался для гостиницы, весьма комфортабельной по тем временам.

Требования заказчика о возможно более плотной застройке ставили перед зодчим непростую задачу, так как отведенный под комплекс участок имел крайне неправильные очертания. Нельзя сказать, что Кузнецов с задачей не справился, но и поздравить его с успехом также нельзя. Оба корпуса имеют совершенно фантастические плановые очертания. Особенно это относится к конторскому корпусу, ориентироваться в бесчисленных изгибах его коридоров очень нелегко. Также нелеп и план гостиницы, получившей форму бумеранга, в широком конце которого прорублено треугольное отверстие – внутренний дворик.

Не преуспел зодчий и в деле внешнего вида своего детища. Фасады делового корпуса представляют собой равномерную сетку огромных окон, которые ясно говорят о назначении здания. Но Кузнецов как будто испугался собственного рационализма и в соответствии с архитектурной модой попытался украсить «Деловой двор» деталями в духе русского классицизма – портиками, полуциркульными окнами, куполом. То, что получилось, восторгов не вызывает. Самый большой портик, почему-то оказавшийся на уровне четвертого этажа, «украшает» собой угол, выходящий на площадь и Китайский проезд. Но украшение это весьма сомнительно, поскольку портик подвешен к стене на совершенно не классических тощих консолях и, кажется, вот-вот рухнет на голову отважившегося войти в ворота прохожего.

В описаниях «Делового двора» иногда встречаются утверждения, что портик и купол, поставленные архитектором напротив Варваринской башни (ныне не существующей) Китайгородской стены, составляли вертикаль, согласованную с башней по силуэту и пропорциям[24].

Вряд ли подобную точку зрения можно признать обоснованной. Неуклюжий портик «Делового двора» выглядит отнюдь не вертикалью, а скорее горизонталью. Вдобавок кое-как прилепленный к стене на уровне четвертого этажа, он своей тяжестью придавливает лежащую под ним угловую часть здания со столь же широким и непропорциональным арочным проездом. А что касается приземистого купола, то он слишком слаб и некрасив, чтобы о каком-то его сопоставлении с башней можно было говорить всерьез.

Главный корпус «Делового двора». Архитектор И. С. Кузнецов. 1913 г.

Еще более уродливо «классическое» украшение главного входа в гостиницу со стороны Варварской площади. Узкий торец корпуса Кузнецов задекорировал полуротондой с коринфской колоннадой и куполом. Многоэтажному зданию подобное убранство подходило как корове седло.

А вот в чем зодчий преуспел, так это в технической части. При строительстве использовались самые передовые проектные решения, в частности, очень широко применялись железобетонные конструкции.

Да и вообще, «Деловой двор» оказался очень кстати, когда Москва вновь стала столицей. Огромные залы комплекса прекрасно подходили для размещения всевозможных государственных ведомств и организаций.

Гостиница «Деловой двор». Архитектор И. С. Кузнецов

Среди них оказался и Народный комиссариат тяжелой промышленности, в 20–30-х годах занимавший значительную часть здания. Этот факт заслуживает внимания потому, что наркомат оставил по себе солидную память, соорудив на южной стороне участка еще одно здание, прекрасно вписавшееся в ансамбль всего комплекса. Им стала наркоматовская поликлиника, построенная в 1934 году по проекту Д. Н. Чечулина.

Подобно Кузнецову, Чечулин также прибег к классике, но, в отличие от коллеги, обратился не к копированию деталей убранства, а к общим принципам построения архитектурной композиции. Западный и южный фасады четырехэтажного здания расчленены крупными плоскими пилястрами, которые на аттике продолжаются небольшими сдвоенными пилястрами[25]. Промежутки между ними украшены одиннадцатью довольно удачными барельефами на темы медицины, гигиены, физической культуры: «Солнце, воздух, вода», «Зарядка», «Горное солнце», «Водолечение». Некоторые из рельефов повторяются дважды. Изваяли их скульпторы И. Ф. Рахманов, Махтина, Струковский (к сожалению, имена этих скульпторов выяснить не удалось), Г. И. Кепиков, супруги А. А. и О. М. Мануйловы[26].

Особенности варварской архитектуры

У начального участка восточного радиуса, то есть у Варварки и Славянской (бывшей Варварской) площади, есть одна особенность, выделяющая его среди прочих проездов московского центра. Это поистине поразительное обилие расположенных вдоль нее «пизанских башен» местного масштаба, то есть наклонных, падающих колоколен. Так и хочется в названии улицы поставить ударение на первом слоге – уж больно варварскими выглядят результаты строительных работ в этом древнем уголке Москвы.

Прежде всего, Покровский собор (храм Василия Блаженного), стоящий у самого начала улицы… Не стоит пугаться – шедевру древнерусских мастеров, одному из архитектурных символов Москвы, пока ничего не грозит: все составляющие его церкви стоят прямо. Но вот прилепленная к храму с тыла шатровая колоколенка… Мало того что своими лапидарными, традиционными формами и приземистостью противоречит торжественности ансамбля вертикалей храма, так еще и накренилась набок! Все впечатление портит!

Наклонная колокольня церкви Максима Блаженного

При дальнейшем движении по улице встречается еще одна валящаяся колокольня – на этот раз при храме Максима Блаженного. Правда, падение ей не грозит. Примитивное ампирное строение 1829 года настолько кургузо, что, кажется, не свалится, даже если наклонить его под углом градусов в 30.

Очередным звеном в цепи «пизанских башен» могла бы стать колокольня Знаменского монастыря. Но ее отклонение от вертикали сделалось угрожающим еще в конце XVII столетия, и колокольню поспешили снести. Жаль, не понимали наши предки, на каких достопримечательностях можно строить туристический бизнес. Ведь та же Пизанская башня стала гордостью Пизы. А на московской Варварке – целое созвездие падающих башен, правда, не столь высоких. Зато много!

Наконец, там, где Варварка (думается, уже есть весомые основания поставить ударение на первом слоге) выливается в бывшую Варварскую площадь, стоит легендарная церковь Всех Святых на Кулишках. Что бы там ни рассказывали сомнительные предания о ее мемориальном значении, наиболее интересной чертой храма является очередная наклонная колокольня.

Итак, четыре «пизанские башни» вдоль одной улицы! Подобное печальное достижение вполне достойно книги рекордов. Все же чрезмерную строгость к строителям прошедших веков проявлять не стоит. Конечно, их просчеты налицо, но уж слишком неподходящими для строительства были гидрогеологические условия окрестностей Варварки. Тяжелый рельеф – косогор с резким уклоном к Москве-реке – определял интенсивную работу подземных вод, на протяжении веков вымывавших грунт из-под фундаментов. Повысить устойчивость своих творений зодчие пытались устройством свайных оснований. К сожалению, использованные ими в качестве свай тонкие и не слишком прочные сосновые бревна начисто сгнивали всего за век-полтора, образуя неравномерно распределенные в толще земли пустоты.

Наклонные колокольни, конечно, не делают особой чести московским строителям, но все же не падают и в ближайшее время вряд ли повалятся. При желании и сноровке их можно даже разрекламировать в качестве интересных достопримечательностей. Удался же подобный трюк жителям итальянской Пизы, превратившим знаменитую башню – позорное свидетельство полной бездарности их зодчих – во всемирно известный аттракцион. В современных условиях главное – не суть, главное – реклама.

Соляной поворот

Продолжением Варварки (лучше, конечно, улицы Разина) служит короткий и узкий Солянский проезд, ведущий прямо на восток. А дальше направление восточного радиуса неожиданно и резко меняется. Почти под прямым углом он поворачивает на юг, на улицу Солянку. Прямо же уходит улица Забелина, поднимающаяся на довольно солидную по московским меркам горку. Видимо, этот подъем и послужил причиной поворота восточного радиуса. Ведь на протяжении веков Москва сглаживала, нивелировала свою поверхность, но подъем на горку и сегодня выглядит довольно крутым. А восемь веков назад ее несглаженные склоны были труднопреодолимым препятствием для примитивных повозок. В соответствии с известной пословицей наши умные предки в гору не ходили, а предпочитали обойти ее стороной. Вторым фактором, несомненно повлиявшим на поворот трассы, стал характер берегов Яузы, которую так или иначе следовало пересекать тому, кто собирался отправиться из Москвы во Владимир или Нижний Новгород. Если двигаться от Кремля точно на восток, то переправляться через речку пришлось бы там, где она течет в высоких и обрывистых берегах. Недаром же выстроенный гораздо позже в этих местах мост на трассе Садового кольца носит название Высокояузского. А свернув направо, наши далекие предки выходили к самому устью Яузы, к низменным и пологим берегам, откуда можно было плавно подниматься к нынешней Рогожской заставе. Вот так и сбилась Солянка с генерального направления, повернув на юго-восток.

У самого поворота, на углу Солянки и улицы Забелина, расположено обширное домовладение (Солянка, № 1), интересное во многих отношениях, и в первую очередь тем, что именно ему обязана улица своим слегка забавным названием. К замечательному блюду русской кухни – сборной солянке, мясной или, лучше, рыбной – оно отношения не имеет, а берет начало от обширных складов, всего столетие назад существовавших во владении № 1. Именовались они Соляным или Соляным рыбным двором. Самая обычная поваренная соль в давние века была исключительно важным продуктом – при отсутствии холодильников засолка мяса, рыбы, овощей была главным средством для обеспечения их длительного хранения. Постоянный спрос на соль использовало в своих интересах государство, облагая ее продажу налогами. Эти налоги, естественно, повышали цену. Широкую известность получил так называемый Соляной бунт, произошедший в Москве в июне 1648 года. Его непосредственной причиной стало резкое повышение налога, из-за которого соль подорожала в четыре раза и стала практически недоступной для широких слоев населения. А в 1705 году была установлена государственная монополия на соль. Для контроля за поступлением и оборотом соли в XVI–XVII веках и были выстроены обширные каменные амбары. Через них проходила вся попадавшая в Москву соль. Складской комплекс составляли амбары и лавки, выстроенные вокруг внутреннего, почти квадратного двора. Главные въездные ворота отмечала высокая башня с караульней, а рядом находились другие – малые ворота. Амбары были выстроены капитальными – со сводами, опиравшимися на мощные столбы. Снаружи на фасадах окна отсутствовали, тем самым исключалась возможность проникновения на территорию Соляного двора лиц, желавших украсть казенную соль.

Метаморфозы Соляного двора

В XIX веке после введения акциза на соль Соляной двор утратил свою важную государственную роль и превратился в обычные склады. Амбары стали сдаваться купцам для хранения различных товаров. Далеко не всегда такое использование было безопасным. Так, в 1871 году в одном из амбаров, принадлежавшем компании «Вогау», хранились более тысячи кип американского хлопка. 15 июня в три часа дня из амбара повалил густой дым. Пожарные примчались быстро, взломали дверь, однако оттуда хлынул поток такой едкой гари, что люди поспешили отступить. Горели кипы хлопка, лежавшие в самом дальнем конце сарая и принадлежавшие фирме Кнопа. Чтобы добраться до очага пожара, огнеборцам пришлось ломать крышу, а затем заливать все помещение струями воды. Напуганные владельцы соседних амбаров – Корзинкины, Лямины, Морозовы – впопыхах вывозили свои хлопковые запасы. Тушение заняло несколько часов, за это время сгорело более половины хранившихся в амбаре кип – около шестисот. Владелец товара показал убытков на сумму 200 тысяч рублей, подчеркнув, что в занятый хлопком амбар никто не входил на протяжении целой недели перед пожаром. Следов незаконного проникновения обнаружено также не было, а потому поджог или неосторожность в качестве причины загорания исключались.

Этот случай оказался лишь звеном в цепочке аналогичных московских пожаров 1871 года. 13 июня загорелся хлопок на складе купцов Прове, расположенном по Новой Басманной улице, № 16. В двенадцать часов ночи на 19 июня запылали штабеля, сложенные во дворе дома Милованова, расположенного вблизи Меншиковой башни. В тесном дворе было сложено более тысячи кип, высота штабелей достигала середины второго этажа окружавших двор строений. С трудом удалось отвести угрожавшую им опасность. Прошло полтора месяца, и 3 августа на Московско-Курской железной дороге, в районе станции Царицыно, заполыхал вагон с хлопковой ватой. Его тушили, пытались оттащить и сбросить в воду, но все усилия оказались тщетными – всего за час вагон сгорел дотла.

Драматические события приковали пристальное внимание городских властей и пожарных. Для исследования причин загорания пригласили специалистов-химиков из Московского университета и Московского технического училища. Исследователи работали несколько месяцев и лишь в марте 1872 года опубликовали результаты. Эксперты единогласно отвергли возможность самовозгорания хлопка. И как оказалось, ошиблись, причем грубо. Сегодня возможность самовозгорания хлопка является общепризнанной. Самой частой причиной этого является загрязнение его каким-либо маслом. Процесс самонагревания за счет окисления масел протекает достаточно медленно (часы, сутки) в зависимости от соотношения масла и пропитанного им материала. Опасен и подмоченный, а затем спрессованный хлопок. Из-за намокания он плесневеет и нагревается.

Так что сегодня наиболее вероятной причиной пожаров 1871 года можно назвать самовозгорание некачественного американского хлопка. Недобросовестный поставщик подсунул московским торговцам то ли замасленный, то ли подмоченный товар. Близкие по времени моменты загорания позволяют предположить, что все горевшие кипы происходили из одной и той же партии.

К началу XX века Соляным двором владело Московское купеческое общество, которое решило, что обширный участок в центре города может приносить больший доход, чем при использовании под склады. Древние постройки снесли, и на их месте появился огромный дом, ставший одним из крупнейших жилых комплексов старой Москвы. Несколько корпусов причудливых плановых очертаний тесно заполняют всю площадь домовладения. Проектирование комплекса растянулось на несколько лет. Сначала заказчиком выступало Московское купеческое общество, объявившее конкурс на лучший проект богатого доходного дома. По его итогам лучшими были признаны проекты москвичей П. А. Заруцкого и С. Я. Яковлева (1-я премия), петербуржцев Д. Д. Смирнова и А. Б. Регельсона под руководством знаменитого Ф. И. Лидваля (2-я премия). 3-й и 4-й премии удостоились московский архитектор Н. К. Жуков и известный строитель доходных домов Г. А. Гельрих[27]. Победители получили обещанные вознаграждения, но фасады, предложенные во всех четырех проектах, производили угнетающее впечатление громоздкости, скуки и полного отсутствия хоть проблеска таланта. Может быть, поэтому Московское купеческое общество к строительству так и не приступило, а продало участок Варваринскому обществу квартировладельцев. Новый собственник баловаться конкурсами не стал, а заказал новый проект авторскому коллективу в составе И. А. Германа, В. В. Шервуда и А. Е. Сергеева.

Двое его членов в молодости были заядлыми двоечниками, которых выгоняли из приличных средних учебных заведений. Поэтому единственным шансом получения хоть какого-то образования стало для них поступление в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, отличавшееся крайне либеральными порядками, как в части продолжительности пребывания в нем, так и в отношении проверок приобретаемых знаний. В результате и Герман, и Шервуд все-таки стали архитекторами, но к тому времени им было уже около тридцати лет.

Сравнительно с ними третий зодчий, Алексей Сергеев, обладал какими-то способностями, но тон в авторском коллективе задавал все же не он, а его коллеги. План комплекса запутан и неудобен. Помимо парадного двора (изогнутого в виде буквы «Г»), на участке имеется еще семь дворов поменьше, три из которых являются настоящими колодцами.

Жилой комплекс Варваринского общества. Фасады по улице Солянка. Архитекторы И. А. Герман, В. В. Шервуд, А. Е. Сергеев

На улицу и в парадный двор выходит 16 (!) парадных подъездов, во дворы – 19 (!) черных лестниц. Несколько лестниц обслуживало лишь по одной квартире на каждом этаже, а остальные – максимум по три. Сами зажатые между лестничными клетками квартиры обрели весьма причудливые очертания. Под стать оказалась и планировка. Небогатой фантазии архитекторов-двоечников хватило лишь на длинный-предлинный узкий квартирный коридор с множеством дверей по бокам. Задуманные в качестве жилья для богатого класса квартиры дома на Солянке оказались похожими на скучные общежития коридорного типа. После Великого Октября значительная их часть была заселена по коммунальному принципу. Сравнительно недавно, во второй половине 80-х годов, один из корпусов подвергли реконструкции по проекту архитектора Н. Н. Сенсия и инженеров И. С. Голубковой, Л. Б. Орловской. Вместо многокомнатных появились современные квартиры в одну, две, три, четыре комнаты[28]. Их планировка не везде оказалась особо удачной – прежде всего из-за ограничений, создаваемых несущими внутренними стенами.

Внутренние перестройки не изменили унылой внешности комплекса. Умеренно одаренные зодчие так и не смогли изобрести способа оживить огромные плоскости шестиэтажных корпусов, покрытых монотонной сеткой оконных проемов. Хотя старались изо всех сил. Налепили на фасады балконы с пышными балясинами, барельефные вставки, пилястры, сандрики и лепные вазы. Но размещенные без всякой системы мелкие декоративные детали смотрятся случайными нашлепками, нисколько не уменьшая скуку парадных фасадов. Самое странное впечатление оставляет руст, покрывающий почему-то второй этаж, притом что первый оставлен практически без обработки. Из-за этого создается впечатление, что всю тяжесть верха принимает на себя массивный второй этаж, и дом кажется висящим в воздухе.

По-настоящему ужасны тыльные фасады корпусов, которые, согласно варварской традиции того времени, вообще отделывать не полагалось. Окруженные голыми кирпичными стенами мрачные задние дворы придают дому своеобразный колорит, привлекающий любителей старины. До недавнего времени здесь всегда можно было встретить любознательных москвичей, а то и целые экскурсионные группы, желающих побродить по лабиринтам дворов-колодцев. Несколько навязчивый интерес, очевидно, надоел обитателям бывшего дома Варваринского общества, и сегодня доступ на задние дворы комплекса перекрывают ворота с кодовыми замками.

Проект реконструкции жилого комплекса по улице Солянке, № 1. План типового этажа. Архитектор Н. Н. Сенсия, инженеры И. С. Голубкова, Л. Б. Орловская. 1980-е гг.

«Часто терпит пораженье даже умный генерал, Если место для сраженья неудачно он избрал…»

Не менее любопытный архитектурный ансамбль, причем выстроенный гораздо более талантливым зодчим, скрывается за тяжеловесными корпусами бывшего доходного дома Варваринского общества. Чтобы ознакомиться с выдающимся, пожалуй, даже уникальным образцом московского зодчества середины XIX века, следует на некоторое время отвлечься от сложившегося направления Владимирского радиуса и двинуться туда, куда подсказывает интуиция – прямо на восток. Взобравшись на крутую горку (ту самую, которая в свое время заставила искривить прямую дорогу на Владимир), путешественник оказывается перед двумя высокими и тощими башнями назначения непонятного, но вида явно романтического. Небольшая дверь между ними – след некогда располагавшегося здесь главного входа в Ивановский монастырь.

Когда возникла сия обитель, толком не известно, но вроде бы в XV веке она уже существовала. Зато совершенно достоверно можно назвать дату ее ликвидации – в 1812 году постройки монастыря выгорели, и его совершенно резонно упразднили. Из числа сооружений восстановили лишь древний собор, обращенный в приходскую церковь, и корпус келий по западной границе участка.

И все бы хорошо, монастыри в Москве вообще были не нужны, а в данной точке особенно. Но неожиданно вмешалась женская логика. Умершая в 1858 году Е. А. Макарова-Зубачева, дочь богатейшего московского купца Мазурина, завещала фантастическую по тем временам сумму 600 тысяч рублей серебром (более полутора миллионов ассигнациями) на восстановление почему-то полюбившейся ей обители. Выполнения воли покойной стала энергично добиваться душеприказчица, другая купчиха – М. А. Мазурина.

Ивановский монастырь. Архитектор М. Д. Быковский. Фото 1880-х гг.

В середине XIX века устройство монастыря в центре города, на неудобном тесном участке следовало рассматривать как неразумную идею, которая могла прийти в голову разве что недалекой московской купчихе, душа которой была отягчена многочисленными прегрешениями. Московским властям, конечно, следовало пресечь затею в зародыше, однако решающим аргументом выступили деньги. Имелись солидные средства, которые можно было с толком и выгодой освоить. А целевое назначение денег четко обозначалось в завещании. Так что хочешь не хочешь, а монастырь пришлось разрешить.

Все сохранившиеся от прежней обители постройки были безжалостно снесены, и на их месте развернулась грандиозная для Москвы того времени стройка, по размаху уступавшая разве что сооружению храма Христа Спасителя. Вел ее архитектор М. Д. Быковский. Был он, несомненно, лучшим в довольно тусклом созвездии московских зодчих. Не зря его выбрали первым председателем основанного в 1867 году Московского архитектурного общества. Современники упоминали его как «в стройках крепкого деятеля», а заодно и как «отчаянного ругателя».

К сожалению, вся деятельность Быковского пришлась на период затяжного архитектурно-строительного безвременья, поразившего Москву в конце 30-х годов XIX столетия и продолжавшегося почти четверть века. За это время в городе не появилось ни одного по-настоящему ценного в художественном плане сооружения. Сам Быковский, отойдя от строгих канонов классицизма, никак не мог нащупать дорогу и в основном занимался подражанием известным сооружениям прошлых веков – то готическим, то ренессансным, то древнерусским. Получалось не слишком удачно.

Все же Быковский был крепким профессионалом, и выстроенный им Ивановский монастырь на фоне полной серости своих современников можно считать определенным достижением, особенно если учитывать сложность поставленной перед архитектором задачи.

Участок неправильной формы с сильно изрезанными границами был вытянут с севера на юг, что делало его очень неудобным для монастыря. Поскольку алтари православных храмов следовало ориентировать на восток, монастырский собор приходилось ставить поперек продольной оси всего комплекса. Но самым неприятным для зодчего было даже не это. На городские улицы территория монастыря выходила восточной и северной сторонами. Следовательно, вместо того, чтобы повернуть собор «лицом» к входящим посетителям, его приходилось повернуть к улице «тылом», то есть глухой алтарной стороной. Еще одной неприятностью стал крайне неблагоприятный рельеф. Отведенный под обитель участок казался расположенным на горке только при взгляде с Солянки. И с севера, и с востока он выглядел стоящим в низменности. Более того, самой высокой точкой монастырской территории был северо-восточный угол, а далее на юг вдоль продольной оси участка рельеф быстро понижался. И собор, призванный стать центром ансамбля, оказывался расположенным весьма невыгодно.

Так что Быковскому пришлось преодолевать немалые трудности. Поработал он на славу, выжав из неблагодарного участка все, что можно. И все же весомого успеха добиться не сумел. Да вряд ли подобный подвиг удался бы даже самому талантливому зодчему.

Быковский выстроил ансамбль вдоль продольной оси – с севера на юг. Главный вход в монастырь, устроенный на самой высокой точке участка на его северной границе, выделен двумя высокими башнями-колокольнями, выдержанными не то в романском стиле, не то в раннем итальянском ренессансе. Заданную парными башнями ось поддерживает граненый купол собора. Но, поскольку поставлен храм ниже точки главного входа, он кажется провалившимся в яму и, несмотря на большую высоту, не сделался уверенной архитектурной доминантой.

Быковскому пришлось применить и другое, не слишком удачное, но вынужденное решение. Выстроенный им монастырский собор обладает довольно редкой особенностью. Его главный вход находится не с западной стороны, как в большинстве церквей, а с северной. Из-за этого входящие посетители неожиданно для себя видят иконостас не перед собой, а с левой стороны. К заслугам Быковского следует отнести то, что эту внутреннюю нелепицу он сумел успешно замаскировать, и снаружи она никак не воспринимается.

Более или менее успешно удалась зодчему борьба со сложным рельефом на остальной территории. Резкие перепады высот он скрыл разбиением ее на отдельные дворики с более или менее ровной поверхностью. Границы между двориками обозначены чисто декоративными аркадами, придающими ансамблю живописность и романтичность. Самый большой двор образовался у южного фасада собора, где устроен еще один парадный вход в храм.

Для оформления монастырских построек Быковский широко использовал мотивы итальянского ренессанса. В частности, считается, что прототипом для завершения монастырского собора послужил купол огромного собора Санта-Мария дель Фьоре во Флоренции. Однако относительно небольшие размеры московской копии и неудачная постановка помешали собору Ивановского монастыря занять подобающее место в числе архитектурных доминант прилегающего района. Единственная эффектная точка зрения на ансамбль – вдоль главной его оси, с горки Старосадского переулка, откуда ясно читается замысел зодчего.

Архитектурная критика восприняла работу лидера московских зодчих весьма сдержанно. Основным упреком в адрес Быковского стало использование им стилей прошлого, хотя, как отмечал один из критиков, талантливый зодчий был вполне способен изобрести что-нибудь новое, свое собственное.

Комплекс Ивановского монастыря стал уникальным для Москвы – единственный среди многочисленных московских обителей он выстроен по единому проекту одного автора. На его территории осталась лишь одна старая постройка – кельи XVIII века, но и они были надстроены и перестроены Быковским. Строительство велось долго – с 1860 по 1879 год, отняв много сил у архитектора, зато получившийся в результате ансамбль наряду с усадебным комплексом Марфино можно считать самой значительной из работ зодчего. Но не самой лучшей. Крайне неудачное расположение монастыря обусловило ряд нелепостей в его планировке, снизило его градостроительное значение, не позволило крупному ансамблю стать доминантой окружающей среды. Преодолеть влияние неблагоприятного фактора в виде упрямой воли двух недалеких дам даже Быковскому оказалось не под силу.

Архитектурные шедевры Солянки

Если дом № 1 на Солянке может расцениваться как не слишком удачный, но типичный для своего времени образец московской архитектуры, то здание под № 14, строение 3 принято относить к выдающимся памятникам.

Сооружалось оно для Опекунского совета – удивительного учреждения, которое первоначально должно было осуществлять управление государственными заведениями для детей-сирот – воспитательными домами в Москве и Петербурге. Средств на содержание благотворительных учреждений постоянно не хватало. Выход был найден в занятии ростовщичеством. Вскоре Опекунский совет стал крупнейшей организацией, выдающей ссуды под залог помещичьих имений и другой недвижимости. Заведование детскими приютами отошло на второй план.

Но официально именно это оставалось главной задачей совета, а потому место для его здания было выбрано рядом с московским воспитательным домом. Строилось оно по проекту Д. И. Жилярди и А. Г. Григорьева в 1823–1826 годах. По сторонам центрального кубообразного корпуса, где, собственно, и располагался совет, стояли два флигеля, в которых жили сотрудники. Все три строения соединялись массивной каменной оградой.

Особой удачей архитекторов стал центральный корпус. На его фасаде расположен восьмиколонный ионический портик с фризом работы скульптора И. П. Витали. К входу ведет широкая лестница. Здание завершено куполом на массивном барабане с полукруглыми окнами.

К сожалению, впечатление величественности главного корпуса было в значительной степени утрачено при перестройке здания в 1847 году. Ссудные операции постоянно росли, штат Опекунского совета расширялся, организации требовались новые помещения. Поэтому вместо бесполезных оград между центральным корпусом и флигелями выстроили соединяющие их двухэтажные вставки. Автор проекта, все тот же М. Д. Быковский, постарался выдержать новые постройки в стиле первоначального здания, но это делу помогло мало. Эффектный, могучий центральный объем оказался вмонтированным в получившееся единое весьма протяженное сооружение и растворился, потерялся в нем. Рядом с Опекунским советом привлекают внимание два массивных пилона, некогда обозначавшие парадный въезд на территорию воспитательного дома. Установленные на пилонах скульптурные группы, также работы И. П. Витали, символизируют лучшие человеческие чувства и называются «Милосердие» и «Воспитание».

На Солянке есть и еще один почти настоящий шедевр зодчества – доходный дом, известный как дом купца Расторгуева. Шедевральность зданию обеспечивают огромные бородатые атланты, поддерживающие балкон над парадным входом. Атлантов в Москве совсем немного, здешние зодчие отдавали предпочтение кариатидам (правда, и эти изящные фигурки в столице наперечет). Но вначале дом, возведенный в 1859–1860 годах по проекту академика И. К. Рахау[29], в качестве чертежника подвизавшегося в комиссии по построению храма Христа Спасителя, имел облик вполне заурядный. Даже не слишком придирчивая архитектурная критика того времени оценила результат академической работы как неблаговидный.

Атланты возникли спустя два десятка лет. И заурядный, в сущности, дом на Солянке сразу стал заметной достопримечательностью, а заодно и самой известной работой академика архитектуры В. Н. Карнеева, который по заказу нового владельца дома Харитонова в 1883 году снабдил фасад четырьмя атлантами и прочими атрибутами архитектурной мишуры – львиными масками, лепным карнизом, жезлами Меркурия, химерами. К сожалению, сегодня весьма интересное здание фактически лишено хозяина, запущено до предела и разрушается прямо на глазах.

Слева к улице под острым углом примыкает Подколокольный переулок, и сразу за ним высится тощая колокольня церкви Рождества Богородицы на Стрелке. Согласно некоторым ортодоксально-церковным источникам, ее так же, как и Всехсвятский храм на Кулишках, основал Дмитрий Донской, и опять-таки в память Куликовской битвы[30]. Видно, великий князь только тем и занимался, что ставил по всей Москве храмы в честь своей победы…

Конечно, та церковь (если она вообще была) до наших дней не дошла. А нынешнее культовое сооружение, состоящее из собственно храма, трапезной и колокольни, выглядит не слишком авантажно. Сам храм имеет план равноконечного креста, завершенного невысоким пологим куполом. Треугольная со скругленными углами трапезная декорирована пилястровыми тосканскими портиками на выходящих на улицу и в переулок фасадах.

Удивительно нелепо смотрится колокольня. Ее второй ярус представляет собой нагромождение полукруглых проемов и декоративных треугольных фронтонов, к тому же налезающих друг на друга. Но поставлена колокольня на редкость удачно – по оси острого угла, образуемого Солянкой и Подколокольным переулком, на стрелке. Собственно, размещение церкви является практически единственной существенной заслугой автора проекта.

Вот только кто им был, до сих пор неизвестно. Вопрос этот запутан, как не выяснено до конца и время сооружения храма. Известный составитель «Указателя московских церквей», на который до сих пор ссылаются все бесчисленные московские «храмоведы», обозначает 1821 год[31]. Но эта дата ошибочна, в это время происходило освящение церкви, отремонтированной после пожара 1812 года.

В историческом архиве Москвы хранится датированный 1801 годом чертеж храма, на котором имеется подпись составившего его архитектора. Казалось бы, что может быть проще, чем прочитать его фамилию. Но как раз тут-то все и запуталось. Подписи на проектных чертежах того времени, как правило, неразборчивы, и потому один известный историк Москвы увидел в ней фамилию Баженова[32] – знаменитейшего московского архитектора второй половины XVIII века. Но инициал перед фамилией отчетливо читался как «Д» (Баженов же, как известно, звался Василием). Конечно, такое прочтение выглядело не столь интересно, но вполне достоверно, так как у В. И. Баженова имелся брат Дмитрий, также избравший архитектурное поприще. Правда, особыми заслугами он не отметился, в отличие от знаменитого брата. Спорить было бы не о чем, однако неожиданно более внимательное ознакомление с чертежом позволило увидеть в подписи тот же первый инициал «Д», но несколько иную фамилию – Балашов[33]. Действительно, в годы сооружения Рождественского храма в Москве трудился архитектор с такой фамилией, за которым числились более весомые достижения, чем за скромным Д. Баженовым.

Наконец, еще более солидное издание уточнило, что ни Д. Балашов, ни Д. Баженов саму церковь не проектировали, поскольку выстроена она не в начале XIX века, а около 1773 года. В 1801–1804 годах сооружалась трапезная, и вот ее-то проектировал Д. Балашов[34].

Церковь Рождества Богородицы на Стрелке

Так и не договорились исследователи истории московского зодчества, кто же спроектировал Рождественскую церковь (или ее трапезную). Так что желающим прояснить сей наболевший вопрос нужно не доверять всяким «ученым» книгам, а самому отправиться в архив, вооружившись при этом хотя бы элементарными сведениями о работавших в то время московских архитекторах, как реальных, так и никогда не существовавших. Последнее уточнение является необходимым, так как спор об авторе храма Рождества на Стрелке вышеизложенным не исчерпывается.

Церковь Рождества славна не только баснями, но и вполне достоверным фактом, выделяющим ее среди прочих московских храмов. Ее, пожалуй, единственную в Москве на протяжении полувека дважды освящал один и тот же архиерей – пресловутый митрополит Филарет. Сначала, в 1821 году, он провел обряд освящения после восстановления храма, сильно пострадавшего во время нашествия французов. Спустя четыре десятка лет церковь заметно обветшала, и один из усердных прихожан решил ее «поновить». В ходе «поновления» был заново позолочен купол, пристроены чугунные крыльца, участок обнесен оградой. И пришлось Филарету вновь освящать церковь Рождества, что он и выполнил 11 сентября 1864 года[35]. Но и эта перестройка не стала последней в нелегкой судьбе Рождественского храма. В 1880 году архитектор В. Н. Карнеев пристроил к ней небольшое помещение ризницы.

Новая Солянка

Подобно тому, как предполагалось спрямить Дмитровский радиус, в 30-х годах рассматривалась идея ликвидации изгиба восточного луча путем прокладки новой магистрали не от конца Солянского тупика, а непосредственно от площади Ногина. Над проектом работала 9-я архитектурная мастерская Моссовета под руководством Л. М. Полякова.

Новая Солянка должна была пройти по прямой от площади Ногина до площади, создаваемой при впадении Яузы в Москву-реку. Ее длина составляла 550 метров. Отводимая под магистраль территория отличалась редкой, малоценной застройкой. Единственным крупным сооружением на трассе являлся многоэтажный доходный дом. Гостиничный корпус бывшего «Делового двора» предполагалось передвинуть, причем поглубже – так, чтобы его грубый боковой фасад с новой улицы не просматривался.

Проект планировки магистрали Новая Солянка. Архитектор Л. М. Поляков. 1939 г.

Главный же, торговый корпус бывшего «Делового двора» становился вехой, отмечающей начало Новой Солянки. Чтобы согласовать его боковой фасад с направлением пробиваемой магистрали, к нему пристраивался новый корпус вдоль проектируемой красной линии. Пристройка должна была носить высотный характер, отмечая важную в градостроительном отношении точку на плане города.

Конечно, сохранялось здание Опекунского совета (в 30-х годах в нем размещался Институт охраны материнства и младенчества). Его также собирались передвинуть, поставив с небольшим отступом от красной линии правой стороны новой магистрали. На своем новом месте Опекунский совет превращался в архитектурную доминанту всей Новой Солянки. Справа и слева от него с небольшими разрывами возводились семиэтажные жилые дома. Ведущая роль творения Жилярди подчеркивалась и устройством с противоположной стороны широкого разрыва, связывающего новую магистраль со старой Солянкой (примерно напротив начала Подколокольного переулка). Этот разрыв также обстраивался многоэтажными зданиями. Их угловые секции решались в виде небольших башенок. Таким путем проектировщики пытались добиться единства всего ансамбля, уйдя одновременно от скучного решения улицы в виде коридора со сплошной застройкой.

В конце улицы, с ее левой стороны, планировалось небольшое расширение, в которое вливались старая Солянка и Астаховский переулок. Их сводили воедино и перекрывали мощной аркой с высотным завершением. Правую сторону заканчивал жилой дом с закругленным в сторону Москвы-реки углом. Такой прием должен был облегчить поворот транспорта на Большой Устьинский мост.

Таким образом, высотные акценты отмечали начало, середину и конец Новой Солянки. Все остальные дома должны были также носить монументальный характер – в соответствии с важной ролью магистрали. Вместе с тем считалось недопустимым использовать для их оформления перепевы мотивов ренессанса или ампира.

Проектировщики намечали не только стилевые характеристики, но и функциональное назначение проектируемой магистрали. Большую часть ее застройки составляли жилые дома с магазинами в первых этажах. В озелененном разрыве, соединяющем обе Солянки, устраивались рестораны и кафе с открытыми террасами[36].

Мост замедленного действия

Солянка заканчивается на перекрестке с Яузским бульваром – частью Бульварного кольца. Собственно говоря, вовсе не кольца, а подковы, упирающейся своими концами в берега Москвы-реки. Генеральный план реконструкции Москвы 1935 года предполагал восстановление справедливости и превращение подковы в полноценное кольцо. Его трасса должна была пролегать через Замоскворечье. Продолжением Яузского бульвара за реку стал новый Большой Устьинский мост, левобережная эстакада которого прекрасно видна от конца Солянки.

Мост был выстроен в 1937–1938 годах. Его проект выполнил инженер В. М. Вахуркин, а архитектурное оформление разработали архитекторы Г. П. Гольц и Д. М. Соболев. От других москворецких мостов Большой Устьинский отличается отсутствием устоев, разделяющих речной и береговые пролеты. Это придает мосту легкость, почти изящество – общая кривая его пролетов стремительно отрывается от земли на одном берегу, возносится упругим усилием стальной арки и, плавно изогнувшись над серединой реки, падает на противоположный. Впечатление легкости подчеркивается и решеткой перил, которые издали выглядят кружевной сеткой или даже дымкой и зрительно не утяжеляют, не нагружают балки пролета.

Существующий мост – отнюдь не первый на этом месте. Он стоит на месте другого Большого Устьинского моста, история которого началась скандалом, а завершилась тяжелой аварией – очередной в длинном ряду катастроф восточного радиуса. В 80-х годах XIX столетия городская управа решила заменить деревянную переправу близ устья Яузы, каждую весну сносимую половодьем, более капитальным мостом. Строительство по проекту инженера В. К. Шпейера и под наблюдением инженера Н. П. Лукашевского вели подрядчики Губонин и Малкиель, стяжавшие печальную известность своей коммерческой недобросовестностью. Результаты не замедлили сказаться. Открытое для движения 5 июля 1883 года сооружение почти сразу стало внушать серьезные опасения за свою прочность. Менее чем через год управа закрыла мост и назначила специальную комиссию для его освидетельствования. Ознакомившись с пролетными строениями, инженеры отметили целую кучу недостатков: в металле имелись раковины и трещины, стяжки были плохи, поперечные связи не пригнаны. Да и в каменной кладке устоев обнаружились изъяны. Напуганные состоянием моста члены комиссии отказались подписывать акт о его приемке.

Городская управа оказалась в тяжелом положении, ведь на сооружение моста ушло около 600 тысяч рублей, за которые нужно было отчитываться. Пришлось с серьезным видом проигнорировать тревожное заключение инженеров и 4 июля 1884 года снова открыть плохо выстроенный мост, который, таким образом, превратился в мину замедленного действия. Сработала она через 53 года.

В 1937 году в Москве развернулись работы по сооружению новых мостов через Москву-реку. Уж очень много недостатков имели старые, доставшиеся в наследство от дореволюционной Москвы мостовые переходы. Во-первых, слишком малой была ширина – в среднем по 15 метров, во-вторых, пролеты нависали низко над водой, располагаясь на уровне проезжей части набережных. Канал Москва – Волга открыл дорогу в столицу большим волжским пароходам, и для них низкие мосты явились бы непреодолимой преградой. Третьей причиной замены мостов стала их неприглядная внешность. Узкие пролеты и стоявшие в реке опоры были напрочь лишены каких-либо эстетических достоинств. Следовало учитывать и степень изношенности старых конструкций. Целесообразным было признано сохранение лишь двух мостов – Новоспасского и Бородинского, но и их следовало поднять на другие, более высокие устои.

Поскольку новый Большой Устьинский мост должен был встать почти на месте (лишь чуть выше по течению) своего неуклюжего предшественника, строительные работы в январе 1937 года начались с разборки последнего. Старое сооружение было примитивным по конструкции. Три пролета (40, 45 и 40 метров длиной) между двумя береговыми устоями и двумя стоявшими в реке быками перекрывались металлическими арочными фермами – по шесть на каждый пролет. Для противодействия боковым нагрузкам между фермами вставлялись распорки, обеспечивавшие общую жесткость всей конструкции.

Наверное, из-за этой самой простоты руководители стройки (начальник строительства Милейковский, главный инженер Янушевский) не стали разрабатывать проект разборки. Возникающие вопросы решали оперативно, прямо на месте. Очередную ферму отделяли от соседних, срезали крепления к устоям, поднимали кранами и спускали на берег для разделки. Все шло благополучно, и постепенно осторожность, с которой снимали первые фермы, сменилась уверенностью в успехе и пренебрежением к возможным опасностям.

19 февраля казалось, что демонтаж близится к концу. Рабочие взялись за последний, правобережный пролет. Быстро и дружно удалили распорки между тремя фермами. Первую из них тут же сняли, а остальные сменный инженер Куликов приказал оставить до завтра, не приняв мер к их временному укреплению. Брошенные на волю ветров фермы простояли весь вечер и всю ночь, под ними работали строители ночной смены.

К утру 20 февраля боковой ветер усилился, и ослабленная конструкция не выдержала. Казавшиеся массивными и непоколебимыми фермы номер два и три в отдельности оказались не в состоянии противостоять ветровой нагрузке и опрокинулись набок. При этом они навалились на остальные три фермы, распорки между которыми еще сохранялись. Однако они не помогли – не зря комиссия 1883 года опасалась за прочность металла. Не выдержав удара падающих соседей, последние фермы также рухнули в реку. Разрушение произошло в считанные мгновения. Падающими обломками один из рабочих был задавлен насмерть, шестеро получили тяжелые увечья, еще пятеро отделались ушибами.

Технические последствия аварии оказались очень тяжелыми. В реке образовался завал из искореженных падением ферм. Близился ледоход, и завал мог стать причиной образования мощного ледяного затора. Экстренные работы по разборке и вытаскиванию из реки рухнувших стальных ферм заняли целых два месяца.

Трое руководителей разборки – начальник строительства Милейковский, главный инженер Янушевский, сменный инженер Куликов – оказались на скамье подсудимых. Приговор вынесли уже через день. Янушевского и Милейковского приговорили к шести месяцам исправительных работ, а Куликова – к восьми месяцам. Столь мягкое наказание виновников тяжелой катастрофы было встречено с нескрываемым недоумением. Остался недовольным и прокурор. По его протесту дело рассматривалось повторно. На этот раз Куликов получил два, а Янушевский – полтора года заключения. Милейковский отделался годом исправительных работ. Но и этот приговор никак нельзя было назвать слишком строгим.

Обвал старого моста стал единственным серьезным происшествием на стройке. Новый мост строился очень быстро. Шпунт для ограждения котлованов береговых устоев забит весной 1937 года, а уже 1 мая следующего, 1938 года по новому мосту-красавцу открылось движение.

Удивительным было то, что новый мост оказался выше устья Яузы, тогда как старый был переброшен через Москву-реку ниже устья! И это притом, что координаты мостов отличались незначительно. Загадка решалась просто: в ходе реконструкции набережных Москвы-реки и Яузы русло последней близ устья слегка изогнули, сдвинув его на юго-восток. Тем самым была улучшена связь Бульварного кольца с Замоскворечьем. Раньше для этого требовалось сначала пересечь приток, а лишь затем главную реку. Новая организация движения открывала прямой въезд с Яузского бульвара на Большой Устьинский мост.

У Яузы

За Бульварным кольцом Солянка переходит в Яузскую улицу. По плотности архитектурных памятников столь короткая (всего полтораста метров) улица вполне может равняться с Варваркой. И это притом, что на ее правой стороне не осталось ни одного дома. Снос обширного квартала, занимавшего треугольник между бульваром, рекой Яузой и Яузской улицей, был начат в конце 30-х годов при строительстве Большого Устьинского и Астаховского мостов и завершен в 1975 году.

Зато на противоположной стороне что ни дом, то сокровище. Например, двухэтажный классический особняк № 1 выстроен в 1820–1824 годах и включает в себя фрагменты более старой постройки. Центр фасада выделен поставленным на выступ первого этажа шестиколонным портиком, который придает небольшому зданию настоящую монументальность. К заслугам неизвестного автора проекта следует отнести и закругление левого крыла. Тем самым было достигнуто удачное решение угла Яузских улицы и бульвара. Рядом с домом № 1 сохранилась каменная лавка начала XIX века, едва ли не единственная в Москве.

Следующий дом под № 3 был построен в конце XVIII века и принадлежал семейству Гончаровых, родственников жены А. С. Пушкина. О том, как здание выглядело в то время, можно судить по чертежам, вошедшим в один из «Альбомов партикулярных строений» М. Ф. Казакова. За протяженным монолитным фасадом, центр которого был выделен мезонином и пилястровым портиком, скрывались целых три строения – главный дом и два боковых флигеля. Самой старой постройкой этого конгломерата являлся правый, восточный флигель, вероятно выстроенный в середине XVIII столетия, причем из кирпича, полученного от разборки еще более древнего строения. Второй этаж левого флигеля занимал большой зал с большими окнами (часть из них впоследствии была заложена). Оба флигеля были полностью выстроены из кирпича, а вот с главным домом дело обстояло хуже. Его второй этаж и мезонин были деревянными. Это роковым образом сказалось на судьбе памятника. В 1812 году дом горел в пламени московского пожара. Сравнительно мало пострадавшие флигеля и первый этаж главного дома к 1816 году восстановили, а до второго этажа руки так и не дошли[37]. Лишь около 2010 года современные реставраторы вернули зданию вид, который запечатлен в «Альбомах…» Казакова.

Вид с Высокояузского моста вниз по течению Яузы. Фото 1880-х гг.

С родом Гончаровых тесно связана следующая постройка – высокая, хотя и несколько тяжеловатая по формам башня, известная как колокольня церкви Троицы в Серебряниках. Однако в нижнем ярусе колокольни располагалась отдельная церковь Иоанна Предтечи. Средства на постройку дал А. А. Гончаров, дед Н. Н. Гончаровой, жены А. С. Пушкина. Выстроенная в 1764–1768 годах стройная, богато декорированная колокольня относится к лучшим произведениям стиля барокко в Москве. Немудрено, что для нее стали подыскивать подходящего автора из числа московских знаменитостей. Основным кандидатом на эту роль оказался К. Бланк. Хотя документальных подтверждений не найдено, именно этого зодчего без тени сомнения называют автором проекта колокольни[38]. Вдобавок часто ее датируют 1781 годом, когда была выстроена сама церковь Троицы в Серебряниках (Серебрянический переулок, № 1/3). Она намного скромнее своей прекрасной колокольни и скрывается за ее мощным объемом. Формы храма характерны для архитектуры позднего барокко, уже архаичной во время строительства. Однако пилястровые портики с тем же основанием можно считать и чертами раннего классицизма. Словом, храм – любопытный памятник эпохи архитектурной перестройки.

Вот так и пишется история московской архитектуры, да и Москвы в целом. Для всевозможных «исследователей» не составляет никакого труда заменить отсутствующие данные домыслами.

Наконец, завершавший улицу дом также весьма стар. Он появился в начале XIX века, о чем говорит отделка его боковых крыльев. А эклектичное оформление центральной части относится к середине того же столетия.

Жаль, что обозреть эту вереницу памятников архитектуры во всей красе не удается. В 1940 году старый низкий Астаховский мост через Яузу по проекту инженера И. Н. Гольбродского и архитектора И. В. Ткаченко был заменен новым, высоко поднятым над водой. Тогда же для обеспечения удобного подъезда к мосту проезжую часть улицы подняли до его уровня. В результате автомобили по Яузской улице движутся на уровне вторых этажей домов. От проезжей части их отделяет высокая подпорная стенка, и все постройки начиная с дома Гончаровых кажутся провалившимися в глубокую яму.

В последнее время с улицей произошла любопытная метаморфоза. Демократическим переименователям не понравилась лежащая по другую сторону Яузы Интернациональная улица (национализм им, видимо, более по душе). И, особо не задумываясь, они взяли да и присоединили ее к Яузской. Сделано было, естественно, под флагом «восстановления исторических названий», хотя Интернациональная никакого отношения к Яузской не имела и до 1922 года именовалась Таганской.

Котельники

Здесь, у Яузы, Владимирский радиус встречает одно из самых ярких, самых прекрасных зданий на своем долгом и запутанном пути. Из всей знаменитой семерки высоток, выстроенных в начале 50-х годов, здание на Котельнической набережной относится к числу наиболее удачных. Отлично выбрано место: главная башня акцентирует важный градостроительный узел – слияние Москвы-реки и Яузы, а боковые корпуса закрывают корявые склоны и неряшливую застройку Швивой (или Вшивой) горки.

Проект высотного дома на Котельнической набережной. План типового этажа. Архитекторы Д. Н. Чечулин, А. К. Ростковский, конструктор Л. М. Гохман. 1949 г.

Прекрасно проработан план здания. Глубокий отступ центральной части оживляет фасад, придает зданию приветливый, типичный для жилого дома характер. Столь эффектный прием в общих чертах был намечен уже в эскизных проектах застройки Котельнической набережной, разработанных в конце 30-х годов архитекторами 5-й архитектурно-проектной мастерской Моссовета Д. Ф. Фридманом, Д. М. Коганом, В. И. Фидманом. Два симметричных крыла вытягивались вдоль Котельнической набережной Москвы-реки и Подгорской набережной Яузы. Их связывала высотная часть – башня в 16 этажей, замыкающая стрелку у слияния рек[39]. Дальнейшее проектирование перешло другому авторскому коллективу – архитекторам Д. Н. Чечулину и А. К. Ростковскому. Сохранив общее решение, они переработали оформление зданий.

В соответствии с новым проектом в 1940 году вдоль Котельнической набережной выросло правое крыло, которое уже само по себе представляло огромное для Москвы того времени сооружение. Над основным девятиэтажным объемом возвышались три башни – в 10 этажей по краям и в 13 – в центральной части[40]. Так было положено начало будущему высотному зданию. Дальнейшую реализацию проекта остановила война, и к нему вернулись лишь в 1947 году, когда вышло постановление Совета министров СССР от 13 января 1947 года «О строительстве в г. Москве многоэтажных зданий». В нем упоминались восемь многоэтажных (определение «высотные» возникло позже) зданий: одно 32-этажное, два 26-этажных, пять 16-этажных. Местами их расположения должны были стать: 32-этажного – Ленинские Горы, 26-этажных – Зарядье (о судьбе этого здания рассказывалось выше) и Ленинградское шоссе близ стадиона «Динамо»; 16-этажных – площади Красных Ворот, Восстания, Смоленская, Комсомольская и Котельническая набережная.

В дальнейшем положения постановления были скорректированы – как в части повышения этажности зданий, так и по их функциональному назначению. Самым весомым изменением стал перенос высотки от стадиона «Динамо» на Дорогомиловскую набережную. А дом на Котельнической набережной вырос с 16 до 24 (не считая технических) этажей. Вдобавок завершался он стройной башенкой (в ней расположилось несколько технических этажей), увенчанной шпилем. Однако при этом дом продолжал числиться 17-этажным! Именно так его именовали в периодической печати[41].

Выстроенный до войны дом стал правым (южным) крылом нового здания-гиганта. Прежние фасады слегка переделали, покрыли керамической плиткой, а западную боковую башню снабдили двухэтажной надстройкой – для полного согласования с вновь сооружаемым крылом по Подгорской набережной.

Оригинально была решена планировка центральной части здания – по трехлучевой схеме. В центральном холле располагались четыре лифта, которые обслуживали шестигранную призму центрального объема. На каждом его этаже находились три самые удобные, самые просторные квартиры. К шестиграннику примыкают три луча высотой в 17 этажей, причем на каждом возвышалась небольшая пятиэтажная башенка. С их помощью авторы придали силуэту здания законченность и стройность. В лучах на каждом этаже со второго по семнадцатый размещается по четыре квартиры. Их обслуживают два лифта и две лестничные клетки. Те же лифты поднимаются и выше – в завершающие лучи башенки. В них подъемники вместе с лестничной клеткой съедают почти половину этажа! Оставшейся площади хватает всего на одну двухкомнатную квартиру, причем не слишком просторную. Вдобавок со всех четырех сторон квартиры примыкают к внешним стенам, из-за чего на их отопление уходит гораздо больше тепла. Кажется, более наглядный пример неэкономичности высотных зданий подобрать трудно. Но что поделаешь, красота требует жертв!

В целом высотная часть и боковые крылья вмещают 540 квартир, из которых 13 однокомнатных, 336 двухкомнатных, 173 трехкомнатных и 18 четырехкомнатных[42]. Отделка помещений соответствовала самым высоким требованиям. В квартирах устанавливались дубовые вешалки для одежды, встроенные шкафы, на кухнях – эмалированные двухкамерные мойки, откидные рабочие столики. Санитарные узлы оснащались лучшей по тем временам сантехникой. Не были оставлены без внимания и владельцы автомобилей. Авторы мастерски использовали выходящий во двор здания склон Швивой горки, врезав в него подземный гараж на 212 машин. Над гаражом устроили игровые площадки.

Проект высотного дома на Котельнической набережной. Фасад по Подгорской набережной. Архитекторы Д. Н. Чечулин, А. К. Ростковский, конструктор Л. М. Гохман. 1949 г.

С учетом того, что авторами первоначальной части здания были Д. Н. Чечулин и А. К. Ростковский, им же поручили и разработку проекта высотного здания. Конструкторскими работами руководил инженер Л. М. Гохман. В состав коллектива проектировщиков входили также архитекторы И. А. Чекалин, Г. М. Вульфсон, А. А. Карасев, А. Ф. Стригин, Л. В. Фельдман, инженеры Ю. А. Дыховичный, Л. А. Муромцев[43]. За проекты всех высотных зданий были присуждены Сталинские премии, но, поскольку Д. Н. Чечулин удостоился этой награды первой степени за проект административного здания в Зарядье, дом на Котельнической набережной доставил премию второй степени Ростковскому и Гохману.

В торец нового, северного крыла здания встроили кинотеатр, получивший название «Знамя». В 1965 году его передали Госфильмофонду для показа фильмов прошлых лет. В соответствии с новым назначением вновь открывшийся в 1966 году кинотеатр стал называться «Иллюзион».

Высотное здание является вехой, которая отмечает настоящее начало восточного радиуса. Здесь дорога, до этого направленная на юго-восток, поворачивает почти точно в восточном направлении. Именно туда уходит Николоямская улица, которую настоящие москвичи называют ее прежним славным именем – Ульяновская.

Николоямская (Ульяновская)

Вряд ли в центре Москвы можно найти столь же скучную улицу, как отрезок Николоямской от Яузы до Садового кольца. Удивительно уныл и однообразен фронт ее застройки. Большую часть стоящих на улице домов составляют двухэтажные особняки середины XIX столетия, среди которых кое-где торчит пара более высоких доходных домов начала XX столетия и жилые 12-этажные башни, построенные в 60-х годах.

Но самое начало улицы выглядит торжественным и приветливым – благодаря крупному зданию Библиотеки иностранной литературы, открывающему фронт застройки левой стороны улицы.

Развернувшиеся в начале 60-х годов работы по сооружению гостиницы «Россия» и реставрации памятников древнерусского зодчества вокруг нее самым благоприятным образом сказались на судьбе этого уникального культурного учреждения. До той поры оно ютилось в многократно переделанных палатах бывшего Английского двора на улице Разина. Восстановление их в первоначальном виде требовало выселения библиотеки, и почти одновременно с утверждением задания на проектирование гостиницы Исполком Моссовета рассмотрел аналогичный документ для нового здания Всесоюзной библиотеки иностранной литературы. Его проектное задание было утверждено в 1958 году[44]. В 1959 году прошел согласование технический проект, разработанный архитекторами Д. Н. Чечулиным, Н. М. Молоковым, В. А. Ситновым, инженером Л. С. Межековой[45]. Строительство шло также синхронно с гостиницей, и новое здание библиотеки открылось в 1967 году. На угол Ульяновской улицы и набережной реки Яузы выходил четырехэтажный корпус с читальными залами, помещениями администрации. Высокий проезд в центре вел в уютный внутренний двор. С тыльной стороны его замыкает высокий объем книгохранилища. Сдержанный характер архитектуры комплекса как нельзя лучше отвечает его функциям и делает его вполне достойным места на оживленном перекрестке.

Вид на начало Николоямской улицы. Фото 1880-х гг.

Но дальше дело портится, по правой стороне один за другим стоят похожие друг на друга двухэтажные дома под № 8, 12, 14. Выстроены они в середине XIX века и, несмотря на милый налет старины, походят друг на друга своей удивительной безликостью. Несколько лучше выглядит дом № 11, строение 1, выделяющийся среди своих соседей необычными пилястрами. Они опираются на странные подобия кронштейнов, выпущенных из стены на уровне второго этажа, и украшены прихотливым лепным узором. Вероятно, столь затейливое убранство выстроенный в первой половине XIX века дом приобрел при надстройке третьим этажом в самом конце столетия. Интересны и скромные рельефы на античные темы, украшающие крылья здания.

Здание Библиотеки иностранной литературы. Архитекторы Д. Н. Чечулин, И. М. Молоков, В. А. Ситнов, инженер Л. С. Межекова. 1967 г.

Жилой дом № 11 по Николоямской улице. Деталь фасада

Некоторое разнообразие в ряды приземистых строений вносят тяжеловесные объемы доходных домов рубежа XIX–XX веков – № 13 и № 19 (1902 г., архитектор М. Е. Приемышев). Но рядом с последним стоит очередной двухэтажный домик (№ 19, строение 3), причем его верхний этаж деревянный.

Неожиданно в ряды скромных двухэтажных домиков правой стороны улицы вклинивается исключительно насыщенный декором фасад дома № 26. Сразу и не определишь время его создания. Лишь более внимательное рассмотрение позволяет установить, что прихотливые декоративные детальки – продукт нашей эпохи. Чувствуется, что архитектор Д. Бархин, соорудивший дом в 2002 году, пытался создать шедевр классического стиля, использовав для этой благой цели весь арсенал декоративных мотивов классицизма и барокко. Результат оказался печальным: «классический» фасад представляет собой бессистемное нагромождение каннелированных пилястр, кариатид, балюстрад, сандриков, которым попросту тесно на небольшой плоскости стены.

За очередным двухэтажным домом № 28 улица пересекается Садовым кольцом и проходит под длинной эстакадой. Она является элементом одной из первых в Москве крупных транспортных развязок, в состав которой входят также Высокояузский мост и тоннель под Таганской площадью. Комплекс сооружений позволил упорядочить движение на одном из сложнейших транспортных узлов Москвы. Удивительным был здешний рельеф. Круто поднимаясь вверх к югу от Яузы, Садовое кольцо затем резко ныряло вниз, к пересечению с Николоямской. А за этой «ямой» следовал новый крутой подъем – к Таганской площади. Был он настолько крутым, что троллейбусы далеко не всегда могли его осилить. Поэтому проложенный по Садовому кольцу троллейбусный маршрут Б долго оставался незамкнутым – в разрыве кольца лежала Таганская площадь. Она представляла собой центр «звезды», от которого в разные стороны исходило целых восемь лучей. Двигающиеся по ним транспортные потоки скрещивались, пересекались, создавая на площади невообразимую сумятицу. Наладить движение помог самый сложный для того времени комплекс транспортных сооружений. Его возвели в 1960–1963 годах. Высокояузский мост проектировал инженер С. И. Хейман, эстакаду – инженер З. В. Фрейдин. Архитектурное оформление выполнил К. П. Савельев.

Дом № 26 по Николоямской улице

За эстакадой застройка Николоямской становится и разнообразнее, и интереснее по своей архитектуре. Над этим отрезком улицы доминируют четыре восьмиэтажных односекционных дома (№ 39–43), которые на первый взгляд кажутся самыми обычными типовыми башнями. На самом же деле выстроенные в конце 50-х годов дома стали первенцами такого типа сооружений. Их проект, который в 1957 году разработали архитектор А. И. Пирогов и инженер А. В. Колесаев из 13-й магистральной мастерской Моспроекта, руководимой В. Бутузовым[46], более в Москве не повторялся. Проектировщики использовали поднимающийся к востоку рельеф для устройства в цокольных этажах домов подземных гаражей. Поставленные вдоль меридиана и выходящие на улицу углами дома образуют эффектный, запоминающийся четкий ритм вертикалей.

Некоторый интерес не с точки зрения архитектурных достоинств, а в качестве памятников истории городского хозяйства Москвы могут представлять еще два здания, стоящих по правой стороне улицы. Первое из них (№ 42) – городской училищный дом, выстроенный в 1884 году. Наши далекие предки-москвичи почему-то не считали нужным строить специальные здания для начальных и средних учебных заведений. Под гимназии и училища, как правило, приспосабливали особняки разорившихся аристократов (уничтожая при этом ценнейшую отделку интерьеров), а городские начальные училища вообще размещали в жалких избушках или просто в квартирах доходных домов. Традиция была нарушена лишь в 70-х годах XIX столетия, когда городская администрация начала строить для этих учебных заведений специальные здания. К числу первых относится и дом № 42 по Николоямской. Несмотря на то что проектировал его весьма известный в то время архитектор Д. Н. Чичагов, облик здания уныл и тускл. Ухудшила его и недавняя окраска в тошнотворный розовый цвет наружных стен, первоначально выполненных в темно-красном кирпиче, что придавало небольшой постройке определенную значительность и даже некоторый налет романтизма. Все же работа Чичагова заслуживает одобрения – хотя бы потому, что оказалась способной выполнять образовательные функции до наших дней. Сегодня в бывшем училищном доме работает музыкальная школа.

Городской училищный дом имени Н. Алексеева. Архитектор Д. Н. Чичагов. 1884 г.

Чуть далее, под № 54, – Рогожская полицейская и пожарная часть. Этим крайне необходимым городу заведениям также не слишком везло. Специальные здания для них строили довольно редко, гораздо чаще приспосабливали старые, выкупленные за бесценок у разорившихся владельцев городские усадьбы. Вот и Рогожская часть получила в свое распоряжение дом XVIII столетия. Его, конечно, сильно перестроили внутри, а наружные преобразования выразились в сооружении на крыше высокой деревянной каланчи, позволявшей обозревать всю застроенную низенькими домиками округу. В 30-х годах, когда пожарных стали вызывать по телефону, ставшую ненужной и обветшавшую надстройку разобрали. Но недавно над бывшей частью вновь появилась нелепая каланча – очевидно, для модного ныне «исторического колорита».

Здание Рогожской полицейской части. Фото 1910-х гг.

Среди прочей застройки этого отрезка улицы – заурядные постройки рубежа XIX–XX веков. Примерами могут служить скучноватый доходный дом (№ 44) 1901 года постройки, спроектированный зодчим-самоучкой (так называемым техником архитектуры) П. П. Киселевым, или примитивная двухэтажная коробочка особнячка средней руки (№ 48), выстроенного в 1891 году еще одним техником архитектуры К. Н. Дувановым. Единственным его достоинством являются богатые и разнообразные наличники, обрамляющие окна второго этажа. Похож на него и более простой, также двухэтажный дом № 52. Правда, в его основе лежат палаты XVIII века, над которыми архитектор Н. Д. Струков в 1902 году возвел второй этаж.

Самые интересные постройки на улице оказались сосредоточенными в самом ее конце, где сохранились строения конца XVIII – начала XIX века. Наиболее значительным, ценным из них является церковь Алексея Митрополита.

Сегодня все храмы вне зависимости от реального качества их архитектуры принято подавать в виде выдающихся памятников зодчества. Не является исключением и Алексеевская церковь. Авторство храма даже приписывают Д. В. Ухтомскому – самому известному московскому мастеру стиля барокко. Вот только основания для такого утверждения не слишком убедительны. Документальных свидетельств на сей счет не найдено. Поэтому серьезные исследователи творчества Д. В. Ухтомского об этой церкви даже не упоминают[47].

Но у всевозможных искусствоведов стремление приписывать авторство любого мало-мальски заметного сооружения тому или иному знаменитому зодчему наблюдается уже давно. В свое время Э. И. Грабарь путем анализа архитектуры ряда выдающихся московских зданий вполне убедительно доказал, что их автором является В. И. Баженов. Затем другие подобные исследователи не менее убедительно утверждали, что почти половину всех частных домов конца XVIII века спроектировал не кто-нибудь, а сам М. Ф. Казаков. Лишь спустя несколько лет разобрались, что из шести знаменитых «Альбомов партикулярных строений» его собственные работы собраны только в первом альбоме.

Аргументация в пользу приписывания того или иного здания очередной знаменитости крайне проста. Дескать, постройка настолько хороша, что ее мог спроектировать лишь выдающийся зодчий, например NN. А почему NN выдающийся? Да потому, что спроектировал эту постройку!

На самом же деле страсть вспоминать при каждом удобном случае ту или иную звезду на московском архитектурном небосклоне объясняется недостатком знаний о большинстве московских зодчих того времени и нежеланием вести долгие (и зачастую бесплодные) поиски в архивах. Гораздо проще упомянуть Баженова, Казакова или Ухтомского. Про них все слышали, никаких исследований вести не нужно, а владельцам дома приятно – как-никак, великий зодчий построил! Скорее всего, именно таким упрощенным подходом к истории московской архитектуры объясняется и настойчивое желание видеть автором Алексеевской церкви Д. В. Ухтомского.

Церковь Алексея Митрополита в Рогожской слободе

На самом деле особыми художественными достоинствами храм не отличается. Его композиция традиционна для посадских и сельских храмов. К основному четверику, накрытому полусферической крышей, механически прилеплено полукружие алтаря. Столь же проста и теплая трапезная, представляющая собой низкий прямоугольный объем. Более интересна колокольня, но и она не отличается особой пропорциональностью составляющих ее ярусов. Собственно, о стилевой принадлежности храма говорят лишь барочные наличники окон да изящная, венчающая храм главка.

В целом же Алексеевская церковь представляет достаточно типичную, хотя и относительно богатую провинциальную интерпретацию елизаветинского барокко. Именно это повышает ее историческую ценность – дело в том, что в Москве подобных храмов почти не осталось.

Напротив церкви сохранился целый ансамбль старых жилых домов. Дом под № 49, строение 4, известный как дом купца И. Ф. Птицына, построен в 1754 году. Фасады сохранили декор, типичный для скромного московского барокко. Интересной деталью являются парные пилястры по углам и в середине уличного фасада. Главный же барочный элемент – массивные оконные наличники. Западный флигель (№ 49, строение 4), стоящий на углу с Шелапутинским переулком, архитектор Д. А. Корицкий в 1874 году отделал в тяжеловесных эклектических формах.

Соседняя усадьба (владение № 51) формировалась постепенно. Считается, что самая древняя ее часть – белокаменная палата на первом этаже – возникла около 1700 года. В середине XVIII столетия к ней пристроили еще две палаты и возвели второй этаж. Спустя еще полвека появились боковые флигеля. Главное здание получило свой современный облик в 1853 году, когда дом вновь расширили очередной пристройкой, а фасад был отделан «под барокко».

Третий дом в этом ряду (№ 53) относительно молод, он появился в 1780–1781 годах, а внешнюю отделку в духе зрелого классицизма получил в 1830-х годах.

Дом № 55 ранее входил в то же владение, что и предыдущий, и был выстроен одновременно с ним. Но после пожара 1834 года участок разделили между двумя владельцами. Очевидно, новый владелец не обладал финансовыми возможностями своего соседа и потому отделал свой дом гораздо проще и скромнее, чем дом № 53. Вдобавок его уличный фасад изуродован поздней пристройкой с востока, придающей зданию чуждую для классического стиля асимметрию[48].

Где падают купола…

В целом же Николоямская улица не блещет ни особыми архитектурными достоинствами, ни богатством истории. Пожалуй, самыми яркими страницами ее биографии стали строительные катастрофы. Подобно Бутырской и Новослободской улицам, начало и конец Николоямской ознаменовались обвалами зданий, причем не каких-нибудь, а больших по московским масштабам храмов.

Первым незавидная участь постигла храм Симеона Столпника за Яузой (ныне дом № 10 по Николоямской улице). Строить его начали в 1792 году. Разработку проекта обычно приписывают архитектору Родиону Родионовичу Казакову – однофамильцу знаменитого Матвея Федоровича.

К числу работ P. P. Казакова относится, в частности, великолепный храм Мартина Исповедника, однако весомых оснований считать его автором Симеоновской церкви не имеется. Усомниться в авторстве Казакова заставляет и внешний вид здания. Над компактным восьмигранным объемом водружен непропорционально тяжелый барабан. Он настолько высок, что при приспособлении здания для учебных целей в барабане удалось выкроить целых три этажа! Выполненная при этом замена одного ряда окон на три еще более зрительно утяжелила и без того громоздкий верх храма. Высокий барабан завершается полусферическим куполом. Именно он стал причиной грандиозного обвала, последовавшего в 1798 году. Зодчие того времени не занимались расчетами строительных конструкций, опираясь лишь на опыт своих предшественников да на собственную техническую интуицию. К сожалению, иногда она подводила, чаще всего при возведении сводов и куполов. Причины обрушения симеоновского купола остались неизвестными – то ли архитектор ошибся в оценке прочности, то ли подвели не слишком опытные строители… Не известно также, проводилось ли расследование, был ли определен виновник катастрофы. Зато ее результаты оказались налицо – разрушения почти готового здания оказались столь велики, что восстановительные работы затянулись до 1812 года, когда его снова основательно повредили французские варвары.

Церковь Симеона Столпника на Яузе

Освятили храм только в 1813 году. В 1852–1858 годах пристроили трапезную, которая, вплотную примкнув к основному объему храма, исказила его подчеркнутую первоначальную центричность. Не улучшила дела и сооруженная в 1863 году архитектором Козловским колокольня, выглядевшая слишком хилой рядом с высокой и массивной верхней частью церкви.

В 30-х годах церковь была закрыта и приспособлена для размещения научного института. Основной объем полностью перепланировали и сделали семиэтажным, пробив в ротонде три ряда окон. Ненужную для науки колокольню сломали до первого яруса. В таком виде храм представлял собой диковинное зрелище. Его массивная ротонда с новыми огромными оконными проемами стала выглядеть еще более тяжелой, зрительно подавив нижнюю часть храма.

Но все это было впереди, а тогда, на рубеже XVIII и XIX столетий, Симеон Столпник положил недобрый почин обрушений на Николоямской. И в скором времени он был подхвачен на противоположном конце улицы. Там, на ее левой стороне, высится массивный объем храма Сергия Радонежского в Рогожской слободе (ныне дом № 57–59). История его строительства запутанна. В литературе называются близкие, но все же различные даты: 1796, 1800, 1818, 1834, 1838 годы. Внешне здание выглядит нескладным: куб основного храма увенчан непропорционально высоким барабаном с куполом. По углам расставлено четыре худосочных декоративных барабанчика с маленькими главками. Малопривлекательный облик храма ясно говорит о том, что создавался он в период распада классического стиля, в 1830–1840-х годах, причем второстепенным зодчим. Не самое выгодное впечатление усугубляет колокольня, выстроенная в 1864 году по проекту А. С. Каминского – высокая, тощая, суховато и наивно отделанная «под упрощенный классицизм».

Единственная приличная на вид – самая старая часть храма, трапезная, сооруженная в 1796 году на средства статского советника Г. П. Смольянского. Возможно, что автор трапезной принадлежал к архитектурной школе В. И. Баженова.

Пожар 1812 года уничтожил или в значительной степени повредил то, что было выстроено здесь в 1796 или 1800 годах. Церковные источники утверждают, что храм подвергся разграблению и выгорел. По крайней мере, купола над стенами после ухода французов уже не было. Да и вообще то, что осталось от храма, восстановлению не подлежало. В 1816 году архитектору Московской комиссии для строений В. Балашову поручили составить генеральный план участка церкви Сергия Радонежского в Рогожской слободе для организации работ по сносу. Он же должен был рассмотреть и оценить представленный проект фасада[49]. Вот только кем он был представлен, осталось неизвестным.

Сразу после ликвидации развалин началось сооружение нового храма. Руководил работами архитектор И. Н. Лизогубов, сегодня особой известностью не пользующийся. Но начиналась его карьера блестяще – молодой в те годы зодчий успел послужить в нескольких местах: в Экспедиции кремлевского строения, в штате московского губернского архитектора, архитектором медицинской конторы. Он ли разрабатывал проект восстановления храма, остается неизвестным (хотя и весьма вероятным). Но то, что за работами наблюдал именно Лизогубов, подтверждается архивными документами.

Церковь Сергия Радонежского в Рогожской слободе

Летом 1817 года строительство шло к завершению, уже велась внутренняя отделка. Неожиданно 27 августа в шесть часов вечера провалился тяжелый центральный купол. В это время под ним находилось двое каменщиков, один из которых погиб, а второй попал в больницу с тяжелыми травмами. Похоже, что именно этот обвал впервые в Москве обозначил вопрос об ответственности архитекторов-строителей за качество построек. В порыве праведного гнева московский генерал-губернатор А. П. Тормасов вызвал архитектора, накричал на него и приказал посадить под замок. Правда, уже через пару дней узника освободили – под поручительство гвардии капитана Д. П. Смирнова[50].

В самом деле, вопрос, насколько велика вина Лизогубова и виноват ли он вообще, оставался открытым. Ведь информация о том, что послужило причиной катастрофы, отсутствовала. Обвал мог произойти из-за неважного качества строительных материалов. Может быть, какой-то просчет допустил автор проекта. Так или иначе, но за все, что творилось на стройке, должен был отвечать наблюдавший за работами зодчий. Видимо, так и рассуждал генерал-губернатор, когда по зрелом размышлении, аж в марте 1818 года, приказал объявить И. Н. Лизогубову строгий выговор. Незадачливому зодчему пришлось покинуть Москву, выбрав место службы подальше – в округе военных поселений Полоцкого и Елецкого полков.

А церковь, послужившую причиной его неудачи, вновь начали восстанавливать. Кто этим занимался, неизвестно, как неизвестно и время, когда храм вновь освятили. В литературе встречается упоминание, что восстановленный купол был низким и пологим – совсем не таким, как сейчас. Но все равно в 1834 году несчастливое сооружение снова сгорело. Возможно, это произошло во время грандиозного лефортовского пожара, свидетелем которого стал А. И. Герцен и который он описал в «Былом и думах». В результате этого бедствия, начавшегося 11 июля в Семеновской слободе и распространившегося по всей округе, погибло 131 деревянное, 19 каменных, 6 смешанных строений. Усилия пожарных оказались тщетными[51].

Восстановление храма вылилось в очередную перестройку, завершившуюся к 1838 году. Тогда-то он и получил тот самый малоудачный облик, который сохраняет и сейчас. Иногда встречается версия, что проектировал церковь Ф. М. Шестаков[52], но документального подтверждения она не имеет и вообще представляется маловероятной. Неуклюжий и незадачливый храм Сергия Радонежского в Рогожской слободе явно недостоин руки такого солидного мастера, каким был Шестаков. В довершение всех неурядиц изначальное внутреннее убранство храма претерпело существенные изменения в начале XX века, когда его переделал архитектор И. Т. Барютин.

В непосредственной близости от Сергиевского храма в 1812 году обвалился и еще один купол – в Спасском соборе Андроникова монастыря. На сей раз строители были ни при чем – катастрофа произошла в результате пожара, который устроили в храме французские мародеры.

Результатом разрушения стала почти полная утрата одним из древнейших храмов Москвы своего исторического облика, так как восстанавливавшие его зодчие действовали в соответствии со вкусами своего времени. Позже храм подвергся новой перестройке, получив довольно нелепое шатровое завершение. Лишь в конце 50-х – начале 60-х годов XX века советские реставраторы придали древнему строению облик, предположительно близкий к его изначальным формам.

Да, не везло Николоямской с храмами. Вообще-то обвал церковных куполов и сводов был для старой Москвы довольно обыденным явлением. Широко известно, например, разрушение сооружавшегося Успенского собора в Кремле. В середине XVI века произошла ужасная катастрофа в Новодевичьем монастыре, а в 1743 году рухнула недостроенная церковь Николы Заяицкого. Но тут в течение всего пятидесяти лет развалились три храма вдоль одной-единственной улицы. Второго подобного конфуза в истории Москвы, пожалуй, не отыщешь. Какой-то странный храмовый рок сопровождает восточный радиус. На Варварке – псевдопадающие колокольни, на Николоямской – вполне реально обваливающиеся церкви…

Воронья улица

Очередное звено восточного радиуса – улица, являющаяся продолжением Николоямской, несколько раз меняла свое название. В XVIII–XIX веках она именовалась Вороньей, в 1923–1992 годах – Тулинской (Тулин – один из псевдонимов В. И. Ленина), а теперь в силу каких-то высших интересов получила имя Сергия Радонежского.

Улица была главным проездом Рогожской ямской слободы. Она возникла в конце XVI века близ деревни Андрониха на левом берегу Яузы, когда в местности Рогожка стали селиться ямщики, занимавшиеся «ямской гоньбой» (доставкой государевой почты) и перевозками товаров из Москвы в село Старый Рогожский Ям (ныне город Ногинск).

Ямщики числились на государственной службе, их жизнь регламентировалась. Селили их в особых слободах на окраинах города. В отличие от прочих районов стихийно развивавшейся Москвы ямские слободы застраивались по четкому плану – чаще всего с прямоугольной сеткой улиц. Наряду с широко известной Тверской ямской слободой такую планировку получила и Рогожская.

Ее обитатели составляли если не самую богатую, то вполне обеспеченную прослойку горожан, и потому в слободе сооружались в основном хотя и мелкие, двухэтажные, но вполне капитальные каменные постройки. К концу XIX столетия ее проезды стали напоминать центральные улицы какого-нибудь уездного городка среднего уровня, вроде Углича или Мурома.

В районе бывшей Вороньей улицы восточный радиус пересекается напряженными хордовыми магистралями. На площадь Прямикова с севера выходили Андроньевский проезд и Костомаровский переулок. Последний, несмотря на свой скромный статус, служил кратчайшей связью радиуса с Садовым кольцом и набережными Яузы. Далее на площади Рогожской заставы (ставшей в 1923 году площадью заставы Ильича) с юга подходил Рогожский вал – часть кольца валов, некогда окружавших весь город. Но с тех пор кольцо в нескольких местах было разорвано путями железных дорог. Вот и Рогожский вал не получил связи со своим продолжением – Золоторожским валом, и потому транспортный поток с него должен был поворачивать либо направо – в сторону шоссе Энтузиастов, либо налево – на Тулинскую улицу. Последняя оставалась узкой и тесной. По ее сторонам стояли старые, по большей части двухэтажные домики, не представлявшие никакой материальной ценности.

Реконструкция напряженного транспортного узла назревала. Уже в 1967 году сотрудники Моспроекта-1 архитекторы В. Лебедев, П. Аранович, Ю. Коновалов, А. Ларин, А. Цивьян, Э. Яворский, инженеры М. Горкин, Л. Цофнас подготовили первый проект. Его отличительной чертой стала неприкрытая гигантомания. Вся территория между площадью Прямикова и заставой Ильича отводилась под крупный общественно-культурный центр, сохраняя при этом транспортную функцию. Практически вся прилегающая застройка (за исключением Андроникова монастыря и церкви Сергия в Рогожской слободе) подлежала уничтожению. На освободившемся месте предполагалось сооружение выставочного зала, Дома политического просвещения, Дома проектных организаций, Дворца культуры, филиала Государственной исторической библиотеки, кинотеатра и, конечно, нескольких крупных магазинов. Рядом с монастырем, значение которого как музея русской культуры возрастало благодаря строительству поблизости новых экспозиционных зданий, разбивался обширный парк.

Проект реконструкции площади Ильича и прилегающих улиц. Макет. Архитекторы В. Лебедев, П. Аранович, Ю. Коновалов, А. Ларин, А. Цивьян, Э. Яворский, инженеры М. Горкин, Л. Цофнас. 1967 г.

Транспортная проблема решалась путем объединения Тулинской и Школьной улиц в новый широкий проспект, пересекаемый несколькими эстакадами и тоннелями, позволявшими распределять автомобильный поток. Еще один тоннель под Курским направлением железной дороги восстанавливал утраченную связь между Рогожским и Золоторожским валами. По сторонам проспекта поднимались новые здания: с северной стороны – относительно невысокие, общественного назначения, с юга – четыре жилые или административные башни. Фантазия градостроителей шла дальше, к Таганской площади, которую предлагалось связать с проектируемым общественно-культурным центром широкой зеленой эспланадой[53].

Удивительно, но печальная судьба аналогичных слишком широко задуманных идей, совершенно не считавшихся ни со сложившейся городской средой, ни с реальными возможностями строительного комплекса Москвы, ничему не научила авторов проекта реконструкции Рогожской заставы. Отсутствие какой-либо связи с реальностью заведомо обрекало его на вялое обсуждение (и осуждение) и грядущее полное забвение.

Вместо него был разработан и успешно воплощен в жизнь другой, более реальный проект. Тулинскую улицу расширили за счет полного сноса ее южной стороны. Там, где стоял ряд домишек, оставшихся от Рогожской слободы, пролегла широкая мостовая, способная принять транспортные потоки с шоссе Энтузиастов. А на месте их дворов встала сплошная шеренга новых жилых домов.

Архитекторы постарались уйти от однообразия типовой застройки, варьируя высоту зданий, расчленив их фасады выступами и впадинами, получившими окраску в красный и белый цвета. Часть панелей украшена легкими узорами, входы в дома оформлены в виде арок различной конфигурации, составляющие ближайший к прохожим, первый план композиции. Однако подвело качество строительства. Как всегда, самым безобразным образом выполнены швы между панелями. Плитки облицовки кое-где отваливаются. Многократная небрежная окраска декоративных деталей придала им неряшливый вид.

Резким контрастом высокой южной стороне улицы выглядит сохранившаяся почти в неприкосновенности старая застройка южной. Как и на Николоямской, ее большую часть составляют двухэтажные домики XIX–XX веков, только поменьше и победней. Как-никак, а Воронья улица до 1917 года лежала на самой окраине города. Богатой отделкой глазурованной керамической плиткой выделяется лишь дом № 7, выстроенный в 1908 году по проекту К. К. Кайзера.

Жилой дом на правой стороне Тулинской улицы. Деталь фасада

Среди уютных жилых домиков нелепой прорехой смотрится аляповатая красно-кирпичная часовня (дом № 25). В 1890 году ее соорудил А. А. Латков, наиболее плодовитый и наименее одаренный адепт особой ветви псевдорусского стиля. В широкий архитектурный обиход ее ввел П. П. Зыков 1-й, иначе именуемый Зыковым-отцом (в отличие от Зыкова-сына, также имевшего инициалы П. П.). В зыковском понимании национальное русское зодчество должно было характеризоваться сплошным обвешиванием стен всевозможными мелкими декоративными детальками, позаимствованными из каких-нибудь известных сооружений или изобретенных самим зодчим. Самым подходящим поприщем для подобной архитектуры стало церковное строительство, в каковом Зыков особенно преуспел, – всего им построено или перестроено около сотни культовых зданий.

Дом № 7 по улице Сергия Радонежского

А после его кончины на первый план выдвинулся А. А. Латков, работавший в зыковском духе. С конца XIX века он занимал пост архитектора Троице-Сергиевой лавры. Возможно, поэтому ему и поручили постройку часовни во имя Сергия.

Гораздо большую ценность, чем этот «исторический памятник», представляло здание Рогожско-Симоновского универмага. Оно числилось по Золоторожскому валу, № 42, однако один из его фасадов выходил на Тулинскую улицу, другой – в Гжельский переулок. Выстроенный в 1928 году универмаг стал одним из первых подобных сооружений советской Москвы. Контора «Строитель» возвела крупное по тем временам здание всего за один сезон, использовав при этом передовые технологии строительства. Основой служил монолитный железобетонный каркас, ограждающие конструкции складывались из шлакобетонных камней.

Рогожско – Симоновский универмаг. Вид со стороны Гжельского переулка. 1928 г.

В отличие от многих своих ровесников здание не имело сплошного остекления. Проектировщики сознательно отказались от этого приема, поскольку витрины по большей части заслонялись шкафами с товарами. Убрать их оттуда значило сократить торговые площади. Поэтому толку от огромных витрин, какими был снабжен, например, знаменитый универмаг на Красной Пресне (выстроенный по проекту Л. А., В. А. и А. А. Весниных), было немного. С учетом этого фактора Рогожско-Симоновский универмаг получил витрины лишь в первом этаже. Окна второго и третьего этажей были подняты на два метра от пола, что давало возможность ставить под ними торговое оборудование без ущерба для освещенности. В полуподвале целесообразно разместился мебельный отдел[54]. Рассчитанный на 3 тысячи посещений в час, универмаг долгое время служил проводником культуры в этот некогда глухой уголок Москвы. Несмотря на то что здание являлось интересным образцом архитектуры конструктивизма, оно было безжалостно уничтожено в самом конце XX столетия.

Пожар-загадка

Вековым бичом Рогожской слободы были пожары. Слобода горела часто и страшно. Одним из таких бедствий стала огненная трагедия 11 июля 1834 года (о ней уже упоминалось в связи с историей церкви Сергия в Рогожской слободе). Горело Лефортово, но, очевидно, пламя докатилось и до Рогожской слободы. По крайней мере, в письмах современников отмечается, что «Рогожская вся сгорела и две церкви».

Не слишком изменилась ситуация и в дальнейшем. Правда, к середине XIX века пожары общегородского значения, истреблявшие если не всю Москву, то значительную ее часть, ушли в прошлое. Знаменитый пожар во время французского нашествия 1812 года был последним подобным бедствием. Однако пожары «районного масштаба», в ходе которых выгорали целые кварталы или улицы, продолжали происходить с пугающей регулярностью. Так, даже в последние десятилетия XIX века начисто сгорели Балканы, Бабий городок, Толкучий рынок[55].

Самый ужасный из таких пожаров красочно описан в обстоятельном рассказе московского старожила П. И. Богатырева, публиковавшемся в 1906–1907 годах в одной из московских газет[56]. Под пером мемуариста местом страшной катастрофы стала конечно же Рогожская слобода.

Согласно повествованию, в шесть часов вечера 2 июля 1862 года загорелся один из деревянных домов слободы. По разошедшимся спустя несколько дней слухам, там варили варенье. На улице стояла жара, дул довольно сильный ветер, и спустя час пылала вся улица. В Рогожскую собрались пожарные всех частей, но противостоять набравшему силу среди деревянной застройки пламени они не могли. Не помогло и прибытие высшего начальства, включая самого генерал-губернатора.

Поднялась настоящая буря, в воздух летели пылающие головни, клоки сена, рогожи. В полночь огонь охватил все три Рогожские и Воронью улицы, горели 165 домов. Загорелся и расположенный неподалеку склад, на котором хранился весьма нужный в то время продукт – деготь. Поднялся черный удушливый дым, из прогоревших бочек вытекали огненные реки.

Паника охватила не только жителей Рогожской слободы. Обитатели соседних местностей торопливо вязали узлы, готовясь покинуть свои жилища при приближении огня. Для поддержания порядка и предотвращения мародерства были вызваны воинские части. Пожарные ломали еще не горевшие избы и лавки, надеясь лишить пламя пищи.

Страшный пожар пылал три дня и три ночи, после чего начал сам по себе стихать. Рогожская слобода превратилась в огромное пепелище.

Автор описания этого поистине ужасного бедствия приводил бередящие душу подробности несчастья. Указание точного времени события внушало доверие ко всему рассказу. Благодаря этому относительно недавно он был перепечатан в почтенном сборнике воспоминаний московских старожилов[57]. Но попытка проверить сообщаемые Богатыревым сведения привела к удивительным результатам. Ни одна из выходивших в 1862 году московских газет не уделила внимания жуткому (согласно Богатыреву) пожару, хотя в них исправно описывались обгоревшие чердаки отдельных хибарок и загорания курятников. Можно допустить, что сведения о пожаре в силу каких-то высших соображений были засекречены. Но подобное предположение выглядит маловероятным, поскольку в том же 1862 году практически все газеты (с явного одобрения властей) широко расписывали столь же страшный пожар Апраксина рынка в Питере. Этот пожар послужил поводом для массовых репрессий против «поджигателей» (то есть студентов-«нигилистов»). В тех же целях вполне мог быть использован и огромный рогожский пожар. Однако о нем – ни слова.

Остается предположить, что повествователя подвела память. Как-никак со дня описываемого пожара до публикации его описания прошло почти полвека, и автор мог попросту перепутать дату. Но никаких упоминаний о трехдневном пожаре не встречается в газетах ни за июль 1860-го, ни за июль 1861 года, ни в последующие три-четыре года.

А может быть, вся страшная история просто придумана? Ведь трудно допустить, что маленькие двухэтажные домики могли полыхать целых три дня. Так что рассказ Богатырева сомнителен во всех отношениях. Несмотря на это, он продолжает практически полностью переписываться современными историками[58].

И уж совсем странная история приключилась с одним из наиболее видных москвоведов. Основываясь на одной фразе (весьма сомнительной) из рассказа Богатырева, гласящей, что после пожара Рогожская слобода захирела настолько, что ее улицы оставались пустынными аж до 1886 года (чего, как будет ясно из дальнейшего, не было и быть не могло), он отнес сам пожар к тому же 1886 году![59] Надо ли говорить, что в этом году, как, впрочем, и в 1862-м, крупных пожаров в Рогожской слободе не отмечалось.

Когда горела Рогожская

Зато исправно выгорала будто бы захиревшая и запустевшая Рогожская слобода в другие годы, поскольку хиреть и пустеть она не собиралась. Правда, ямщицкий промысел быстро пришел в упадок, когда в 1861 году открылась железная дорога от Москвы до Нижнего Новгорода. Первоначально стальные пути от Кускова до Рогожской слободы проложили вдоль Владимирского шоссе, но вскоре по настоянию московских властей их перенесли, и они прошли южнее Рогожского кладбища[60]. Пассажирская станция и вокзал разместились у Нижегородской улицы, рядом с Рогожской слободой. Близость вокзала стала важным благоприятным фактором, позволившим рогожцам найти себе другие прибыльные занятия.

Наплыв путешественников вызвал определенное оживление в округе, в том числе и в Рогожской слободе. На ее улицах стали открываться постоялые дворы, маленькие гостиницы, лавки. Хотя выходившие на улицу дома были с виду каменными, их внутренние конструкции выполнялись из дерева, а во дворах в изобилии стояли также деревянные навесы, сараи, сеновалы. Так что гореть было чему.

Один из многочисленных постоялых дворов, расположенный в квартале между Вороньей, Андроньевской и 1-й Рогожской улицами, стал причиной следующего большого пожара 30 мая 1871 года. Огонь вспыхнул около четырех часов дня, его скорому распространению способствовали дворовые постройки, в том числе длинные навесы для лошадей, конечно же деревянные. Под навесами лежало сено, давшее обильную пищу пламени. К тому же дул сильный ветер, и через несколько минут пожар перекинулся на девять соседних домов и принял столь устрашающие размеры, что для борьбы с ним пришлось вызвать все пожарные части города. Но воды поблизости не оказалось, так как пожарный водоем близ Андроникова монастыря оказался пустым – его ремонтировали. Пожарные бочки пришлось гонять к ближайшему колодцу. В половине пятого прибыла паровая пожарная машина Пятницкой части, которую поставили у пруда рядом с вокзалом Московско-Нижегородской дороги. Затем прекратили поступление воды из Мытищинского водопровода в Таганский и Красноказарменный бассейны, направив ее в Андрониковский. Обилие воды внесло перелом в развитие событий, и, хотя к этому времени горели владения общей площадью около десятины, в шесть с половиной часов дальнейшее распространение пламени было остановлено. Последние очаги тушили уже ночью. В огне погибло девять жилых домов и много лавок по Андроньевской улице. К сожалению, бедствием воспользовались праздношатающиеся элементы, во всеобщей суматохе разграбившие ренсковый погреб и магазин колониальных товаров Прокофьева[61]. Впрочем, эти заведения все равно были уничтожены огнем.

В отличие от событий девятилетней давности на сей раз московские огнеборцы показали себя с лучшей стороны, сумев в считаные часы предотвратить распространение пламени. Небольшой прогресс в пожарном деле был налицо. Но до полного совершенства было еще далеко.

Это показал очередной пожар в Рогожской части. Утром 30 мая 1882 года вспыхнул лесной склад купца Лаврентьева, расположенный по соседству с Рогожской слободой. В этот день дул сильный ветер, и, несмотря на моросящий дождь, пламя в течение всего десяти минут охватило около сорока домов. На каланче Рогожской части сразу же подняли сигнал номер четыре, по которому на пожар примчались команды 13 частей (из 17 московских). Единственное, что они смогли сделать, – это лишь замедлить распространение огня. Через полтора часа полыхали уже 80 построек. Остановить пламя удалось только к шести часам вечера, когда стих ветер. Борьба с последними очагами пожара продолжалась всю ночь. В результате бедствия, помимо лесного склада и примыкавшего к нему лесопильного завода, было уничтожено 97 домов. Как показало предпринятое по горячим следам расследование, одной из причин не слишком успешных действий пожарных явилась крайняя изношенность инвентаря. Все пожарные рукава, как имевшиеся у местных жителей, так и привезенные пожарными командами, оказались ветхими, в мелких дырках, пропускающих воду.

Удивительно несчастливой была эта Рогожская слобода. Прошло два десятка лет, и опять катастрофический пожар. 28 августа 1903 года загорелась так называемая новая стройка – ряды домов по Еремеевскому и Брошевскому переулкам. Пожар начался около восьми часов вечера. Шесть прибывших пожарных частей сумели остановить огонь к полуночи, но окончательно победить его смогли только спустя 14 часов. Выгорело 27 владений, погибли лошади и прочий домашний скот. Из большинства домов не удалось спасти ничего из домашнего скарба[62].

Последствия пожара на новой стройке Рогожской слободы. 1903 г.

Удивительно, но вечером 29 августа многострадальная новая стройка снова загорелась, но, к счастью, два деревянных дома смогли потушить всего две пожарные части.

Возможно, один из этих пожаров и послужил основой для воспоминаний почтенного рогожского старожила. Правда, ни один из них не пылал в течение трех дней, поэтому к леденящим душу подробностям рассказа П. И. Богатырева пока следует относиться с определенным скепсисом. Но и непридуманных, реальных пожаров в истории Рогожской слободы было более чем достаточно.

Школьная улица

Рядом с Вороньей улицей проходит ее дублер – улица, называвшаяся 1-й Рогожской, а в 1923 году переименованная в Школьную. Школ на улице не было, и новое название имело условный «культурный» смысл (например, соседняя 2-я Рогожская улица тогда же стала Библиотечной). По своему транспортному значению Школьная не уступала своей соседке – Тулинской. Так, именно по Школьной в 1952 году пролегла линия трамвая. После закрытия движения по линии от Яузских ворот до заставы Ильича (замененной на троллейбусную) трамваи пошли по вновь проложенным рельсам через Костомаровский мост и Школьную улицу. Линия проработала почти три десятка лет, пока в августе 1980 года движение по Школьной не было прекращено.

Ее ожидала удивительная, редкая для окраинных улиц судьба. После завершения реконструкции Тулинской улицы на нее переместился весь транспортный поток. Освободившуюся Школьную улицу, практически полностью сохранившую старую застройку, было решено превратить в своеобразный музей под открытым небом.

Прежде всего дома очистили от жильцов. Они получили новые квартиры, а в дома пришли реставраторы и архитекторы. Перед ними поставили задачу создания крупного культурно-просветительского центра. В 1984 году Исполком Моссовета утвердил план реконструкции улицы, и начались реставрационные работы. Специалисты тщательно собирали архивные документы, проводили натурные исследования строений, зондировали стены. Их труды, в частности, позволили узнать первоначальную расцветку зданий и придать Школьной улице сегодняшнее многоцветье.

Вид Школьной улицы. Фото 2016 г.

Восстанавливали реставраторы и несохранившиеся элементы внутреннего обустройства зданий. Так, в доме под № 31 ими был устроен отсутствующий лестничный пролет. Чтобы придать историческую достоверность окружающей обстановке, здесь восстановили былое тротуарное покрытие и газовые фонари. Школьную полностью освободили от транспорта и превратили в пешеходную зону.

Наступление перестройки и демократии прервало ход работ, и несколько домов близ пересечения с Большой Андроньевской улицей долго оставались в полуразрушенном состоянии. Лишь в начале XXI века реставраторы добрались и до них.

Чтобы не создавать резкого контраста между современными и историческими зданиями, было решено придать современный облик старым домам со стороны двора, что образовало бы своеобразную буферную зону за счет постепенного перехода от фасадов Москвы XIX века к современным многоэтажкам через отделанные по-новому старые стены. К старым фасадам фактически пристроили новые краснокирпичные здания, выполненные в современном стиле.

«Отреставрированные» дома Школьной улицы

Обновленные здания хотели обустроить под реставрационные мастерские и ремесленные училища. В одном из домов предполагали разместить необычный музей карет и быта ямщиков. К этому должна была добавиться сеть общественного питания. Магазины можно было бы превратить в лавки и открыть небольшую гостиницу для туристов, оформленную как постоялый двор. Однако на сегодня реализована только часть этих планов. Многие здания переданы в аренду под офисы или магазины, специализация которых не соответствует первоначальному замыслу реставраторов.

Деловой центр «Голден-Гейт». Архитекторы Т. Чудинова, А. Бутырин, А. Иванов

Впечатляющий контраст старине Школьной создают замыкающие ее с обоих концов самые современные здания. Если бы не новейшие отделочные материалы и слегка режущая глаз чистота, здание Сбербанка на Андроньевской площади (архитекторы Ю. Г. Баданов, А. С. Мызников, О. П. Григораш, Е. Ю. Баданова, инженер Г. С. Вайнштейн)[63] можно было бы вполне принять за конструктивистскую постройку конца 20-х годов. Многообъемность, квадратные оконные проемы переднего корпуса и ленточные окна тылового, вертикаль лестничной клетки со сплошь остекленным углом – все это типичные приемы зрелого конструктивизма.

Еще более внушительно смотрятся гигантские башни делового центра «Голден-Гейт» (бульвар Энтузиастов, № 2), замыкающие восточную перспективу улицы. Похоже, что архитекторы Т. Чудинова, А. Бутырин, А. Иванов, придавая башням подчеркнуто разные формы, вдохновлялись проектом здания Наркомтяжпрома, выполненного И. И. Леонидовым.

Название комплекса – «Золотые ворота» – может рассматриваться как напоминание о Золотых воротах во Владимире, куда ведет путь, проходящий у подножия нового комплекса. Переход, где-то в вышине соединяющий башни, и в самом деле образует подобие ворот, правда вовсе не золотых.

Блеск и нищета Школьной

Прогулка по «реставрированной» Школьной улице оставляет двойственное впечатление. С одной стороны, конечно, интересно прогуляться по улице, вроде бы сохранившей облик столетней давности. Поначалу приятное воздействие оказывают и царящие вокруг тишина и спокойствие. Однако вскоре это начинает настораживать. На улице почти нет людей, ее мостовая используется в качестве стоянки (конечно, платной) автомобилей. Значительную часть редких прохожих составляют одетые в нарядную форму и вооруженные современной вычислительной техникой контролеры, с усердием хороших ищеек вынюхивающие нарушителей, не оплативших стоянку. Молодость и хорошее физическое развитие контролеров вполне позволяли бы использовать парней для более продуктивной работы в интересах народного хозяйства. Но увы! Нынешнее городское руководство не проявляет сколько-нибудь заметной заинтересованности в развитии экономической базы Москвы, и уж тем более – всего народного хозяйства. Зато совершенно бесполезные в социальном плане контролеры позволяют выколачивать хорошую деньгу из карманов москвичей – что и требуется.

Школьная улица

Осознание факта, что обычным людям на Школьной улице делать особо нечего, приводит к постановке естественного вопроса: а зачем, собственно, затевалась вся эта история с реставрацией старья? Мотивировка, как всегда, была красивой – «сохранение наследия», «возрождение памяти». Против этого возразить нечего. Конечно, все ценные постройки и целые ансамбли, которые украшают наш город, помогают москвичам познакомиться с историей города и буквально соприкоснуться с ее вещественными следами, следует всемерно беречь, охранять и при необходимости восстанавливать.

Но только не так, как это сделано на Школьной. Неплохой замысел практически полностью обесценен плохо продуманной, во многом наивной реализацией, что особенно наглядно проявляется при сравнении судеб двух улиц – типичных московских образцов «сохранения наследия» – Школьной и Арбата.

Успех пешеходной зоны на Арбате обусловлен прежде всего деловым подходом градостроителей, не ставших ничего менять в функциональном назначении улицы. Она сохранила свой торговый и развлекательный характер с легкой (исключительно для приличия) примесью культуры – в виде нескольких книжных магазинов. Не велось на Арбате и широких реставрационных работ – разве что раскрасили в яркие цвета старые фасады.

А вот на Школьной все испортили широкие замыслы реставраторов. Со своей великой идеей «сохранения наследия» они явно переборщили. Тротуары покрыли каменными плитами, а кое-где булыжником. С проезжей части зачем-то удалили трамвайные пути, а они, помимо придания характера реальной жизни пустынной ныне улице, были бы очень кстати в качестве еще одного элемента старины. Хотя трамвайная линия пролегла по Школьной лишь в 1952 году, в данном случае это не имело бы никакого значения. Ведь для большинства москвичей трамвай остается живым наследием прошлого. Зато вместо рельсов посередине улицы понатыкали стилизованных «под старину» отвратительных на вид и никому не интересных фонарных столбов. При этом вдоль мостовой зачем-то остались вполне современные корявые «газоны», с несколькими не менее корявыми тополями, которых на торговой и оживленной сто лет назад улице быть в принципе не могло. Видимо, для усиления впечатления старины в отдельных местах явственно ощущается запах неисправной канализации. Большую часть домов передали Центральным реставрационным мастерским.

С улицы ушла жизнь. Впечатление от нее похоже на впечатление от высохшей мумии в музее. Наивно надеяться, что предусмотренное в дальнейшем открытие пары-тройки трактиров и кабаков сможет серьезно изменить ситуацию.

Переусердствовали реставраторы и в чисто профессиональном плане. Стараясь навести блеск на свое творение, они обновили, покрасили в стойкие яркие цвета все фасады. Улица заблестела, как начищенный медный грошик. Именно в этом таится крупный методологический просчет. Дома на улице строились в разное время – на протяжении столетия. Когда возводился один из них, его соседи, появившиеся на несколько десятков лет раньше, уже приобретали изрядно обшарпанный вид. Во все времена своего существования улица была живой, а значит, в той или иной степени далекой от абсолютной новизны. Поэтому равно блестящее состояние всех без исключения построек говорит о наивной, режущей глаз подделке, так же как прекрасное состояние старинного документа свидетельствует о его фальсификации. Никакого ощущения «сохранения наследия», «аромата старины» на Школьной не возникает.

И уж совсем смешно становится упоминать об этих красивых, но, в сущности, пустых терминах при знакомстве с изнанкой улицы. Пристроенные к уличным фасадам с тыльной стороны новые объемы, отделанные темно-красным лицевым кирпичом, не имеют ни малейшего отношения к «сохранению наследия».

В целом Школьную можно рассматривать как убедительнейшее доказательство ложности и полной бессмысленности понятия «исторический облик», которое, к сожалению, получило широчайшее распространение. История, как известно, начинается с последней, только что прожитой человечеством секунды и растягивается на миллионы лет в прошлое. Естественно возникает вопрос: какой дате должен соответствовать этот самый «исторический облик»? Честным ответом может быть указание, хотя бы приблизительное, года, в котором реставрируемый объект или комплекс имели вид, который силятся вернуть реставраторы. Но, к сожалению, чаще всего в качестве ответа звучат расплывчатые рассуждения об «оптимальном периоде», «первоначальном состоянии». Ими, как правило, пытаются прикрыть личные пристрастия или способности руководителей реставрационных работ, которые им приходится отстаивать в борьбе с коллегами-конкурентами.

Новопристроенные тыльные фасады домов по северной стороне Школьной улицы

Наконец, ни о каком «историческом облике» Школьной улицы, как, впрочем, и всех подобных реставраторских поделок, нельзя говорить всерьез, поскольку интересы реставраторов затрагивают только внешнюю оболочку. Расписывая яркими красками передние стены домов, они полностью забывают о том, что пряталось за ними – неприглядных задах построек, о дворах с дровяными сарайчиками и помойными ямами, о копоти из печных труб и прочих подобных элементах «исторического облика». В этом отношении Школьная, с прилепленными к старым фасадам новыми домами, является наиболее ярким примером отвращения реставраторов к реальной исторической правде и пристрастия их к ярким, но лживым безделушкам.

Подобные «реставрации» запускают вредную цепную реакцию. Состряпанный «исторический облик» усердно рекламируется малообразованными музейными работниками, экскурсоводами и прочими ревнителями так называемой старины. Их стараниями извращенные представления об облике нашего города в прошлые века внедряются в сознание москвичей, начинающих восхищаться ярко раскрашенными бывшими трущобами – подобно тому, как в городах Южной Европы толпы туристов любуются тщательно выстроенными «руинами древнеримских амфитеатров».

Первый путепровод

Рогожская застава (позже застава Ильича) лежала на границе города. За ней начиналось шоссе, носившее название Владимирского. Сегодня очередным звеном восточного радиуса служит короткий бульвар Энтузиастов, своего рода увертюра одноименного шоссе. Разделяет их путепровод Курского и Нижегородского направлений Московской железной дороги – первый на трассе шоссе Энтузиастов.

Любопытно, что в Москве принято давать собственные имена путепроводам, проложенными над стальными путями. Если же, напротив, железная дорога проходит над городской улицей, то сооруженный на пересечении виадук обречен на вечную безымянность. Да и оформлению его уделяется гораздо меньшее внимание. Примерно такая же картина наблюдается и в отношении железнодорожных мостов через реки. Исключения редки, например, таковыми являются мосты Окружной железной дороги, получившие собственные имена уже при строительстве.

В соответствии с этой странной традицией первый путепровод, проложенный над шоссе, своего имени не получил. О нем упоминают просто как о путепроводе Курской железной дороги.

Историю этой стальной магистрали можно проследить с 1857 года, когда возникла частная компания под громким названием «Главное общество российских железных дорог». В числе прочих работ оно обязалось соорудить железную дорогу от Москвы через Курск до Крыма. Ведь только что завершилась Крымская война, и одной из важнейших причин позорного поражения явилось отсутствие надежных транспортных артерий, позволявших быстро перебрасывать воинские контингенты с одного конца огромной империи на другой. Но конечно же частным предпринимателям, большинство из которых составляли иностранцы, не было никакого дела до нужд России. Общество прогорело, не построив и половины запланированного. Остался на бумаге и путь на Крым.

В 1865 году дорогу решено было строить на государственные средства. Возглавил строительство военный инженер полковник B. C. Семичев, его помощником был назначен А. И. Фалевич.

Дорогу разделили на пять отделений: Москва – Серпухов, Серпухов – Тула, Тула – Скуратово, Скуратово – Орел и Орел – Курск. Земляные работы, постройка искусственных сооружений, путевые работы велись подрядчиками, среди которых были П. И. Губонин, Т. Л. Садовский, А. Е. Струве. Последний занимался строительством большого металлического моста через Оку у Серпухова. Незадолго до этого А. Е. Струве открыл металлический завод в Коломне, на котором были изготовлены детали пролетов моста. В 1866 году был открыт для пассажирского движения участок Москва – Серпухов, в 1867-м – Серпухов – Тула, а в 1868-м поезда уже могли ходить до Курска.

Надежды на то, что расходы на строительство дороги быстро окупятся, не оправдались. Поэтому в 1871 году дорогу продали частному обществу, в которое входили московские дельцы Ф. В. Чижов, Т. С. Морозов, М. А. Горбов. Продажа стала очередной глупостью российского правительства, поскольку спустя всего 20 лет ее пришлось выкупать назад – с ущербом для казны. Через год дорогу объединили с Нижегородской и Муромской железной дорогой, и она стала именоваться Московско-Курской, Нижегородской и Муромской.

Стык двух дорог оказался как раз вблизи Рогожской заставы, вследствие чего местность к востоку от нее быстро покрылась многочисленными и разветвленными стальными путями. Начало положила ветка, соединившая Нижегородскую и Курскую дороги. Отходя от первой из них, она пересекала Владимирку за пригородной деревней Новая Андроновка и, повернув на запад, сливалась с Курской около нынешней платформы Серп и Молот.

Между веткой и Рогожской заставой справа от шоссе разместилась обширная товарная станция Курской железной дороги с развитым путевым хозяйством и многочисленными постройками для хранения и обработки грузов. Тут же в 1868 году открылись и Главные вагонные мастерские Московско-Курской железной дороги. Постепенно станции стало тесно на старом участке, расширяться в городской среде было некуда, и ее перевели на другое место – в Люблино. Мастерские же остались, превратившись в 1929 году в Московский вагоноремонтный завод имени Войтовича.

Южнее товарной станции, вдоль нынешней Нижегородской улицы, разместилась пассажирская станция Московско-Нижегородской и Муромской дороги с небольшим деревянным вокзальчиком, сооруженным по проекту М. Ю. Арнольда.

Не успела станция открыться, как на нее со всех сторон посыпались нарекания. Во-первых, она оказалась единственной, расположенной вне официальной городской черты, подъезд к ней был долог и неудобен. Во-вторых, наскоро выстроенное вокзальное здание оказалось тесным и неудобным. Внешне оно представляло собой протяженный одноэтажный корпус, лишенный каких-либо архитектурных достоинств. Поэтому уже в 1864 году возник проект соединения Нижегородской, сооружавшейся Южной (ныне Курского направления) и Николаевской железных дорог с устройством общего вокзала близ Садового кольца[64].

Однако воплотить в жизнь благие намерения стало возможным лишь после того, как все три магистрали перешли в собственность государства. С 1896 года пассажирские поезда по Нижегородской дороге стали отправляться с Курского вокзала. Прежняя пассажирская станция превратилась в товарную, в качестве которой использовалась до 50-х годов XX столетия. Место вокзала и прилегающих путей заняли многоэтажные жилые дома.

Кошмары третьей версты

Железная дорога пересекает шоссе Энтузиастов в районе своей третьей версты. И эта самая третья верста оказалась поистине роковой – пожалуй, ни на одной другой московской версте не случилось столько железнодорожных катастроф, причем громких. Одна из них прогремела на всю Россию, да, пожалуй, и на весь цивилизованный мир.

В октябре 1879 года с летнего отдыха в Ливадии через Москву возвращался в Северную столицу император Александр II вместе со всем своим семейством. Переезд августейших особ осуществляли два специальных поезда: в первом размещалась многочисленная свита, второй предназначался для самого императора и его родственников, а также наиболее приближенных персон.

Поскольку на протяжении нескольких предшествующих лет на Александра II велась настоящая охота, были приняты чрезвычайные меры по охране пути следования литерных составов. Через каждые сто метров вдоль железной дороги стояли вооруженные часовые, готовые пресечь любые попытки террористов.

Все-таки в заранее подготовленный и утвержденный порядок движения в силу случайных обстоятельств пришлось внести изменение – к Москве первым подходил не свитский, как это предусматривалось, а императорский поезд.

Вечером 19 ноября он благополучно прибыл в Первопрестольную столицу. Около 10 часов царь сошел из вагона на перрон Курского вокзала и отправился в Кремлевский дворец. Но вслед за этим пришло страшное известие: на третьей версте Курской дороги потерпел крушение второй, свитский поезд! Какое-то время еще теплилась надежда, что авария вызвана неисправностью пути или подвижного состава. Но более подробные сообщения рассеивали все иллюзии. Не оставалось сомнений, что поезд разрушен заложенной под путями миной.

На месте взрыва шло расследование. Катастрофа произошла сразу же, как только приближавшийся к Курскому вокзалу поезд пересек Нижегородскую улицу. Мина взорвалась в момент прохождения над ней первых двух вагонов. В результате оба тянувшие поезд паровоза, невредимые, оторвались от него. Первый вагон сошел с рельсов, второй опрокинулся, третий получил повреждения одной колесной пары. Два вагона второго класса, надвинувшись на резко остановившиеся багажные, развернулись поперек пути. Остальные вагоны сошли с рельсов, получив повреждения от этого, а не от взрыва. Путь оказался разрушенным по всей длине поезда.

Дом в Новой деревне, в котором готовился взрыв царского поезда

На месте взрыва зияла воронка два с половиной метра глубины, из нее торчали обломки каких-то металлических труб. В яме обнаружили провода, которые привели к небольшому домику по соседству с путями. Дом находился за Камер-Коллежским валом и числился уже не в Москве, а в так называемой Новой деревне. Чтобы попасть к нему из Москвы, следовало проехать метров сто за Рогожскую заставу и, свернув налево, в порядки Новой деревни, еще метров двести.

Выглядел домик заурядно. Деревянный, двухэтажный, заглубленный в землю так, что его первый этаж казался полуподвалом. Со стороны вала приусадебный участок закрывал глухой забор, во дворе располагались хозяйственные строения – сарай и курятник. В доме и на дворе никого не оказалось. Зато в подвале обнаружили вход в подземную галерею, тянувшуюся к железной дороге. Однако террористы ошиблись, не доведя подкоп на аршин до пары рельсов, по которой должен был пройти царский поезд. Возможно, они просто не успели (или им помешали) докопать до нужной глубины, но решили все же использовать имевшийся шанс.

Расследованием было установлено, что взрыв является делом «Народной воли» (впрочем, в этом никто не сомневался с самого начала). Под именем Николая Сухорукова выступал агент исполнительного комитета «Народной воли» Лев Гартман. Его «жена» Марина Семеновна была не кем иным, как членом исполнительного комитета Софьей Перовской. Работами по сооружению мины руководил Григорий Исаев, вместе с ним работали народовольцы Арончик, Морозов, Баранников, Ширяев. Главным организатором покушения являлся виднейший деятель «Народной воли» Александр Михайлов.

Царю повезло еще раз. Подкоп как средство уничтожения конкретного лица показал свою несостоятельность. При огромных затратах времени и труда обеспечивалась слишком низкая вероятность поражения цели. И вовсе не случайность, подставившая под удар вместо императорского поезда свитский, тому виной. Даже если бы взрыв прогремел в нужный момент, шансов на разрушение именно того вагона, где находился царь, было слишком мало.

Но и охранным органам особенно гордиться не приходилось. Ни полицейские, обязанные надзирать за порядком в Новой деревне, ни железнодорожная стража не обнаружили ведущегося у них под самым носом подкопа. И это в условиях строжайшего надзора, установленного вдоль дороги в ожидании высочайшего проезда.

Прошло всего четыре года, и неподалеку от места взрыва свитского поезда произошло крушение, привлекшее пристальное внимание общественности. На него откликнулся даже А. П. Чехов, описавший происшествие в петербургском журнале «Осколки». Заметка была выдержана в юмористическом тоне – в основном из-за того, что причиной серьезной железнодорожной аварии стали… быки.

Вечером 17 июня 1883 года с пассажирской станции (то есть с нынешнего Курского вокзала) дороги отправился в южном направлении пустой товарный состав. Поезд тянул паровоз, обращенный тендером вперед. В паровозной будке находились машинист Макаров, его помощник и приятель Макарова Штольц, также машинист, воспользовавшийся оказией, чтобы побыстрее добраться до дома.

Передний обзор из паровозной будки даже в нормальных условиях трудно назвать идеальным, а при движении тендером вперед и вовсе ничего не видно. Тем не менее Макаров вел поезд со скоростью около 25 верст в час. Когда позади остались стены Андроникова монастыря, тендер неожиданно наткнулся на что-то мягкое. Машинист в испуге включил контрпар. Колеса завертелись в обратную сторону, и на резко замедливший движение локомотив навалились незаторможенные вагоны. Их напором паровоз развернуло, поставило поперек путей, а затем повалило набок. На него со скрежетом полезли искореженные вагоны.

Через несколько секунд грохот стих и сквозь шипение стравливаемого из разбитого котла пара послышалось жуткое мычание. Успевшие выпрыгнуть из кабины машинист и помощник с изумлением увидели, как прочь от места катастрофы ковыляет окровавленный бык. Настоящее кровавое месиво обнаружилось и под поваленными паровозом и тендером: 11 истерзанных колесами, раздавленных бычьих туш.

Привезенные в Москву на убой, быки содержались в расположенном неподалеку загоне, принадлежавшем некоему Шумилину. В силу каких-то так и оставшихся невыясненными причин животные сумели вырваться на свободу, после чего не нашли лучшего места для прогулок, чем обильно поросшая травой железнодорожная насыпь, где на них и налетел ведомый Макаровым паровоз.

Из расплющенной тяжестью вагонов паровозной будки извлекли тяжело раненного Штольца. Доставленный в больницу, через пять часов он скончался. А на месте катастрофы с помощью наскоро собранной техники растаскивали образовавшийся завал. Когда столкнули с насыпи опрокинутый паровоз, выяснилось, что пути повреждены и быстро восстановить их не удастся. В 6 часов утра начались работы по укладке временного пути. Поезда по этому участку дороги пошли лишь через сутки после аварии.

В очередной раз отличилась третья верста 15 сентября 1907 года. В 9 часов 40 минут к Курскому вокзалу приближался курьерский поезд из Севастополя, включавший багажный и десять классных вагонов. На последнем перегоне поезд вел мощный пассажирский паровоз, которым управляла локомотивная бригада в составе опытнейшего машиниста первого класса Александра Андреевича Калашникова.

В этот день что-то, по обыкновению, не ладилось в организации движения, и перед Люблино поезд долго стоял перед закрытым семафором. Пользуясь оказией, на паровоз поднялись сослуживцы – конторщик депо «Москва» Александр Слепнев и машинист первого класса Наум Богданов. Калашников охотно согласился довезти их в паровозной будке до самой Москвы.

В результате непредусмотренных задержек поезд опаздывал на тридцать пять минут, а потому, несмотря на близость Москвы и обилие стрелок, машинист вел его с довольно приличной скоростью – 55 верст в час. Вот появилась знаменитая Владимирка, поезд, не снижая скорости, пролетел над ней по путепроводу. Через несколько секунд паровоз прошел стрелку, ведущую с главного на боковой путь, и тут же затрясся от страшных толчков. Растерявшийся машинист включил тормоза.

Под проходившим поездом неожиданно перевелась стрелка, управляемая с центрального поста станции. Паровоз с первыми четырьмя вагонами уже двигался по боковому пути, а остальные, послушные заданному взбесившейся стрелкой направлению, пошли по главному. Натянувшаяся до предела сцепка между четвертым и пятым вагонами заставила затрястись переднюю половину поезда, а затем с треском лопнула. Освобожденные от удерживавшей их сцепки, сохранившие огромную инерцию вагоны рванулись вперед, подталкивая паровозный тендер, но перед тем находился тормозящий паровоз.

Продолжая двигаться по инерции, тупая масса тяжелого тендера навалилась на будку машиниста, выдавила ее вперед вдоль паровозного котла и, наткнувшись на прочную раму локомотива, встала на дыбы, затем опрокинулась, теряя тележки, и, наконец, улеглась вверх дном. Следующий багажный вагон скользяще ударился в заднюю часть тендера, свалился набок поперек пути. Этим он погасил значительную часть инерции следующих за ним классных вагонов, которые всего-навсего сошли с рельсов. Без сомнения, последствия аварии были бы куда легче, если бы не экстренное торможение паровоза.

Всех пассажиров первых вагонов выбросило с мест, но травмы ограничились ушибами. Лишь стоявший на площадке вагона «микст» кондуктор Павлов получил перелом бедра.

Больше всего пострадал паровоз. Находившиеся в его будке с левой стороны Гришин и Слепнев успели выпрыгнуть и отделались ушибами. Зато правая сторона будки, где стояли оба машиниста, приняла на себя основной удар. Калашникова вытащили из обломков живого, с многочисленными переломами, а Богданова нашли не сразу. Лишь через несколько минут его истерзанный труп обнаружили под обломками тендера.

С ближайшего завода Гужона (позже «Серп и Молот») пригнали два крана, которые за полдня растащили обломки. После этого перешли к расследованию катастрофы. Поскольку непосредственной причиной послужил несвоевременный перевод стрелки, к ответственности сразу же привлекли управлявшего ею стрелочника. Его обвинили в том, что он включил механизм перевода, не убедившись в освобождении стрелки поездом. Отчаянные отрицания бедняги были признаны не заслуживающими внимания.

Между тем поверить ему стоило – хотя бы в качестве рабочей гипотезы. Причиной перевода стрелки вполне мог стать локомотив. Паровоз, тянувший злополучный поезд, относился к серии, которая позже, в 1912 году, «получила наименование «В». Строили эти локомотивы в Америке, на заводе предпринимателя Балдвина. Первые машины прибыли в Россию в 1896 году и сразу же начали работать на Юго-Восточной, Московско-Брестской и Московско-Курской железных дорогах.

Паровозы «В» оказались довольно экономичными по расходу топлива, зато ремонт их стоил процентов на 60–80 дороже, чем у предшественников – паровозов типа «А». Самым неприятным же свойством американских локомотивов оказался неспокойный ход – вследствие неполного уравновешивания тяжелых шатунов. Возникавшие в результате их возвратно-поступательного движения биения колес приводили к расстройству верхнего строения пути.

Конструктивные недоработки были слишком существенными, и из-за этого скоростные, мощные паровозы пришлось исключить из инвентаря железных дорог уже в 20-х годах. Но это еще предстояло, а пока, в начале XX века, разобравшись в недостатках паровозов «В», Московско-Брестская дорога поспешила избавиться от балдвиновских монстров, передав их в полном составе на Московско-Курскую дорогу, где они стали водить самые быстрые пассажирские поезда, в том числе и следовавшие через Тулу знаменитые сибирские экспрессы Москва – Иркутск.

Летевшие на больших по тем временам скоростях локомотивы расшатывали костыли в шпалах, выворачивали рельсы, отжимали крестовины стрелок. Именно поэтому и нельзя было исключить возможность самопроизвольного перевода стрелки под влиянием ударов плохо уравновешенных огромных (183 сантиметра в диаметре) колес паровоза. Несколько мгновений потребовалось для срабатывания механизма перевода, и развязка наступила, когда через стрелку перекатилась почти половина поезда. Так ли было на самом деле, или все же роковая ошибка была допущена стрелочником, установить сейчас уже невозможно.

Завод «Серп и Молот»

Сразу же за путепроводом справа от шоссе лежала деревня Новая Андроновка. Формально до 1917 года считавшаяся подмосковной, фактически она давно вросла в городскую среду и мало чем отличалась от соседней (но уже московской!) Рогожской слободы. Разве что ряды двухэтажных домиков деревни выглядели попроще и победнее.

За порядками Новой Андроновки пряталось небольшое предприятие – металлический завод французского предпринимателя Юлия Гужона. Место для него было выбрано не случайно: между ним и деревней пролегала ветка Московско-Нижегородской железной дороги, по которой могли доставляться сырье и топливо для производства. Она же служила и для удобной отправки готовой продукции. В 1890 году была зажжена первая мартеновская печь. В 1913 году работали уже семь печей, выплавлявшие более 90 тысяч тонн стали в год, несколько мелкосортных и листопрокатных станов. Какого-либо вклада в технологический прорыв завод не вносил, выпуская самую примитивную продукцию – листовое железо, проволоку, гвозди, болты.

В советскую эпоху завод, получивший в 1922 году название «Серп и Молот», стал одним из ведущих металлургических предприятий страны.

Расположение металлургического завода среди плотной городской застройки, естественно, не шло на пользу экологии Москвы, но оправдывалось необходимостью эффективного использования кадрового потенциала столицы. «Серп и Молот» превращался из обычного завода в опытно-производственную площадку, где осваивались передовые технологии и новые виды продукции для бурно развивавшейся промышленности. В 1932 году впервые в стране был освоен выпуск ленты толщиной 0,1–1,0 мм из нержавеющей стали, в 1949 году впервые в мире была разработана технология применения кислорода для интенсификации мартеновского производства стали. В соответствии с новыми задачами завод постоянно расширял свою территорию, строились новые корпуса, некоторые из которых превосходили по площади все постройки бывшего завода Гужона.

Неподалеку от одного из крупнейших предприятий Москвы сооружались жилые дома для рабочих и служащих. Одним из самых представительных появился на углу шоссе Энтузиастов и Душинской улицы. Сегодня это дом № 10/2, а в 30-х годах он числился под № 72. Спроектировали дом еще в 1938 году сотрудники архитектурно-проектной мастерской № 5 A. M. Горбачев и Д. Ф. Фридман, однако реализация сильно затянулась. Первую очередь построили в 1939–1941 годах[65], а дальнейшие работы остановила начавшаяся война. По тому, что получилось в результате, можно лишь догадываться об общем облике задуманного зодчими обширного жилого комплекса.

В 70-х годах «Серп и Молот» прошел полную реконструкцию и был переведен на изготовление высококачественной продукции из высоколегированных и нержавеющих марок стали. В 1976 году плавка на мартеновских печах была остановлена, завод полностью перешел на электропечи.

Наступление демократии ознаменовало начало целенаправленного развала мощного предприятия. Какое-то время «Серп и Молот» еще выживал, но в первые годы XXI века он фактически прекратил существование. В ноябре 2007 года был законсервирован калибровочный цех. В 2008 году сортопрокатный стан переехал в Ярцево Смоленской области. В 2009 году закончили работу сортопрокатный и сталепроволочный цеха. В 2011 прекратилась выплавка стали.

Опустевшие корпуса простояли еще несколько лет. Но занимаемая ими солидная территория недалеко от центра города могла использоваться под жилую застройку или модные ныне офисные и развлекательные комплексы. В 2014 году начался снос самых старых заводских цехов, некоторые из которых помнят еще времена Гужона. Сегодня по левой стороне шоссе Энтузиастов тянется огромный пустырь, на котором понемногу разворачиваются строительные работы.

Открытие новых производств, совершенствование технологического процесса, реконструктивные работы неизбежно влекли за собой расширение территории завода, захват им все новых территорий. В конце 60-х годов завод подмял под себя еще сохранявшиеся вдоль шоссе домики Новой Андроновки, на месте которых возникли новые огромные корпуса, а еще раньше, в 20-х годах, к нему отошла и территория Всехсвятского женского монастыря.

Единоверие у Рогожской

Он был одним из трех монастырей, возникших в Москве в XIX веке (два других монастыря – Ивановский и Скорбященский). Новоявленная обитель принадлежала единоверцам. Единоверие – довольно удачная форма компромисса, найденного в борьбе некогда непримиримых врагов – старообрядцев-поповцев и государственной православной церкви.

Первые в отсутствие старообрядческих епископов не могли обзавестись собственными священниками, а ведомство православного вероисповедания отказывалось признавать законными акты гражданского состояния, заключенные без церковного благословения. Из-за этого у богатых старообрядцев-купцов возникали проблемы при наследовании имущества, поскольку доказать родство было практически невозможно.

Выход был найден в форме единоверия. Государственная церковь поставляла принявшим единоверие старообрядцам священников, разрешая им служить по старым, дониконовским книгам и обрядам. Единоверцы, в свою очередь, подчинялись государственной церковной иерархии и вместе с тем получали все права гражданского состояния. Первые единоверческие приходы возникли в 1788 году, а официально единоверие было регламентировано в 1801 году, когда склонный к веротерпимости император Павел I утвердил «пункты о единоверии», составленные митрополитом Платоном.

Идея оказалась плодотворной – правила единоверия приняли многие старообрядцы, в первую очередь из состоятельных кругов. В Москве возникли единоверческие церкви.

Однако, по мнению сына Павла, императора Николая I, процесс «интеграции» старообрядцев шел недостаточно интенсивно. На это указывал и единомышленник императора московский митрополит Филарет, пылавший неукротимой ненавистью к «раскольникам». Ускорить дело было решено насильственными мерами. В 1856 году были закрыты и запечатаны алтари старообрядческих храмов на Рогожском кладбище, в 1854 году у старообрядцев-беспоповцев отобрали часть территории Преображенской общины, а спустя 12 лет разместили в ее постройках Никольский единоверческий мужской монастырь. Чуть ранее, в 1862 году, возник и женский.

Место для него также выбирали с умом – на Владимирском шоссе, рядом с Рогожской слободой, издавна являвшейся местом расселения старообрядцев-поповцев. Благолепие новой обители должно было служить дополнительным стимулом перехода окрестного населения в единоверие. Кроме того, здесь располагалось единоверческое кладбище, на котором уже стояли большая, грузная, бесформенная, крупная церковь и тощая, с непропорциональными членениями колокольня. И собор, и колокольня были выполнены в так называемом «русском стиле», усердно насаждавшемся в середине XIX века Николаем I и его любимым, но весьма умеренно одаренным архитектором К. А. Тоном. Тем самым строительные работы во вновь созданном монастыре можно было свести к минимуму. Его даже не стали обносить со всех сторон капитальной оградой, лишь от шоссе его отделяла невысокая стенка, представляющая некое подобие крепостной стены игрушечного размера. Там же, вдоль шоссе, в 1873–1876 годах по проекту архитектора Н. А. Ипатьева соорудили трапезную с церковью Николая Чудотворца. В 1884 году тот же зодчий перестроил монастырскую ограду. Все постройки были украшены мелкими, выполненными в кирпичной кладке узорами. Словом, стандартный набор, ставший традиционным для многих русских монастырей. По бывшей кладбищенской церкви, преобразованной в монастырский собор, обитель получила название Всехсвятской.

Главные сооружения монастыря – собор и колокольню – проектировал архитектор П. П. Буренин. Особыми талантами он не отличался, но все же его фигура представляет определенный интерес – прежде всего потому, что он стал одним из пионеров «русского стиля» и взялся за его освоение чуть ли не раньше самого К. А. Тона. Собор Всехсвятского монастыря был выстроен в 1840–1843 годах, когда программное тоновское творение – храм Христа Спасителя – еще не вышел из стадии нулевого цикла.

Храм Всех Святых и колокольня Всехсвятского единоверческого монастыря. Архитектор П. П. Буренин

О П. П. Буренине стоит вспомнить еще и потому, что он был отцом журналиста и литератора В. П. Буренина, получившего в свое время широкую известность из-за крайней резкости и полной беззастенчивости своих печатных выступлений. Сегодня о Буренине-сыне еще вспоминают, а его отец-архитектор прочно забыт. Ему не повезло – большая часть его построек не дошла до наших дней, и потому зодчий редко упоминается в работах по истории русской архитектуры. Вот и буренинские постройки Всехсвятского монастыря снесли в 1934 году. Сохранились лишь фрагменты ограды и Никольская церковь.

Академия архитектуры берется за промышленное строительство

За разработку планировки расширяемого завода взялась Всесоюзная академия архитектуры. В бригаду проектировщиков вошли архитекторы М. Г. Бархин, А. Э. Зильберт, В. А. Мыслин, B. C. Бойтлер, И. П. Антипов.

Реконструкция столь крупного предприятия не могла ограничиться территорией. Одновременно следовало решить вопросы его транспортных связей, обеспечения удобного доступа рабочих и служащих к своим рабочим местам, согласования новых заводских зданий с окружающей городской средой. Тем самым архитекторам предстояло создать эскиз планировки целого района, тяготеющего к «Серпу и Молоту», организовать систему прилегающих улиц и площадей.

Задача была непростой. Новый «Серп и Молот» складывался из старой, гужоновской и новой, присоединяемой территорий. Их разделяла Проломная улица, по обеим участкам извивалась бывшая соединительная ветка Курской и Нижегородской железных дорог. От нее, в свою очередь, отходил еще один стальной путь – к таможенным складам, располагавшимся тогда неподалеку от нынешнего завода «Кристалл».

С нескольких направлений в заводские площади вклинивались жилые кварталы. Существовавшие в то время подсобные помещения и склады были разбросаны по всей территории хаотически, без логической связи с основными производственными сооружениями.

Планировка завода основывалась на двух взаимно перпендикулярных главных внутризаводских магистралях. Первая проходила по трассе закрываемой Проломной улицы, вторая – вдоль длинной оси заводской территории, параллельно шоссе Энтузиастов. Помимо двух основных, предусматривались и второстепенные проезды, которые должны были привести в систему участок старого, гужоновского предприятия.

Главная проходная размещалась на пересечении Золоторожского вала, закрываемой Проломной улицы и магистрали площадь Ногина – Проломная застава, пробивка которой была заложена в Генеральный план реконструкции Москвы 1935 года. Второй вход организовывался на шоссе Энтузиастов в начале главной внутризаводской магистрали.

Самыми крупными зданиями комплекса становились расширяемый мартеновский цех (в юго-западном углу, близ площади Ильича), сталепроволочный в середине заводской территории и два новых цеха по сторонам входа с шоссе Энтузиастов – фасонно-сталелитейный и холодного проката. Вспомогательные и складские помещения выводились на новый участок по другую сторону шоссе Энтузиастов. Особое внимание уделялось улучшению условий труда. Для работающих в старых цехах предусматривалось строительство отдельных бытовых корпусов, в проекты новых цехов заранее закладывались просторные холлы для отдыха, гардеробные, душевые, курительные, буфеты.

К важнейшим мероприятиям реконструкции прилегающего к заводу района относилось соединение Золоторожского вала с площадью Ильича путем сооружения путепровода через Курское направление железной дороги. Лежащая у главной проходной площадь Проломной заставы приобретала правильные очертания и застраивалась солидными зданиями. Врезавшиеся в заводскую территорию массивы мелкой жилой застройки (в частности, бывшая деревня Новая Андроновка с левой стороны шоссе) подлежали ликвидации.

Эскизный проект планировки завода «Серп и Молот». 1935 г. На первом плане – новая площадь Проломной заставы. Вдаль от проходной уходит главная заводская магистраль. Справа виден пандус запроектированного виадука через пути Курской железной дороги

Позаботились проектировщики и об облике нового «Серпа и Молота». Новые цеха получали строгий, но приятный для глаз вид, ничем не напоминающий страховидные постройки старого завода, которые, впрочем, также подлежали переоформлению. Слегка разыгралась фантазия зодчих только в решении проходных – слишком парадных и торжественных[66].

Предложенный бригадой Всесоюзной академии архитектуры эскизный проект после долгих доработок был положен в основу планировки реконструируемого «Серпа и Молота», но интересные замыслы были реализованы лишь частично. Свои коррективы внесли совершенствующаяся технология производства, финансовые затруднения. Не все постройки попали на предусмотренные для них места, да и выглядели они не так, как на прекрасных эскизах. Самое обидное то, что рациональные и полезные для города мероприятия по реконструкции прилегающего района полностью остались на бумаге. Виадук площадь Ильича – Золоторожский вал так и не построили, хотя он мог бы существенным образом снизить транспортную нагрузку на Тулинскую улицу. Тем не менее проект реконструкции «Серпа и Молота» достоин того, чтобы занять видное место в истории советской промышленной архитектуры.

Конструктивизм Энтузиастов

После Великой Октябрьской социалистической революции в СССР возник и начал быстро развиваться архитектурный стиль конструктивизм. Далеко не все, что проектировали тогда зодчие-конструктивисты, удалось воплотить в жизнь. Помехой этому были то экономические сложности, то быстро менявшиеся приоритеты заказчиков, чаще всего – чересчур высокие замыслы архитекторов, реализовать которые не позволяла ни находившаяся в зачаточном состоянии, полукустарная строительная база Советской страны, ни скудный ассортимент стройматериалов. Тем не менее в Москве появилось несколько десятков примечательных конструктивистских зданий. Наибольшего успеха зодчие, работавшие в этом творческом направлении, добились в строительстве зданий нового, небывалого для старой Москвы типа – рабочих клубов.

Начинать приходилось с малого – перестройки уже существовавших зданий. Примером может служить здание клуба имени Войтовича. В середине 20-х годов для него приспособили один из корпусов главных вагоноремонтных мастерских Московско-Курской железной дороги 1900-х годов постройки. В этих мастерских сразу после революции однажды выступал В. И. Ленин, отчего они и получили статус памятника и мемориальную табличку. К существовавшему зданию пристроили новую двухэтажную часть. Она была поставлена с отступом от красной линии и существенно отличалась от старых мастерских по стилистике – лаконичными конструктивистскими объемами.

Один из первых рабочих клубов Москвы, открытый в 1927 году, дожил до наших дней, лишь небольшой объем был снесен при расширении шоссе Энтузиастов в 1993 году. Фасады здания в основном сохранили первоначальное архитектурно-художественное оформление. А вот интерьеры в стиле конструктивизма были изменены в ходе дальнейших реконструкций.

Чуть позже, в 1927–1929 годах, на шоссе Энтузиастов появилось здание клуба «Пролетарий» (дом № 28/2), предназначенного для отдыха трудящихся соседних заводов. Возводила его контора «Строитель», а автором проекта стал руководитель ее проектного отдела В. М. Владимиров[67]. Здание включало два корпуса, соединенные галереей. Западная часть здания отведена под зрелищный сектор, левая предназначена для кружковой и клубной работы. Зрительный зал с балконом мог принять восемьсот человек. В нижнем этаже клубной части располагалась столовая, второй этаж занимали библиотека, кружковые комнаты.

Как и положено конструктивистскому общественному зданию, клуб рассчитан на обзор не только с шоссе, но и со всех сторон, составлен из нескольких разновысоких и разновеликих прямоугольных призм и подчеркнуто асимметричен. При этом самый крупный объем – зрительный зал с фойе и сценой – имеет поперечную ось симметрии. Определенная симметрия наблюдается и в планировке небольшого корпуса, предназначенного для клубной работы. Но на его западном углу возвышается пятиэтажная башня, приковывающая внимание наблюдателя и разрушающая какие-либо попытки обнаружить симметрию всего комплекса. Вряд ли башня могла быть особо необходимой для клуба, но конструктивизм требовал мощного акцента. Такой же цели служила и некогда стоявшая на ее крыше радиоантенна. Впрочем, этот не самый полезный в функциональном плане элемент в самом деле придал зданию броский, запоминающийся вид, а заодно оказался весьма кстати в градостроительном плане, отмечая выход на шоссе поперечного проезда.

Подчеркнутая прямизна контуров здания, четкие пересечения вертикальных и горизонтальных призматических объемов, широкие оконные проемы создают впечатление железобетонной конструкции, хотя здание кирпичное.

В основных помещениях стены были расписаны художниками-авангардистами. Вскоре после строительства клуб перешел в ведение завода «Компрессор», а перемена архитектурной моды заставила постепенно обогащать интерьеры лепниной, скульптурой и иными декоративными деталями. В ходе этих изменений первоначальное убранство было в значительной степени уничтожено.

Клуб служил надежным форпостом культуры вплоть до наступления эпохи демократии, которой культура особенно не требуется. Вследствие этого здание отошло под торговый салон и подверглось очередной переделке.

Еще одно любопытное здание в стиле конструктивизма расположено по адресу шоссе Энтузиастов, № 16. Его выстроили в 1928 году для средней школы. Проектировали здание архитекторы И. Рыбченков, считавшийся в то время одним из главных специалистов школьного строительства, и А. Жаров. Подобно всем школьным зданиям, спроектированным Рыбченковым, школа на шоссе Энтузиастов имеет сложный план и состоит из нескольких разновысоких объемов. Центральная высокая часть поставлена с отступом от красной линии, выступающие к шоссе крылья образуют курдонер. Фасады лишены какого-либо декора, внимание привлекает лишь ступенчатое расположение окон на торцах боковых корпусов.

«Я за то тебя, детинушка, пожалую: что двумя столбами с перекладиной…»

Второй раз шоссе Энтузиастов пересекается бывшей соединительной веткой Курской и Нижегородской железных дорог. Впоследствии дороги получили иное, более удобное соединение, и надобность в ветке отпала. Но значения своего она не утратила, превратившись в подъездные пути завода Гужона, позже «Серпа и Молота». Ее важность подчеркивается солидностью переброшенного через нее путепровода, по размерам и оформлению не уступающего другим аналогичным сооружениям на шоссе. Впервые его выстроили в 1924 году. Был он тогда очень узким – имел по одному ряду для движения в каждую сторону и трамвайные пути. Кроме того, небольшая длина виадука обусловила редкую крутизну подъема на него, за что он получил наименование Горбатого. В 1950 году ставший тесным путепровод заменили новым, спроектированным инженером Ю. Ф. Вернером и архитектором Ю. И. Гольцевым. Несмотря на то что новый путепровод обладает пологими въездными эстакадами, за ним сохранилось прежнее наименование.

Чуть дальше шоссе пересекается с Авиамоторным проездом. Над перекрестком навис сложный, многозвенный надземный переход. Его тяжелые, уродливые пролеты и законченные ограждения перекрывают открывающуюся вдоль шоссе перспективу, придавая окрестностям особенно неказистый вид. К сожалению, в последнее время подобные конструкции вошли в моду и уже успели обезобразить ряд главных магистралей столицы.

Сегодня они быстро вытесняют удобные и безопасные подземные переходы, которые в массовом порядке сооружались в советской Москве. Громоздкие конструкции пешеходных мостиков, возносящиеся над проезжими частями улиц, искажают вид на окрестности, не говоря уже о том, что ограждения таких переходов быстро загрязняются и становятся откровенно безобразными. Вред от надземных переходов не исчерпывается эстетическими аспектами. Более неприятно другое. Для пересечения улицы по подземному переходу требовалось спуститься и подняться примерно на два с половиной метра. Надземный же переход требует подъема и спуска не менее чем на пять метров. Тем самым пешеходы, среди которых немало людей преклонного возраста или страдающих нарушениями опорно-двигательного аппарата, вынуждены затрачивать в два раза больше усилий. Правда, и тут ощущается «забота» – некоторые переходы оборудованы подъемниками. Вот только большинство из них не работает.

Увы, надземное пространство столицы засоряют не только надземные переходы. Вид на московское небо портят миллионы проводов, протянутые между всевозможными столбами, от дома к дому или вообще непонятно зачем и откуда.

Конечно, контактные провода трамвая и троллейбуса необходимы, но осветительную сеть в виде толстых кабелей, подвешенных к фонарным столбам, оправдать никак нельзя. В советские годы эта проводка пряталась в подземных каналах и не обезображивала вид московских улиц. Демократия все перевернула вверх дном. То, чему место под землей, вылезло наружу. Воздушная проводка дешевле и проще подземной, однако зрелище болтающихся в воздухе толстенных кабелей и целых мотков, «про запас» подвешенных к столбам, никак не соответствует столичному статусу города и напоминает, скорее, какой-нибудь захудалый провинциальный городок.

Но и здесь нынешняя московская администрация пытается набрать политические очки. Реклама ведущейся сегодня кампании по «благоустройству» улиц подчеркивает, что среди прочих работ предусматривается и укладка осветительной сети под землю. Типичная для демократической Москвы ситуация – сначала втихую испортить, а затем с помпой заняться исправлением ситуации![68]

Причем «благоустройство» затрагивает лишь центр города, который, в сущности, особо в нем и не нуждается – ему и так всегда оказывалось наибольшее внимание городских властей. А на городских окраинах по-прежнему на фонарных столбах болтаются мотки черного кабеля и возникают все новые и новые провода.

Вдобавок в самое последнее время улицы «украсились» высоченными металлическими столбами – колоннами, на которых в отнюдь не живописном беспорядке развешаны какие-то ящики, антенны, провода. На некоторых перекрестках можно видеть сразу два и даже три подобных сооружения. Их появление оправдывается улучшением качества сотовой связи, навигационных систем, слежения за движением общественного транспорта. Спору нет, все это очень важно и полезно. Но почему-то благими намерениями в очередной раз оказалась вымощена дорога в ад. Лишенные признаков даже технической эстетики конструкции более подходят для промышленного пейзажа, нежели для жилых кварталов, и нет сомнения, что в недалеком будущем их начнут заменять более приличными устройствами, затрачивая на устранение последствий непродуманных решений новые миллиарды из городского бюджета.

Вообще, количество всевозможных столбов в Москве поражает воображение. Помимо пресловутых башен для систем связи, устанавливаются отдельные опоры для контактной сети, освещения, светофоров и т. п. Вдоль некоторых улиц на протяжении каких-нибудь 30 метров можно насчитать пять и более столбов!

В последние годы их количество удвоилось из-за внезапного рвения к увеличению числа дорожных знаков. Их срочная установка осуществлялась предельно просто: прямо посередине тротуара бурилась дырка, куда вставлялся обрезок водопроводной трубы, а на него, в свою очередь, навешивалась гирлянда от одного до пяти знаков и табличек. Сегодня знак или табличка приходится в среднем на 15–20 метров протяжения улицы. В большинстве своем они совершенно бесполезны: даже самый внимательный водитель не в состоянии воспринимать и осмысливать поступающую с такой частотой информацию. А ведь ему нужно смотреть не только на знаки, но и на дорогу. В массе абсолютно не нужных знаков теряется действительно необходимая для автомобилистов информация.

Шесть знаков (не считая табличек) на пятидесяти метрах московской улицы. Трубы, на которых они укреплены, являются образцами благоустройства и доставляют огромные «удобства» пешеходам

А сколько удовольствий новоявленные знаки и держащие их столбики доставляют пешеходам! Ведь так приятно наткнуться на воткнутую как попало посреди тротуара водопроводную трубу или зацепиться лбом за край низко повешенного знака!

Почти проспект

Безобразный надземный переход дал повод остановиться на проблеме нарастающего засорения Москвы технологическими сооружениями и устройствами, которым совсем не место на улицах и над ними. В данном случае это особенно обидно, так как пешеходный мостик над пересечением с Авиамоторным проездом перекрывает вид на самый интересный в архитектурном плане отрезок шоссе Энтузиастов. Здесь оно приобретает облик, достойный настоящего столичного проспекта. Жаль только, что отрезок этот слишком короток.

С левой, северной стороны его открывает небольшое здание пожарной части (шоссе Энтузиастов, № 11). Выстроенное в 1927–1929 годах по проекту А. В. Куровского, оно наряду с аналогичными сооружениями во Всехсвятском (ныне Ленинградский проспект, № 71А) и Ленинской слободе (ныне Ослябинский переулок, № 2) вошло в число первых пожарных частей советской постройки. К этому времени в центре города пожарные каланчи уже потеряли свое значение, так как со всех сторон их обступали многоэтажные дома, перекрывавшие видимость наблюдателям. Но на окраинах, где преобладающим типом жилья были одно – и двухэтажные хибарки, каланчи по-прежнему обеспечивали раннее выявление пожаров.

Но так продолжалось недолго. Интенсивная реконструкция окраин города, начавшаяся во второй половине 20-х годов, быстро уничтожила низкую застройку, заменив ее новыми домами, значительно более высокими, чем стоявшие рядом каланчи. И потому с начала 30-х годов новые здания для пожарных частей стали строиться без этих традиционных атрибутов.

Каланча на шоссе Энтузиастов также померкла, стушевалась на фоне своего могучего соседа – восьмиэтажного жилого дома № 13 (во время строительства он носил № 111). Композиционная схема проста: два мощных ризалита соединяются центральной вставкой, более низкой и проще отделанной. В ней находится двухпролетный проезд во двор. Видимо, архитектор В. Б. Орлов изначально замышлял свое детище во вполне конструктивистском духе, но времена менялись, и на фасаде осуществленного здания заметны усилия зодчего хотя бы чуть-чуть смягчить изначальную жесткость и холодность. Какое-то подобие руста на первом этаже, обработка наличниками центрального проезда во двор, странные вертикальные тяги, объединяющие окна трех этажей… Предпринятые на ходу усилия особым успехом не увенчались, декоративные детали фасада не сложились в стройную систему, отчего дом, утратив свойственную конструктивизму строгость, приобрел несколько наивную приукрашенность.

Жилой дом № 13 по шоссе Энтузиастов. Архитектор В. Б. Орлов. 1935 г.

Дом № 13 (так называемый корпус А) стал одним из первых элементов архитектурного ансамбля, создаваемого на пересечении шоссе Энтузиастов и Центрального проезда Дангауэровской слободы (позже ставшего частью Авиамоторной улицы). До начала войны были завершены также корпуса Б (ныне Авиамоторная улица, № 16), В (шоссе Энтузиастов, № 24/43), Г (шоссе Энтузиастов, № 20)[69]. Самым скромным в этом ряду выглядит пятиэтажный корпус Б, выстроенный в 1933–1935 годах по проекту того же В. Б. Орлова и С. Н. Бобылева. Первоначально аскетически примитивный фасад дома архитекторы сумели оживить с помощью простых декоративных деталей. Их работа может рассматриваться в качестве образца перехода от ортодоксального конструктивизма к постконструктивизму.

К этому времени проезд Дангауэровской слободы стал частью Авиамоторной улицы. Это название объясняется тем, что близ ее начала, на 1-й Синичкиной улице, на рубеже 30-х годов планировалось строительство Центрального института авиационного моторостроения[70].

Корпуса А и Б, близкие по своему архитектурному решению и имеющие общего автора, неплохо согласовывались и по первоначальному замыслу должны были стать элементами одного крупного сооружения. Дело в том, что корпус А изначально проектировался более длинным – три ризалита соединялись двумя вставками. То, что сейчас является правой частью дома, должно было стать его центром. Но реализации проекта в полном объеме что-то помешало, вероятнее всего, на месте правого фланга оказалась более или менее капитальная постройка, со сносом которой решили повременить. После войны, когда вновь обратились к застройке шоссе Энтузиастов, прежние проекты были забыты.

В результате вместо завершения ансамбля на левой стороне шоссе между корпусами А и Б, на самом углу Авиамоторной улицы, в 1950 году началось строительство более крупного сооружения – жилого дома № 15/16 (ранее он числился под № 113) с кинотеатром «Пламя» на первом этаже. Авторы проекта – архитекторы И. Л. Маркузе и Ю. Р. Рабаев, инженеры А. А. Румянцев и В. Д. Янин – решили фасад мощной одиннадцатиэтажной пластины подчеркнуть вертикальными членениями, вступающими в резкое противоречие со спокойными горизонталями своих соседей. Вдобавок к основному корпусу примкнула еще более высокая угловая тринадцатиэтажная башня[71]. Из-за своей небольшой ширины (всего четыре оси по фасаду) она выглядит непропорционально тощей и неустойчивой. Проектируя новый дом, его авторы демонстративно не посчитались с окружением, и их творение (само по себе довольно эффектное) плохо вписалось в складывавшийся ансамбль.

Проект жилого дома завода. Главный фасад. Архитектор В. Б. Орлов. 1935 г.

Значительно однороднее выглядит застройка противоположной, южной стороны. Ее главным элементом является корпус Г – жилой дом под нынешним № 20 (а под старым 104–112). История последнего берет свое начало еще с 1934 года, когда в 5-й мастерской Моссовета архитекторы М. Г. Виссинг, А. И. Милютин, М. М. Липкин запроектировали вдоль шоссе два жилых квартала для инженерно-технических работников предприятий «Электродный завод», «Нефтегаз», «Синтетический каучук»[72]. В полном объеме широкий замысел осуществления не получил, однако в 1937–1939 годах по проекту того же М. Г. Виссинга в сотрудничестве с А. Н. Федоровым и И. Г. Буровым был выстроен девятиэтажный дом. В его восьми секциях располагалось более ста прекрасных квартир, в которых поселились инженеры и рабочие окрестных предприятий, в основном завода «Радиоприбор». В отделке фасадов зодчие применили мотивы классической архитектуры – пилястры на верхних этажах, балюстрады балконов, карниз большого выноса. В результате дом приобрел достойную представительность и стал архитектурной доминантой района, отмечая одновременно пересечение шоссе и Авиамоторной улицы.

По другую сторону улицы одновременно появился еще один гигант жилищного строительства того времени – девятиэтажный корпус В – дом № 24/43 (старый № 108–114) по шоссе Энтузиастов. Первый проект дома, предназначавшегося для работников расположенной неподалеку Сталинской ТЭЦ, выполнили архитекторы Ф. И. Михайловский и А. А. Ульбрих из 10-й архитектурно-проектной мастерской[73]. Однако решенный в духе скромного постконструктивизма проект не соответствовал изменившейся архитектурной моде. Его отвергли, заказав новый архитекторам И. И. Комарову и Ф. Н. Крестину[74]. Им повезло больше. В 1938–1939 годах дом был выстроен и сдан в эксплуатацию. После войны рядом с ним решили поставить еще более крупное сооружение – жилой дом завода «Фрезер» (№ 26). Огромное Г-образное в плане здание высотой в десять этажей с двенадцатиэтажными угловыми башенками было выстроено по проекту архитекторов В. В. Калинина, В. Сергеева, инженера И. А. Авдея[75]. Начатое в 1951 году грандиозное строительство было завершено лишь в 1956 году.

Проект жилого дома рабочих СТЭЦ в Москве. Перспектива. Архитекторы Ф. И. Михайловский, А. А. Ульбрих. 1934 г.

С перекрестка хорошо просматривается участок Авиамоторной улицы к северу от шоссе. По нечетной стороне улицы расположен Лефортовский колхозный рынок (№ 39)[76]. Сооружение вроде бы вполне прозаическое, однако архитекторы А. А. Никонов, А. Н. Козлов, А. С. Мызников, конструкторы М. Б. Голубев, В. Б. Архангельский умудрились придать своему детищу острое своеобразие. Композиция строится на системе ступенчато развитых крытых и полуоткрытых пространств. Интерес представляет и конструктивная основа рынка, составленная из металлических пространственных элементов[77]. Жаль, что эффект восприятия нетрадиционного сооружения снижен обильной и разномастной рекламой, практически скрывающей уличный фасад.

Напротив недавно появился очередной деловой центр (Авиамоторная улица, № 14). А до того на этом месте стояло очень интересное сооружение, одно из первых в советской Москве зданий научного назначения. В 20-х годах участок, который в то время числился под № 111а по шоссе Энтузиастов, отвели Почвенному институту Наркомата земледелия. В 1928 году началось строительство здания. Проект архитектора А. С. Гребенщикова был необычным – институт выглядел как небольшой замок. С правой стороны возвышалась четырехэтажная башня, завершенная каким-то подобием зубцов. Вторую башню с огромной аркой, имитирующей крепостные ворота, зодчий вкомпоновал в левое крыло. Сложный план здания также в равной степени был свойственен как средневековым, так и наиболее передовым в те годы конструктивистским постройкам. Строительство, которое велось под руководством прораба И. В. Каменского, завершилось в декабре 1930 года[78]. Проект был несколько упрощен, изменения здание претерпело и в ходе последующей эксплуатации. Но все равно обидно, что уникальное для советской Москвы здание, в котором в равной мере смешались мотивы конструктивизма и черты «рыцарского замка», исчезло в начале XXI столетия.

Дангауэровка

Фасады домов № 20, 24, 26 скрывают, пожалуй, самый интересный архитектурный ансамбль в окрестностях шоссе. Это жилой массив Дангауэровка, или, как его называли в то время, Новые дома. Среди своих ровесников – других районов массовой застройки 20-х – начала 30-х годов, застраивавшихся по преимуществу типовыми домами, – он выделяется разнообразием составляющих его зданий.

Во второй половине XIX столетия вблизи Владимирского шоссе возник котельный завод немецких предпринимателей А. К. Дангауэра и В. В. Кайзера. Место для него было выбрано с учетом удобства подвоза тяжелого сырья и отправки готовой продукции – как по шоссе, так и по проходящей вблизи железной дороге.

Рядом с предприятием возник небольшой поселок, в котором селились рабочие. По фамилии заводчика поселок стал именоваться сперва в обиходе, а затем и официально Дангауэровкой. В начале XX века его включили в границы города. Но на городской район Дангауэровка походила мало. Грязная, лишенная всяких городских удобств окраина напоминала скорее бестолковое фабричное село, каких много расплодилось в центральной России того времени.

Изоляция поселка подчеркивалась и отсутствием пассажирских транспортных связей с Москвой. Трамвайная линия дотянулась туда только в 1925 году. И трамвай стал провозвестником прекрасных перемен в судьбе грязной Дангауэровки.

Как только возобновилось остановленное Первой мировой и Гражданской войнами жилищное строительство, советская власть взялась за нормализацию быта рабочих. В разных концах города появились обширные строительные площадки, даже целые участки. Быстрыми темпами возводились десятки домов с благоустроенными квартирами, куда из бараков и подвалов переселяли рабочих окрестных предприятий.

Одним из самых крупных строительных участков стала Дангауэровка. Всего за несколько лет были полностью сметены ее жалкие лачуги, на их месте один за другим поднялись многоэтажные жилые дома. Огромную важность имело то, что к ним сразу же подводились инженерные коммуникации, все квартиры получали электрическое освещение, водопровод, канализацию, центральное отопление.

Эскизный проект планировки Дангауэровской слободы. 1930 г.

Как это часто бывало, реконструкция началась не с территорий, непосредственно прилегающих к магистрали, а с отдаленных от нее участков, где располагались самые отвратительные трущобы. В число первенцев новой Дангауэровки вошла так называемая «Американка». Под таким именем фигурировали два крупных дома со сложными планами, напоминающими цифру «5» в прямом и зеркальном изображении, повернутые навстречу друг другу (ныне 3-я Кабельная улица, № 2 и 4). Каждый из них состоял из пяти состыкованных корпусов. Ближайшие к Кабельной улице корпуса имели по шесть этажей, дворовые – по пять. Извилины «пятерок» образовывали просторный и очень уютный двор. В отличие от темных и грязных задворок московского центра этот двор был сразу благоустроен и озеленен.

Накопившаяся отсталость строительного комплекса столицы заставила в те годы обращаться к содействию иностранных компаний. В частности, в Москве много строила американская компания «Лонг эйкр». Именно ее специалисты были заняты и на стройке первых домов Дангауэровки, чем и объясняется их необычное прозвище. Руководил работами инженер Г. Т. Браун. Однако вопреки распространенным утверждениям проект комплекса разрабатывали вовсе не американцы, а советский архитектор А. Ф. Жуков или Anatol Gukoff, как не без юмора было помечено на проектных чертежах. Помогал ему другой зодчий, А. Савинков, выполнивший часть чертежей[79]. Некоторый налет американизма в проект Жукова – Савинкова все же вкрался. Каждый из двух жилых домов «Американки» включал по тринадцать секций. Одиннадцать представляли собой советскую типовую секцию № 29, зато две остальные имели американскую планировку.

Схема размещения строившихся жилых корпусов Дангауэровской слободы. 1928–1935 гг.

Озелененный двор жилого комплекса «Американка» в Дангауэровке. Фото 1936 г.

Начатые в 1929 году работы на «Американке» были завершены уже в следующем году. Рабочие окрестных предприятий получили почти три сотни отличных по тем временам квартир[80].

Одновременно на восточной стороне нового поселка разворачивал работы трест «Мосстрой». Здесь располагался его строительный участок-литера Р. Руководили работами А. И. Кучеров и А. Я. Ванкевич. Вдоль современных улиц 2-й Кабельной и Пруд Ключики сооружались жилые дома под строительными номерами 2, 4, 5, 6.

Пятиэтажный корпус 2 (ныне Авиамоторная улица, № 47) был выстроен в 1928–1929 годах по проекту И. А. Звездина[81]. Он же с участием Е. В. Шервинского спроектировал и эффектный корпус 4 (ныне Авиамоторная улица, № 49/1). Акцентом его южного фасада, выходившего на обширную площадь, стал высокий (два этажа) и широкий (три пролета) проезд во двор. Благодаря ему, а также небольшой башенке над ним дом выглядел вполне представительно. Не зря именно его фотографии чаще всего сопровождали репортажи о новой Дангауэровке. К сожалению, в последующие годы просторный проезд был сочтен излишней роскошью, и его сократили до маленького отверстия. Дом приобрел несколько новых комнат, зато лишился самой броской, запоминающейся детали своего облика.

Шестой корпус (ныне улица Пруд Ключики, № 5), выстроенный в 1928 году по проекту И. А. Звездина и Е. В. Шервинского, выделяется сложной конфигурацией плана, составленного из пяти объемов[82]. Одновременно с ним строился и соседний, пятый корпус (ныне улица Пруд Ключики, № 3). Судя по схожести архитектурного решения, проекты этих построек разрабатывали те же авторы.

Наименее удачным элементом нового поселка стал квартал, заключенный между шоссе Энтузиастов, Авиамоторной, 2-й Кабельной улицей и 2-м Кабельным проездом. Его застройку составили шесть протяженных (по шесть-семь секций) пятиэтажных корпуса скучнейшего, совершенно казарменного вида. Сотрудники отдела гражданского строительства Моспроекта не сделали даже слабой попытки придать эти домам хоть какую-нибудь приветливость, не говоря уж о разнообразии. Проектировали их авторские коллективы, несколько отличавшиеся по своему составу, но основную роль в них играли одни и те же лица – Б. Н. Блохин, Н. М. Молоков. Так, седьмой корпус (ныне Авиамоторная улица, № 18) в 1930 году проектировали Н. М. Молоков, Б. Н. Блохин, П. А. Толстых[83], корпуса 9 и 10 (ныне Авиамоторная улица, № 206, 20в) – М. Мотылев, Н. М. Молоков[84], корпус 11 (ныне шоссе Энтузиастов, № 20а) – Б. Н. Блохин, Н. М. Молоков[85]. Корпус 8 (ныне шоссе Энтузиастов, № 20 г) строился для работников хлебозавода № 1 по проекту Н. Г. Родионова, Б. Н. Блохина, Н. М. Молокова, Н. Д. Чекмотаева[86].

Проект жилых домов в Дангауэровке (ныне 2-я Кабельная, № 15 и Авиамоторная, № 20). Архитектор Е. В. Шервинский. 1929 г.

К откровенно казарменному виду этих сооружений следует присоединить и не слишком высокое качество строительства. Сегодня их техническое состояние внушает опасения. Одно здание, бывший корпус 8, уже снесено.

Жилые дома по 2-й Кабельной улице, № 15 и Авиамоторной улице, № 20. Архитекторы Е. В. Шервинский, И. А. Звездин. 1929 г.

Правда, не самое приятное впечатление от внутренней застройки квартала в значительной степени помогают исправить корпуса 13 и 14 (ныне 2-я Кабельная улица, № 15 и Авиамоторная улица, № 20), сооруженные в 1929–1930 годах для ЖСК Моссовета (проект был разработан Е. В. Шервинским[87] и реализован с участием И. А. Звездина). Два пятиэтажных дома с шестиэтажными башнями, обрамляющими проезд внутрь квартала, стали своеобразной ширмой, прикрывшей неказистые торцы корпусов 8–11. Мастерство архитекторов проявилось в приданном башням уступчатом плане, подчеркивающем их значение как своеобразных пропилеев, оформлении их фасадов длинными угловыми балконами[88].

Но и эти вполне удачные дома уже через пару лет стали казаться слишком аскетичными. Жить становилось легче, жить становилось веселее, и в соответствии с этим начали меняться и архитектурные вкусы. Зодчие вновь стали заботиться не только об удобствах новых домов, но и о внешнем впечатлении, которое они производили на москвичей. Самым естественным средством стало придание стандартным конструктивистским коробочкам некоторой нарядности с помощью простейших декоративных деталей – карнизов, тяг, балконных балюстрад.

Новые тенденции нашли свое отражение в доме № 22/12 по Авиамоторной улице. Протяженный пятиэтажный корпус (тогда он именовался корпусом 15) строился в 1934–1936 годах для сотрудников Института телемеханики и связи по проекту А. И. Федорова, М. Г. Виссинга и И. Г. Бурова из проектной мастерской № 6[89].

На фоне построек предшествующих лет его выделяет явное стремление повысить декоративность фасада – первый этаж отделан под легкий руст, окна окружены тонкими рамками, эффектно сгруппированы разнообразные по форме и размеру балконы. Самый большой из них сплошной лентой вытянулся вдоль всего второго этажа. При этом конструктивистские истоки проекта прослеживаются в подчеркнутой асимметрии угловых частей: северная срезана под острым углом и снабжена забавными треугольными балкончиками, южная выделана мощным призматическим объемом, слегка заглубленным во двор.

Асимметрично расположен и проезд во двор. Но в данном случае конструктивизм ни при чем. Архитекторы запроектировали широкий, расположенный строго по центру дома проезд, однако впоследствии из трех его пролетов оставили лишь один боковой. Два остальных превратили в дополнительные помещения. Повторилась история дома № 47 по Авиамоторной улице. В те нелегкие времена московские хозяйственники из чисто утилитарных соображений не задумываясь искажали красивые замыслы зодчих. Возможно, сейчас настала пора вернуть дангауэровским домам первоначальный облик.

Двор владения № 22/12 замыкается корпусом 16 (2-я Кабельная улица, № 10), выстроенным в те же годы для рабочих завода «Электропровод». Он еще более наряден. Расчлененный горизонтальными тягами фасад венчается сильно вынесенным красивым карнизом, окна третьего и четвертого этажей попарно объединяются общими рамками. И вновь асимметрично расположенный проезд во двор, даже не проезд, а проход. Запроектированный авторами дома архитекторами Е. А. Трубниковым и Н. Г. Рябцевым широкий трехпролетный проезд застроили столь плотно, что от него осталась лишь узкая щель, в которой с трудом расходятся два пешехода[90].

Следует упомянуть прораба, руководившего строительством нескольких дангауэровских корпусов. В этой роли выступала женщина – Л. В. Сергеева.

Застройка Дангауэровки велась комплексно, одновременно с жильем вводились в строй расположенные на первых этажах магазины, детские сады, ясли. И конечно, рядом с новыми домами в 1935 году появилась школа. Первоначальный проект профессора Д. Ф. Фридмана напоминал все, что угодно – Дворец культуры, Дом Советов, музей, гостиницу. Стены здания были сплошь увешаны барельефами, обогащены декоративными колоннадами, входные лестницы украшены скульптурой. Всю эту бутафорию ликвидировали при утверждении проекта. Но от этого выстроенная по проекту Фридмана школа на Авиамоторной улице только выиграла. Ее облик правдиво говорил о назначении здания, сохранив в значительной степени свою внешнюю эффектность. Мастерски использовал архитектор окна нестандартных размеров. И если в большинстве других школ-ровесников они образовывали мерный ряд одинаковых проемов, поставленных через равные промежутки, то в школе на Авиамоторной улице окна разных размеров собраны в отдельные группы, благодаря чему фасад получил особую выразительность. Само здание сложено из четырехэтажных, трехэтажных и одноэтажных частей. Помимо двух боковых входов оно имеет и парадный центральный, придающий учебной постройке дополнительную торжественность. Правда, в функциональном плане он оказался излишним – им почти не пользовались.

Не последнюю роль играет и исключительно удачное размещение здания. Школа стала композиционным центром всего прилегающего района. Она поставлена на небольшом возвышении, а перед ней расстилается обширная озелененная площадь (до сих пор не получившая названия). Простые очертания обрамляющих школу жилых корпусов эффектно оттеняют строгое и вместе с тем броское решение ее фасада.

К концу 30-х годов строительная индустрия Москвы значительно окрепла. О ее стремительном развитии свидетельствуют последние предвоенные элементы дангауэровского жилого комплекса. К югу от площади по обе стороны Авиамоторной улицы стоят дома под № 30 и 51. Проектировал их архитектор К. И. Джус, известный прежде всего как автор самой массовой в Москве 30-х годов серии школьных зданий. Не менее успешно работал он и в области жилищного строительства. Восьмиэтажные, оснащенные лифтами дома наглядно демонстрировали переход от скромных, утилитарных (хотя и вполне достойных по тем временам) первых дангауэровских построек к архитектуре крупных, представительных и более комфортабельных зданий.

Легенды Анненгофской рощи

До 1904 года к шоссе с северной стороны углом выходил один из самых загадочных и странных парков Москвы – так называемая Анненгофская роща. О ее возникновении сложена популярная легенда. Будто бы императрица Анна Иоанновна во время своего пребывания в Москве остановилась в построенном для нее в Лефортове дворце – Анненгофе (позже на его месте вырос огромный Екатерининский или Головинский дворец). Разглядывая из окна прилегающую местность, Анна пожалела, что она слишком гола и пустынна. Придворные восприняли слова в качестве руководства к действию. Собранные на работу тысячи крестьян окрестных деревень за одну ночь выкопали в Сокольниках и Измайлове сотни взрослых деревьев, перевезли их к дворцу и высадили перед фасадом в виде живописной рощи. Наутро императрица могла полюбоваться неузнаваемо и чудесно изменившимся видом из своего окна.

Легенда, как и положено, приукрашивает действительность. Роща была высажена для услаждения взора императрицы, но сделать такое за одну ночь было невозможно, сколько бы тысяч крестьян ни сгоняли на эту работу. Просто средства передвижения того времени не позволили бы в считаные часы доставить за несколько километров выкорчеванные деревья огромной тяжести. Правда, нельзя исключить и вариант подготовленного «экспромта». Деревья были заблаговременно доставлены к месту событий, и лукавые царедворцы лишь дожидались нужных слов Анны. После этого оставалось только врыть корни в предназначенные для них ямы (скорее всего, также заранее выкопанные).

Существует и другая, несколько более правдоподобная версия предания, согласно которой деревья появились не в ту же ночь, а спустя несколько дней. В любом случае роща была высажена для услаждения высочайших особ, и в 1730-х годах Москва получила обширный зеленый массив.

С легендами о возникновении рощи тесно связано и распространенное мнение о причинах ее драматического исчезновения. Буквально весь зеленый массив был уничтожен страшным ураганом, прокатившимся по восточным окраинам Москвы 16 июня 1904 года. В рассказах об этом можно было встретить замечания, что пересаженные взрослые деревья так и не смогли как следует прижиться на новом месте (это за полтора столетия!) и потому были легко вырваны ветром. Но фотографии последствий урагана наглядно показывают, что деревья не вырывались с корнем, а ломались на высоте метра-двух. Такую же картину можно было наблюдать, например, в районе Переславля-Залесского после прохождения там смерча в 2009 году.

Анненгофская роща в Лефортове после урагана 1904 г.

Анненгофскую рощу также уничтожил смерч. Ей просто страшно не повезло – огромная черная воронка прокатилась почти по продольной оси рощи с юго-востока на северо-запад. Так что ее мгновенная гибель не нуждается ни в каких дополнительных объяснениях. Интереснее другое – слабая реакция москвичей на уничтожение крупного зеленого массива. Бедная роща не пользовалась особой популярностью среди горожан.

Живописной и ухоженной она оставалась недолго. Лефортово утратило значение резиденции царей, которые стали останавливаться в Кремле или в других дворцах центра города. Уход за рощей прекратился, она одичала и благодаря своему расположению на окраине, в глухом тогда районе, оказалась удобным местом сбора всевозможных темных личностей. Потому-то исчезновение было воспринято довольно спокойно, особенно на фоне прочих бед, которые натворил ураган.

Поваленные стволы распилили на дрова, пни частично выкорчевали. Получился обширный пустырь, по форме близкий к прямоугольнику со срезанным углом, ограниченный с северо-востока современной Авиамоторной улицей, с юго-востока – железной дорогой, с юга – шоссе Энтузиастов, с юга-запада – проездом завода «Серп и Молот», с северо-запада – плацем вдоль лефортовских казарм (1-й Краснокурсантский проезд).

Многие годы пустырь оставался заброшенным – земля принадлежала не городу, а дворцовому ведомству. Лишь в 1915 году состоялась передача участка бывшей рощи в собственность Москвы. Но в разгаре была Первая мировая война, и существенных мер по включению пустыря в городскую среду городская управа принять не имела возможности.

Зато обширная свободная территория рядом с важной магистралью пригодилась после Великой Октябрьской социалистической революции, когда в СССР начала бурно развиваться наука. Вновь возникающим научным и учебным институтам, первоначально помещавшимся в случайных местах в центре города, требовались новые, выстроенные в соответствии со специальными требованиями здания. И место бывшей рощи превратилось в одну из крупнейших строительных площадок Москвы научной.

Электрогород первой пятилетки

Большинство жилых домов Дангауэровки строилось для сотрудников предприятий электротехнической и радиотехнической промышленности. Это было вполне обоснованно – ведь на восточной окраине Москвы в те годы складывался настоящий электрогородок. К северу от шоссе вдоль Красноказарменной улицы в 1927–1929 годах возник обширный комплекс сооружений Всесоюзного электротехнического института (ВЭИ), спроектированный молодыми архитекторами – В. Мовчаном, Г. Мовчаном, А. Фисенко, Н. Николаевым, Л. Мейльманом, Г. Карлсеном под руководством опытного мастера А. В. Кузнецова.

Корпус ВЭИ. Архитекторы А. Кузнецов, В. Мовчан, Г. Мовчан, А. Фисенко, Н. Николаев, Л. Мейльман, Г. Карлсен. 1927–1929 гг.

В корпусах ВЭИ функциональная и конструктивная целесообразность сочеталась с использованием художественных достижений новой архитектуры – геометрическим четким членением масс, контрастом остекления и глухих плоскостей стен, сопоставлением прямоугольных и полукруглых элементов. Сугубо функциональные по сути сооружения получили своеобразный, запоминающийся облик. К сожалению, сегодня эти замечательные образцы архитектуры советского конструктивизма со всех сторон обстроены новыми зданиями и практически не доступны для обозрения.

Среди более поздних построек ВЭИ своими размерами и торжественной внешностью выделяется высоковольтная лаборатория (Красноказарменная улица, № 12, строение 3), выстроенная в середине 50-х годов. Архитектор М. М. Меламед из Промстройпроекта[91] пошел по пути интерпретации мотивов классической архитектуры. По своему объемному решению здание напоминает Большой театр – снабжено колоннадой на главном фасаде. Однако автор сумел избежать крайностей украшательства, и при всей своей представительности лаборатория выглядит достаточно строго, как и подобает сооружениям научно-промышленного назначения. Следует отметить и правильный учет градостроительной ситуации – мощный фасад здания эффектно завершает перспективу, открывающуюся вдоль Энергетического проезда, впадающего в Красноказарменную улицу напротив высоковольтной лаборатории.

Спустя несколько лет после строительства ВЭИ, в 1929–1933 годах, напротив его комплекса выросли две поставленные в виде буквы «Т» призмы здания Всесоюзного электротехнического объединения (ВЭО). С их обильно остекленными стенами резко контрастирует почти глухой полукруглый объем лестничной клетки. Здание строилось по заказу ВСНХ для объединенной администрации формирующегося Электрогородка. Функциональный подход к проектированию обеспечил геометрическую четкость плана комплекса. Использование железобетонного каркаса открыло возможность свободной планировки этажей, создания гибкого и универсального внутреннего пространства без перегородок. Главный фасад восьмиэтажного административного корпуса имеет сплошное остекление, а поставленный перпендикулярно к нему корпус той же высотности – ленточное. Массивная, с круглыми окнами башня-переход между ними заключила в себе «агрегаты вертикальных сообщений» (лестницы, пандус и патерностеры – лифты непрерывного действия). Проектировал здание тот же авторский коллектив – архитекторы В. Мовчан, Г. Мовчан, Л. Мейльман, Р. Чуенко и другие.

Вполне логично рядом с ведущим научным электротехническим учреждением страны разместилось и высшее учебное заведение, готовившее специалистов в этой важнейшей области народного хозяйства. Московский энергетический институт был создан в 1930 году на базе электротехнического факультета Московского высшего технического училища имени Баумана и электропромышленного факультета Московского института народного хозяйства имени Г. В. Плеханова и долгое время работал в помещениях этих вузов. Бурно развивавшемуся институту нужны были обширные учебные площади и соответствующее оборудование. В 1934 году была выделена площадка для строительства главного учебного корпуса (ныне Красноказарменная улица, № 17). Проект разрабатывался архитектором М. М. Чураковым[92].

Первоначальный вариант предусматривал сооружение эффектного здания с вогнутым по дуге окружности фасадом, обставленным колоннами. Однако затем проект несколько раз пересматривался, и в конце концов остановились на простом прямоугольном корпусе с мощным выступом центрального ризалита. Строительство началось в 1938 году, и к июню 1941 года корпус был вчерне готов. Остановленные работы возобновились лишь после Победы. К этому времени автора проекта уже не было в живых (он скончался в 1939 году), и переработку проекта в соответствии с новыми техническими требованиями и веяниями архитектурной моды выполнили архитектор А. К. Ростковский и инженер И. М. Тигранов. Они же проектировали и стоявшие во дворе учебные и лабораторные корпуса[93].

Неподалеку, на нынешней улице Лапина, в 1932–1936 годах появился Московский электротехнический институт народной связи (МЭИНС) имени В. Н. Подбельского. Его здание любопытно редким для Москвы плановым решением. От вогнутого в виде дуги главного фасада лучами расходятся учебные корпуса и студенческое общежитие. Оформление фасадов предельно скромное, даже аскетичное. Первоначальный проект в 1931 году выполнили архитекторы Соломонов, Кудрявцев, Арапов из конторы «Цустройсвязь» при консультации старого специалиста Митрейтера[94]. Окончательно доводил проект К. И. Соломонов. К просчетам зодчих следует отнести неудачное размещение своего детища. Столь крупное здание с редкой, бросающейся в глаза композицией вполне могло служить доминантой обширной городской площади. Но оно оказалось на тихой и узкой улице. По-видимому, этим и объясняется малая известность интереснейшего памятника конструктивизма.

Радиогород второй пятилетки

Если с северной стороны шоссе Энтузиастов преобладали научные учреждения электротехнической специализации, то к югу создавался настоящий радиогородок.

Важнейшим его элементом стало здание Института телемеханики и связи (ныне Авиамоторная улица, № 57, строение 7). Его в 1934 году спроектировали архитекторы С. А. Козлов и А. С. Алимов, работавшие в архитектурно-проектной мастерской № 4, которую возглавлял И. А. Голосов. Свое творение они решили в классических традициях, по мере сил применив их к современности. Огромное здание строго симметрично, его центр выделен мощным ризалитом с подобием портика из шести колонн-столбов, кажущихся слишком тонкими для расположенного над ними тяжелого аттика. Впечатление некоторой неустойчивости усиливается и заполнением пространства между колоннами прозрачными витражами. В целом здание очень солидно и, несомненно, входит в число лучших построек научного назначения того времени.

Проект Института телемеханики и связи. Архитекторы С. А. Козлов и А. С. Алимов. 1934 г.

Заданный им масштаб поддерживается и соседним сооружением – административным корпусом завода радиоприборов (ныне Авиамоторная улица, № 55, корпус 1), выстроенным в те же годы по проекту тех же архитекторов. Они вновь применили тот же композиционный прием, предусмотрев в центре здания акцент в виде ризалита. Остальная часть фасада решена мерным рядом лопаток, имитирующих работу по поддержке четвертого, верхнего этажа[95].

Административный корпус скрывает за собой огромное одноэтажное сооружение, в котором можно уместить два футбольных поля. Проектировалось оно в качестве деревообделочного цеха. Естественный вопрос – почему самое большое сооружение завода радиоприборов предназначалось для столь несвойственных точному приборостроению функций – остается без ответа. Возможно, такое название цех получил в силу режимных соображений. Но так или иначе, а к концу 30-х годов творения Козлова и Алимова фактически сформировали ядро московского радиогородка, который впоследствии постоянно расширялся.

Проект административного корпуса завода радиоприборов. Архитекторы С. А. Козлов и А. С. Алимов. 1934 г.

Особенно интенсивно пошло расширение в преддверии космической эры. В 1946 году к северу от завода радиоприборов возник НИИ-885, одно из первых в СССР предприятий ракетно-космической отрасли, позже получивший название Научно-исследовательского института приборостроения (НИИП), занимавшийся разработкой сложнейших систем управления ракетной техникой.

Эскалаторы «Авиамоторной»

Отрезок шоссе Энтузиастов у пересечения с Авиамоторной улицей является одним из самых красивых фрагментов магистрали. Значительный интерес в архитектурном отношении представляют как соседние жилые кварталы, так и здания многочисленных важных научных учреждений. Но приятное впечатление, оставляемое этим участком шоссе, омрачено очередной громкой катастрофой.

Местом происшествия стала «Авиамоторная», одна из станций новой Калининской линии, введенной в эксплуатацию совсем незадолго до этого – в 1979 году. Особенностью этой спроектированной инженером Е. С. Барским и оформленной архитекторами А. Ф. Стрелковым, В. И. Клоковым, Н. И. Демчинским, ЮА. Колесниковым станции является ее очень большая для московского метро глубина и, соответственно, большая длина эскалаторов, которые изготовил ленинградский завод «Эскалатор». Кроме того, «Авиамоторная» обслуживала значительный прилегающий район, пассажиров на ней было много на протяжении почти всего дня. Эскалаторы станции работали с полной нагрузкой. Возможно, это и стало одной из причин катастрофы.

17 февраля 1982 года с огромной шестерни сорвалась цепь, к которой крепятся ступени. Не поддерживаемая более усилием двигателя, конструкция лестницы под тяжестью пассажиров двинулась по направляющим вниз. При проектировании любого подъемного механизма конструкторы предусматривают подобные ситуации, оснащая его всевозможными тормозами, которые при нарушении нормального режима работы должны сами, без участия человека остановить вышедшую из повиновения механику. Эскалаторы на «Авиамоторной» имели даже два таких тормоза. Но ни один из них не сработал.

Предоставленные сами себе ступени, сплошь занятые пассажирами, продолжали катиться вниз, набрав скорость слишком большую для того, чтобы можно было безопасно с них спрыгнуть. Уже через несколько мгновений на нижнюю гребенку эскалатора повалились первые люди, не ожидавшие такого поворота событий и не успевшие приготовиться к быстрому соскоку с движущейся лестницы. Упавшие стали помехой для следующих за ними, которые, в свою очередь, рухнули на ранее упавших. А эскалатор разгонялся все быстрее, вбрасывая и вминая в барахтавшуюся внизу кучу все новые тела. У тех, кто оказался внизу, шансов выйти из нее живым и невредимым было немного. Сами того не желая, люди давили, топтали, душили друг друга.

Те, кто стояли выше, имели время на принятие решения. Очевидной альтернативой попадания в страшную давку оказался прыжок на ограждавшую лестницу балюстраду. Но только движущиеся поручни ползут по солидным металлическим рельсам, а вся остальная часть балюстрады представляет собой тонкие листы фанеры или пластика, лежащие на редких металлических перемычках. Конечно, пластик не выдержал тяжести забравшихся на него людей и проломился в нескольких местах. Люди провалились вниз. Все же это падение было путем к спасению: под пластиком относительно неглубоко (не более двух метров) был пол наклонного тоннеля – и никаких страшных механизмов. Так что свалившиеся туда люди отделались ушибами и могли считать себя счастливцами.

Весь этот кошмар продолжался всего 110 секунд, за это время ступенька, в момент обрыва бывшая в самом верху, докатилась до нижней гребенки. Все находившиеся на эскалаторе были либо сброшены в образовавшуюся внизу давку, либо выпрыгнули на балюстраду. За полторы минуты погибли восемь человек, еще пятнадцать были доставлены в больницы с тяжелыми травмами и ранениями. Люди гибли либо в результате травм, полученных при падении, либо были задавлены навалившимися сверху телами.

Оперативных сообщений о происшедшей катастрофе не последовало. Лишь 26 февраля в некоторых газетах было опубликовано краткое известие: «17 февраля 1982 года на станции метрополитена «Авиамоторная» произошла авария эскалатора. Среди пассажиров имеются пострадавшие. Причины аварии расследуются».

Как всегда в подобных случаях, по Москве прокатилась волна слухов – один ужаснее другого. Из уст в уста передавались рассказы о растерзанных огромными шестернями, затянутых движущимися цепями людях, которые пытались выскочить с несущейся вниз лестницы, проламывали пластиковую балюстраду и падали на вращающиеся колеса машин. К счастью, это оказалось лишь плодом человеческого воображения.

Судебный процесс по делу о катастрофе на «Авиамоторной» закончился осуждением нескольких работников метрополитена. Немалая доля вины за катастрофу ложилась и на изготовителей эскалатора. После катастрофы все подъемники, установленные на Калининской линии, подверглись тщательному исследованию. Результаты оказались неутешительными. Были выявлены дефекты, причем настолько существенные, что 7 апреля 1987 года пришлось остановить на ремонт все эскалаторы на соседней с «Авиамоторной» станции «Шоссе Энтузиастов», что привело к ее временному закрытию. Уроки аварии были усвоены: балюстрады усилили, внедрили новое, безотказное устройство аварийного тормоза[96].

Катастрофа на «Авиамоторной» оставалась самым тяжелым чрезвычайным происшествием на Московском метрополитене вплоть до 14 июля 2014 года, когда произошло крушение поезда на перегоне «Парк Победы» – «Славянский бульвар», унесшее жизни более тридцати человек.

Два фона и левосторонняя Казанка

Сразу за перекрестком с Авиамоторной улицей шоссе взбирается на путепровод, переброшенный через пути Казанского направления Московской железной дороги. Это самая последняя по времени сооружения из железнодорожных линий, пересекающихся с восточным радиусом, хотя сама по себе Московско-Рязанская (позже Московско-Казанская) железная дорога была открыта в 1862 году – намного раньше Окружной.

Бывшая Московско-Казанская дорога – одна из самых удивительных магистралей московского железнодорожного узла. Ее история начиналась еще в 1859 году, когда концессию на сооружение линии от Москвы до Рязани получило общество Саратовской железной дороги. Однако частные дельцы позорнейшим образом проворовались, к 1861 году дотянув пути (вернее, один путь) лишь до Коломны. Да и тот оказался проложенным безобразно. Назначенная для приемки работ государственная комиссия выяснила, что состояние дороги не позволяет открыть ее для движения. Переделки затянулись на год, и лишь в 1862 году дорогу открыли для постоянного движения. При этом первое время она могла пропускать всего два товарно-пассажирских поезда в сутки! Частная инициатива после громкого провала Главного общества российских железных дорог снова оскандалилась.

Однако один из концессионеров, П. Г. фон Дервиз, вместе с инженером К. Ф. фон Мекком тут же организовали новое общество, на сей раз Московско-Рязанской дороги. Личность, уже успевшая провалить одно важное дело, вряд ли заслуживала доверия, но, видимо, очень весомыми оказались представленные фон Дервизом аргументы, и новоявленное общество получило концессию на продолжение дороги к Рязани. Более того, концессионеры умудрились заручиться правительственной гарантией на сумму, значительно превышавшую реальную строительную стоимость всей дороги! Вдобавок фон Дервиз сумел разместить за границей выпущенные обществом облигации, конечно поступившись интересами русской казны. В общем, убытки списывались за счет государства, а прибыли делили концессионеры, за несколько лет нажившие миллионные состояния.

Потихоньку фон Мекк принялся вытеснять из дела своего старшего компаньона. Между ними пошли раздоры, последствия которых проявились, когда пришла пора прокладывать второй путь. В пику фон Дервизу, делавшему ставку на немецких инженеров, фон Мекк договорился с английскими путейцами. Те действовали в соответствии со своими национальными стандартами. В результате линия Москва – Рязань оказалась единственной в стране стальной магистралью с левосторонним движением.

Этим особенности дороги не ограничились. Прокладка путей Московско-Рязанской (позже Московско-Казанской) дороги в пределах Москвы стала свидетельством полного пренебрежения строителей интересами города. Дорога описывает крутые зигзаги среди кварталов, превращаясь в существенную помеху нормальному развитию города. Стальными путями оказалась разрезанной надвое даже территория Покровской общины сестер милосердия – полумонашеской обители, расположенной в конце нынешней Бакунинской улицы. Но концессионеров занимали не проблемы Москвы, а выгоды от предприятия. В этом они преуспели. Ибо дорога оказалась очень доходной – второй по этому показателю после Николаевской.

Направление на юго-восток в течение долгих лет делало ее практическим монополистом на перевозку хлеба из черноземных губерний в центр страны и позволяло устанавливать высокие тарифы. От Рязани к Москве шло около 80 процентов перевозимых дорогой грузов, тогда как в обратном направлении – лишь 20 процентов. Даже после того, как новый министр финансов С. Ю. Витте прижал железнодорожных магнатов введением государственного регулирования тарифов, приносимые дорогой барыши оставались очень большими.

Грузооборот дороги был огромен, и вскоре для обработки товарных поездов на подходах к Москве появилась обширная станция – Москва-Сортировочная. Расположилась она к северу от Владимирки, а через некоторое время ее пути вылезли и на трассу шоссе. Над ними в 1912 году выстроили путепровод, названный Владимирским.

Но гигантская станция стала помехой не только для города – постоянно ведущаяся маневровая работа затруднила и транзитное движение через нее. Поэтому, когда в 1925–1926 годах прокладывались третий и четвертый пути на участке Москва – Раменское, их повели в обход Москвы-Сортировочной. Эта работа вошла в число самых первых, неотложных мероприятий по восстановлению разрушенного войнами железнодорожного транспорта.

Пятикилометровая дуга обогнула станцию с востока, пройдя между нынешней Дангауэровкой и самим заводом, бывшим Дангауэра – Кайзера. Дорогу провели в глубокой выемке, что упростило переброску через нее путепровода на трассе шоссе. В соответствии с расположением новое транспортное сооружение получило название Дангауэровского. Так благодаря несуразному становлению и развитию Московско-Казанской железной дороги шоссе Энтузиастов обзавелось сразу двумя пересечениями со стальными путями.

Конечно, старые, наспех возведенные виадуки не могли долго удовлетворять потребностям быстро растущего городского движения. Вопрос об их реконструкции был решен уже перед войной, однако до реализации дело дошло лишь в начале 50-х.

Оба путепровода были полностью перестроены: Владимирский – в 1952 году по проекту инженера И. Г. Миротина, Дангауэровский – в 1953 году по проекту инженера С. М. Воронина и архитектора Ю. И. Гольцева. В 1964 году он подвергся реконструкции (автор проекта – инженер З. В. Фрейдина).

На вновь проложенный обход Москвы-Сортировочной перенесли все пассажирское движение по дороге, а в 1942 году на ней открылась платформа Новая.

Опасная лаборатория

Отрезок шоссе, зажатый между двумя путепроводами, не слишком эффектен в архитектурном плане, зато с 30-х годов XX века играл исключительно важную роль в модернизации средневекового городского хозяйства.

А до той поры окрестности этого участка шоссе были местом небезопасным. Здесь, к северу от шоссе, размещалась артиллерийская лаборатория. В старину под этим названием понимались вовсе не помещения научного назначения, а комплексы строений, где боеприпасы для артиллерии снаряжали взрывчатыми веществами.

Москва была со всех сторон окружена предприятиями военного назначения: Симоновские пороховые склады, Ходынские склады, артиллерийские склады на мызе Раево около нынешней станции Лосиноостровская. Не менее опасное заведение попало и на Владимирку.

В 30-х годах XIX века на старых картах появился прямоугольник с надписью «Лабораторная рота». Первыми постройками на этом месте были деревянные бараки-казармы для солдат. Спустя несколько лет развитие артиллерии потребовало совершенствования подготовки боеприпасов и соответствующей перестройки комплекса. К проектированию этих сугубо утилитарных сооружений был привлечен один из самых известных и опытных московских зодчих того времени – Е. Д. Тюрин. Как правило, помещения для столь опасных производств возводились легкими, деревянными – для минимизации последствий возможных взрывов. Именно такими были и производственные бараки («кухни для варки снарядного состава») лаборатории. В целях повышения безопасности весь комплекс был окружен высоким земляным валом. Но появились и первые капитальные сооружения – пороховой погреб, офицерский дом[97]. В дальнейшем комплекс лаборатории неоднократно перестраивался, приспосабливался к новым требованиям военных. В советские годы на ее территории, где сохранялось несколько старых сооружений, разместился Центральный ремонтный завод средств связи.

Также на территории бывшей лаборатории у самого шоссе стоит крупное здание, несущее черты архитектуры первой половины 50-х годов. Его верхние этажи украшает композиция из рельефных изображений знамен, выполненная из высококачественной керамики. Сооружалось оно для НИИ «Подземстрой». Проект, разработанный архитектором А. В. Шнитке и инженером А. И. Юшиным из института «Центрогипрошахт» Министерства угольной промышленности СССР, был вынесен на обсуждение Архитектурно-строительного совета Москвы в 1954 году[98]. Ранее он уже рассматривался и был отклонен по двум причинам. Во-первых, членам совета не понравился план постройки. Вторая причина выглядела вполне прозаически, но оттого не становилась менее важной – намеченный для строительства участок не был обеспечен канализацией. При повторном обсуждении проекта эксперт Э. Гамзе доложил, что авторы учли ранее высказанные замечания, однако канализации на участке по-прежнему нет.

Лишь после прокладки подземных труб представительное здание было достроено. Сегодня оно носит № 19, а во время строительства числилось домом № 141! По этому факту можно судить о том, насколько укрупнилась прежняя мелкая застройка шоссе.

На благо москвичей

30-е годы коренным образом изменили функции участка шоссе Энтузиастов между Дангауэровским и Владимирским путепроводами. Здесь возникли предприятия, работавшие на обеспечение жителей Москвы городскими удобствами. Первым стала теплоэлектроцентраль, сегодня известная как ТЭЦ № 11. В 30-х годах она именовалась Сталинской, а позже получила имя Уфаева. В отличие от обычных тепловых электростанций ТЭЦ позволяет использовать вышедший из турбин горячий пар для отопления домов. Поэтому именно на них была сделана ставка советским руководством, когда в 20-х годах XX века началась массовая электрификация города. ТЭЦ позволяли не только осветить жилища москвичей, но и обогреть их. Для вечно мерзнувшей Москвы это имело огромное значение. Подавляющее большинство московских домов, даже капитальных и многоэтажных, отапливались обычными печами различных систем, сжигавшими миллионы кубометров дров. Почти все старые московские дворики, которыми так любят восхищаться сегодня разнообразные «москвоведы», на самом деле были застроены рядами сарайчиков, в которых жильцы хранили запасы дров на долгую московскую зиму.

Лишь лучшие, самые дорогие дома в центре города были оборудованы системами центрального отопления. Но циркулирующая в радиаторах вода нагревалась обычно тут же, в расположенных в подвалах домов котельных. Основным топливом для них служил уголь, который доставляли с ближайших железнодорожных станций. После разгрузки очередной партии все окружающие предметы покрывались слоем черной угольной пыли. А о состоянии воздушной среды города и говорить не приходится. Зимой над крышами поднимались десятки тысяч печных дымков, к которым примешивались мощные черные столбы дыма от котельных.

Изменить ситуацию к лучшему позволили теплоэлектроцентрали. Совмещая функции выработки электричества и тепла, они приносили огромную пользу городу. Сокращалось потребление угля, в огромных котлах он сжигался лучше, полнее, чем в примитивных маленьких котельных. Выбрасываемый из высоких труб дым уносился ветром вдаль. Самой главной заслугой ТЭЦ стало освобождение миллионов москвичей от постоянной и тяжелой заботы об отоплении своих жилищ.

Единственным недостатком стала необходимость размещения теплоэлектроцентралей вблизи потребителей тепла, то есть в непосредственной близости к городским кварталам. К тому времени научились передавать без существенных потерь на большие расстояния электроэнергию, но вот с горячей водой это никак не получалось. Слишком быстро остывала она при пробеге по трубам, слишком много драгоценного тепла уходило впустую.

Вот из-за этого в разных уголках Москвы – на Бережковской набережной, в начале Волгоградского проспекта, на улице Вавилова – выросли огромные корпуса, за которыми взметнулись в небо высоченные трубы.

Несмотря на свой нынешний одиннадцатый номер, Сталинская ТЭЦ была в числе первенцев теплофикации Москвы. Ее строительство началось в 1931 году, пробный пуск первого агрегата станции состоялся в июле 1935 года. С апреля 1936-го станция вышла на полную мощность, став к тому же первой электростанцией страны, полностью оснащенной оборудованием отечественного производства. Среди первых получателей ее тепла оказались жилые дома Дангауэровки.

Наряду с инженерами над проектом будущей ТЭЦ работали архитекторы. Первые попытки передачи средствами архитектуры облика крупномасштабного объемно-пространственного комплекса оказались не слишком удачными. В середине 30-х годов к проектированию был привлечен архитектор В. Турчанинов[99].

Под его руководством были намечены черты основных сооружений станции. Главный корпус представляет собой протяженный двухъярусный объем. Фасад машинного зала составляет единую стеклянную плоскость с выступающими на всю его высоту полуциркульными узкими импостами, нависающую над глухой стеной массивного стилобата. За ним расположено высокое здание котельной с горизонтальной лентой окон, составлявшей выразительную объемно-пространственную композицию.

К сожалению, здания Сталинской ТЭЦ, которые относились к лучшим образцам промышленной архитектуры 30-х годов, были испорчены позднейшими переделками, связанными с модернизацией технологических процессов. И сегодня внимание притягивает не архитектура зданий, а возвышающаяся над всей округой группа гигантских башен. Их легкие металлические каркасы обшиты деревом. Это градирни, в которых охлаждается вода. При всей своей необходимости огромные сооружения кажутся совершенно неуместными на важной городской магистрали.

Травушку-муравушку не таптывати…

Напротив ТЭЦ расположены жилые дома, выстроенные в конце 20-х – начале 30-х годов. Но внимание привлекают не эти скромные здания (хотя для историков московской архитектуры они представляют определенный интерес), а неряшливые зеленые насаждения между ними и проезжей частью шоссе. Кривые деревья, лысые газоны, грязь, стекающая с них на тротуары…

К сожалению, подобную картину можно наблюдать на большинстве московских улиц. В сравнении с крупными городами Западной Европы Москва выглядит не слишком презентабельно. Конечно, у нашей столицы есть и свои достоинства. На московские улицы не выставляются мусорные баки, как это повсеместно делается в Париже. В том же Париже прохожим постоянно приходится огибать грязных клошаров, возлежащих на подстилках в самых неожиданных местах. При движении по тротуару в Москве гораздо меньше шансов попасть ногой в отходы собачьей жизнедеятельности, чем, скажем, в Гааге. Бельгийский Брюссель превосходит Москву по количеству крыс, встречающихся на улицах. О замусоренных улицах южноитальянских городов, например Неаполя, и говорить не приходится. Но равняться на полудикий Неаполь совсем не к лицу. А относительно цивилизованным городам Москва по чистоте и привлекательности улиц проигрывает, несмотря на отдельные плюсы.

Сегодняшняя Москва – город неопрятный. Внимательный хозяйский глаз сразу же отмечает в городской среде множество беспорядков. Самый главный среди них – высочайший уровень запыленности московского воздуха. Пыль проникает в квартиры, оседает на обуви. Блестящие кузова автомобилей после каждого небольшого дождика покрываются пыльными разводами. А например, в том же Париже машины остаются чистыми даже после недели интенсивной эксплуатации.

Как ни странно, главной напастью российской столицы является то, чем принято гордиться – высокая степень озеленения. Конечно, всевозможная растительность оздоровляет городскую среду и при определенном уровне ухода ее украшает. Но, к сожалению, гораздо чаще московская зелень портит впечатление от города.

Первая беда в этой области – обилие газонов. Они в Москве везде – не только в парках и на бульварах, но и на улицах, во дворах. При этом ухоженные, поросшие ровной травкой встречаются редко. Более распространенным типом растительности являются всевозможные сорняки – лебеда, одуванчики, репей. Многие газоны и вовсе остаются лысыми – из-за постоянного вытаптывания. Ибо в свое время зодчие, разрабатывавшие планировку улиц и кварталов, разместили газоны так, что они перекрыли короткие пути местным обитателям к магазинам, остановкам общественного транспорта, подъездам жилых домов.

Исключительно нелепы узкие ленточные газоны, отделяющие тротуары от проезжих частей улиц. Рассчитывать на то, что желающий пересечь улицу горожанин будет топать лишнюю сотню метров до разрыва в газоне, могут только крайне наивные планировщики.

Иногда в узких газонах устраивают асфальтовые островки у остановок общественного транспорта. Считается, что их должно хватить для ожидающих пассажиров. Но ведь есть еще прибывающие пассажиры. Им нужно пробиться на тротуар, а если маленький асфальтовый пятачок заполнен теми, кто ожидает посадки, возникают настоящие микроходынки.

И вовсе безумными выглядят оставленные без твердого покрытия наклонные поверхности – откосы насыпей, просто крутые перепады рельефа – именно такие, как напротив ТЭЦ на шоссе Энтузиастов. Какой бы травой их ни засаживали, весеннее таяние снегов, летние и осенние ливни смывают на тротуары и мостовые тонны липкой грязи. Высохнув, она превращается в кучи пыли, которая ветром разносится по всей округе.

Разносчиками грязи являются не только улицы. Во многих дворах можно полюбоваться любопытной картиной – вся территория рассечена десятками мелких газончиков (иногда площадью в один-два квадратных метра), заботливо огражденных бордюрными камнями. Большинство из них не ухожено, напрочь вытоптано или служит местом для утреннего туалета окрестных собак. Считается, что в соответствии с существующими правилами открытых участков грунта или почвы, не занятых растительностью, в городе быть не должно. Допускается лишь временное отсутствие травянистого покрова в случаях проведения строительных работ и при ремонте коммуникаций. После завершения этих работ газон в короткие сроки подлежит восстановлению. Но это чисто формально. На самом деле общая площадь этих самых «открытых участков грунта или почвы, не занятых растительностью» исчисляется десятками гектаров. Вот только убрать эти паршивые разносчики грязи ни у кого не поднимается рука – как же, ведь «зеленые насаждения»!

Дополнительным источником пыли, разносимой с газонов, в последние годы стала обильная подсыпка торфа. Считается, что подобными мерами можно укрепить чахлую растительность. На самом же деле всего за несколько солнечных дней слой торфа высыхает, превращаясь в мельчайшую пыль, и все это так называемое удобрение перекочевывает в московскую атмосферу. Домохозяйкам, постоянно чистящим квартиры с помощью пылесосов, пора перестать удивляться: откуда нанесло столько пыли? Ответ прост – на ее закупку ежегодно тратятся десятки миллионов из городской казны.

Нынешнее московское руководство пробует бороться с пылью частой поливкой. По московским улицам непрерывно ползают, блокируя движение, колонны мощных поливочных машин. Пустая затея! Упругие струи воды переносят грязь с места на место, и лишь небольшая ее часть попадает в люки ливневой канализации. Тем не менее летом Москву в хорошую погоду и в дождь поливают около тысячи специальных автомобилей, бесполезно растрачивая дефицитную воду, сжигая тонны горючего и загрязняя городской воздух.

Бороться с пылью путем поливки – то же самое, что ликвидировать симптомы болезни, а не лечить саму болезнь. Исцеление московской атмосферы от пыли станет возможным только путем полной перестройки зеленого хозяйства города, прежде всего строжайшей ревизии и сокращения занятых газонами площадей.

Правда, разнос грязи можно значительно сократить более щадящими мерами – разбивать газоны так, чтобы они оказывались ниже прилегающих тротуаров. Заодно решалась бы и проблема передвижения людей в часы после проливных дождей. Кому не знакома картина: зажатая между высокими газонами пешеходная дорожка залита громадной лужей, а прохожие балансируют, пробираясь по бордюрным камням или вытаптывая в грязь те же самые газоны.

То, что тротуары делаются выше проезжей части, вполне обоснованно. Выступающий бордюрный камень отбрасывает колеса автомобилей. Но вот почему пешеходные дорожки прокладываются ниже уровня окружающих их газонов? Очевидно, это секрет изобретателя. Опыт многих десятилетий учит, что опускать пешеходную дорожку ниже уровня окружающих газонов можно только в двух случаях – при наличии надежных водостоков или при ее значительном уклоне, гарантирующем сток воды при любых проседаниях покрытия дорожки. Но почему-то наши зодчие, отвечающие за благоустройство территорий, по-прежнему зажимают дорожки бордюрными камнями газонов. А на опущенных ниже дорожек газонах во избежание превращения их в небольшие болота необходимо устраивать дренажные системы.

Радикальным же средством для снижения запыленности московского воздуха является беспощадная ликвидация наиболее глупых газонов (а их в городе большинство) и капитальное переустройство оставшихся. Такой подход даст и весомый синергетический эффект – освободится место для автомобильных стоянок. Но, очевидно, именно это следствие не нравится городскому руководству. Дело в том, что на дефиците машино-мест уже давно спекулирует городское руководство, вводя все новые платные автостоянки и выкачивая из карманов граждан миллионы рублей. Чем тяжелее положение с парковочными местами, тем больше денег можно содрать с горожан за платные стоянки. Так что шансов на замену вытоптанных, грязных, безобразных газонов чистыми асфальтовыми поверхностями совсем немного.

Конечно, газоны городу нужны. Но только обширные, отделенные от тротуаров и мостовых надежными стенками и вдобавок не перекрывающие основных направлений движения людей.

И вообще, город – это не большая деревня, открытый грунт ему противопоказан. На городских улицах должны безраздельно господствовать камень и асфальт. Зелень, конечно, нужна, но исключительно в виде обширных массивов – парков, садов, просторных озелененных дворов.

Это давно поняли в западноевропейских городах, этой же линии начали было придерживаться в Москве в 30-х годах XX столетия. Говоря о ликвидации мелких палисадников на Садовом кольце, тогдашний руководитель московских большевиков Л. М. Каганович указывал, что мелкие по площади и чахлые по развитию насаждения будут заменяться обширными озелененными пространствами. К сожалению, в дальнейшем эта здравая мысль была полностью забыта теми, кто планировал работы по благоустройству нашего города.

С проблемами озеленения связана и еще одна московская напасть, способствующая интенсивному запылению города, – так называемые экологические стоянки или, проще говоря, площадки, покрытые решеткой из бетонных плиток. Цель столь экзотического решения вроде бы благая. Дескать, сквозь отверстия решетки прорастет травка, которая и воздух освежит, и взоры горожан усладит. Однако умственного уровня внедрявших это новшество лиц не хватило для понимания простой истины – трава растет только летом, а помимо него в Москве бывают осень и весна. В эти сезоны не покрытая травой земля из дырок свободно вымывается частыми ливнями и в виде грязи растекается по окрестным мостовым, чтобы превратиться в ту самую неизбывную московскую пыль. Да и летом-то постоянно занимающие стоянку машины затемняют пространство под ними и не дают траве прорастать. Тысячи квадратных метров «экологических» стоянок в самом деле здорово портят московскую экологию. Зато на их устройстве хорошо зарабатывают соответствующие фирмы и отдельно взятые лица.

Немаловажным фактором, способствующим постоянному загрязнению города, давным-давно стала скверная вертикальная планировка мостовых. Продольные и поперечные профили большинства московских улиц, особенно на окраинах, далеки от оптимальных. На проезжей части образуются локальные понижения, в которые сносится вся окрестная пыль как после дождей, так и после проезда поливочных машин. И сколько ни удаляй ее лопатами или метлами, грязь в этих ямах будет накапливаться постоянно. Положение усугубляется и странным, недоступным пониманию размещением решеток ливневой канализации. Очень часто они оказываются далеко не в самых низких местах мостовых, в результате чего в них попадает лишь малая часть дождевых стоков и переносимой ими грязи.

Стыдно, но факт: даже в пределах старой Москвы, то есть внутри кольца Окружной железной дороги, сохранились улицы без ливневой канализации. Они легко опознаются по внешнему виду – вдоль их проезжей части тянутся не покрытые асфальтом обочины или, того хуже, сточные канавы. Обочины, естественно, служат местом стоянки автомобилей и в сырость превращаются в настоящие грязевые ванны для пешеходов и автомобилей.

Некому березу заломати…

Наряду с ужасными газонами Москву обезображивает и ее древесная растительность. В последние годы защита московских деревьев возведена в ранг гражданской доблести. Попытка спилить любое, даже самое безобразное дерево наталкивается на ожесточенное сопротивление местных бабушек. Проявленный ими «героизм» усердно пропагандируется средствами массовой информации. Помимо местных жителей охраной флоры занимаются специальные организации, на заборах строек вывешиваются плакаты с информацией о том, сколько деревьев будет ликвидировано и сколько вновь посажено.

Но вот стоит ли эта странная игра свеч? Большую часть растущих во дворах деревьев составляют растения мусорных пород, отнюдь не украшающих город. Среди этих сорняков первое место занимает клен ясенелистый. Это удивительное дерево почти никогда не растет вертикально, а тянется вверх под острыми углами к земной поверхности. Иногда направление роста меняется, и клены приобретают безобразные извилистые формы. Их стволы нависают над тротуарами, проходят сквозь металлические изгороди, наваливаются на стены домов и сооружений. Массивы кривых ясенелистых кленов в московских дворах в сочетании с пыльными газонами создают ощущение запущенности и неопрятности.

Зато, как и положено сорным породам, клен ясенелистый отличается исключительной плодовитостью и жизнестойкостью. Семена одного-единственного клена разносятся ветром по округе, и скоро все ближайшие дворы оказываются покрытыми безобразным кривым древостоем.

Не слишком улучшают впечатление и более приличные породы. Они растут во дворах без всякого порядка, а там, куда бог послал, часто в самых неподходящих местах, например, в паре метров от стен жилых домов. Летом кроны перекрывают доступ солнечным лучам в окна нижних этажей, ухудшая санитарно-гигиеническое состояние квартир и отрицательно влияя на здоровье их обитателей. Осенью осыпающаяся листва размокает на тротуарах и мостовых, превращаясь в липкую, скользкую кашу. Зимой голые ветки под порывами ветра стучат по стеклам, балконным ограждениям. А стоит подуть ветру покрепче, как средства массовой информации радостно преподносят москвичам новости о числе упавших деревьев. В памятный ураган 1998 года они насчитывались тысячами. Сотни вломились в окна московских квартир, десятки порвали провода контактной сети трамвая и троллейбуса, погнули, повредили опоры. В несколько меньшем размере история повторилась в июле 2016-го. Вновь разбитые окна, сорванные провода и десятки расплющенных и поврежденных упавшими деревьями автомобилей.

Но вместо того, чтобы защищать людей и дома от опасных деревьев, московские власти, напротив, охраняют их от людей! Самым распространенным средством для этого служат низенькие металлические загородочки, окружающие закутки с растущими посередине ясенелистыми кленами и полугнилыми тополями. Толку от подобных ограждений, естественно, мало. Тому, кто спешит, ничего не стоит просто перешагнуть через изгородь и продолжить движение по привычному пути. Вдобавок оградки сносятся автомобилями, уборочной техникой, мусоровозами, которым они мешают поворачивать в узких дворовых проездах. А подчеркнутое безобразие заборчиков вносит свою немалую лепту в ухудшение облика нашего города. Кстати, всевозможные заборы, загородки, надолбы, шлагбаумы и прочие помехи движению также давно стали настоящим бедствием для Москвы. Ими перегораживают улицы – чтобы не ездили машины, дворы – чтобы машины не въезжали, тротуары – чтобы машины не вставали. Но на самом деле все эти столбики, бетонные чушки и заборчики отравляют жизнь всем москвичам. На некоторых улицах огражденный столбиками проход по тротуару настолько узок, что там с трудом расходятся двое прохожих, не говоря уже о мамах с детскими колясками.

Вывод ясен: чтобы сделаться опрятным и безопасным городом, наряду с упорядочиванием газонного хозяйства Москва нуждается и в коренном обновлении своей древесной растительности. В городе могут произрастать лишь красивые, долговечные, ухоженные деревья. Место для каждого должно определяться заранее, с учетом всех факторов, в первую очередь удобства обитателей расположенных рядом домов. Самосеяные, сорные породы следует удалять на стадии молодого подроста. Зелень должна образовывать во дворах, в скверах и парках крупные массивы.

Отношение к растительности должно быть таким же, как и к животным. На улицах, рядом с домами имеют право на существование деревья, не портящие облика, не угрожающие безопасности, не отравляющие людям жизнь. Весь остальной древостой должен концентрироваться в садах и парках, подобно тому, как дикие звери собираются в зоопарках.

Недолговечный «Нефтегаз»

Неподалеку от ТЭЦ всего полвека располагалось еще одно предприятие, имевшее колоссальное значение для городского хозяйства Москвы – нефтегазовый завод. Во все века москвичам тепло требовалось не только для обогрева. Нужно было готовить пищу – варить, жарить, кипятить. Долгое время для этого служили все те же печи, бывшие поистине важнейшей деталью любого московского жилья, главным фактором жизнеобеспечения.

В середине XIX столетия на смену печам пришли новые, более удобные приспособления, работавшие на керосине или, что было гораздо удобнее, на газе. В 1866 году близ нынешнего Курского вокзала открылся первый в Москве газовый завод. Сырьем для получения газа служил уголь, который сначала доставлялся из Англии! Перевозки по морю, а затем по железной дороге резко повышали его стоимость, поэтому кубическая сажень газа в Москве обходилась вдвое дороже, чем, скажем, в Амстердаме. Для хранения готового продукта использовались так называемые мокрые газгольдеры. В них газ собирался под огромные плававшие в воде колпаки. Цилиндрические объемы газгольдеров сохранились до наших дней. После недавней реконструкции в них разместились конторы и прочие более или менее ненужные заведения.

Но мощности завода были ограничены, вырабатываемый газ не отличался высокой теплотворной способностью, и потому к 1917 году в городе насчитывалось всего около трех тысяч абонентов газовой сети. Большинство москвичей продолжало готовить еду на керосинках или даже дедовских печах.

Срочные меры по исправлению ситуации предприняла советская власть. В конце 20-х годов началось строительство завода «Нефтегаз». Выбор места для него (ныне шоссе Энтузиастов, № 40) с точки зрения нашего современника признать особо удачным нельзя. Но тогда это была окраина города, и по сравнению со старым заводом, который в свое время посадили в паре сотен метров от Садового кольца, размещение нового предприятия служило почти образцом соблюдения экологических норм. На площадке размером в 36 гектаров требовалось возвести 44 корпуса разных размеров и конфигураций, в которых и осуществлялось получение газа из доставляемого по железной дороге мазута.

Завод был признан одним из важнейших объектов, и его строительство велось ударными темпами. Этому способствовала четкая организация управления. На стройке был единственный хозяин – трест «Нефтегазстрой», координировавший работы одиннадцати подрядчиков, в числе которых были столь мощные организации, как «Теплострой», Всесоюзное электротехническое объединение и другие. Основные сооружения комплекса возвел трест «Теплобетон», использовавший различные, самые передовые по тем временам строительные материалы и технологии – сборные железобетонные конструкции, монолитные бетонные стены, теплобетонные блоки. В декабре 1929 года приступили к освоению площадки, а в середине 1930-го началась сдача в эксплуатацию первых построек. Спешно достраивались печи, котельная, смолоперегонная станция, мастерские и другие объекты[100].

В начале 1931 года завод вошел в строй. Получаемый на нем высококалорийный газ частично напрямую отправлялся потребителям, частью смешивался с водяным газом, вырабатываемым старым заводом, повышая его качество. Пуск «Нефтегаза» позволил сразу увеличить число потребителей газа в три, а затем и в десять раз!

Значение завода для городского хозяйства Москвы было огромным, но это продолжалось недолго. Основой полной газификации города стал природный газ. Уже в ходе Великой Отечественной войны началось строительство газопровода Саратов – Москва, и с 1946 года газовые плиты начали в массовом порядке устанавливать на всех московских кухнях, даже в самых жалких бараках, где не было ни водопровода, ни канализации!

В русле нефтегазовых традиций

Через несколько лет потребность в искусственном газе полностью отпала, и завод был перепрофилирован. В 1968 году на его базе был создан Московский опытно-промышленный завод Всесоюзного научно-исследовательского института по переработке нефти (МОПЗ ВНИИ НП). Нефтяные и газовые традиции окрестностей бывшего «Нефтегаза» сохранились.

На соседнем участке (№ 42) было решено построить здание для научно-исследовательского института Министерства нефтяной промышленности. Его проектированием с 1949 года занялась проектная мастерская Миннефтепрома, которую возглавлял А. А. Веснин. Разрабатывал проект архитектор Н. П. Шабаров, к тому времени получивший известность своими постройками в новом городе Черниковске близ Уфы. Но в Москве дела у него не заладились. Несколько вариантов проектируемого здания отклонил Архитектурно-строительный совет Москвы[101]. Лишь в 1952 году проект, выполненный Н. П. Шабаровым и А. А. Калкиным, удостоился утверждения.

Выстроенное к середине 50-х годов здание имеет типичную для архитектуры того времени представительность, но шедевром не является. Пятиэтажные крылья выглядят непропорционально слабыми рядом с могучей восьмиэтажной центральной частью. В другом, более скромном здании по соседству (№ 36) разместился Всесоюзный научно-исследовательский геологический нефтяной институт.

Если сохранение нефтяных корней обогатило шоссе двумя вполне достойными сооружениями, то связь этого участка магистрали с газом имела самое печальное продолжение. Надо же было случиться, что именно рядом с предприятием, долгое время снабжавшим москвичей бытовым газом, он показал, на что способен при неосторожном обращении.

20 января 1987 года взорвался газовый коллектор напротив дома № 40 по шоссе Энтузиастов. Очевидно, эта часть подземного сооружения в результате какой-то не замеченной вовремя утечки в трубопроводе успела заполниться газом до момента взрыва. Сильный взрыв поднял вверх бетонные перекрытия коллектора. Одну из тяжелых плит отшвырнуло прямо на крышу стоявшего рядом автобуса, смяв его кузов в лепешку.

На тротуаре в этом месте стояло несколько легковых машин. Мощный удар поднял их в воздух, перевернул и швырнул к стене дома № 40. Еще с десяток машин, более или менее покореженных, расположились вокруг. Одну из них взрыв аккуратно уложил на огромные, метровой толщины, трубы теплотрассы, проходившей здесь по поверхности земли. Другая наполовину съехала в образовавшуюся воронку, третья в неустойчивом равновесии повисла на крыше своей соседки.

Сам коллектор превратился в длинную и широкую траншею, сплошь заваленную осколками бетонных плит, асфальтовым крошевом, разбитыми автомобилями. К счастью, подземный переход пострадал относительно мало. Толстая бетонная стена, ограждавшая пандус, погасила взрывную волну. Однако ударом стену выдавило внутрь, и она застыла в наклонном состоянии. С расположенных рядом столбов вмиг сорвало все провода, в том числе контактную сеть троллейбуса. К удивлению, уцелели стекла в окнах дома № 40, находившегося всего в десятке метров от взрыва. Видимо, взрыв был не очень сильным, кроме того, значительную часть его энергии поглотили массивные плиты перекрытия коллектора и стоявшие на них автомобили. Этим же можно объяснить и то, что при значительной площади, охваченной взрывом, погибли всего три человека. Около десятка раненых были направлены в больницы.

Московские газеты откликнулись на катастрофу, как и было принято в то время, предельно короткой информацией. Сообщалось, что в результате утечки газа из трубопровода под проезжей частью шоссе Энтузиастов произошел взрыв, в результате которого погибли три человека и еще несколько госпитализированы. К моменту публикации сообщения (21 января) на месте аварии продолжались восстановительные работы, подземный переход не работал, троллейбусное движение так и не было налажено.

Последствия взрыва газового коллектора в 1987 г.

Взрыв на шоссе Энтузиастов оставался крупнейшей аварией на московских газопроводах вплоть до 10 мая 2009 года, когда взорвался и загорелся магистральный газопровод на Большой Очаковской улице.

Проспект Буденного

На проспекте Буденного, недалеко от его пересечения с шоссе Энтузиастов, расположены два примечательных здания, которые с полным основанием могут быть отнесены к числу памятников архитектуры советской эпохи.

Дом под № 32 на вид представляет собой нечто среднее между заводским цехом и складским помещением – вытянутый вдоль улицы ангар с большими окнами в два яруса. Унылость общего впечатления не скрашивает и какой-то полукруглый выступ, в котором устроен вход.

А между тем сооружение является одним из первых рабочих клубов. Заказчиком выступал Дорожный комитет профессионального союза железнодорожников Московско-Казанской железной дороги, а предназначался клуб для работников станции Москва-Сортировочная. Проектирование началось в 1927 году. Именно этим и объясняется предельно аскетический облик здания: ведь 20-е годы – время бурного расцвета конструктивизма, функционализма и прочих «измов». Сторонники этих крикливых архитектурных течений (расходившихся в исходных посылках, но вовсе неразличимых по результатам проектирования) считали, что правильно сконструированное и функционально удобное сооружение не нуждается ни в каких украшениях – оно красиво своей конструктивной и функциональной красотой. Какое-то рациональное зерно в этом, конечно, было, и конструктивисты создали в Москве немало отличных зданий. Но вот клуб на Соколиной горе в их число явно не попал. Бедняге не повезло – из-за сложностей с финансированием, а также сменой архитектурной моды строительство затянулось на целых одиннадцать лет, и открылся он лишь в 1938 году![102]

Изюминку в истории клуба составляет то, что его проект разработал зодчий Г. П. Гольц, вошедший в историю советской архитектуры как тонкий знаток классики и непримиримый противник всяких конструктивизмов![103] Состряпав проектные чертежи «ангара», он пошел на сделку со своими творческими принципами. Недаром в биографических очерках о Гольце сей факт биографии мастера застенчиво обходится. Самым обидным для зодчего наверняка оказалось то, что клуб достраивался, когда конструктивизм был уже осужден, и милые сердцу Гольца принципы классики восторжествовали по всему фронту! И в это прекрасное для него время он вынужден был завершать работу над своим немилым детищем! Справедливости ради нужно отметить, что интерьеры отделывались уже в духе «освоения классического наследия».

Пожалуй, наибольшую историческую ценность на всем проспекте имеет дом под № 43, хотя с первого взгляда этого никак не скажешь. Обычная четырехэтажная коробочка. Но это – первый во всей Москве жилой дом каркасно-панельной конструкции!

Уже давным-давно строители заметили, что в высоких домах стены, чтобы они могли выдерживать тяжесть верхних этажей, приходилось делать более толстыми, чем это требовали соображения теплоизоляции. Практичные американцы еще с конца XIX века переложили всю нагрузку на легкие, но прочные конструкции стального каркаса, который обвешивали тонкими навесными панелями. Москва шла к этому решению гораздо дольше. Во-первых, московский климат намного суровее, и панели требовались потолще. А главное – маломощная строительная база старой Москвы была не готова к прогрессивным решениям. Дело сдвинулось лишь после войны, и именно на проспекте Буденного. В 1947 году здесь возникла непривычная для москвичей стройплощадка – без традиционных каменщиков. Вместо них слесари и сварщики за пару-тройку недель собрали клетку стальных опор и балок, на которые с помощью крана прицепили несколько сотен бетонных плит.

В целом опыт оказался успешным, и, хотя стальной каркас в массовом строительстве распространения не получил (его заменил более дешевый и надежный железобетонный), дом № 43 стал родоначальником целого ряда отличных полносборных жилых домов. Новые технологии на московской земле внедряли инженеры Г. Кузнецов, Б. Смирнов, Н. Морозов и другие, а в Московском городском комитете КПСС стройку курировал инженер-строитель В. Ф. Промыслов, которому суждено было стать (в 1963 году) главой города в должности председателя исполкома Моссовета и занимать этот пост на протяжении почти четверти века. Думается, домик заслужил хотя бы маленькую мемориальную доску!

Монтаж каркасно-панельного дома на проспекте Буденного. 1947 г.

На проспекте Буденного есть несколько школ, причем две даже выходят непосредственно на сам проспект. В 1935 году, ставшем годом развертывания массового строительства школьных зданий, все газеты и журналы обошла фотография школы по Мейеровскому проезду (ныне проспект Буденного, № 15а), выстроенной по эффектному проекту профессора Д. Ф. Фридмана.

Каркасно-панельный дом после завершения монтажных работ. 1947 г.

Одновременно вошла в строй гораздо более скучная на вид (вытянутый в длину плоский фасад) школа работы архитектора В. А. Ершова (дом № 35), ныне занятая профтехучилищем. Лишь немногим младше стоящая на 5-й улице Соколиной Горы под № 14 школа, выстроенная по проекту М. П. Парусникова. Классические образцы послевоенного школьного строительства представлены двумя наиболее популярными в те годы проектами Л. А. Степановой. Четырехэтажное здание (соавторы А. К. Ростковский и И. А. Чекалин) 1951 года прячется во дворе дома № 29, а на 5-й улице Соколиной Горы под № 5 можно полюбоваться более зрелой степановской работой (в соавторстве с С. Д. Юсиным) – уже пятиэтажной школой 1952 года.

Электродный завод

Сразу за пересечением с Окружной железной дорогой в 30-х годах возникло важнейшее промышленное предприятие – Московский электродный завод, первенец этой отрасли в Советском Союзе.

У советских инженеров опыт создания подобных предприятий отсутствовал. Пришлось прибегнуть к иностранной помощи. В проектировании завода участвовали немецкие специалисты, а развернувшееся в 1930 году строительство вела немецкая фирма «Алтенбау АГ». Проект основных заводских зданий разработал Л. Рейдхаммер[104]. Выходящий на шоссе корпус представлял собой протяженное промышленное здание в три этажа с динамичной композицией уличного фасада, подчеркнутой закругленной четырехэтажной угловой частью. Ленточные окна цилиндрической части контрастируют с вертикальными проемами лестничных клеток. Оформление дополняют скромные горизонтальные тяги и небольшой аттик.

Завод вошел в строй 1933 году. На нем был освоен выпуск электродов для электрических сталеплавильных печей, анодов и подовых блоков для алюминиевых электролизеров. Немалую роль сыграло предприятие и в реализации советской атомной программы. Московский электродный завод изготовил графитовые стержни для первых отечественных атомных реакторов.

В начале 80-х годов завод реконструировали. Вдоль шоссе появился новый корпус, фасады старых зданий были осовременены. На сей раз зарубежная помощь не потребовалась. Проект выполнили архитекторы Н. А. Швец, В. П. Жуков, В. П. Лужецкая, инженеры И. П. Богман, А. А. Ливецкий, В. М. Бабикова[105].

Неподалеку от завода, около пересечения с улицей Плеханова, мог возникнуть привлекательный архитектурный ансамбль. В 1954 году архитектор А. Апостолова в соавторстве с Е. Башкировой и Н. Брольницкой запроектировали во владении 146–156 (ныне № 50) солидный жилой дом на 300 квартир, в которые собирались въехать работники предприятий Министерства нефтяной промышленности и Министерства химической промышленности. Дом должен был состоять из трех частей – центральной, выходящей на шоссе, и двух крыльев. В качестве правого предполагалось использовать выстроенный еще до войны шестиэтажный дом № 1/48 по улице Плеханова, переоформив при этом его фасады так, чтобы он гармонировал с новыми постройками[106].

К несчастью для авторов проекта, он был выполнен в самое неподходящее время. Перестройка в советской архитектуре и поворот к индустриальным методам строительства заставил зодчих резко сократить свои запросы. Проект подвергся неоднократным переработкам. От великолепия первоначального решения центрального корпуса только и осталось, что «нарисованные» на стенах арки, объединяющие окна трех нижних площадок лестничных клеток, да довольно нелепо торчащие над карнизом полукруглые фронтончики с маленькими круглыми окошками. Была сочтена излишней и перестройка старого шестиэтажного дома, сохранившего благодаря этому свой типичный постконструктивистский облик. Правда, восьмиэтажное левое крыло (шоссе Энтузиастов, № 52) все же выстроили так, что оно повторяло плановые очертания правого. Тем самым какое-то подобие ансамбля возникло. Но его симметрия читается только на плане. Что же касается вида, открывающегося с шоссе, то бросающиеся в глаза отличия в высоте и оформлении боковых крыльев не дают возможности воспринимать все три строения как единый ансамбль.

Образцовый «Прожекторстрой»

Один из важнейших и интереснейших объектов на шоссе – завод «Прожектор», расположенный на участке под № 56. Московский прожекторный завод имени Л. М. Кагановича был основан в июне 1932 года. В то время прожекторостроение являлось одной из наиболее молодых отраслей в отечественной промышленности. Первый советский прожектор был выпущен только в 1928 году на Электрокомбинате (позже Московский электроламповый завод) в Москве. Потребность в такой аппаратуре как в мирном строительстве, так и в оборонной сфере была столь велика, что спустя четыре года прожекторный цех Электрокомбината решили развернуть в полноценный завод. Он предназначался для выпуска широкого спектра мощных осветительных приборов как для гражданских, так и для военных целей. Площадку для нового предприятия выбрали на обширном пустыре близ Владимирского поселка напротив Измайловского леса. Этот участок лежал за границами города. Казалось, что такое размещение не создаст новых неудобств обитателям восточных районов, и без того перегруженных всевозможными фабриками и заводами. Однако Москва росла столь быстрыми темпами, что уже через несколько лет новый «Прожектор» фактически (но пока еще не формально) оказался в черте города. Вследствие этого выбор места для завода стал оцениваться как недостаточно продуманный.

Зато само строительство завода явилось одной из наиболее культурных и успешных строек того времени и послужило примером четкой организации работ. Была создана специальная организация «Прожекторстрой», наделенная широкими полномочиями. Новым стал и комплексный подход к проблеме – одновременно с производственными цехами возводились жилые дома, культурно-бытовые объекты для рабочих будущего предприятия. Проектированием занималась большая группа архитекторов и инженеров-строителей, в которую входили В. Я. Мовчан, В. А. Канчели, Н. С. Полюдов, Н. В. Чернявский, А. В. Юзепчук, М. В. Глейзер. Руководил работами главный инженер И. С. Фридлянд.

Строительство завода «Прожектор». 1935 г.

Прежде всего позаботились о самих строителях. Вместо обычных для тех лет бараков близ строительной площадки за несколько месяцев выросли 14 аккуратных двухэтажных домиков. Собирали их из деталей промышленного изготовления, на месте выполняли только чистовую отделку. В каждом доме было по десять просторных и светлых комнат с оштукатуренными стенами. Тут же стояли отдельные здания столовой, амбулатории, бани, детских яслей. Разбитая рядом спортивная площадка зимой превращалась в каток[107].

Завод располагался у границы Москвы и являлся элементом будущего парадного въезда в столицу. Поэтому к его композиции как со стороны вертикальной и горизонтальной планировок, так и объединения сооружений в архитектурный ансамбль предъявлялись самые высокие требования. Вдоль шоссе вытянулся административный корпус – четырехэтажное здание протяженностью 164 метра. Его главный фасад имеет необычный, запоминающийся облик – благодаря разнообразию оконных проемов. Окна первого этажа – небольшие, лишь немного приподнятые над землей. Вдоль всего второго этажа тянется длинная лента крупных горизонтальных окон. Необычно выглядит третий этаж – ряд редких и маленьких окошек прерывается огромными, заключенными в квадратные кессоны проемами. Наиболее эффектно смотрелся верх здания, представлявший собой галерею, оформленную колоннадой. Внутреннюю стену галереи покрывали орнаменты, выполненные в технике сграффито. К сожалению, впоследствии галерею заложили, заполнив пространство между колоннами грубоватой стенкой. Тем не менее и сегодня административный корпус «Прожектора» радует глаз. Этому способствует и тщательная отделка фасада. Первый этаж покрыт серо-розовым карельским гранитом, для верхних этажей использована прочная терразитовая штукатурка. К сожалению, так и не была выстроена предусмотренная проектом сорокаметровая башня. Ее вертикаль должна была создавать эффектный контраст протяженному административному корпусу.

Лицевое здание скрывает за собой главный производственный корпус – обширное, почти квадратное в плане одноэтажное сооружение. Сетка колонн с шагом десять на шесть с половиной метров поддерживала крышу с несколькими рядами световых фонарей типа «Монитор». Территория завода была покрыта сетью асфальтированных дорог и оформлена зеленью и цветами.

Монтаж конструкций фонарей цехов завода «Прожектор»

В 1935 году завод «Прожектор» дал первую продукцию, но строительство продолжалось. Строились жилые дома для трудящихся завода, положившие начало Владимирскому поселку, фабрика-кухня с рестораном, детский сад, клуб с залом на тысячу человек и ряд других сооружений.

Среди корпусов комплекса выделялась фабрика-кухня, одно из многих аналогичных сооружений, возникавших в то время как в Москве, так и в других городах Союза. В основу здания был положен типовой проект комбината питания на 15 тысяч блюд, разработанный Гипропитом. Однако он подвергся существенной переработке архитекторами «Прожекторстроя» В. Я. Мовчаном и Н. С. Полюдовым. Оставив без изменений производственную часть, вполне удовлетворительно решавшую технологические проблемы приготовления пищи, зодчие обратили внимание на общественные помещения – вестибюль, лестницу, обеденные залы. Сравнительно скромными средствами им удалось облагородить сугубо утилитарные и довольно скучные помещения, создать в них условия для полноценного отдыха трудящихся. Некоторые изменения были внесены и во внешний облик здания, однако он сохранил типично конструктивистскую сухость.

Неудачным стал выбор основного материала для фабрики-кухни. Серый силикатный кирпич плохо противостоит сырости, неизбежной при массовом приготовлении пищи. Это стало одной из причин быстрого ветшания очень интересного здания. К началу 70-х годов в связи с развитием массового промышленного производства полуфабрикатов и быстрым расширением сети общественного питания, фабрики-кухни утратили свое былое значение и начали постепенно закрываться. Их здания передавались другим предприятиям и организациям. Но фабрике-кухне «Прожектора» не повезло. Она не нашла нового хозяина, была выведена из эксплуатации и постепенно разрушалась.

Рядом с заводом построили и пожарное депо, призванное защищать от огня как само предприятие, так и окружающие его жилые кварталы. В отличие от прочих сооружений депо, сооруженное по не слишком удачному проекту Госпроектстроя, выглядело как непонятное и непривлекательное нагромождение объемов.

К территории завода вплотную примыкал его жилой городок. По плану он рассчитывался на 5 тысяч жителей и включал все необходимые культурно-бытовые учреждения – детские сады, ясли, магазины, аптеку, почтовое отделение, спортивные площадки. Сначала к 1936 году были выстроены и заселены два пятиэтажных корпуса. Первый из них, Г-образный в плане, стоял недалеко от перекрестка шоссе и 1-й Владимирской улицы (на месте нынешнего дома № 60), второй, поставленный параллельно шоссе, слегка отступал в глубину двора.

Дома являлись яркими образцами московской архитектуры середины 30-х годов, когда архитекторы начали постепенно отходить от жесткости и суровости конструктивизма. Но проектировать дома начали в 1933 году, когда это стилевое направление было преобладающим, и потому они несли многие типично конструктивистские черты – горизонтальные ленточные окна квартир, «иллюминаторы» лестничных клеток, плоские крыши, подчеркнуто асимметричное расположение одинокого полукруглого эркера.

Жилой поселок завода «Прожектор». Корпус № 2. Фрагмент фасада

И вдруг в тесном соседстве со всем этим появились такие «вольности», как рустовка стен, порталы парадных подъездов, фигурные балюстрады лоджий и балконов, карнизы небольшого выступа. Вроде бы мелочи, пустяки, но их оказалось достаточно, чтобы строгие коробки преобразились в приветливые и уютные, типично жилые дома. Приятному впечатлению способствовала и удачная отделка фасадов розовой и светло-желтой терразитовой штукатуркой.

К сожалению, внутри дело обстояло несколько хуже. Дома предоставляли своим жильцам полный набор городских удобств, но на первых этажах архитекторы выкроили небольшой входной вестибюль за счет примыкавших к нему квартир, которые в результате этой операции остались без ванных комнат! Кстати, заселение домов было довольно свободным – из 158 двух – и трехкомнатных квартир в 90 въезжало по две семьи, а остальные с самого начала были отдельными. Кухни имели площадь всего пять с половиной квадратных метров, планировку комнат портили выступавшие из стен несущие столбы, мешавшие расстановке мебели. Да и сами конструкции оказались не очень надежными. Внешние стены были выполнены слишком тонкими, а вместо внутренних несущих стен архитекторы понаставили узкие кирпичные столбы, связанные металлическими балками. Такой прием часто использовался для строительства дореволюционных доходных домов не слишком высокой категории. Ни к чему хорошему это не приводило – нагрузка на столбы оказывалась слишком большой, и они быстро теряли несущую способность. Иногда подобные сооружения разваливались уже в ходе строительства. Вдобавок перекрытия, как и в большинстве московских домов того времени, выполнили из дерева. Поэтому уже в середине 70-х годов полы в квартирах стали опасно прогибаться. Было принято решение о сносе двух корпусов.

Жилой поселок завода «Прожектор». Корпус № 1

Жилой поселок завода «Прожектор». Корпуса № 2 и № 1

Дома представляли собой отличные образцы архитектуры раннего постконструктивизма, и об их утрате можно только пожалеть. Наверное, стоило рассмотреть вариант капитального ремонта с сохранением фасадов и полным переустройством внутренностей. Но слишком слабыми оказались конструкции, возведенные в годы вынужденной жесткой экономии. До наших дней дожил лишь третий корпус – дом № 66 по шоссе Энтузиастов[108].

Школу, которая должна была обслуживать поселок «Прожектора», в 1936 году соорудили по другую сторону от завода. Ныне это владение № 54 по шоссе Энтузиастов. Строилась школа по тому же проекту, что и школы на Авиамоторной улице и проспекте Буденного. Но архитектор Д. Ф. Фридман постоянно совершенствовал свой проект, добиваясь лучшей компоновки учебных и вспомогательных помещений. Поэтому все три школы несколько отличаются друг от друга как по внешнему виду, так и планировкой.

«Слава»

В 50-х годах поселок завода «Прожектор» получил приятное дополнение в виде кинотеатра «Слава» (ранее дом № 174, ныне – № 58/1). В те годы в среде советских архитекторов велись оживленные споры между приверженцами двух разных концепций кинофикации страны. Одни зодчие выступали за устройство небольших кинотеатров, встроенных в нижние этажи жилых домов. Основным аргументом служили господствовавшие в то время представления об архитектурных ансамблях. Относительно низкие, небольшие объемы отдельно стоящих кинотеатров плохо вписывались в парадные шеренги многоэтажных зданий, которыми планировалось застроить московские магистрали. Помимо этого, несколько небольших кинотеатров стоили столько же, что и один большой, отдельно стоящий, но зато максимально приближали центры культурного досуга к клиентам. Жильцы домов со встроенными кинотеатрами могли посещать сеансы, буквально не выходя из дому.

Критики «встроенной» концепции утверждали, что зрелищные заведения создают большие неудобства для жильцов из-за шума и постоянного наплыва посетителей, а кроме того, ведут к удорожанию строительства из-за необходимости применения сложных конструкций для перекрытия широких залов. Этих недостатков лишены отдельно стоящие здания кинотеатров.

Критика встречала обоснованные возражения: никто же не отказывался от магазинов в жилых домах! А ведь там и шума, и столпотворения больше, а плюс к тому запахи, мышки-крыски, разгрузочные работы. По сравнению с магазинами встроенные кинотеатры – это чистые и приятные соседи.

Проверить обоснованность аргументации обеих группировок было решено на практике. В то время как архитектор 3. Розенфельд встраивал небольшие кинозалы в нижние этажи жилых домов на Кутузовском проспекте, а И. Маркузе – в дом на углу Авиамоторной, их противники получили возможность соорудить несколько отдельно стоящих зданий аналогичного назначения. В конце 1951 года проектная организация «Гипрокино» взялась за подготовку типовых проектов, которые бы отвечали не только технологическим требованиям кинопоказа, но и возросшим эстетическим потребностям советского зрителя. Заказ на один из проектов «Гипрокино» передало старейшему московскому зодчему И. Жолтовскому. Вместе с ним в работе участвовали его ученики В. Воскресенский и Н. Сукоян.

Типовой проект разработали в двух вариантах – с одним залом на 700 мест и двухзальным общей вместимостью 800 зрителей. Внешне здания практически не отличались. Притом что в кинотеатрах предполагалось создать максимальные удобства для зрителей – вплоть до кондиционирования воздуха, они оказались относительно экономичными.

В 1957 году однозальный вариант был реализован на Добрынинской площади (ныне Коровий Вал), № 3а («Буревестник»), двухзальный – на Абельмановской улице, № 17а («Победа»). Но первой, в 1954 году, начала строиться двухзальная «Слава».

Закоренелый приверженец стилей прошлых веков, И. В. Жолтовский остался верен себе и решил фасад и интерьеры кинотеатра сугубо в классических традициях. Главный фасад зодчий оформил большой лоджией. Четыре попарно соединенные колонны несут треугольный фронтон с вырезанной в нем аркой со сквозными декоративными вставками из бронзы. Все декоративные детали были хорошо прорисованы, их пропорции тщательно подобраны. Чтобы подчеркнуть монументальность и общественное значение новых зданий, Жолтовский несколько приподнял переднюю часть фасада с лоджией над уровнем фойе и залов[109]. Казалось, все было сделано для придания кинотеатру необходимой солидности, но эффект получился совершенно обратный. Как и предсказывали сторонники встроенных кинозалов, кинотеатры Жолтовского из-за своих небольших размеров просто потерялись на фоне крупных соседей, а их всерьез выполненная классическая декорация сегодня вызывает грустную усмешку, подобно наивной детской игрушке.

Кинотеатр «Слава». Архитекторы И. Жолтовский, В. Воскресенский, Н. Сукоян. 1954 г.

Но с функциональной точки зрения «Слава» конечно же предоставляла большие возможности, чем маленькие и тесные аналогичные встроенные заведения. Просторные и красиво оформленные фойе и буфет создавали приподнятое настроение у посетителей, а главное – двухзальный кинотеатр позволял начинать сеансы ежечасно.

Кинотеатр «Слава». Интерьер фойе. Архитекторы И. Жолтовский, В. Воскресенский, Н. Сукоян

Много лет «Слава» служила проводником культуры в массы, но наступление демократии подкосило некогда славный кинотеатр. Несколько лет он стоял закрытым, а после пожара 2007 года от него остались лишь закопченные капитальные стены.

Владимирские улицы

За заводом «Прожектор» начинается второй отрезок шоссе, который выглядит очень неплохо и вполне достоин звания проспекта. В немалой степени этому способствуют здания, возведенные в 50-х годах XX века. Под № 74 и 76 стоят два внушительных десятиэтажных дома, симметрично обрамляющие въезд на 3-ю Владимирскую улицу.

Первый из них (старый № 184), предназначавшийся для работников Министерства судостроительной промышленности, начал строиться в 1951 году по проекту А. С. Алимова и Ю. А. Сосенко и инженера Д. П. Абрамова[110]. На главном фасаде дома архитекторы разместили четыре группы парных эркеров, между которыми располагались глубокие лоджии. Эркеры оформлялись подобием двухъярусной колоннады. Удачной находкой проектировщиков следует считать окраску: на светло-бежевом фоне стен выделяются яркие красно-коричневые детали – капители колонн, карнизы, цоколь. Но кое в чем зодчие явно просчитались. Юго-западный угол дома отмечает двенадцатиэтажная башня. Она вполне могла бы стать мощным акцентом композиции, но, задвинутая проектировщиками в глубину квартала, она практически не замечается при движении по шоссе, а при ближайшем рассмотрении воспринимается как случайный и чужеродный элемент.

Жилой дом Минсудпрома задал всему прилегающему отрезку магистрали новый, крупный масштаб. Его должны были подхватить и поддержать следующие постройки, в первую очередь дом № 76 (ранее числившийся под № 188). Вместе со своим предшественником он должен был оформлять въезд на 3-ю Владимирскую улицу. К тому времени она стала основной транспортной артерией, соединявшей шоссе Энтузиастов с бывшим дачным поселком Новогиреево и с Перовым полем, где в конце 40-х – начале 50-х годов в массовом порядке возводились целые кварталы малоэтажных (в два и три этажа), но вполне капитальных, снабженных всеми городскими удобствами жилых домов. В ноябре 1938 года туда протянулась линия трамвайного маршрута № 2 – от Владимирского поселка по шоссе Энтузиастов и далее по 3-й Владимирской.

Проект жилого дома Минсудпрома. Архитекторы А. С. Алимов, Ю. А. Сосенко, инженер Д. П. Абрамов. 1951 г.

Въезд на столь важную улицу следовало сделать особо торжественным – в виде своеобразных симметричных пропилеев. Проектирование поручили тому же авторскому коллективу. Новый дом, заказчиком которого выступало Министерство электростанций и электропромышленности, задумывался как точное зеркальное отображение своего соседа. Почти так оно и оказалось в реальности. Единственным существенным отличием стала высота угловой башни. Пока дом строился, началась борьба с излишествами, и башню «сократили». От нее сохранился лишь обрубок, равный по высоте остальному дому.

Но это было еще впереди, а в 1954 году в руководимом А. С. Алимовым авторском коллективе (А. С. Алимов, П. П. Павлов) созрел новый грандиозный проект. К еще строившемуся дому № 76 с востока (во владении 192–196) должен был примкнуть протяженный такой же 10-этажный корпус, поставленный со значительным (до 40 метров) отступом от шоссе. Второй, 8-этажный корпус вытягивался вдоль Новогиреевской улицы, а на стыке возвышалась 14-этажная башня с завершением, напоминавшим венчания высотных зданий. В комплексе размещалось 449 квартир суммарной жилой площадью 19 500 квадратных метров. В них должны были поселиться сотрудники Министерства нефтяной промышленности[111]. В ходе рассмотрения проекта эксперты архитектурно-строительного совета сделали ряд замечаний, касающихся в основном внешнего оформления. Однако вовсе не они стали причиной того, что интересный проект не был воплощен в жизнь. Быстрое и коренное изменение направленности советской архитектуры поставило крест на чисто декоративных колоннадах и венчаниях башен. Да и вообще жилые дома в десять и более этажей были признаны неэкономичными.

В 1955–1958 годах на 1-й, 2-й, 3-й Владимирских улицах и прилегающих к ним кварталах велось интенсивное строительство по генеральному плану, разработанному в магистральной мастерской № 12, руководимой И. Соболевым. Проекты домов разрабатывала бригада А. С. Алимова[112]. Идеи авторов практически полностью были воплощены в натуре, в частности, сами Владимирские улицы приобрели вполне законченный вид, но к удаче это не привело.

От архитектурного облика улиц, обстроенных по периметрам кварталов, веет скучной монотонностью. Неприятное впечатление усугубляется тем, что для отделки фасадов домов применялись разные материалы: серые пятиэтажки из силикатного кирпича соседствуют с краснокирпичными строениями, а рядом с ними стоят дома, стены которых сложены из керамических блоков. Фасад одного из блочных домов был грубо выкрашен красной краской. Обращала на себя внимание и явная недостаточность предприятий торговли и бытового обслуживания[113].

Проект жилого дома Миннефтепрома. Архитекторы А. С. Алимов, П. П. Павлов. 1954 г.

Вряд ли можно оправдать неудачу планировочного и объемного решения архитекторов растерянностью, охватившей московское архитектурное сообщество после выхода знаменитого постановления от 4 ноября 1955 года, поскольку проектирование застройки Владимирских улиц началось задолго до его принятия. Скорее всего, зодчие, привыкшие творить штучные проекты престижных, солидных зданий, просто-напросто совершенно равнодушно отнеслись к столь прозаическому делу, как проектирование кварталов самой обычной, рядовой жилой застройки.

Вот так и получилось, что за торжественным въездом на 3-ю Владимирскую улицу начинаются однообразные и довольно унылые, несмотря на общую добротность строений и обильное озеленение, кварталы. Значительно больший интерес представляют собой жилые массивы, лежащие в конце улиц.

Дачное Новогиреево

При изучении плана Москвы привлекает внимание редкая для нашего города прямоугольная сетка кварталов Новогиреева.

Где-то в 1870–1880 годах Москву охватил дачный бум. Исчезли богатые дворянские усадьбы, где их владельцы проводили летний сезон, исчезли и дворянские состояния. Зато прокладка железных дорог дала возможность выезжать на отдых за город тем, кто раньше и помыслить об этом не мог – средним чиновникам, служащим, лицам свободных профессий. Уловив конъюнктуру, новоявленные предприниматели из кулаков взялись застраивать ближайшие окрестности города целыми поселками простеньких деревянных домиков, обязательной принадлежностью которых была открытая веранда – для отличия от мужицкой избы.

К рубежу XIX и XX столетий летний выезд на дачу стал необходимым условием общественного престижа. И одновременно с этим лежащие вдоль железных дорог дачные поселки начали быстро превращаться в места постоянного жительства.

Этому способствовали два основных фактора. Во-первых, дороговизна приличного жилья в самой Москве. Ведь слой людей, которым требовалось жилье с водопроводом и канализацией, все более расширялся, спрос на приличные квартиры рос, а в соответствии с этим росли и цены. Дошло дело до того, что небольшая квартира с удобствами поглощала практически все жалованье учителя или техника. Во-вторых, улучшение железнодорожного сообщения сделало возможным ежедневные поездки из Москвы в ближайшие пригороды и обратно. Вот и потянулась потихоньку московская мелочь из среднего класса в подмосковные поселки – Лосиноостровский, Люблино, Кунцево. На рынке жилья возникла новая ситуация.

Одним из первых, кто уловил и сумел использовать эти новые тенденции, стал А. И. Торлецкий, которому принадлежало Новогиреево. Сегодня система небольших прудов в лесопарке невдалеке от бывшего села Гиреева носит название Терлецких.

В своей усадьбе Александр Иванович решил создать поселок нового типа – не просто дачный, рассчитанный на летний отдых, а многоцелевой, в котором можно было жить постоянно. Сам владелец называл свое детище «пригородным поселком», подчеркивая его отличие от дач.

Выбранный для поселка участок находился всего в 8 километрах от Москвы и соединялся с ней сразу двумя железными дорогами. До станции Перово Казанской дороги – две версты, до станции Кусково Нижегородской дороги – всего одна, а вновь устроенная платформа Новогиреево лежала и вовсе рядом – в пяти минутах пешей ходьбы от центра поселка. Житель Новогиреева уже через 30 минут после выхода из дому мог оказаться на Курском или Казанском вокзале, то есть близ центра Москвы. Таким образом, с проблемой передвижения все было в порядке.

Но в семьях, как правило, есть дети, которым нужно учиться. Для них Торлецкий добился открытия в поселке трехклассного училища. Кажется, пустяк, ведь благодаря нынешним «историкам» мы привыкли считать, что до 1917 года все учились в восьмилетних гимназиях. На самом же деле в гимназии попадал лишь каждый восьмой – десятый из юных москвичей, а большинство ходило в городские начальные училища с тем же самым трехлетним сроком обучения.

Спланирован поселок (его назвали Новогиреевом) был просто и логично – в виде сетки прямоугольных кварталов, занимавших пространство между современными улицами Новогиреевской, Металлургов, Молостовых и путями Горьковского направления железной дороги.

Сетку эту образовывали 13 прямых просек, проложенных от железной дороги на северо-северо-восток, к парку. Под прямыми углами их пересекали всего три широтные просеки. Вот эти-то прямые и относительно широкие проезды, ставшие основой планировки Новогиреева, которая сохранилась до наших дней, и получили гордое звание проспектов.

Это был чисто рекламный ход Торлецкого. В статусе проспектов ощущалась некая представительность, даже столичность. А в самой Москве того времени попросту не было прямых и широких улиц, сравнимых с питерскими проспектами. Поэтому с учетом скидки на пригородность новогиреевские просеки вполне достойны были полученного звания.

Имена проспектам присвоили в расчете на самые разные вкусы. Гиреевский и Крымский напоминали о правивших в Крыму ханах Гиреях. Княжеский и Баронский отражали аристократическо-монархические симпатии владельца. Так же можно расценивать Александровский, Екатерининский, Мариинский, Еленинский, Ольгинский, Дмитриевский, Елизаветинский (такие имена носили члены императорской фамилии). Зато Присяжный, Думский и Свободный отдавали некоторым либерализмом. Больше всего поражает Свободный (кстати, это единственное название, дошедшее до наших дней, перенесенное, правда, на бывший Екатерининский проспект). Но удивление проходит, как только взглянешь на дату составления плана – 1905 год, когда первая русская революция вырвала у царя пресловутый манифест с обещанием демократических свобод, восторженно встреченный либеральными кругами.

Однако названиями, даже самыми красивыми, покупателей участков не заманишь. Прежде всего их интересовали условия жизни в поселке. Нужно отдать должное Торлецкому – развернулся он широко. Поселок был обеспечен водопроводом с собственным артезианским колодцем и водонапорной башней, охраной, телефонной связью с Москвой. В каждом доме можно было устроить электрическое освещение. Напомним, что в те времена в Москве на проводку электричества в каждую квартиру требовалось особое разрешение губернского правления.

Последнее достижение Торлецкого казалось совсем фантастическим – сооружение линий конки через весь поселок к платформе железной дороги. Сохранились фотографии – маленький, почти игрушечный вагончик на шесть – восемь пассажиров, запряженный вполне симпатичной лошадкой, бравый кучер с вожжами в руках. Картину портят, пожалуй, только слишком легкие рельсы, уложенные без всякого балласта. Возникает подозрение, что затея с конкой – скорее рекламный трюк, чем солидное предприятие.

И вновь удивительный факт. За много лет до появления так называемой «экологии», да и вообще до возникновения этого слова, Торлецкий позаботился о том, чтобы его поселок стал максимально «экологичным» (вот, наверное, позабавился бы достойный помещик, если бы узнал, что его очень простые и естественные, в сущности, меры носят столь научное название).

Конечно, Новогиреево разительно отличалось от Москвы с ее теснотой, грязью, шумом, недостатком воды. Здоровая почва, чистая вода, тишина, обилие деревьев делали новый поселок действительно высокоэкологичным. Но важно было не только удачно подобрать условия жизни, но и надолго их сохранить. Поэтому в договоры на продажу участков вносились следующие обязательства, принимаемые на себя покупателем. Последний обязывался (не только за себя, но и за своих наследников) не заводить и не открывать на своем участке никаких торговых, питейных, промышленных, ремесленных и других тому подобных заведений, «заражающих местность и нарушающих покой», не вырубать деревьев, высаженных вдоль проспектов, а на своем участке сводить не более половины растущей там зелени. Наконец, во избежание заражения местности все помойные и выгребные ямы должны были устраиваться в бетонных коробках. Была и еще одна обязанность, которая нашему современнику может показаться довольно обременительной. Владельцы участков должны были поддерживать в исправности и чистоте против купленных участков тротуары, бульварчики и улицы, а также парк и пруды, поступающие в общее пользование. На деле это означало, что время от времени почтенные чиновники и инженеры превращались в дворников и усердно мели тротуары у заборов своих владений.

Типовой проект жилого дома для поселка Новогиреево. Архитектор М. Г. Гейслер. 1905 г.

К застройке поселка Торлецкий привлек строительную контору инженера М. Г. Гейслера, который выполнил десяток проектов типовых домиков всех сортов и размеров: маленьких (в три комнаты), средних (в четыре-пять комнат) и больших (семь-восемь комнат) в один и два этажа, каменных и деревянных. В каждом домике – кухня, кладовая, непременная веранда при парадном входе. Отапливались дома печками, потому без черного хода для переноски дров было никак не обойтись, он вел через кладовую на кухню. Фасады построек выдержаны в едином духе, в них явно (насколько это возможно при общей скромности отделки) чувствуются веяния господствовавшего в московском зодчестве стиля модерн. Причудливые наличники и оконные переплеты, башенки сложных очертаний, подчеркнутая асимметрия планов – в строгом соответствии с архитектурной модой.

Использование типовых проектов позволяло каждому застройщику сократить расходы на проектирование, а серийность строительства (дома сооружались сразу по 5–6 штук) заметно удешевляло и его. Несколько домов дачного поселка дошло до наших дней. Один из них, двухэтажный, построенный по самому дорогому проекту, стоит на Союзном проспекте, № 15а. В последнее время в нем работал районный общественный музей.

Все же главной приманкой для будущих покупателей Торлецкий сделал экономическую сторону вопроса. Внося ежегодно сумму, сравнимую с квартирной платой в Москве, обитатель Новогиреева через 10–12 лет становился собственником земельного участка и хорошего, уютного дома. Купчая крепость выдавалась уже при взносе 30 процентов от общей стоимости.

Поселок неуклонно заселялся. В 1905 году, в котором составлялся план Новогиреева, больше половины участков значились проданными. Понятно, в первую очередь разошлись владения близ железнодорожной платформы. «Глубинка» была еще не затронута. Кое-что и не получилось. Парк и пруды, ответственность за которые Торлецкий переложил на владельцев участков, стали быстро загрязняться. Конка, по-видимому, не прижилась. По крайней мере, сведений о ее дальнейшем существовании и развитии у нас нет.

Вагон конно-железной дороги в поселке Новогиреево. 1905 г.

Но это, в сущности, мелочи, а вот главные факторы, несшие угрозу скорой гибели зеленого поселка Новогиреева, оказались просто вне власти Торлецкого, хотя предвидеть развитие событий при вдумчивом подходе он вполне мог.

Ведь уже в 1900 году (то есть одновременно с созданием поселка) у станции Перово открылся вагоноремонтный завод. Да и вообще, транспортный узел, образованный сплетением путей трех дорог – Нижегородской, Казанской и Окружной, оказался притягательным местом для промышленных предприятий. Вокруг этих заводов, буквально бок о бок с Новогиреевом, быстро выросли рабочие поселки, не столь зажиточные и, соответственно, менее благоустроенные и более грязные. К началу Первой мировой войны тишина и спокойствие новогиреевской жизни ушли в прошлое.

Конечно, грядущая индустриализация окрестностей Новогиреева была очевидной для Торлецкого, и он сознательно затуманивал головы клиентам, запрещая им открывать ремесленные заведения, хотя в полутора километрах от поселка уже вовсю коптил воздух и оглашал округу гудками крупный по тем временам завод. Судьба Новогиреева была предопределена. В 1925 году возник новый город Перово, среди прочих населенных пунктов включивший в себя и Новогиреево. Город быстро рос, застраивался зданиями городского типа. С 1930 года начинается постепенный снос дачных домиков, сначала, конечно, обветшавших деревянных (а их было большинство). В 1938 году Перово вобрало в себя соседний город Кусково, но в 1960 году само оказалось поглощенным Москвой. Поточное строительство 1960-х годов быстро покончило с еще остававшейся дачной застройкой.

Но все-таки от детища Торлецкого сохранилось многое. Во-первых, несколько домов, о которых упоминалось раньше. Во-вторых, планировка. К северу от платформы Новогиреево лежат те самые четкие, правильных очертаний кварталы бывших дач. Союзный, Зеленый, Федеративный проспекты – это бывшие Княжеский, Баронский, Свободный. Некогда центральный Гиреевский превратился в номерной 5-й проспект. Помимо него, как уже упоминалось, есть и другие безликие номерные проспекты. Думается, что комиссии по наименованию московских улиц, на протяжении последнего десятилетия занимающейся ненужными, а зачастую и неумными переименованиями московских улиц, стоит обратить свою неуемную прыть на эти обиженные судьбой новогиреевские проспекты. О самом предприимчивом создателе поселка напоминают парк и пруды, хотя и именуемые сегодня почему-то Терлецкими, а не Торлецкими.

В начале XX века Новогиреево являлось самым передовым из подмосковных поселков. Его можно считать настоящим «зеленым городом», идея которого была крайне популярна в те времена. И принципы, которые впервые в Подмосковье реализовал Торлецкий, получили дальнейшее развитие в прославленном поселке у станции Прозоровская, предназначавшемся для железнодорожных служащих и строившемся лучшими зодчими. А в 30-х годах, когда возобновилось массовое сооружение подмосковных дачных поселков (Абрамцево, Крюково, Зеленоградский), в чертежах дачных домиков можно было заметить черты, напоминающие знакомые проекты М. Г. Гейслера.

Малоэтажное Перово

В послевоенный период в Москве было возведено несколько архитектурных ансамблей малоэтажной жилой застройки: в Измайлове, Люблине, Тушине, Текстильщиках, Курьянове, Северном и других частях Москвы, а также вдоль Хорошевского шоссе. Главная цель проекта заключалась в быстром строительстве простых и недорогих многоквартирных домов для снижения остроты жилищного кризиса.

Местом для одного из таких поселков, предназначенного для расселения сотрудников Главнефтестроя, было выбрано Перово поле.

Проект поселка разрабатывался в архитектурно-проектной мастерской Главнефтестроя, которой руководили академик архитектуры И. В. Жолтовский и инженер Л. Б. Сафаразьян, архитекторами А. В. Арефьевым, М. В. Лисицианом, Г. Г. Маляном и другими[114]. В соответствии с проектом в 1946–1948 годах застраивался квартал между нынешними улицами Лазо, Перовской (в то время Ленинградской), 1-й Владимирской и Зеленым проспектом. На площади в 11 гектаров возводились 32 корпуса в два и три этажа. Из них двадцать представляли собой жилые дома с благоустроенными квартирами, восемь предназначались под общежития. Одновременно с жильем вводились в строй баня, детский сад, ясли и гостиница. Центр участка занимал обширный сад, в котором предполагалось высадить несколько тысяч деревьев и кустарников. Редкостью для Москвы было устройство фонтанов. Помимо этого зеленые полосы окаймляли все жилые дома, слегка защищая обитателей от уличного шума и пыли.

Планировка квартала малоэтажной застройки на Перовом поле. 1946 г.

Самым важным было то, что строились дома по методам сборного домостроения, хотя и довольно примитивного. Стены по-прежнему выкладывались из кирпича и шлакобетонных камней, но ряд строительных элементов изготавливался в заводских условиях. В специально оборудованных цехах производились ступени, карнизы, подоконники, кронштейны балконов, бетонные детали отделки фасадов. Из скульптурного цеха выходили детали комнатных карнизов, потолочные розетки. Само собой, в заводских условиях изготавливалась вся столярка – оконные блоки, двери, стропила, щиты для монтажа внутриквартирных перегородок, встроенных шкафов. Для доставки материалов была проложена временная узкоколейка, стройплощадки оборудовались подъемными кранами и другими средствами малой механизации.

О хорошей организации работ свидетельствовала и заблаговременная инженерная подготовка территории. До начала строительства были проложены все подземные коммуникации – водопровод, бытовая и ливневая канализация, теплотрассы, а также спланированы и замощены все внутриквартальные проезды[115].

Руководство И. В. Жолтовского делает вполне объяснимым то, что авторы квартала Главнефтестроя для оформления домов обратились к классическим идеалам. Фасады домов украшались пилястрами, щипцами, балясниками. В том же духе были выдержаны и малые формы – ограды, ворота. Словом, почти настоящий классицизм, только в очень малых размерах и примененный к вполне современным жилым домам. К стилю домов Перова поля вполне применимо определение «игрушечный классицизм» – именно он с легкой руки И. В. Жолтовского и его присных получил широкое распространение в послевоенном СССР.

Малоэтажная застройка квартала на Перовом поле. Архитекторы А. В. Арефьев, М. В. Лисициан, Г. Г. Малян. 1946–1948 гг.

Внутренняя противоречивость замысла стала очевидной уже в ходе строительства. На Перовом поле не успели завершить последние дома, как архитектурное решение квартала Главнефтестроя подверглось жесткой и во многом справедливой критике. Уже в 1949 году работа Арефьева, Лисициана и Маляна приводилась как образец бездумного перепева мотивов средневекового дворцового и культового зодчества. В самом деле, это была чисто изобразительная архитектура, старинные картинки, нарисованные на современных жилых домах. Вывод делался однозначный: квартал на Перовом поле нельзя было признать работой, созвучной эпохе и самой природе социалистического строя[116].

Обвинения раздавались не только в адрес архитекторов, но и организации-заказчика. Ее представителям ставилось в вину невнимание к критическим замечаниям на проект, когда тот еще находился в стадии разработки. Очевидно, нефтяникам понравился «игрушечный классицизм» перовских домиков, и они спокойно проигнорировали мнение передовой части московской архитектурной общественности.

Справедливости ради нужно отметить, что «классическая» декорация домов на Перовом поле сделала дома уютными и теплыми с виду, дворы получили привлекательное оформление. Но сама идея малоэтажного строительства в Москве была во многом вынужденной, обусловленной послевоенными трудностями. Узкий ассортимент строительных материалов, нехватка механизмов, слабость инженерных сетей заставили искать соответствующие решения жилищной проблемы. Как только советская строительная индустрия набрала ход (а произошло это очень скоро), малоэтажное строительство сошло на нет. А то, что было построено раньше, уже с середины 60-х годов начало уступать место новым крупным домам. Сегодня от Перовского поселка, как, впрочем, и от большинства аналогичных массивов, сохранились лишь единичные постройки.

С кварталом на Перовом поле связана еще одна не очень красивая история. С легкой руки всевозможных демократов-москвоведов почти все малоэтажные (и не только малоэтажные) кварталы, сооружавшиеся в Москве вплоть до середины 50-х годов, в средствах массовой информации стали именоваться «немецкими» городками. Обычно указывается, что так их называли местные жители, но никаких подтверждений этим весьма сомнительным фактам не приводится. «Веским» основанием для присвоения, в сущности, позорных наименований является то, что в строительстве принимали участие немецкие военнопленные. Следуя другой демократической моде, немцев разбавляют советскими заключенными (которые конечно же все как один были «политическими»). И как-то нехотя, в самом конце упоминают каких-то «вольнонаемных» строителей. Если верить всем этим писаниям, то руками военнопленных немцев и заключенных построено не менее половины Москвы! Все «политические» заключенные являлись квалифицированными каменщиками, бетонщиками, сварщиками, раз они «выстроили» даже высотное здание МГУ на Ленинских горах. А немецкие военнопленные (все как один – плотники, каменщики, штукатуры, видимо, лиц других специальностей в плен не брали!), строили московские дома аж до начала 60-х годов! Дальше – больше. Особо рьяные энтузиасты «немецкого следа» дописались до того, что проекты многих московских зданий разрабатывались все теми же пленными немцами!

Подобная чепуха малосведущими в истории Москвы компьютерщиками переносится на страницы всяких интернет-изданий, чтобы засорять мозги тысячам доверчивых москвичей.

На самом деле пленные немцы если и участвовали в строительстве, то отнюдь не в качестве ключевых фигур. Элементарная осторожность не позволяла доверять столь ненадежному во всех смыслах контингенту выполнение важных, требующих высокой квалификации строительных работ. Зато в роли разнорабочих (подай-убери) их использование было вполне оправданным. И конечно, до них не было никакого дела тем, кто вселялся в новые дома после сдачи их в эксплуатацию и вообще не видел никаких немцев.

Следует помнить и о том, что в первые послевоенные годы слово «немец» было почти эквивалентно понятиям «фашист», «варвар», «убийца». Именовать свое жилище немецким не стал бы ни один новосел, сохранявший хоть каплю человеческого достоинства.

Когда честные историки описывают какую-нибудь интересную стройку, то рассказывают про архитекторов, инженеров, прорабов, десятников, лучших каменщиков, штукатуров, маляров. Упоминание этих истинных созидателей под пренебрежительной маркой «вольнонаемных строителей», да еще после каких-то сомнительных разнорабочих, говорит о явной тенденциозности нынешних проповедников «немецких» городков.

Кони и паровозы Измайловского парка

С северной стороны к шоссе примыкает крупнейший в Москве Измайловский лесопарк. На его территории расположено несколько интересных объектов. Среди них – конноспортивная школа «Буревестник» (шоссе Энтузиастов, № 31в), созданная еще в 1935 году. Комплекс ее сооружений, включающий закрытый и открытый манежи, конюшни, склады фуража, трибуны и прочие постройки, формировался в 50-60-х годах. Проект планировки разработал архитектор Б. И. Аверинцев.

В конце 30-х годов Измайловский парк получил шанс обзавестись великолепным аттракционом, гарантированно привлекавшим бы как детей, так и взрослых. В парке намеревались соорудить детскую железную дорогу. К этому времени в СССР работало уже более десятка подобных дорог. Все функции на этих настоящих, хотя и небольших дорогах выполняли дети, естественно, под надзором взрослых специалистов. Детские дороги служили великолепной школой подготовки квалифицированных кадров для железнодорожного транспорта, являвшегося одним из важнейших факторов, определявших темпы развития экономики Союза.

В Подмосковье детская железная дорога работала в Кратове, но сама столица отставала – нужно было подобрать подходящее место. Кроме того, столичная дорога должна была стать самой лучшей, следовательно, проекты ее сооружения надо было разрабатывать вдумчиво и тщательно.

Наконец место определили. Им стал парк имени Сталина в Измайлове. Рассмотрев несколько вариантов, выбрали трассу дороги. На проекты станционных зданий был объявлен архитектурный конкурс. Его итоги подвели весной 1940 года.

Схема предполагаемой трассы детской железной дороги в Измайловском парке. 1940 г.

Начиналась дорога рядом с главным входом в парк, рядом со строившейся станцией метро «Стадион имени Сталина» (позже – станция «Измайловский парк», а с 2005 года – «Партизанская»). В соответствии с этим выбранный по результатам конкурса проект вокзала архитектора М. Т. Смурова был выполнен в том же духе, что и наземный вестибюль метрополитена. В двухэтажном здании вокзала помимо пассажирских помещений планировалось разместить управление дороги и учебные классы.

От главной станции детская железная дорога направлялась на восток, пересекала по виадуку главную парковую магистраль (ныне Главная аллея) и продолжалась вдоль северной границы Измайловского проспекта. По высокой насыпи путь пересекал долину реки Серебрянки. Первую остановку планировалось сделать уже за рекой, возле одного из входов в парк. Проект вокзала этой станции готовил архитектор П. В. Кумпан. По мнению конкурсной комиссии, именно эта станция оказалась наиболее удачной из всех.

Проект вокзала главной станции детской железной дороги. Архитектор М. Л. Смурое. 1940 г.

Третья станция размещалась в северо-восточном углу лесопарка. Прилегающую часть зеленого массива планировалось отвести под новую территорию Московского зоопарка, задыхавшегося на тесных пресненских площадках. Поэтому детская железная дорога становилась средством доставки посетителей зоопарка от ближайшей станции метро.

Сама же станция, спроектированная архитекторами Г. Ф. Светловым и В. Н. Марковским, была решена довольно необычно. Здание вокзала стояло несколько в стороне от пассажирского перрона, на который можно было попасть по пешеходному мостику прямо со второго этажа вокзала, как на некоторых станциях Окружной железной дороги. А на привокзальной площади планировалось разбить декоративный пруд с фонтаном.

Проект вокзала третьей станции детской железной дороги. Архитекторы Г. Ф. Светлов, В. Н. Марковский. 1940 г.

Сразу после этой станции паровозная и электрифицированная линии, проходившие до того по общему пути, расходились в разные стороны. Паровозная поворачивала на север, по направлению к Щелковскому шоссе и Погонно-Лосиному заповеднику (Лосиный остров), а электрифицированная продолжалась на юг по территории зоопарка. Проезжая по очередному перегону, пассажиры поездов могли рассматривать диковинки земной фауны, которые планировалось поместить в просторные вольеры вдоль линии. Другой изюминкой этого отрезка дороги являлся тоннель, который пробивался в небольшой возвышенности на территории зоопарка.

Четвертую станцию (условно названную Южной зоологической) предполагалось расположить в дубраве у южного входа в зоопарк, рядом с шоссе Энтузиастов. Подготовленный архитектором Е. В. Стрижевской проект вокзала конкурсная комиссия порекомендовала существенно доработать.

Сразу за четвертой станцией дорога поворачивала на запад и дальше шла по кромке парка, параллельно шоссе Энтузиастов. Здесь, возле одного из входов, планировалось построить пятую станцию – Оборонную. Темой ее оформления была защита страны от военных угроз. Авторы проекта – архитекторы Е. О. Шейнин и Б. Н. Топаз – прекрасно справились с поставленной задачей. Вокзал, который выходил главным фасадом на шоссе, всем своим монументальным обликом олицетворял мужество и героизм. Внутреннее устройство вполне соответствовало и названию станции, и самому духу 30-х годов.

От пятой станции дорога слегка удалялась от шоссе, следуя по трассе бывшего Владимирского тракта. Близ юго-западного угла парка, у одного из входов, устраивалась еще одна остановка. По каким-то соображениям ее именовали не станцией, а остановочным пунктом. Пониженному статусу отвечал спроектированный архитектором В. И. Долгановым вокзал. Покрытое резными украшениями деревянное здание напоминало затейливый теремок из русских народных сказок.

Оттуда дорога поворачивала на север, вдоль западной границы парка. Не дойдя менее полукилометра до своего исходного пункта, она завершалась последней, конечной станцией. Проект ее вокзала – грандиозного здания, выдержанного в неоклассическом духе, разработали архитекторы М. С. Посохин и А. А. Мндоянц. Венчающий шпиль можно было бы увидеть как из разных концов парка, так и с шоссе Энтузиастов[117]. Вокзал должен был служить и выставочным залом, в котором собирались экспонировать макет детской железной дороги и другие материалы по истории железнодорожного транспорта.

С этим проектом связан очередной курьез. В журнальной статье, откуда сегодня черпаются сведения о детской дороге, Мндоянца по ошибке назвали А. Н. Мирзояном, перепутав даже инициалы. В следующем номере редакция исправилась, но на поправку обратили внимание далеко не все читатели. Мифический Мирзоян начал свое путешествие в истории московского зодчества. Он встречается даже в капитальном труде, составленном, как сказано в аннотации, «по материалам Государственного музея архитектуры им. А. В. Щусева»[118].

Технические характеристики проектируемой дороги закладывались на уровне самых высоких требований того времени. Как и все детские железные дороги, она рассчитывалась на колею 750 миллиметров, типичную для большинства узкоколейных дорог СССР. Предусматривалось использование электрической тяги, тогда как среди настоящих, магистральных железных дорог электрифицированные участки еще можно было пересчитать по пальцам. Локомотивный парк формировался из трех электровозов, проектировавшихся на заводе «Динамо». Каждый из них тянул за собой пассажирский поезд из шести вагонов. В планы закладывался и товарный состав. Видимо, он мог использоваться для перевозки грузов, необходимых для обслуживания парка и зоологического сада. Само собой, вагоны оснащались не допотопными винтовыми стяжками, а автосцепкой. Для электроснабжения дороги сооружались три тяговые подстанции.

Безопасность движения обеспечивали различные системы сигнализации, связи и блокировки. Старая, уходящая в прошлое, но еще применяемая на большей части настоящих дорог СССР жезловая система соседствовала с новейшей автоблокировкой. Вводить в действие их можно было поочередно, чтобы юные железнодорожники могли освоить работу со всеми видами сигнализации.

Помимо электровозной на дороге предусматривалась и паровая тяга. Ведомые паровозами поезда также стартовали от главной станции, но от третьей станции должны были поворачивать на север – по направлению к Щелковскому шоссе. Для работы на этом ответвлении планировалось построить три паровоза. Несмотря на то что предназначались они для узкой колеи, в их конструкцию собирались заложить последние достижения передовой паровозной мысли – ведь будущих машинистов следовало знакомить не с отжившим прошлым, а с передовой техникой.

Сведения о самой ветке под паровую тягу крайне скудны. Неизвестно даже, где она должна была проходить. По всей вероятности, ее проект, как и проекты станционных построек на ней, просто не успели подготовить.

Пока дорога проектировалась, ее будущие юные сотрудники уже приступили к теоретическим занятиям по выбранным специальностям. Заблаговременная подготовка кадров позволила бы начать эксплуатацию дороги сразу же после завершения строительства. Однако жизнь внесла коррективы в радужные планы. Проект детской железной дороги был готов и представлен на утверждение в июне 1941 года…

За зеленой стеной

За Новогиреевской улицей шоссе как будто выходит из города. По обе стороны от магистрали сплошной стеной стоят деревья. Слева – насаждения Измайловского лесопарка, а справа за зеленью прячутся здания двух учреждений, для которых расположение в зеленом массиве, бесспорно, является очень удачным.

На участке № 84 в середине 50-х годов появилась одна из крупнейших в Москве больниц. Идея многоэтажных лечебных корпусов была выдвинута еще в довоенный период. Совместные исследования архитекторов и врачей привели к выводу, что транспортировка больных по вертикали (в просторных лифтах) удобнее и быстрее, чем путешествия по длинным коридорам. Именно поэтому корпуса клиник Всесоюзного института экспериментальной медицины (ВИЭМ), который во второй половине 30-х годов сооружался в Щукине, были запроектированы в 11–12 этажей[119]. Но в те времена постройка подобных небоскребов оказалась слишком сложной для относительно слабой строительной базы Москвы, да и с нарастанием военной угрозы финансирование грандиозного проекта постоянно сокращалось. Окончательную точку в реализации замечательного проекта ВИЭМа поставили трагические события июня 1941 года.

К идее вернулись вскоре после Победы. В 1950 году на рассмотрение Архитектурно-строительного совета был представлен проект многоэтажной больницы на 300 коек, выполненный архитекторами Н. Н. Прохоренко и М. Н. Идельсоном[120]. Больница строилась в качестве ведомственной, заказчиком выступало Министерство нефтяной промышленности[121].

После нескольких доработок и устранения замечаний здание было выстроено по окончательному проекту Н. Н. Прохоренко, М. Н. Идельсона, А. И. Криппа, инженера Г. А. Абросимова.

В окончательном варианте больница имела палаты на 350 коек. Центр здания завершался небольшой ротондой. В результате доработок авторам удалось сократить длину внутренних коммуникаций, более удобно расположить палаты. Все они выходили на южную сторону. Для прогулок больных на каждом этаже предусматривалась остекленная веранда[122].

Больница Миннефтепрома на шоссе Энтузиастов. Архитекторы Н. Н. Прохоренко, М. Н. Идельсон, А. И. Крипп, инженер Г. А. Абросимов

Рядом с основным сооружался второй, двухэтажный корпус на 50 коек, предназначенный для детской больницы. Больничный комплекс выглядел очень внушительно, отличался продуманной планировкой, хорошим качеством выполнения работ и справедливо был отнесен к числу лучших лечебных зданий Москвы. Однако за внешнюю представительность пришлось расплачиваться. Критики указывали на излишнюю сложность плановых очертаний здания. Выступы фасадов затрудняли прокладку путей для башенного крана и тем самым снижали эффективность строительства.

Одновременно с больницей на том же участке была выстроена поликлиника по проекту архитектора И. М. Мустафаева и инженера О. И. Ледовой.

По соседству с больницей, на участке № 86, расположен Дом ветеранов сцены имени А. А. Яблочкиной. В этом пансионате проживают на полном государственном обеспечении престарелые театральные деятели. Его прообразом стало созданное в 1907 году Убежище для престарелых артистов московских театров.

Современное здание пансионата сооружено в 1965 году силами ремонтно-строительного управления Всесоюзного театрального общества по проекту сотрудников мастерской № 12 «Моспроекта-1» архитекторов Б. П. Лейбо, Г. Балбачана, Ю. Н. Коновалова, инженера-конструктора А. К. Давыдовой. Четыре веерообразно расположенных жилых корпуса соединяются на уровне второго этажа с клубным и медицинским корпусом остекленной галереей[123]. Всего в доме имеется 104 комнаты, рассчитанные на проживание 145 человек.

Ивановское

В 1960 году границей Москвы стала Московская кольцевая автодорога (МКАД). Близ ее пересечения с шоссе Энтузиастов лежала тихая деревня Ивановское. Трасса кольцевой магистрали рассекла ее пополам. Восточная половина осталась в Московской области, зато обитатели западной сделались москвичами. Но и в пределах города старая деревенская застройка сохранялась почти десяток лет.

Лишь в конце 60-х годов волна массового строительства докатилась и до Ивановского. Там, где шоссе Энтузиастов приближалось к границам города, к югу от него оставался обширный участок почти квадратных очертаний площадью около 120 гектаров. В середине сохранялись домики бывшей деревни, шеренги которых вытягивались вдоль старой, давно заброшенной трассы Владимирской дороги. Неподалеку располагались хозяйственные постройки, огороды. Видное место на деревенской улице занимала небольшая сельская церковь.

Планировка жилого района Ивановское. Макет. Архитекторы В. Лебедев, П. Аранович, М. Гасперович, А. Цивьян, инженер-экономист Л. Цофнас

В целом ровный, мало застроенный участок представлял собой удобную площадку для массового строительства. Главной помехой являлись линии электропередачи, проложенные вдоль и поперек. Их нужно было переносить, перекладывать в подземные коллекторы.

Проектирование нового района было поручено мастерской № 12 «Моспроекта», которую возглавлял В. Лебедев. Помимо него в работе над проектом участвовали архитекторы П. Аранович, М. Гасперович, А. Цивьян, инженер-экономист Л. Цофнас[124].

Новый жилой массив, расположившийся у пересечения шоссе Энтузиастов с Московской кольцевой автодорогой, был составлен из трех микрорайонов. Их разделяли улицами с размещенными вдоль них торговыми комплексами со стандартным набором предприятий обслуживания.

Над перекрестком улиц Молостовых и Саянской, в самом центре Ивановского, был запроектирован общественный центр. В едином двухэтажном сооружении объединялись кинотеатр «Саяны», ресторан, универмаг, библиотека. Авторами комплекса стали архитекторы В. Лебедев, А. Цивьян, Б. Шабунин, инженер Л. Голубев[125].

Рядом расположилась спортивная зона. Между общественным центром и Терлецким парком пролегла широкая пешеходная эспланада. Помимо нее весь район пронизывала сеть пешеходных дорожек[126].

К началу 70-х годов ушли в прошлое пятиэтажки. Преобладающим типом нового московского жилья стали панельные девятиэтажные дома с увеличенной площадью квартир с лоджиями, оснащенные лифтами и мусоропроводами. Именно они составили большую часть жилой застройки Ивановского. Хотя фундаменты всех домов закладывались почти одновременно, первым строением Ивановского, введенным в строй, стал корпус 4 дома № 98 по шоссе Энтузиастов.

Главной изюминкой, заложенной в проект, явилась оригинальная плановая конфигурация жилых блоков – в виде дуг. Для этого четыре стандартных прямоугольных корпуса соединялись трапециевидными вставками-связками. В. Лебедев стал инициатором их применения в массовой жилой застройке, благодаря чему Ивановское на некоторое время оказалось в центре внимания.

Застройка жилого района Ивановское

С шоссе Энтузиастов открывается вид на изогнутые фасады этих жилых блоков, придающие новому району некоторое своеобразие. Проектировщики совершенно правильно отодвинули дома подальше от магистрали, отделив их от нее широкой зеленой полосой. Вдоль шоссе не предусматривались ни магазины, ни какие-либо предприятия обслуживания. Они сосредоточивались вдоль продольной планировочной оси нового района – Саянской улицы. Тем самым было достигнуто четкое функциональное деление: за шоссе сохранялась функция транзитной магистрали, а функции главного проезда, общественного центра района ложились на относительно тихую Саянскую улицу, избавленную от мощных транспортных потоков[127].

Словом, Ивановское стало определенным шагом вперед по сравнению с Бескудниковом и Дегунином. К сожалению, вновь повторилась печальная традиция московского строительства – часть замыслов проектировщиков осталась на бумаге. Не была построена запланированная развязка на пересечении шоссе Энтузиастов и Свободного проспекта. Промах стал очевидным, когда к северу от Ивановского выросли кварталы Южного Измайлова. Резко выросла транспортная нагрузка, и перекресток превратился в место постоянных заторов.

Не лучше обстоит дело и на продолжении шоссе за пределами города. Затянувшаяся на годы реконструкция превратила трассу «Волга» в одну из самых труднопроходимых федеральных дорог центра России…

Все еще впереди

Да, на долю восточного радиуса выпала славная, но нелегкая судьба. Запутанная трасса, неприглядные полосы отчуждения железных дорог, унылые постройки промышленных предприятий, начатая, но не доведенная до конца реконструкция. Вдобавок удивительное обилие громких катастроф самого разнообразного характера.

Нужно надеяться, что у восточного радиуса все впереди. Рано или поздно он приобретет облик, который поставит его на одну ступень с лучшими творениями московских градостроителей – Тверской улицей, Ленинским и Кутузовским проспектами, Новым Арбатом.

Подошедший к концу рассказ позволяет сделать еще одно полезное замечание. На примере истории восточного радиуса вдумчивый читатель может убедиться в том, сколько всевозможных сказок, маловероятных легенд, а то и откровенной лжи накопилось в литературе о Москве. Ее низкий уровень объясняется, прежде всего, составом авторов. Кто только не пишет о нашем городе! Тут и третьестепенные писатели, и экскурсоводы, и гуманитарные дамы, по неизвестным причинам возомнившие себя знатоками Москвы. А поскольку их глубокие познания, как правило, исчерпываются сведениями из пары-тройки популярных путеводителей, в ход идут легенды или высокопарные рассуждения – чаще всего на тему Храмов (обязательно с большой буквы!). Авторам названных категорий они мерещатся на каждом шагу. Высотные здания – это Храмы, станции метро – тоже. Даже павильоны ВСХВ (ныне ВДНХ), оказывается, также Храмы!

Другие авторы вместо честного изложения фактов потчуют москвичей небылицами о «немецких» городках, «рабском труде заключенных», «тоталитаризме» и прочей ерунде.

Истинная история Москвы еще не написана, она ждет честных и вдумчивых исследователей, умеющих не только переписывать старые басни, но анализировать и сопоставлять сведения, отбирать существенное и отбрасывать второстепенное. И когда такой труд будет завершен, всем станет ясно, что подлинная судьба города, его районов и улиц гораздо интереснее, романтичнее и даже драматичнее тех жалких выдумок, которыми ее подменяют сегодняшние «москвоведы».

Примечания

1

Сытин П. В. История планировки и застройки Москвы. Т. 1. М., 1950.

2

Тихомиров М. М. Древняя Москва. М., 1947.

3

Памятники архитектуры Москвы. Белый город. М., 1989.

4

Астафьева-Длугач М. К истории проектирования и строительства Зарядья в Москве // Архитектурное творчество СССР. Вып. 4. М., 1977.

5

Хан-Магомедов С. О. Константин Мельников. М., 1990.

6

Дом Народного комиссариата тяжелой промышленности в Москве // Архитектура СССР. 1936. № 6.

7

Бондаренко И. А. Красная площадь Москвы. М., 1991.

8

Чечулин Д. Н. 32-этажное административное здание в Зарядье // Городское хозяйство Москвы. 1949. № 7.

9

Чечулин Д. Н. Гостиница в Зарядье // Строительство и архитектура Москвы. 1962. № 9.

10

Калиш В. Проект гостиницы в Зарядье // Архитектура и строительство Москвы. 1957. № 2.

11

Окончательный проект гостиницы разработан коллективом в составе: руководитель Д. Чечулин, главный конструктор Н. Вишневский, заместитель руководителя П. Штеллер, главный инженер проекта Б. Кузнецов, архитекторы В. Лебедев, И. Чекалин, Н. Чекмотаев, А. Тархов, В. Лукьянов, Ю. Артамонова, В. Колпакова, Т. Рабинович, Ю. Лисенко, К. Бобровская, Г. Томашевская, Н. Ненюкова, Ю. Чуприенко, А. Елистратов, В. Мазурин, Ю. Григорьев, А. Арто; инженеры А. Горбаткин, Ю. Дыховичный, Б. Наумов, А. Лапин, Г. Копалейшвили, М. Раппопорт, В. Филин, Е. Курзина, Г. Балакирев (см. Архитектура. Работы проектных и научных институтов Москвы 1966–1969 гг. М., 1970).

12

Киршенбаум Я., Гайдовский Р., Шолохова А., Фрейдин А. Эркерные клееные панели // Строительство и архитектура Москвы. 1966. № 8.

13

Рзянин М. Государственный центральный концертный зал в Москве // Архитектурное творчество СССР. Вып. 4. М., 1977.

14

Памятники архитектуры в дореволюционной России. М., 2002.

15

Либсон В., Казакевич И. Комплекс памятников архитектуры Зарядья // Архитектура Москвы – 75. М., 1975.

16

Казакевич И. И. Московское Зарядье. М., 1977.

17

Характерным примером может служить история сооружения Бородинского моста. Объявленный в 1909 году конкурс на лучший проект выиграли инженер Л. Николаи и архитектор К. В. Грейнерт. Вторую премию получили профессор Г. П. Передерни и архитектор И. А. Фомин, третью – практиканты Московского инженерного училища А. Ф. Григорьев и Н. Й. Осколков вместе с художниками Д. И. Аникиным и И. Я. Яковлевым (два последних проекта опубликованы в Ежегоднике Московского архитектурного общества, выпуск второй, 1910–1911). Однако заказ на строительство получили Р. И. Клейн и Н. И. Осколков.

18

История создания музея в переписке профессора И. В. Цветаева с архитектором Р. И. Клейном и других документах. М., 1977.

19

Письмо Р. И. Клейна // Русские ведомости. 1892. № 115.

20

Рогачев А. В. Последний день Москвы. М., 2006.

21

Нащокина М. В. Гостиный двор: новая строительная история // Архитектура и строительство Москвы. 1998. № 3.

22

Белецкая Е. Л. Архитектурные альбомы М. Ф. Казакова. Альбомы партикулярных строений. М., 1956.

23

Романюк С. К. Москва шаг за шагом // Архитектура и строительство Москвы. 1988. № 5.

24

См., например: Кириченко Е. И. Москва на рубеже столетий. М., 1977.

25

Журавлев A. M. Дмитрий Чечулин. М., 1985.

26

Поликлиника Наркомтяжпрома // Архитектурная газета. 1935. № 14.

27

Ежегодник Московского архитектурного общества. Вып. 1. М., 1909.

28

Архитектура. Работы проектных и научных институтов Москвы. 1984–1988. М., 1991.

29

Дмитриев Н. Архитектурная деятельность в Москве // Московский вестник. 1860. № 5.

30

Малиновский А. Ф. Обозрение Москвы. М., 1992.

31

Александровский М. И. Указатель московских церквей // Архитектура и строительство Москвы. 1990. № 10.

32

Романюк С. К. Сокровища московских переулков // Городское хозяйство Москвы. 1982. № 4.

33

Романюк С. К. Из истории московских переулков. М., 1988.

34

Памятники архитектуры Москвы. Белый город. М., 1987.

35

Русские ведомости. 1864. № 7.

36

Поляков Л. М. Новая Солянка // Архитектура СССР. 1940. № 4.

37

Николаев Е. В. Классическая Москва. М., 1975.

38

См., например: Сытин П. В. Из истории московских улиц. М., 1957.

39

Климов А. О застройке набережных // Строительство Москвы. 1940. № 2.

40

Советская архитектура за XXX лет. РСФСР. М., 1950.

41

См., например: Ростковский А. К. 17-этажный жилой дом на Котельнической набережной // Городское хозяйство Москвы. 1949. № 7.

42

Олтаржевский В. К. Строительство высотных зданий в Москве. М, 1953.

43

Ростковский А. К. 17-этажный жилой дом на Котельнической набережной // Городское хозяйство Москвы. 1949. № 7.

44

Информационный бюллетень ГлавАПУ. 1958. № 2.

45

В Исполкоме Московского Совета // Архитектура и строительство Москвы. 1959. № 8.

46

Информационный бюллетень ГлавАПУ. 1957. № 1–2.

47

См., например: Михайлов А. Архитектор Д. В. Ухтомский и его школа. М., 1954.

48

Памятники архитектуры Москвы. Юго-восточная и южная части территории между Садовым кольцом и границами города XVIII века. М, 2000.

49

ЦИАМ. Ф. 163. Оп. 4. Д. 35.

50

ЦИАМ. Ф. 46. Оп. 8. Д. 2247.

51

Московские ведомости. 1834. № 60.

52

См., например: Перфильева Л., Резвин В. Судьба храма в Рогожской слободе // Архитектура и строительство Москвы. 1988. № 6.

53

Архитектура. Работы проектных и научных институтов Москвы. 1966–1969 гг. М., 1970.

54

Слепцов С. Универмаги Госторга // Строительство Москвы. 1929. № 3.

55

Балканы – старое московское название местности в районе нынешних Грохольского и Астраханского переулков. Бабий городок – территория вокруг современной Государственной картинной галереи. Память о Бабьем городке сохранилась в наименовании Бабьегородских переулков. Толкучий рынок располагался с внутренней стороны Китайгородской стены, на нынешней Новой площади.

56

Московский листок. Прибавление. 1906–1907.

57

Богатырев П. И. Московская старина // Московская старина. Воспоминания москвичей прошлого столетия. М., 1989.

58

См., например: Савельев П. С. Противопожарный щит Москвы. М., 1997.

59

Романюк С. К. По землям московских сел и слобод. М., 1998.

60

Толстое Ю. Г. Вокзал-летун // Архитектура и строительство Москвы. 1995. № 1.

61

Русские ведомости. 1871. № 115.

62

Московский листок. 1903. № 240, 241.

63

Московский Сбербанк. Москва, Большая Андроньевская улица // Архитектура и строительство России. 2000. № 11–12.

64

Русские ведомости. 1864. № 68.

65

ЦАНТДМ. Ф. 2. Д. 10419.

66

Бархин М. Г., Зильберт А. Э. Архитектурная реконструкция завода «Серп и Молот» // Академия архитектуры. 1935. № 6.

67

Чепкунова И. Клубы, построенные по программе профсоюзов. 1927–1930. М., 2010.

68

Еще более впечатляющим примером беспланового, стихийного образа действий московской администрации стала кампания по ликвидации торговых ларьков и павильонов. Яркие образцы архитектуры российского капитализма загромождали улицы на протяжении двух десятков лет с явного благословения городского руководства. Многие застройщики обладали всеми необходимыми документами на свою собственность. Тем неожиданнее стала внезапно проявившаяся забота о «благоустройстве» города. Под благовидными, а также и надуманными предлогами более сотни построек было снесено в одну прекрасную зимнюю ночь. Конечно, наследие 90-х годов было типичным образцом демократического варварства, однако не менее варварским оказалось и его уничтожение. Многие уничтоженные постройки имели немалую материальную ценность, и обращение их в горы мусора иначе как глупостью назвать тяжело. Естественно, и сооружение, и снос торговых точек широковещательной рекламой подавались как попечение городской администрации о благе москвичей.

При подобном образе действий можно предсказать, что в недалеком будущем печальная участь постигнет и более капитальные сооружения, выстроенные в последние десятилетия на участках, резервировавшихся под новые городские магистрали и площади. Сначала разрешить строительство, а потом объявить его незаконным – таков образ действий руководителей Москвы, каждый из которых не отвечает за своего предшественника.

69

Москва за месяц // Строительство Москвы. 1939. № 10.

70

ЦАНТДМ. Ф. 2. Д. 14.

71

В Архитектурно-строительном совете Москвы // Московский строитель. 1950. 12 октября.

72

Строительство Москвы. 1934. № 4.

73

Работы архитектурных мастерских. Мастерская № 10. М., 1935.

74

Строительство Москвы. 1939. № 10.

75

Московский строитель. 1950. 4 ноября.

76

Рынок снесли в 2016 г.

77

Архитектура. Работы проектных и научных институтов Москвы. 1984–1988. М, 1991.

78

ЦАНТДМ. Ф. 2. Д. 126.

79

ЦАНТДМ. Ф. 2. Д. 1911.

80

Там же. Д. 1913.

81

ЦАНТДМ. Ф. 2. Д. 1918.

82

Там же. Д. 1922.

83

ЦАНТДМ. Ф. 2. Д. 1924.

84

Там же. Д. 1933.

85

Там же. Д. 1931.

86

Там же. Д. 1927.

87

Ежегодник МАО. № 6. М., 1930.

88

ЦАНТДМ. Ф. 2. Д. 1943.

89

ЦАНТДМ. Ф. 2. Д. 10853.

90

ЦАНТДМ. Ф. 2. Д. 3068, 3069а.

91

/ИБ, 1952, 3/

92

Московский строитель. 1937. № 222.

93

Хроника // Городское хозяйство Москвы. 1946. № 6.

94

ЦАНТДМ. Ф. 2. Д. 120–122.

95

Работы архитектурных мастерских. Мастерская № 4. М., 1935.

96

Рогачев А. В. Последний день Москвы. М., 2006.

97

ЦГВИА. Ф. 349. Д. 3501, 3502, 3510, 3514, 3515.

98

В Архитектурно-строительном совете Москвы // Московский строитель. 1954. № 64.

99

Хроника строек // Архитектурная газета. 1935. № 37.

100

Николаев И. С. Новые гиганты московской промышленности // Строительство Москвы. 1930. № 11.

101

В Архитектурно-строительном совете // Московский строитель. 1951. 7 августа.

102

Архитектурная газета. 1938. № 26.

103

ЦАНТДМ. Ф. 2. Д. 8768.

104

ЦАНТДМ. Ф. 2. Д. 10484.

105

Архитектура. Работы проектных и научных институтов Москвы. 1979–1983 гг. М., 1987.

106

В Архитектурно-строительном совете Москвы // Московский строитель. 1954. № 25.

107

Юзепчук А. В. Архитектура Прожекторного завода //Строительная промышленность. 1935. № 13.

108

Гришин П. Т. Прожекторстрой // Строительство Москвы. 1936. № 15.

109

Ощепков Г. Д. И. В. Жолтовский. Проекты и постройки. М., 1955.

110

В Архитектурно-строительном совете Москвы // Московский строитель. 1950. 12 декабря; Городское хозяйство Москвы. 1951. № 5; 1953. № 8.

111

В Архитектурно-строительном совете Москвы // Московский строитель. 1954. № 25.

112

Моспроектовец. 1959. № 15.

113

Селиванов Н., Дукельский Г. Настойчивее осуществлять творческую перестройку // Архитектура и строительство Москвы. 1958. № 11.

114

Застройка советских городов. Архитектурно-планировочные вопросы. М., 1957. С. 155.

115

Хроника // Городское хозяйство Москвы. 1947. № 1.

116

Чечулин Д. Н. Очередные задачи московских архитекторов // Городское хозяйство Москвы. 1949. № 5.

117

Коржев М. П. Детская железная дорога // Строительство Москвы. 1940. № 17.

118

Архитектурное путешествие по железной дороге. М., 2010.

119

Рогачев А. В. Москва. Великие стройки социализма. М., 2006.

120

В Архитектурно-строительном совете Москвы // Московский строитель. 1950. 12 декабря.

121

Проекты новых больниц //Московский строитель. 1950. № 2.

122

Миловидов Н. Новые больницы повышенной этажности // Московский строитель. 1950. 25 ноября.

123

Архитектура. Работы проектных и научных институтов Москвы. 1966–1969 гг. М., 1970.

124

Гасперович М. Ивановское // Архитектура Москвы – 75. М., 1975.

125

Пекарева Н. Кинотеатр в Ивановском // Строительство и архитектура Москвы. 1982. № 4.

126

Архитектура. Работы проектных и научных институтов Москвы. 1970–1974 гг. М., 1975.

127

Лебедев В. На востоке Москвы // Строительство и архитектура Москвы. 1970. № 10.

Content

Алексей Рогачев
Шоссе Энтузиастов. Дорога великих свершений

Загадки старой Владимирской дороги

Варварское начало

Авангард на Красной площади

Несбывшиеся мечты Зарядья

Опоздавшая стройка

Прекрасная «Россия»

Как горела «Россия»

Конец «России»

От Варвары до Георгия

«Гораздо Средние ряды»

Как падают старые стены

Новые приключения Старого Гостиного двора

Варварская торговля

Деловые Кулишки

Особенности варварской архитектуры

Соляной поворот

Метаморфозы Соляного двора

«Часто терпит пораженье даже умный генерал, Если место для сраженья неудачно он избрал…»

Архитектурные шедевры Солянки

Новая Солянка

Мост замедленного действия

У Яузы

Котельники

Николоямская (Ульяновская)

Где падают купола…

Воронья улица

Пожар-загадка

Когда горела Рогожская

Школьная улица

Блеск и нищета Школьной

Первый путепровод

Кошмары третьей версты

Завод «Серп и Молот»

Единоверие у Рогожской

Академия архитектуры берется за промышленное строительство

Конструктивизм Энтузиастов

«Я за то тебя, детинушка, пожалую: что двумя столбами с перекладиной…»

Почти проспект

Дангауэровка

Легенды Анненгофской рощи

Электрогород первой пятилетки

Радиогород второй пятилетки

Эскалаторы «Авиамоторной»

Два фона и левосторонняя Казанка

Опасная лаборатория

На благо москвичей

Травушку-муравушку не таптывати…

Некому березу заломати…

Недолговечный «Нефтегаз»

В русле нефтегазовых традиций

Проспект Буденного

Электродный завод

Образцовый «Прожекторстрой»

«Слава»

Владимирские улицы

Дачное Новогиреево

Малоэтажное Перово

Кони и паровозы Измайловского парка

За зеленой стеной

Ивановское

Все еще впереди

Примечания