Антон Валерьевич Леонтьев

Профессия – первая леди

«В сердцах она отступила назад, огляделась по сторонам в поисках Королевы, которую наконец увидела вдали, и подумала: не пойти ли на этот раз в противоположном направлении?

Все вышло как нельзя лучше. Не прошло минуты, как она столкнулась с Королевой у подножия холма, куда раньше никак не могла подойти.

… – Разве это чепуха? – сказала Королева и затрясла головой. – Слыхала я такую чепуху, рядом с которой эта разумна, как толковый словарь!

Это была удивительная страна.

… – По-моему, Зазеркалье страшно похоже на шахматную доску, – сказала наконец Алиса. – Здесь все играют в шахматы! Весь этот мир – шахматы (если только, конечно, это можно назвать миром!). Это одна большая-пребольшая партия. Ой как интересно! И как бы мне хотелось, чтобы меня приняли в эту игру! Я даже согласна быть Пешкой, только бы меня взяли… Хотя, конечно, больше всего мне бы хотелось быть Королевой!

Она робко покосилась на настоящую Королеву, но та только милостиво улыбнулась и сказала:

– Это легко можно устроить. Если хочешь, становись Белой Королевской Пешкой. Крошка Лили еще слишком мала для игры. К тому же ты сейчас стоишь как раз на второй линии. Доберешься до восьмой, станешь Королевой…

Тут почему-то Алиса и Королева бросились бежать.

Позже, когда Алиса размышляла об этом дне, она никак не могла понять, как это случилось: она только помнила, что они бежали, крепко взявшись за руки, и Королева так неслась вперед, что Алиса едва за ней поспевала, но Королева все время только кричала:

– Быстрее! Быстрее!

Алиса чувствовала, что быстрее бежать она не может, но она задыхалась и не могла этого сказать.

Самое удивительное было то, что деревья не бежали, как следовало ожидать, им навстречу; как ни стремительно неслись Алиса и Королева, они не оставляли их позади.

Королева, видно, прочла ее мысли.

– Быстрее! Быстрее! – закричала она. – Не разговаривай!

Но Алиса и не думала разговаривать. Ей уже казалось, что она никогда в жизни не сможет больше произнести ни слова, так она задыхалась, а Королева все кричала:

– Быстрее! Быстрее!

И тянула ее за руку.

– Далеко еще? – с трудом вымолвила наконец Алиса.

– Не еще, а уже! – ответила Королева. – Мы пробежали мимо десять минут назад! Быстрее!

И снова они неслись со всех ног, так что только ветер свистел у Алисы в ушах. Того и гляди сорвет с головы все волосы, подумалось Алисе.

– А ну, давай! – кричала Королева. – Еще быстрее!

И они помчались так быстро, что, казалось, скользили по воздуху, вовсе не касаясь земли ногами, пока наконец, когда Алиса совсем уже выбилась из сил, они внезапно не остановились, и Алиса увидела, что сидит на земле и никак не может отдышаться.

Королева прислонила ее к дереву и сказала ласково:

– А теперь можешь немного отдохнуть!

Алиса в изумлении оглянулась.

– Что это? – спросила она. – Мы так и остались под этим деревом! Неужели мы не стронулись с места ни на шаг?

– Ну конечно, нет, – сказала Королева. – А ты чего хотела?

– У нас, – сказала Алиса, с трудом переводя дух, – когда долго бежишь со всех ног, непременно попадешь в другое место.

– Какая медлительная страна! – сказала Королева. – Ну, а здесь, знаешь ли, приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте! Если же хочешь попасть в другое место, тогда нужно бежать по меньшей мере вдвое быстрее!

– Ах нет, я никуда не хочу попасть! – сказала Алиса. – Мне и здесь хорошо. Очень хорошо! Только ужасно жарко и пить хочется!

– Этому горю помочь нетрудно, – сказала Королева и вынула из кармана небольшую коробку. – Хочешь сухарик?»

Льюис Кэрролл. «Алиса в Зазеркалье». Пер. Н. Демуровой

Ответственность за действия, мысли, поступки, суждения, оценки, мечты, увлечения, равно как и за прошлое, настоящее и будущее героев этой книги, несет не автор, а сами герои. Убедительная просьба адресовать все претензии и пожелания главным действующим лицам.

События, изложенные в романе, никогда в действительности не происходили и произойти по определению не могли.

Все персонажи являются вымышленными и не имеют ни малейшего отношения к прототипам.

А.Л.

31 июля 1982 года

Даже мертвая, она была ослепительно красива. Светлые волосы обрамляли ее лицо, а зеленые глаза, казалось, следили за каждым его шагом. Она походила на картину, одну из тех картин, которые пленяли и сводили его с ума…

Убийца прикоснулся к ее щеке. Она жива! Она не может умереть! И все же она была мертва.

Почему он убил ее? Любовь – вот ключ ко всему. Он любил ее и не хотел делить ни с кем другим.

Мертвая – она будет принадлежать только ему!

– Мы должны избавиться от тела! – услышал убийца тихий голос. Он обернулся и увидел женщину, которая наблюдала за ним. Она любит его, а он – любит ли ее он?

Теперь это уже не имело значения…

– И ты сумеешь простить меня? – спросил убийца у женщины.

Та ничего не ответила. Убийца знал, что ради него она поможет спрятать тело, ради него она забудет о том, чему стала невольной свидетельницей. Но получит ли он прощение?

У него дрожали руки, зато женщина хорошо знала, что надо делать. Казалось, что она… довольна тем, что он совершил убийство.

Она нужна ему, он любит ее! И боится… А как же та, что умерла от его руки?

…Час спустя все было кончено. Тело покоилось на дне пересохшего колодца. Они закрыли тяжелую крышку, закидали ее землей, утрамбовали и крадучись пошли прочь.

Он ее убил. Убил! Все закончилось…

– Я люблю тебя! – произнесла женщина, внезапно останавливаясь. Убийца вздрогнул. Любовь – что может быть страшнее на этом свете?

– Никто и никогда не узнает, что мы сделали, – продолжала женщина. – Мы будем жить, как раньше.

Она прижала его к себе, и убийца ощутил небывалое успокоение. Вдруг он вспомнил лицо той, что лишил жизни. Обо всем надо забыть, подумал мужчина.

Я спасла его, он принадлежит только мне, и никто больше не стоит между нами, подумала женщина.

Ночная мгла обняла их.

Ничего не произошло! Никто не узнает! Он принадлежит только мне! Все будет как прежде!

Но, боже, отчего же так больно?

Серафима Ильинична Гиппиус

25 августа

Платье оказалось неимоверно узким, мне было тяжело дышать, да и жара стояла адская. Я глубоко вздохнула. Нет, я не имею права показаться смешной! Ведь мне сейчас вручат Нобелевскую премию!

Мы, лауреаты самой престижной премии в мире, находились в старинном зале – сидели в креслах, установленных на сцене. Шведский король, облаченный во фрак с муаровой лентой и массой драгоценных орденов, пожимал как раз руку то ли физику, то ли химику, вверяя оному диплом лауреата.

Нобелевская премия по литературе! Я всегда знала, что рано или поздно получу ее. И вот я в Стокгольме…

Нет, отчего же платье-то так давит? Мне не хватало воздуха, как будто камень лежал у меня на груди. Я повторила слова моего учителя по плаванию, который пытался объяснить мне, как держаться на воде: «Фима, самое главное – мыслить рационально и не паниковать! А остальное придет само собой!»

Если учесть, что плавать я так и не научилась, то сомнительные наставления моего тренера я вспомнила некстати. И все же я не имею права опозориться во время этой церемонии. Вряд ли при всем моем невероятном таланте мне суждено снова получить Нобелевскую премию! Это исследователей кварков или ДНК иногда награждают несколькими подобными дипломами в течение их жизни. Мы, литераторы, можем претендовать только на один-единственный!

Мое имя прозвучало совершенно неожиданно. Я в растерянности оглянулась и попыталась подняться с кресла. Ноги были как ватные, неимоверная сила удерживала меня. Что ж это такое, черт побери!

Наконец я оторвалась от синего бархата. Сделала несколько шагов и оказалась рядом с седым и статным Карлом Шестнадцатым Густавом. В руках его величество держал диплом с моим именем, выведенным крупными буквами.

Король посмотрел на меня, затем вдруг громко мяукнул. Я оторопела. Его величество склонился и впился мне в плечо. Я чувствовала, что не могу вздохнуть, пот градом струился по моей спине.

Платье! Да нету на мне никакого платья! Я с ужасом заметила, что облачена в римскую тогу – или это банная простыня? Но куда же делось мое вечернее платье?

Глава династии Бернадоттов тем временем вонзил в меня свои когти (откуда у короля когти, боже ж мой!). Я не могла дышать. Свет слепил мне глаза, я попыталась закричать. Во рту словно каша была.

– Муррррр, – дыхнул мне теплом в ухо шведский король. Золотая медаль с профилем динамитчика Альфреда Нобеля со звоном упала на пол. Я потянулась за ней, понимая, что мне не суждено получить самую престижную премию в мире. Слезы брызнули из глаз. А король продолжал запускать в меня когти.

Внезапно раздался звонок – и декорации, как в театре, стали стремительно меняться. Король исчез, но кто-то продолжал упорно кусать и колоть меня иголками. Исчезли и диплом, и медаль, и старинный зал, я судорожно всхлипнула…

…И приоткрыла глаза. Я находилась в своей кровати, в своей спальне, в своем доме! Не было никакого награждения нобелевских лауреатов. Все это мне приснилось! Дурной сон! Да какой!

Телефон разрывался. Уголок подушки был мокрый – похоже, я пыталась жевать его! А на груди у меня распластался Васисуалий Лоханкин, который утробно урчал, запуская в меня когти и покусывая. Сцена напоминала знаменитую картину швейцарского художника Фюссли «Ночной кошмар»: девица в обморочном сне на кровати, а на груди у несчастной то ли тролль, то ли домовой: тяжелый, лохматый и злобный…

Вот, оказывается, кто стал причиной моего сладостного сновидения! Еще бы, когда на тебя взгромоздится кошачья туша весом в десять килограммов, то и не такое узришь! Васисуалий Лоханкин (он же по совместительству Василиск) обладал ужасной привычкой залазить на спящего, топтаться у него на груди, пускать коготки и нежно кусать.

Я с трудом оттолкнула Васисуалия, тому это явно не понравилось. В серой мгле августовской ночи сверкнули его изумрудные глаза, котище зашипел.

– Васисуалий, Василиск! – прикрикнула я на него.

Когда шесть лет назад я нашла его на улице, он был крошечным, облезлым, тощим котенком с головой, покрытой коростой лишаев, и крючковатым крысиным хвостом. Теперь же он превратился в роскошного дымчато-черного монстра, который питается только мясом с рынка, свежей сметаной и сливками, его тошнит от кошачьих консервов, он приносит мне в кровать полудохлых мышей и крыс и топчется на моей груди, провоцируя кошмарные сновидения!

Вы только подумайте – Нобелевская премия была почти у меня в руках! Какая, к лешему, Нобелевская премия по литературе в августе! В прошлом году ее получила странная австрийская писательница, любительница садомазохистских сцен и шизоидных героев. Ей – дали! Мне – нет!

Васисуалий, едва я спихнула его с груди, попытался снова занять свое законное, как он считал, место. Пришлось вести с котом неравную борьбу, которая завершилась полным моим поражением. Василиск взгромоздился мне на живот, я же тянулась к тумбочке, на которой разрывался неугомонный телефон.

Как только я прикоснулась к трубке, аппарат замолк. Светло-красные цифры электронных часов показывали 3:27. И кому это приспичило звонить полчетвертого ночи?

Телефон снова ожил, я сорвала трубку и злобно гаркнула:

– Ну что стряслось?

– Мама, это я! – услышала я голос своего единственного сына.

Ну конечно, это мое чадо из Америки! У них там тоже ночь (или уже день – я никогда не могла уяснить, какая разница между Западным побережьем США и Экарестом).

– Ты спишь? – спросил мой драгоценный.

Я всегда ненавидела подобные вопросы. Какой прок звонить кому-то посреди ночи, а затем невинно интересоваться, спит ли несчастная жертва. Мой третий муж, уже давно бывший, обожал этот вопрос. И Артем, несмотря на то, что не был его ребенком, унаследовал привычку отчима!

– Благодаря тебе, Тема, нет, – сказала я, чувствуя, что Васисуалий начинает танец живота, вернее, танец на моем животе.

– Извини, – заметил сын таким тоном, что мне стало стыдно за свое замечание. – Я не хотел ждать до вашего утра! Беверли родила!

Беверли – это, используя политкорректные штатовские термины, афроамериканская супруга моего Артема. Об их бракосочетании я узнала постфактум. Мой сын живет и работает в Калифорнии, он – великолепный программист.

Эту самую Беверли я имела счастье лицезреть прошедшей весной. Я преподаю герцословацкую литературу и литературное творчество в Cornell University в штате Нью-Йорк, живу полгода в Америке. Поэтому и смогла навестить сына и невестку в вотчине губернатора-терминатора Арнольда Шварценеггера.

Беверли мне не понравилась. О, я не расистка, если мой сын пылает страстью к девушкам с шоколадной кожей, то я не имею ничего против! Он может жениться хоть на китаянке или аборигенке острова Тасмания, главное – был бы счастлив!

Его избранница – бывшая модель, ставшая голливудской актрисой. Слава Николь Кидман и гонорары Рене Зельвегер ей не грозят, она подвизается в идиотских комедийных и полицейских сериалах на ролях бессердечных сексапильных злодеек или развратных простушек, преследуемых злодеями. Один из таких шедевров идет по молодежному каналу у нас в Герцословакию. Я, конечно же, его не смотрю!

В общем, те пять дней, которые я гостила у Темы с Беверли, показались мне самыми страшными в моей жизни. Моя сестрица Вероника, профессор, всемирно известный сексопатолог, объяснила популярно, что такая ревность вполне понятна.

– Фимочка, ты не хочешь делить Темку с другой женщиной! Но тебе придется привыкать к тому, что он не только твой сын, но и муж Беверли!

– Ну, ты еще эдипов комплекс припомни, – разозлилась я тогда на сестрицу.

Веронику именуют «Фрейд в юбке», что, в принципе, лишь отчасти соответствует действительности – она предпочитает эксклюзивные брючные костюмы. Ника считается одним из столпов современной международной сексопатологии, разъезжает по заграницам, публикуется по всему миру.

Я все еще свыкалась с мыслью о том, что длинноногая Беверли украла моего Тему, и вдруг мне сообщили: в октябре я стану бабушкой. Теперь же Артем звонит и говорит, что Беверли родила! Октябрь уж наступил, и роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей? Да нет же, сегодня какое-то там августа…

– Роды прошли благополучно, – продолжал вещать сын из Калифорнии. – Почти на два месяца раньше положенного срока, но у ребенка все в порядке, мама! Беверли великолепно перенесла кесарево. Знаешь, сейчас очень модно рожать посредством кесарева сечения!

– Не знаю! – огрызнулась я. – Дело в том, дражайший сыночек, что я не рожала последние двадцать семь лет, если память меня не подводит! А я мучилась и на свет тебя производила самостоятельно в течение тринадцати часов!

Отчего я такая злая? Из-за глупого сна с Нобелевской премией? Или из-за того, что единственный сын звонит среди ночи и сообщает, что нелюбимая невестка сделала меня бабкой?

– Мы назвали ее Алисой, – продолжил Тема.

Мой сын обладает удивительно покладистым характером. Кажется, он не заметил моего едкого сарказма и обиды.

– Кааак-к-к-к? – Я оторопела.

Васисуалий Лоханкин вонзил мне в живот острющие когти, и я вскрикнула.

– Мама, с тобой все в порядке? – осведомился мой отпрыск.

Все ли в порядке? Я столкнула с себя Василиска, поднялась и трагическим тоном произнесла:

– Как вы назвали ее?

– Алисой, – миролюбиво повторил Артем. – Кстати, это девочка.

– Ах, не может быть, Тема, а я думала, что Алисами называют в наше время сексуальной вседозволенности еще и мальчиков, – взъерепенилась я, чувствуя, что готова разрыдаться. – Что это за имя? Вы же сказали, что назовете ребенка в честь деда или бабки!

– Мы и назвали, – ответил сын. – Мать Беверли зовут Алисой.

Я уселась на кровать, и Лоханкин снова шмякнулся мне на колени. Вот оно что! Значит, Беверли указывает моему сыночку, как назвать первую и, может быть, последнюю мою внучку! А спросить меня никто не удосужился! Ах, эта мерзавка Беверли! Я в который раз пожалела, что не являюсь активным членом ку-клукс-клана.

– Значит, Алиса, – угрожающе спокойным тоном протянула я. – Чего ж постеснялись, нарекли бы ребенка сразу Индирой Ганди или Кондолизой Райс!

– Мама! – произнес шокированно Артем. – Мама!

– А фамилию бы дали – индекс Доу-Джонса, – продолжала зверствовать я.

– Мама! – перебил меня сыночек. – Пойми, Алиса будет жить здесь, в Америке, и тут это вполне нормальное имя. Не называть же нам ее в честь тебя Серафимой или в честь бабушки Нинель!

Так и есть: мне будет отказано не только в том, чтобы выбирать имя для чада, но и в том, чтобы воспитывать его и привить девочке великий и могучий герцословацкий язык. Она станет стопроцентной американкой, более того, калифорнийкой и начнет приветствовать меня на ломаном герцословацком тем единственным словом, которое будет знать на языке отца: «Спасибоу!»

– Ага, Алиса… в честь мамаши Беверли… Или это твоя тайная страсть к детской фантастике русского писателя Кира Булычева? – уколола я сына.

Когда-то он в упоении смотрел «Тайну Третьей планеты»: в нашей Герцословакии, стране – сателлите Советского Союза, раньше постоянно крутили «ихние» фильмы и мультяшки.

– Или, может быть, Алиса – это долг памяти незабвенному Буратино и его хвостатой герл-фрэндше по выращиванию на поле чудес саженцев с золотыми вместо листьев?

– В честь Алисы Льюиса Кэрролла, – уверил меня сын. – Беверли в восторге от «Алисы в стране чудес» и «Алисы в Зазеркалье»!

Я утробно расхохоталась:

– О, в честь Алисы Льюиса Кэрролла? Дорогой мой Тема, а известно ли тебе, что этот самый математик Чарльз Доджсон, по совместительству писатель Льюис Кэрролл, обожал маленьких девочек, лет эдак десяти-одиннадцати. Причем весьма даже неплатонически обожал! Кстати, именно Льюис Кэрролл стал для Набокова прообразом его игривого старого развратника Гумберта Гумберта из бессмертной «Лолиты»!

Яд так и сочился с моего раздвоенного языка, но Тема никак не прореагировал на эти литературные эскапады. Он привык к тому, что его мать-писательница постоянно вываливает неприглядные факты из жизни великих авторов.

– И вообще, имя Алиса принесло Герцословакии несчастье, – вещала я, войдя в роль оскорбленной матери. – Истеричная императрица, жена Николая Второго, последнего безвольного русского императора, до того как перешла в православие, звалась Алисой Гессен-Дармштадтской. Некоторые предпочитали именовать ее Даромшмадской. Если бы не эта Алиса, то не было бы и Распутина, который, кстати, вроде бы ублажал не только ее душу, не было бы развала государства, не было бы мировой войны, и революции в России не было бы, и тогда в нашей Герцословакии к власти коммунисты не пришли бы, и вся мировая история иначе пошла бы, и Джорджа Гуша американским президентом не переизбрали бы!

– Мама! – заметил Артем. – Понимаешь, наша Алиса не имеет к этому ни малейшего отношения!

Он был прав, мой единственный сын! Но что я могла поделать в такой ситуации – просто принять как факт, что Беверли родила и девочку назвали в честь ее матери? Он же мой сын!

– А появись у вас сыночек, то вы окрестили бы его Марком Аврелием или нет, подожди-ка, Ганнибалом Лектером, в честь дедушки Беверли? – нанесла я еще один запрещенный удар.

– О, мама! – Артем окончательно потерял терпение. – Мама!

– Теперь бабушка! Передавай привет своей супруге, – пропела я елейным тоном. – Кстати, шрам от кесарева сечения не сильно попортил ее идеально плоский живот, которым она так гордится?

Когда разговор завершился, я еще долго сидела с прижатой к уху телефонной трубкой, в которой умирали гудки. Васисуалий Лоханкин, урча, растянулся у меня на коленях. Я потрепала Василиска за ушком. Он сразу же вонзил в меня коготки.

Спать не хотелось. Кошмары преследовали меня не только во сне, но и наяву. Артем сказал, что приезжать к ним не имеет смысла. Уверена, что эту мысль вбила ему в голову разлюбезная Беверли. Она украла у меня сына, а теперь хочет украсть и внучку!

– Алиса, ты только подумай! – сказала я Васисуалию, и котина лишь проурчал в ответ. – Какое падение нравов! Куда до нас всяким элагабалам и каракаллам![1] И в каком, интересно, направлении катится мир?!

Я спихнула кота, включила бра, натянула кимоно (подарок японских поклонников моего творчества) и спустилась на первый этаж.

Васисуалий последовал за мной. Еще бы, десятикилограммовая тварюга постоянно испытывала чувство голода. Как и я! Однако Лоханкину было много проще – он наедался мяса, жирной деревенской сметаны, лакал сливки – и оставался подтянутым парнишкой шести лет от роду.

Стоит мне съесть две конфетки или ломтик торта, как неподкупные весы безжалостно констатируют лишних три килограмма.

И почему природа так несправедлива к людям и так благоволит к котам?

Было почти четыре утра. Августовская ночь начинала таять, хотя до рассвета оставалось не меньше полутора часов. Я заварила себе крепчайший кофе, бросила ластящемуся Василиску куски вчерашнего жаркого и, усевшись на мягкую табуретку, с наслаждением закурила.

Я, Серафима Ильинична Гиппиус, самая известная писательница современной Герцословакии, наследница громкой фамилии и древних традиций, лауреат Тукера (и Нобелевской премии – во сне!), гениальный стилист и живописатель герцословацких нравов, ведущая телевизионной программы на канале ЖТВ «Ярмарка тщеславия», вдруг поняла, что в свои неполные ммм… тридцать три года – крайне несчастлива!

Осознание невыносимой тяжести по-герцословацки бесцельного бытия пришло ко мне именно в то злосчастное утро, двадцать пятого августа, когда Артем позвонил и сообщил, что на свет появилась моя первая внучка по имени Алиса.

Подкрепившись тремя чашками черного и несладкого кофе, половиной кремового рулета, двумя бутербродами с ветчиной и несколькими карамельками, я стала смотреть на сложившуюся ситуацию более оптимистично.

Я – сама Серафима Гиппиус! Моей троюродной бабушкой по отцовской линии была легендарная русская поэтесса Зинаида Гиппиус!

Я – родом из России, но с самого детства живу в Герцословакии – небольшой, но богатой стране на Балканах, у Адриатического моря!

Я описалась на коленях у Корнея Ивановича Чуковского, я воровала леденцы из серванта на даче у Анны Андреевны Ахматовой, я как-то залезла в дремучую крапиву, удирая от казавшейся мне сказочной ведьмой Лили Брик!

Мои книги издаются в Герцословакии, ближнем и дальнем зарубежье солидными тиражами, у меня было четыре с половиной мужа, и всех я бросила сама (ну, или почти всех!), в мою программу хотят попасть очень многие знаменитости, меня узнают на улице, в метро (не поверите, но я иногда езжу на метро!), не помогают ни черные очки, ни обмотка головы и лица шарфами по принципу древнеегипетской мумии, ни шляпа в стиле человека-невидимки.

Я – по праву! – считаюсь незыблемым литературным авторитетом, веду необременительный полусветский образ жизни, пишу, говорю и ем все, что ни пожелаю, и не забочусь о финансах.

Кроме того, я преподаю уже который год в американском университете, живу в городке под названием Ithaca (что мне, кандидату филологических наук, защитившему диссертацию по «Одиссее», безумно льстит) и вообще не задумываюсь о хлебе насущном.

Два года назад мой сатирически-философско-постмодернистско-классический роман-антиутопия «Глокая куздра» удостоился Тукеровской премии (я знала, что кое-кто из злопыхателей именовал меня «полновесным лауреатом премий канцлера Брюнинга, Фредди Крюгера и анти-Дюринга»).

Похоже, мне в самом деле придется мириться с Беверли. Я не хочу потерять Артема – ведь тогда эта, прости господи, лахудра полностью приберет моего единственного сыночка к своим шоколадным ручкам! Да какая мать такое стерпит? Моего родного Темку заграбастало американское страшилище!

Мрачные мысли под воздействием легкого завтрака исчезли. Сегодня у меня напряженный день. Съемки «Ярмарки тщеславия». Несмотря на то, что я разделываю «под орех» почти всех гостей программы, попасть в нее и стать объектом моего неподражаемого остроумия и жертвой смертельного злословия для многих является делом чести. Мне известна как минимум дюжина человек, которые начали восхождение к славе в массмедиа с того, что позволили планомерно и без сопротивления истязать себя в моей программе.

Сегодня ожидался визит занимательного гостя, я уже наметила, во что облачусь. Предвкушая кровавое пиршество, я отправилась в ванную.

Ровно в восемь утра началась строительная вакханалия. Я как раз пыталась найти неизбитый эпитет к слову «любовь», сидя перед ноутбуком.

Бум, бббум, бууум, буммм. Я обхватила голову руками, пытаясь остановить ускользающие мысли. Так и есть, наши новые герцословаки продолжают возводить свой Букингемский дворец!

Летом и осенью я живу на даче, расположенной в поселке Перелыгино, в подбрюшье нашей столицы Экареста. В приснопамятные времена Герцословацкой Социалистической Конфедерации (она развалилась в 1991 году на восемь самостийных государств, положив начало балканской заварухе) в Перелыгине обитали деятели искусств – поселок изначально задумывался как место, где поэты, писатели, скульпторы и композиторы, наслаждаясь девственно-чистым воздухом, под шум старинной дубравы будут создавать шедевры во славу родины.

В конце сороковых так оно и было, затем половину жителей Перелыгина отправили в лагеря и подселили работников Комитета, которых, в свою очередь, почти всех расстреляли. Новый всплеск в жизни нашего Перелыгина произошел после смерти Сталина, это событие повлияло на судьбу Герцословакии, тогда мои родители и получили от государства дачу.

И сейчас в Перелыгине обитают осколки великой эпохи – не считая меня, здесь живет поэтесса Раиса Блаватская, представительница интеллектуального постмодернизма (или постинтеллектуального офигизма, как люблю шутить я), тут же – летняя резиденция и мастерская Ираклия Тхарцишвили, того самого скульптора, который ваяет исторических личностей и дарит их (за счет принимающей стороны) столицам мира. Ирик – мой старый друг, кажется, он все еще лелеет мечту заполучить меня в любовницы. Но к чему мне эти африканские страсти? Когда я бываю в Штатах, то навещаю его в пентхаузе на Пятой авеню. Мы пьем коллекционный французский коньяк и предаемся великогерцословацкому шовинизму.

Кого я забыла упомянуть? Из «бывших великих» – разве что Гамаюна Подтягича, некогда столпа соцреализма, получившего семь или восемь Государственных премий и создавшего шедевр-пенталогию под названием «Домны революции» – металлургический секс-триллер середины пятидесятых. Сейчас о Гамаюне никто и не знает, а когда-то от его слова зависели судьбы и карьеры – он был первым секретарем правления Союза писателей Герцословакии. Теперь он якшается с коммунистами, был одно время депутатом Госдумы, но в последний год резко сдал, отошел от дел и засел на даче, где строчит мемуары, желая доказать всем, что времена «красной империи» были самыми лучшими.

После смерти жены Гамаюн тоже неравнодушно поглядывает в мою сторону, но я делаю вид, что не замечаю его плотоядных взоров. Восьмидесятичетырехлетний эгоист с неприглядно волосатыми варениками вместо ушей – это не для меня!

Ах, и как же я забыла о Браниполке Иннокентьевиче Суворе! Да, это тот самый, некогда всемогущий Сувор, правая рука генсека Алдропа, генерал в отставке, заместитель председателя КГБ – Комитета герцословацкой безопасности, дважды Герой, трижды кавалер…

Браниполк Иннокентьевич для своих неполных семидесяти – вполне крепкий молодцеватый старикан, захаживает ко мне то с бутылкой вишневой наливки, то с последним романом Мураками. Думается, он тоже не прочь заполучить гарную дивчину Фиму Гиппиус в свои объятия, но вряд ли этому суждено сбыться! Сын Сувора, Огнедар Браниполкович – птица высокого полета, он – доверенное лицо нашего президента, ему удалось превзойти отца: Огнедар – директор реформированного КГБ. Когда он приезжает навестить старика, на пыльных улочках нашего Перелыгина возникает кавалькада черных джипов и бронированных «Мерседесов».

Впрочем, «Мерседесы» для нашей деревни проклятых, как я иногда любовно называю Перелыгино, явление знакомое. С тех пор как по соседству с моим участком дачу бывшего композитора Дергучевского (ну, того, что написал почти все хиты 60-х годов, а затем погиб, врезавшись на автомобиле в самосвал, груженный куриным навозом, как говорят, будучи в стельку пьяным) у его наследников приобрел один из недосаженных олигархов, спокойной жизни пришел конец.

Я вспоминаю один из поздних романов моей любимой Агаты Кристи: мисс Марпл убеждается в том, что милая ее сердцу деревушка становится жертвой вездесущего прогресса – вместо лавок зеленщика и булочника появляется монстр-супермаркет, уютные коттеджи сменяются уродливыми панельными домами, по улицам маршируют странные длинноволосые личности-хиппи…

Так и в Перелыгине – капитализм забрал у нас то, что казалось неподвластным времени, – воспоминания. Некий равноудаленный олигарх (о, и почему его, как Белоцерковского, не засадили в тюрьму?) вознамерился строить в Перелыгине свою резиденцию. Времена усадеб вдоль правительственной трассы миновали, нуворишей потянуло поближе к интеллигенции, вместо красного кирпича в моде каррарский мрамор и финский гранит.

Вот уже три месяца этот олигарх, которому принадлежат пара алюминиевых заводов, производящих что-то около двадцати процентов мирового объема этого металла, а также несколько нефтяных скважин и алмазных трубок, возводит в Перелыгине свою семейную резиденцию.

Строит, разумеется, не он, а команда архитекторов и рабочих. Олигарх появляется раз в неделю, дабы контролировать процесс. И все эти три месяца я пишу вторую страницу нового рассказа – вдохновение исчезает и не возвращается, так как его пугают постоянный гул и шум.

Я уже сказала в шутку Браниполку Иннокентьевичу, что его сын, директор КГБ, должен повнимательнее изучить нашего олигарха, авось найдется пара статей, по которым того можно упечь в каталажку, и стройка прекратится!

И вот снова! Я думала, что до съемок программы смогу написать пару абзацев, так нет! Треклятый трамбовочный агрегат напрочь заглушает парнасскую музу!

Я вышла из дома и прошествовала, сопровождаемая любопытным Васисуалием Лоханкиным, к забору. Боже, но забора-то нет! Еще вчера он стоял на месте, а теперь исчез! Пыхтя, небольшой бульдозер сгребал в кучу остатки деревяшек.

– Что ж это за слонопотамство-то такое! – в сердцах возопила я и едва не бросилась под гусеницы бульдозера. – Это моя территория, вы не имеете права!

Откуда-то сбоку вынырнул прораб, сопровождаемый лощеным молодым человеком в шикарном костюме и стильных очочках без оправы – и что этот выпускник Гарварда делает на песочной куче?

– Вы ответите мне за это! – я указала дланью на уничтоженный забор и поваленные сосенки. – Вы вторглись на мой участок, и это подсудное дело! Я засужу вашего миллиардера! Или он вообразил, что раз он – сороковой в списке самых богатых людей мира журнала «Форбс», то ему дозволено все? Я немедленно свяжусь с моим адвокатом! Я…

Я вдохнула, чтобы набрать в легкие воздуху и обрушить на представителей ненавистного олигарха новые проклятия и угрозы. Молодой человек, воспользовавшись паузой, распахнул элегантный крокодиловый кейс и протянул мне пачку бумаг.

– Госпожа Гиппиус, как хорошо, что вы оказались здесь! Согласно плану участков, утвержденному в 1947 году, фотокопия прилагается, полоса, на которой до недавнего времени находился ваш забор, является неотторжимой частью землевладения моего клиента. Поэтому ваш несанкционированно установленный забор был ликвидирован в полном соответствии с пунктом…

Юрист посыпал статьями законов, постановлений и распоряжений. Я взглянула на копию границ участков от 1947 года. Похоже, этот юный прощелыга, который за день работы получает столько, сколько я в год, прав. Но я не собираюсь выбрасывать белый флаг! Эти пять метров территории – мои!

– Это произвол! – прошипела я. – И ущемление моих конституционных прав! Я буду жаловаться!

– Воля ваша, – осклабился молодой законник и поправил супермодные очочки.

– Я позвоню своему адвокату!

– Ради бога, – вставил наглый юноша.

– Обращусь в Конституционный суд!

– Быть может, имеет смысл сразу в Гаагу? – юный хам издевался надо мной.

– Нет Гааги, голубчик, – ответила я. – Никогда и не было!

Ну что же, ты еще не знаешь меня, Серафиму Гиппиус! Ты еще на свет из яйца не вылупился, когда моя слава уже гремела – во всяком случае, в пределах нашего Перелыгина!

– Я приглашу вашего патрона к себе на программу, он не посмеет отказаться, ибо тогда все узнают, что он – жалкий трус, и раздавлю его, как червя! – Я топнула ногой, и желтый песок просыпался на кожаные ботиночки адвоката.

Юнец побледнел, его торжествующая улыбка сменилась испуганной гримасой. Я развернулась и с гордостью пошла к дому.

Настало время отправляться на съемку «Ярмарки тщеславия». Я не люблю водить машину, но что поделать, другой возможности попасть из Перелыгина в столицу не существует. К половине первого я была в студии ЖТВ.

– Серафима Ильинична, – режиссер программы молитвенно сложил руки, – прошу вас, не делайте из него отбивную! Хотя бы не с самого начала программы!

Доверив свое лицо умелым рукам стилиста, я лукаво пообещала:

– О, не беспокойтесь, не трону я вашего певца и пальцем!

Мне предстояло беседовать с известным исполнителем шлягеров. К музыке я равнодушна, семь лет музыкальной школы по классу фортепиано были адским мучением, но родители хотели сделать из меня гармонически развитую личность! Особый ужас нагонял на меня четверг: я знала, что с половины шестого до половины восьмого приговорена к урокам сольфеджио. Как же я молила всевышнего, чтобы в музыкальной школе отключили свет, чтобы прорвало канализацию, чтобы Америка объявила нам термоядерную войну – все, что угодно, лишь бы сольфеджио не было! Я не могла отличить малую терцию от большой квинты и не знала, во что разрешается доминантсептаккорд, а музыкальный диктант – вы должны по слуху записать нотными знаками проигранную мелодию – ввергал меня в состояние, близкое к каталепсии. Кабинет сольфеджио до сих пор является ареной многих из моих кошмарных сновидений…

Наконец все было готово, я любезно улыбалась сидящему напротив меня певцу Афиногению Гиргорлову. Он расслабился, явно не думая, что я, как нильский крокодил, завлекаю его, ничего не подозревающую жертву, в смертельную ловушку. Не так давно этот певец выразил свое недовольство вопросами репортеров, припомнил несколько старогерцословацких слов и прошелся по поводу внешности и одежды одной из журналисток.

Я с треском распахнула огромный испанский веер, певец от неожиданности вздрогнул.

– Добрый вечер, – сказала я в камеру, – с вами снова программа «Ярмарка тщеславия» и я, Серафима Гиппиус. Разрешите представить вам нашего гостя…

Певец улыбнулся в камеру, купаясь в лучах собственной славы. Медленно обмахиваясь веером, я задала первый вопрос:

– Афиногений, вы не против, что я сегодня вся в розовом?

Певец нервно сглотнул, мотнул седоватой курчавой головой по сторонам, явно ища поддержки публики, и ответил что-то невразумительное.

– Так все же… – продолжала я атаку, не обращая внимания на устремленные к небу кулаки режиссера, – бедняга был в отчаянии, он наверняка обещал певцу, что никаких острых вопросов по поводу скандала не будет. Ну, если режиссер обещал не задавать нашему гостю острых вопросов, это его законное право, пусть и не задает, а вот я разрешу себе помучить Гиргорлова.

– Так все же, уважаемый Афиногений, почему в вашем творчестве так много этих, как их, что за слово такое иностранное… не подскажете? Ну этих, о, матка боска, римейков?

…Девяносто минут «Ярмарки тщеславия», из которых потом пятьдесят две пойдут в эфир в грядущий понедельник, пролетели для меня незаметно. Вдоволь наиздевавшись над певцом, я завершила программу.

В Перелыгине я оказалась под вечер. Строительство «Букингемского дворца» было временно приостановлено. Я набрала номер своего адвоката и изложила ему проблему.

– Серафима Ильинична, разумеется, я с радостью буду представлять ваши интересы, – заверил меня сладкоголосый юрист. Еще бы, если учесть, какой счет он пришлет мне потом! – Уверен, что мы добьемся возмещения ущерба и солидной компенсации во внесудебном порядке.

Я сделала вид, что поверила его басням.

– Василиск! – позвала я кота. Обычно животина встречает меня на кухне, ясно давая понять, что не прочь подкрепиться. Васисуалия Лоханкина поблизости не было. Впрочем, это неудивительно, иногда он пропадает на несколько дней и возвращается взлохмаченный и голодный из странствий по Перелыгину, норовя сразу же улечься в мою чистую постельку.

Я вышла в сад и прислушалась. Мне показалось, что кто-то тихо стонет. Или воет! Да нет же, это – душераздирающие вопли моего любимого Василиска! О, я распознаю его завывания днем и ночью! Но что же такое произошло?

Меня охватил страх. Кто посмел поднять руку на моего бедного котика? Не представляю, что я сделаю с человеком, который решился истязать Васисуалия. И не так-то это просто – десятикилограммовый кот будет непременно сопротивляться. Когти и зубы у него острые – это мне известно на личном опыте.

Я побежала, ориентируясь на утробные завывания кота. Васисуалий громогласно пищал, а это значит, что бедняжка находится в опасности. Но где же он?

Мяуканье привело меня к бывшему забору. Я снова увидела знакомую панораму: строительство было временно приостановлено, рабочие завершили свои подвиги и разошлись по домам.

– Василиск! – рявкнула я.

Кот, заслышав мой рык, начал отчаянно мяукать. Я все еще не видела его. У меня создавалось впечатление, что его вопли идут из-под земли. Мой взгляд остановился на нескольких кучах песка. Я похолодела. Неужели… Если бы Васисуалия засыпали двумя тоннами песка, то даже такой монстр, как он, не мог бы пищать. Это неминуемая смерть!

Кот был жив, и это успокаивало меня. Я прислушалась и поняла, что дикие вопли идут из отверстия в земле. Это что ж такое, кроличья нора? Я присела на корточки перед норой и произнесла:

– Василисик, ты здесь?

Кот отозвался на мой зов детским плачем. Откуда взялась эта нора и куда она ведет? Я понятия не имела! У меня никогда не возникало желания изучать наш дачный участок, несмотря на то, что он принадлежал нашей семье уже многие десятилетия. Я заглянула в нору, и в лицо мне ударил затхлый запах сырости и плесени.

Это очень походило на старый погреб… Или колодец! Вполне может быть! Например, когда в прошлом году Ирик Тхарцишвили возводил у себя на участке крытый бассейн, то строители наткнулись на колодец – когда-то на месте Перелыгина была деревня, ее уничтожили в течение суток, после того как в Экаресте коммунистическими бонзами было принято решение о возведении на ее месте дачного массива для представителей социалистической интеллигенции.

Я нащупала металлическую крышку, засыпанную землей. Никогда бы не подумала, что на моем участке имеется богом забытый колодец! И именно в него угодил Васисуалий Лоханкин!

– Потерпи, солнышко, – сказала я коту, который, чуя мое незримое присутствие, стал орать все громче и громче. Сердце мое кровью обливалось, я попыталась поднять крышку, но ничего не получилось.

От злости я плюнула на землю. Если бы не этот чрезвычайно настырный олигарх со строительством своего родового гнезда, Васисуалий не угодил бы в древний колодец! А что, если… Если бедняжка из последних сил барахтается в воде? Он ведь может утонуть! О нет, я не могу допустить этого!

Что есть силы я побежала в дом и набрала номер «Службы спасения». Им не привыкать – мне придется заплатить за то, чтобы Василиска извлекли из колодца, но я готова отдать все, чем обладаю, лишь бы котик снова оказался у меня на руках! И вообще, я подам на своего нового соседа в суд!

Машина «Службы спасения» приехала через полчаса. Я провела эти тридцать минут около западни, в которую угодил любопытный Василиск, стараясь успокоить разбушевавшееся животное.

Молодые люди в комбинезонах заверили меня, что извлечь кота не представляет труда. Они подняли прикрытую дерном металлическую крышку, которая скрывала жерло колодца. Василиск, чувствуя, что помощь близка, залился кошачьим плачем.

– Детка, мамочка здесь, она ждет тебя! – крикнула я.

Кот находится на дне колодца как минимум несколько часов, значит, особой опасности для его жизни не существует. Василиск, по природе чрезвычайно любознательный, сунулся в нору, которая и привела его на дно колодца.

Один из рабочих, обвязанный тросом, спустился вниз. Я с замиранием сердца ждала того момента, когда он появится с Василиском в руках. Рабочего вытянули наверх, и он сказал:

– Ваш кот не желает даваться мне в руки! Он исцарапал меня и пытался укусить!

– У него стресс! – сказала я. – Мой бедный мальчик испуган до такой степени, что бросается на тех, кто хочет спасти его.

Попытку извлечь на поверхность Васисуалия повторили, но и на этот раз она не увенчалась успехом. Василиск упорно не давался в руки чужим. Кто-то предложил сделать котику инъекцию снотворного. Я воспротивилась.

– Я сама спасу своего любимца! – заявила я.

Мое предложение вызвало легкое замешательство. Я была уверена, что Василиск, увидев меня, немедленно бросится мне на грудь. Он элементарно боится спасателей!

Подумав, их командир дал разрешение на то, чтобы меня спустили в колодец.

– Вам не стоит беспокоиться, – сказал побывавший дважды на дне колодца, – воды там нет, ваш кот сидит в углу и воет.

Никогда бы не подумала, что мне придется пережить такое! Меня, обвязанную тросом, потихоньку опускали вниз. Моему взору открылись старинные каменные стены, покрытые зеленоватым мхом. В нос ударил резкий запах гнили и тления. Как только я извлеку Василиска из колодца, велю немедленно завалить эту пещеру камнями или песком! Не хватало еще, чтобы Лоханкин снова угодил сюда!

– Эй, осторожнее! – подала я реплику наверх. Колодец был довольно глубоким, метров около десяти. Василиск все стенал и стенал. Внезапно я почувствовала, что лечу! Какой-то идиот выпустил трос из рук – или он порвался! До земли оставалось около двух метров, которые я преодолела в свободном падении.

Дно колодца было усеяно камнями и затвердевшей илистой глиной.

– С вами все в порядке? – участливо осведомился какой-то идиот с поверхности. – Извините, пожалуйста, но наш трос не рассчитан на подобные нагрузки…

– А на какие он рассчитан?! – закричала я в ответ, поднимаясь с карачек. – Вы едва не угробили меня и моего кота!

– Не беспокойтесь, мы извлечем вас в два счета! – заверил меня командир спасателей.

– Буду премного благодарна, – ответствовала я. – Уверяю вас, у меня нет ни малейшего желания провести остаток своих дней на дне этого колодца! И в темпе престо, уважаемые, в темпе престиссимо! Поживее, поживее, если вы по-итальянски ни бельмеса!

Судя по переговорам, которые судорожно велись наверху, молодые люди итальянского не знали, отдавая предпочтение герцословацкому мату. Глаза постепенно привыкли к полумраку, который царил на дне колодца. Только тонкий луч фонарика, очевидно, брошенного спасающимся от когтей кота спасателем, тускло освещал нутро колодца. Василиск бросился ко мне с воплями. Я подхватила чумазое создание и прижала к груди. Лоханкин заурчал и нежно куснул меня.

– Мамочка здесь, мамочка тебя спасла! – говорила я, гладя кота. Васисуалий прильнул ко мне и запыхтел.

– Мы кинем вам веревку, а вы обвяжите ее вокруг талии, – раздался голос.

Я была вне себя от радости. Василиск спасен, теперь предстояло спасти меня.

– Тащите лестницу или что-то подобное, – сказала я. – Не собираюсь повторять подвиги Карлсона! Вам ясно, уважаемые? Я хочу подняться наверх с комфортом!

Спасатели снова начали экстренное совещание, я же осмотрелась. Колодец можно использовать в качестве погреба. Или будь у меня внуки, они бы устроили здесь подземный штаб. Мысли о внуках расстроили меня – я вспомнила о разлучнице Беверли и Алисочке. Нестерпимо хотелось курить.

Васисуалий, мой любимый кот, мирно спал у меня на руках. Похоже, не суждено мне понянчить внуков, но с котами не будет проблем!

Луч фонарика в моей руке остановился на непонятном предмете, который я приняла за большой камень или что-то в этом роде. Да нет же, это ящик! Точнее, огромный чемодан.

Так и есть, на дне пересохшего колодца лежит чемодан. Я подошла к нему и попробовала толкнуть ногой. И как он здесь оказался? Вполне логично предположить, что, если бы о существовании колодца мне было известно раньше, я использовала бы его как хранилище ненужных вещей. Но кто бросил сюда чемодан? И когда?

Я попыталась оторвать Васисуалия от груди, но кот впился когтями в мою блузку. Чемодан не похож на старинный. А ведь он должен быть таким, если предположить, что он покоится здесь с конца двадцатых. Нет, он, может быть, и не новый, но вполне современного дизайна.

– Мы спустим вам лестницу! – уверили меня сверху. – Потерпите еще немного!

Мне стало любопытно. Такого чемодана в нашей семье никогда не было. Значит, кто-то бросил его сюда или до того, как дача перешла в собственность нашей семьи (мои родители получили ее в конце пятидесятых), или… Или кто-то сделал это позднее без нашего ведома!

Как-то глупо выбрасывать ненужный чемодан в старый колодец. Да и кто мог знать о существовании этого колодца? Я – не знала! Не проще ли было отправить чемодан на свалку?

Некто притащил его к нам на участок, поднял тяжелую металлическую крышку и швырнул его сюда, на дно. К чему такие усилия? И чемодан, судя по всему, все еще в приличном состоянии, и вообще импортного производства.

Я склонилась над кофром. Его темно-желтая кожаная поверхность была покрыта легким налетом плесени. Наклейка! Она побелела и съежилась от сырости, но на ней все еще можно было разобрать буквы NY. Наверняка Нью-Йорк! Злодей – иностранный шпион?

Чемодан оказался закрыт, и ключей не было. Не беда, я нащупала небольшой булыжник и с силой ударила по одной из металлических застежек.

С третьего раза застежка отскочила. Другая отошла только с пятого удара. В чемодане что-то есть – он был неподъемным. Неужели кто-то решил таким нетривиальным образом избавиться от коллекции старых порнографических журналов или грязных панталон?

Спасатели начали спускать лестницу, по которой мне предстояло вознестись наверх. Я попыталась приподнять крышку. Заклинило! Я рванула крышку чемодана на себя, и она подалась.

– Осторожнее! Теперь вы можете подниматься наверх!

Я распахнула крышку. Еще до того, как я разглядела содержимое, в лицо мне ударил странный гадкий запах, который заставил меня вспомнить о прошлом лете – тогда в Перелыгине по техническим причинам отключили на несколько суток электричество, сгорела подстанция или что-то подобное. Примерно так же несло из морозильной камеры, в которой протухли мясные запасы.

В некогда белую, а теперь коричнево-серую клеенчатую скатерть с изображением легкомысленных Незнаек, Винни-Пухов и Коньков-Горбунков было что-то завернуто. Что-то, имеющее очертания человеческого тела. Я нащупала край скатерти и потянула его на себя.

Боже, что же это такое? Спасатели давали мне наставления, но я не слышала их. В чемодане в скрюченной позе зародыша находилось человеческое тело. Я не эксперт, поэтому не могу сказать, что именно я лицезрела – это был не скелет, но и не труп, а нечто среднее.

Человек походил на мумию, такие время от времени находят в торфяных болотах или где-нибудь в Андах. Коричневая блеклая кожа, местами висящая лохмотьями, обтягивала тонкий скелет. Невозможно было определить ни пол, ни возраст этого создания. Однако, судя по светлым волнистым волосам, которые спадали на костистые плечи и закрывали то, что некогда было лицом, скорее всего, передо мной лежала женщина. Я в страхе смахнула с ее лица волосы.

Глазницы мумии были пусты, щерившийся черными зубами рот приоткрыт в безмолвном крике. Неужели такое бывает? Ведь если кто-то сбросил в колодец труп, то от тела должна остаться пара костей, не более того!

Я вспомнила передачу, которую видела не так давно по одному из научно-популярных каналов. Оказывается, если тело находится в особой среде, то оно не подвергается процессу распада, а произойдет естественная мумификация. Похоже, нечто подобное приключилось и с этим чемоданным трупом.

– Серафима Ильинична! – голос одного из спасателей вернул меня к действительности. – Вы можете подниматься наверх! Лестница надежна и прочна, она выдержит вас и вашего кота!

Ничего, подождут! Все же не каждый день находишь на дне таинственного колодца чемодан с человеческой мумией. Я боязливо прикоснулась к руке мертвеца. Темная кожа походила на пергамент. Мне стало безумно жаль эту несчастную – я уже уверилась в том, что передо мной женщина.

Мое предположение подтвердила сверкнувшая в ухе мумии сережка. Я посветила фонариком – оригинальный дизайн и – я неплохо разбираюсь в драгоценностях – не бижутерия, а настоящие камни – основание в виде крошечного месяца из бриллиантов и покоящееся на нем солнце, крупный рубин. Наверняка старинная работа. И куплена не на зарплату среднестатистического герцословацкого инженера.

А вот другое ухо… Я закусила губу, заметив порванную мочку. Кто-то с дикой силой вырвал парную сережку. Какой зверь!

В ногах мумии лежали грязные тряпки – видимо, одежда жертвы. Некто – убийца! – расправился с несчастной, затем снял с нее все вплоть до исподнего, запихнул это все в огромный чемодан, который затем сбросил в мой колодец! Каково нахальство! Никто не имеет права сбрасывать в мой колодец, пусть даже до сегодняшнего дня я не имела о его существовании ни малейшего понятия, чемоданы с трупами!

На ум пришел «комплимент», которым огорошил в 1926 году мою бабулечку, тогда молодую красавицу, дух Александра Сергеевича Пушкина во время подпольного сеанса спиритизма (мои родичи жили в то время в Советском Союзе): поэта попросили сказать юной девице что-нибудь приятное, но призрак, по всей видимости, был в тот день не в духе, поэтому и выдал: «Жили-были, сдохли-сгнили». Бабушка, помнится, даже пятьдесят лет спустя выговаривала «солнцу русской поэзии» за бестактность и амикошонство.

Вот оно, наглядное подтверждение хрупкости бытия: «жили-были, сдохли-сгнили»… М-да, в чем-то Александр Сергеич был, конечно, прав…

Отчего-то я решила, что бедняжка стала жертвой убийцы-мужчины. Да и кто еще, если не здоровый мужчина, в состоянии поднять чемодан, в котором покоится мертвая женщина? Не только поднять, но и пронести его, поднять тяжелую металлическую крышку колодца и швырнуть туда жертву убийства.

О, это непременно было убийство! И не говорите мне, что передо мной женщина, умершая от сердечного приступа или несчастного случая. Тот, кто спрятал ее в мой колодец, знал, что делает. Он стремился избавиться от тела. Это было убийство, и точка!

Василиск пустил мне под кожу когти, я же извлекла из-под кучи тряпья кокетливую дамскую сумочку. Небольшая, из зеленоватого кожзаменителя, вышитая бисером. Такие были в моде лет двадцать пять назад. Значит ли это, что четверть века в этом колодце лежит жертва так и не раскрытого убийства?

– Эй, госпожа Гиппиус, вам помочь? Сейчас к вам спустится один из наших спасателей!

Любопытство – движущая сила эволюции. Наверняка то, что я делаю, глупо. Нужно вызвать полицию, чтобы та попыталась отыскать следы, которые могут привести к убийце – или убийцам! Но полиция последние лет двадцать пять не имела представления об этой смерти, поэтому может подождать лишние пять минут.

Мозг мой работал лихорадочно. Вообще-то я – большая поклонница детективов, и масса ярких и забавных романов, которые заполонили в последние годы книжный рынок, бальзам для моей души. Разумеется, я и под угрозой гестаповских пыток не признаюсь в том, что читаю подобные опусы. Еще бы, Серафима Гиппиус просто по определению не может увлекаться «примитивной литературой».

По официальным данным, мои настольные произведения – «Улисс» Джойса, «Гептамерон» Маргариты Наваррской и «Завтрак у Тиффани» Трумэна Капоте. Что правда, то правда – три книженции давно пылятся на моем рабочем столе, однако это, так сказать, сценическая декорация. На самом деле я предпочитаю герцословацкую беллетристику и ее гранд-дам: наслаждаюсь интеллектуальными романами Александры Маринич, хохочу, как сумасшедшая, над ироническими детективами Дарьи Донец и хлюпаю носом, залпом проглатывая романтические сказки Татианы Устиняк!

Тот, кто спрятал труп в моем колодце, должен, во-первых, знать, что колодец имеется – я прожила в Перелыгине почти сорок лет и понятия не имела о том, что на моем участке есть нечто подобное. Не угоди Василиск в западню, чемодан с мумией лежал бы здесь до Второго пришествия!

А во-вторых, вряд ли человек, ухандакавший кого-то в Экаресте, повезет труп в Перелыгино. Если и повезет, то в том случае, если живет здесь и знает эту местность как свои пять пальцев.

Мне стало страшно. Что же получается, убийца – кто-то из моих милых соседей? Или… Или кто-то из моей семьи? Я точно знаю, что никого не убивала (я вообще человек беззлобный и прекраснодушный, а надзирательница из концлагеря в «Ярмарке тщеславия» – это имидж, который позволяет мне неплохо зарабатывать на пару бутербродов).

Мои родители скончались: отец три года назад, мама в 1994-м. У меня есть старшая сестра Вероника, та самая профессорша-сексолог, она попеременно живет в Экаресте, Иоаннграде, Нью-Йорке и Париже, и если посещает меня в Перелыгине, то без чемоданов с трупами! И наш младший братец Илюшенька! Соверши он убийство, не стал бы прятать труп здесь!

И почему кто-то спрятал тело именно в колодце? А не вывез его в лес и не зарыл под осинкой? Или не спихнул с гирей у ног в близлежащую речку Клызму?

Пока спасатель, который спешил ко мне и Василиску на помощь, не добрался до нас, я раскрыла сумочку. О, мне повезло – даже паспорт имеется! Я торопливо пролистала слипшиеся страницы, подставив их под луч света от фонарика. Выписан на имя Татианы Сергиевны Шепель, родившейся 28 мая 1957 года в городе Кроловец. Прописка кроловецкая и временная экарестская.

С черно-белой фотографии на меня смотрела миловидная блондинка, и я со страхом подумала, что мумия, которая лежит передо мной, и эта красотка – один и тот же человек! В сумочке был плетеный кошелек, содержавший забытые деньги эпохи социалистической Герцословакии – телесного цвета бумажный форинт и никелевую мелочь.

И книга! Еще до того, как я раскрыла ее, мне было известно название: «Шалтай-болтай сидел на стене, Шалтай-болтай свалился во сне…»

Черная суперобложка и имя автора синими буквами – Серафима Гиппиус. Это мой первый сборник рассказов, вышел в свет в июле 1981 года. Мой первенец…

Я распахнула «Шалтая» – на форзаце моим размашистым почерком было начертано: «Татиане с наилучшими пожеланиями от автора. 12 июля 1982 года». И моя подпись!

Двенадцатого июля 1982 года состоялся мой первый творческий вечер и встреча с читателями. Он прошел в столичном Доме писателя. Моя звезда начала стремительно восходить на герцословацком литературном небосклоне. Я во всех деталях помню этот вечер. И помню, что подписала никак не менее трех сотен «Шалтаев».

Татиана… Она была там и получила мой автограф. А затем ее в течение ближайшего времени убили. Вряд ли она бы стала долго носить в сумочке мою книгу. И ее убийца сбросил тело в мой колодец! Нет, вы только подумайте, какая дерзость!

– Серафима Ильинична, я пришел к вам на подмогу, – молодой спасатель в оранжевом комбинезоне ступил на дно колодца. – Ах, вот и котик. Давайте я помогу вам выбраться отсюда!

Я повернулась к молодому человеку. Васисуалий храпел у меня на груди. Спасатель в изумлении посмотрел на распахнутый чемодан и мумию, которая покоилась в нем.

– Сначала мы выберемся отсюда, а затем я вызову полицию, – сказала я. – И учтите, безнаказанным этот кошмар не останется! Не будь мое имя Серафима Гиппиус!

Дусик Стрешневич

28 августа

– Дусик, милый, принеси-ка еще шампанского, – Заревласта волооко взглянула на меня и качнула рукой, унизанной перстнями.

Эта фраза означала, что я должен сорваться с места и притащить ей и двум ее подружкам, с которыми она мило чирикала последние сорок минут, по бокалу пенящегося вина.

– Дусик, мальчик мой, я тебя прошу, – подала голос одна из ее подружек.

Я одарил дам развратно-мальчишеской улыбкой, в душе проклиная Заревласту и ее товарок. Ненавижу, когда меня называют Дусиком. А Заревласта находит это крайне возбуждающим и пикантным. Скажу по секрету – для нее почти все является «возбуждающим и пикантным». Это ее любимые слова.

Я оторвался от группки богатых бездельниц, которые перемалывали косточки общим знакомым и подвергали суровой критике наряды приглашенных дам и количество пластических операций у соперниц, и направился к официанту.

Тот с пониманием взглянул на меня. Наверняка ему знакомы такие типы, как я: молодые, с великолепной фигурой и белозубой улыбкой. Типы, которые состоят в альфонсах при стареющих богатых тетках и зарабатывают себе на жизнь искусством любви.

– Дусик, как же мы тебя любим, – пролепетала одна из подруг Заревласты, когда я вернулся и вручил каждой из дамочек по бокалу.

Динара состроила мне глазки, и я с содроганием вспомнил, что не далее как десять минут назад именно она пыталась ухватить меня своими толстыми пальцами за самое ценное, что так котируется в столичных будуарах.

Заревласта с ревностью посмотрела на Динару и сказала:

– Динарочка, душенька, так как ты избавилась от лишних двадцати килограммов? Летала на липосакцию в Швейцарию?

Я отвернулся. Слушать колкие разговоры, суть которых сводилась к трем темам – новым любовникам, новым шмоткам и новым косметическим операциям, мне надоело.

– Дусик, составь нам компанию, – требовательно произнесла Заревласта, и я, натянув на лицо очередную улыбку, предстал пред ее ликом. Ссориться с Заревластой в мои планы не входило. И плевать на то, что она зовет меня Дусиком, хотя знает, что я не выношу этого.

Дусик – это производное от Димусика, так как имя, данное мне при рождении, – Димитрий. Одна из моих «подруг» именовала меня Лжедмитрием (дама была доктором наук, крупнейшим специалистом по эпохе Бориса Годунова и Смутному времени, и при этом одинока до ужаса), а в минуты страсти, колотя меня по спине, титуловала «Гришкой Отрепьевым» и «распутным монахом».

Кое-кто звал меня «Крокодильчиком», однако в основном мои клиентки ограничивались «Димочкой» и «Димасенькой». Заревласта же изобрела собачью кличку «Дусик», чем неимоверно гордилась.

Я сладко улыбнулся Динаре, и та свекольно покраснела. Динара мне нравилась больше, чем Заревласта, однако у меня не было шансов перейти в ее распоряжение. Муж Динары – один из столпов нефтегазового бизнеса в Герцословакии, ему принадлежит половина акций самого крупного отечественного концерна, где он является вице-президентом. Он не потерпит, чтобы его жена предавалась любовным утехам на стороне, да и я не буду настраивать против себя столь могущественного человека.

С Заревластой было проще – она два года назад развелась со своим мужем – консервным мультимиллионером. Он щедро подарил ей то ли тридцать, то ли пятьдесят миллионов долларов, которые та теперь с успехом тратит. Мультимиллионер отыскал себе фотомодель, и сорокалетняя жена его больше не устраивала.

Как я дошел до жизни такой? Еще в школе я понял, что обладаю способностью пленять женские сердца. В университете это помогло мне без проблем учиться пять лет и получить диплом юриста – моя научная руководительница, дама пятидесяти восьми лет, накануне защиты диплома пригласила меня к себе «обсудить дипломный проект». Мы его и обсудили – на продавленной кушетке в отсутствие супруга. Хотя у меня не было написано ни строчки, я получил заветный высший балл и отличные рецензии на свою работу. Профессорша предложила мне пойти к ней в аспирантуру, явно предвкушая три года разнообразной сексуальной жизни, но я вежливо отказался, сославшись на острую необходимость зарабатывать деньги.

Юристом я отработал полмесяца на разваливающемся заводе, куда меня устроила дама – заместитель директора в благодарность за незабываемый вечер и еще более незабываемую ночь. Когда же предприятие окончательно испустило дух, я понял, что не стоит тратить понапрасну силы, и нашел место инструктора по фитнесу в элитном спортивном клубе.

Моя спортивная фигура производила впечатление на женщин, а знание основ психологии позволило мне быстро найти подходящую жертву. Хотя она думала, что сама нашла меня и соблазнила в тесной комнатке, где стояли поломанные тренажеры.

Она была богата (точнее, ее муж был богат), одинока и несчастна. Ей требовался не столько регулярный секс, сколько человеческое общение и внимательный собеседник. Я навещал ее в экарестской квартире – муж частенько летал за границу и проводил ночи якобы на совещаниях совета директоров.

Она рассказывала мне о своих детях, которые учились в Англии и Штатах, показывала фотографии любимых крестников, я кивал головой и выполнял свои нехитрые функции. Мы расстались по взаимному согласию, и по ее пламенной рекомендации я перешел в собственность ее же лучшей подруги.

Этим бизнесом и занимаюсь почти десять лет. С недавних пор я стал замечать, что конкуренты в лице молодых и смазливых жиголо начинают наступать мне на пятки. Два месяца назад мне исполнилось тридцать. Многим требуются мальчишки двадцати лет от роду, я же считаюсь практически пенсионером.

Я и сам понял, что еще год или два и мне придется искать тихую гавань. Или жениться на одной из дамочек и перейти из разряда любовников в разряд мужей, или…

Я не накопил много денег, почти все уходит на поддержание привычного образа жизни и физической красоты. Поэтому я и очутился в постели у Заревласты – мне казалось, что она готова сделать меня своим новым мужем.

Но это не так. Заревласту устраивают наши нынешние взаимоотношения. Поэтому необходимо проявлять изобретательность.

– Дусик, – ворковала Динара, – я не умею плавать. Ты должен научить меня! Знаешь, мой муж улетает завтра в Хельсинки, оттуда в Брюссель, а затем в Вашингтон. На целых две недели! Подписывать контракт десятилетия на поставку газа или что-то в этом роде. Так что подъезжай ко мне, у нас замечательный бассейн! Научишь меня многим новым вещам…

Она плотоядно облизнулась. Заревласта резко вставила:

– Динарочка, Дусик не может! И вообще, тебе нечего бояться утонуть – у тебя с этим проблем быть не должно!

Заревласта с торжеством окинула взором плотноватую фигуру Динары. Я сдержал вздох. Как же мне все это надоело! Похоже, мой пенсионный возраст не за горами, и для меня это станет катастрофой. Если не случится чуда и Заревласта не выйдет за меня замуж.

Я знал, что чуда не случится. Значит, придется в самом деле возвращаться к работе в качестве спортивного тренера, довольствуясь изредка недлительными интрижками.

Мои спутницы продолжали разыгрывать из себя героинь сериала «Секс в большом городе». Я мысленно проклял Заревласту за то, что она решила присутствовать на открытии этой художественной галереи. Ну еще бы, она мнит себя знатоком искусства, хотя не может отличить Рубенса от Ренуара, и пожертвовала пару тысяч долларов на благие цели. Поэтому когда ей пришло золоченое VIP-приглашение, она заявила, что мы обязаны посетить эту вечеринку.

По холлу галереи фланировала разряженная публика. Дамы в вечерних туалетах от кутюр и сверкающих драгоценностях, господа в смокингах. В галерее выставлялись работы некоего Стефана д'Орнэ. Имя не должно никого вводить в заблуждение – это никакой не французский импрессионист, а герцословацкий художник начала двадцатого века. Я никогда не слышал о нем, и вот его внук решил представить народу творчество своего деда.

Заревласта заявила, что полотна Стефана д'Орнэ пользуются бешеной популярностью и растут в цене, она приобрела себе страшноватую картину и повесила ее в лавандовой гостиной.

Ну, д’Орнэ так д’Орнэ. Бывает и хуже. Кто-то – скорее всего внук художника – решил «раскрутить» дедовскую мазню, чтобы потом сделать на этом капитал. Каждый зарабатывает как может. И чем может.

Сам внук художника находился среди публики – высокий, с черными, ниспадающими на плечи волосами и в стильном черном костюме-тройке. Прямо-таки Люцифер собственной персоной! Внука звали так же, как деда, – Стефан. Вместе с ним была и дочка д’Орнэ, по совместительству мать Стефана-младшего: чопорная старуха в лимонного цвета платье и желтых бриллиантах. Семейство художника, как я погляжу, вовсе не бедствует.

Я украдкой взглянул на часы. Половина девятого. Все это затянется до полуночи. Сначала будет речь наследников великих традиций, затем выступление заместителя мэра, далее – слова приветствия модной писательницы и знаменитой телеведущей Серафимы Гиппиус…

Мне стало не по себе. И на что только я трачу свою жизнь! Заревласта продолжала щебетать с подругами. Я осторожно отделился от них и проскользнул за красную ленту, которую должны перерезать через десять минут.

Помещения галереи были пустынны, на белых стенах висели шедевры творчества Стефана д’Орнэ. Нечто среднее между прерафаэлитами и экспрессионистами. Мне вспомнилась одна сплетня об этом художнике. Что-то не совсем хорошее – кажется, некоторое время он провел в стенах сумасшедшего дома. Причем не в Советском Союзе, где так избавлялись от диссидентов и инакомыслящих, а в Париже – он жил там в двадцатые годы.

Я услышал чьи-то всхлипывания. Или мне показалось? Осторожно подошел к двери мужского туалета и распахнул ее. Моему взору предстала следующая картина: молодой человек судорожно отмывал руки под струей воды. Причем вода в раковине была ярко-красного цвета. Это что, краска?

Заметив меня, хнычущий молодчик отпрянул. Словно чего-то боится! И откуда мне знакома его физиономия? Ему на вид лет двадцать с небольшим… И тут меня как молнией ударило – ну еще бы, это ведь Сережа Бунич!

Завсегдатай злачных вечеринок, посетитель самых крутых ночных клубов, представитель «платиновой молодежи», обормот и лентяй.

И кроме того, родной сын нынешнего президента страны.

Я никак не мог понять, почему у столь энергичного и деятельного человека, каковым является наш глава государства, появился на свет такой никчемный и склонный к праздности отпрыск. Сережа – студент одного из престижных экарестских вузов, а на самом деле он предается веселой богемной жизни. Заявляется в самый шикарный и модный клуб в сопровождении охраны и своих разнузданных приятелей, беспардонно ведет себя, прекрасно понимая, что его никогда не выставят прочь – его, сына президента!

У него есть сестра-двойняшка. Они родились с интервалом в пять минут. Вот про сестренку ничего не известно, говорят, что она учится где-то в Швейцарии. А Сережа предпочел остаться в Экаресте. Ему нужен столичный драйв. Ну, и покровительство всемогущего папы.

У меня создалось впечатление, что молодой человек находится под воздействием наркотиков. Руки у него заметно дрожат, глаза бездумно распахнуты. Оставив воду течь из крана тугой струей, он стал вытирать руки бумажным полотенцем.

Кровь! Вот это что! На бледно-синий кафель стекали капли воды, перемешанной с кровью. Он что, пытался покончить с собой? Или порезался?

– Она там, – произнес президентский сын тусклым, срывающимся голосом. Он достал из внутреннего кармана смокинга пузырек, извлек из него несколько крошечных таблеток и проглотил их. – Она там…

– Кто? – не нашел ничего умнее спросить я.

Да что такое здесь происходит? Что натворил Сережа Бунич?

– Она, – произнес молодой человек таким тоном, как будто я был обязан знать, о ком идет речь. – Но клянусь вам, я не убивал ее! Я подошел к ней… Она была мертва… Я попытался ей помочь. И нож… Он там…

На секунду он замолчал, затем отшвырнул бумажное полотенце, покрытое кровавыми разводами, и вылетел вон. По всей видимости, юноша переусердствовал со спиртным или наркотиками. У него уже начались галлюцинации. Но у меня-то видений нет – кровь в умывальнике и прочая дребедень самые что ни на есть натуральные! Или?

Или это может быть алой краской, а не кровью. Кто-то решил жестоко подшутить над сыном президента? Я бы никому не советовал заниматься подобным. С таким папой, каковым является президент Герцословакии Гремислав Гремиславович Бунич, лучше не шутить.

О ком вел речь Сережа? Как я понял, о какой-то женщине. Я снова оказался в залах галереи. До меня доносился гул гостей, собравшихся в холле. Кажется, кто-то начал произносить вступительную речь. Это значит, что через несколько минут перережут красную ленту, и пара сотен человек разбредется по залам вернисажа.

Я поочередно заглянул в несколько помещений. Только величественные картины на стенах и ни единого трупа. Все понятно, молодому человеку уже мерещатся мертвецы. И это в двадцать-то с небольшим лет! Право же, родителям надо лучше следить за своими великовозрастными детьми!

С чего я взял, что это вообще кровь? Вдруг это один из глупых розыгрышей, нацеленных на то, чтобы раздуть вокруг галереи Стефана д’Орнэ скандал в прессе? А сын президента? Он мог вполне согласиться участвовать в таком мероприятии, даже не спросив разрешения у могущественного папочки. Тот, понятное дело, никогда бы не дал «добро», вот Сережа и проявил инициативу.

Я уверился в мысли, что это идиотский розыгрыш. Сейчас таких полно на телевидении, причем жертвами часто оказываются знаменитости. Но если я и знаменитость, то исключительно среди одиноких и богатых дам среднего возраста.

Заревласта наверняка обыскалась меня. Дома устроит истерику и заявит, что я якшался с девицами. Я бы тоже не поверил, если бы кто-то пытался уверить меня, что разыскивал труп в залах галереи. Для очистки совести я заглянул еще в одну комнату.

Она лежала на паркетном полу. Я оцепенел. Значит, все же розыгрыш, билась у меня в голове одинокая мысль. Но как-то слишком правдоподобно. Да и розыгрыш слишком жестокий.

Стараясь не шуметь (не знаю отчего, но я боялся, что мои шаги разносятся по всей галерее), я подошел к женщине, которая лежала на полу.

Молодая и привлекательная, с идеальной фигурой, облаченная в шелковое черное платье с меховым воротником. Платье (наверняка от известного модельера!) не скрывало ее идеальные длинные ноги топ-модели. Руки раскинуты в разные стороны, на пальцах сияют крупные бриллианты и изумруды.

Девочка явно не из социально нуждающейся семьи. На открытии галереи Стефана д’Орнэ собрались самые богатые, стильные и спесивые. Лицо жертвы были закрыто ее же длинными платиновыми волосами.

Повинуясь секундному импульсу, я склонился над телом и откинул с лица девушки волосы. Ах, я ведь знаю ее! Драгостея (или Драга: что правда – то правда, всем своим любовникам девочка влетала в копеечку) Ковтун, дочь одной из лидерш демократической оппозиции. В то время как миловидная мама с пеной у рта доказывает ложность курса президента Бунича, дочурка блистает в экарестской тусовке и предается «сладкой жизни».

О Драгуше ходило великое множество сплетен. Ее называли «нашей Пэрис Хилтон» с явным намеком на длинноногую красавицу – наследницу миллионов, которая царит в нью-йоркском обществе. Мама Драги, Людослава Ковтун, сетью отелей по всему миру не владеет, но я не сомневаюсь, что ее дочка покупала точно такие же наряды и драгоценности, как и пресловутая Пэрис.

Для поколения эпохи Эллочки Людоедочки кумиром была дочурка миллиардера Вандербильда, иконой молодых представителей «избранных десяти тысяч» эры Гремислава Гремиславовича Бунича стала она – «наша Пэрис», вернее, «наша Драгуша».

Драгуша одновременно крутила романы с несколькими олигархами, выбирая своих ухажеров в первую очередь из-за их богатства и известности в тусовке. Фотографии Драги в объятиях того или иного мультимиллиардера регулярно появлялись на страницах желтой прессы и по телевидению. То белохолмский миллионер, который презентует ей «Порше», то владелец химического концерна, одаривающий ее алмазами царицы Анны Иоанновны, то обезумевший вице-спикер, готовый ради Драгуши бросить жену и семерых детей. Малышка умело использовала всех их, с легкостью перешагивая через своих наивных поклонников, едва на горизонте показывался новый, более известный и состоятельный.

Драгуша дружила со светскими хроникерами, позволяла щелкать себя во всех ракурсах (а за это ее имя не сходило со страниц глянцевых журналов и таблоидов) и ездила на авто с госномерами (мамочка помогла). «Наша Пэрис» стала символом поколения бездельников, а газеты благодаря ангельскому лику Драгостеи и описаниям ее похождений заметно увеличивали тираж.

Именно Драгушеньке принадлежали бессмертные высказывания вроде «Нет более тяжкого греха, чем быть скучной». А девизом ее карамельно-зефирной жизни стал ответ на вопрос: «Как вам удается быть постоянно в центре внимания?» «Это очень просто: нужно постоянно улыбаться и как можно меньше говорить!» – честно призналась Драга.

Помимо этого, Драгушка некоторое время назад вела по молодежному каналу сексуальную робинзонаду – и в этом она шла по стопам своего образца для подражания Пэрис Хилтон. В программе две дюжины молодых людей, пышущих полным отсутствием интеллекта, но зато с пенящимися в крови гормонами, заперли на несколько месяцев в особняке, где камеры были даже в душе и туалете. Драга время от времени появлялась на экране, комментируя происходящее и подвергая участников шоу разнообразным истязаниям. В эфир шли водные игры в бассейне без купальников и страстные французские поцелуи на кухне под аккомпанемент сгорающих тефтелей. Наиболее смачные моменты зрителям не демонстрировались, желающие могли лицезреть их в Интернете за отдельную плату. Затем телезрители посредством голосования должны были выбрать того (или ту), кого надлежало удалить из программы. Победитель, продержавшийся до финала, получал миллион форинтов и машину.

Никто не сомневался, что программа была затеяна с единственной целью – сделать знаменитой саму Драгушу, на этот раз не только в столичном обществе, где ее знали очень даже хорошо, а среди простых смертных. Девочка явно лелеяла мечту о крутой телевизионной карьере и всеобщем обожании.

– Драга, – позвал я «нашу Пэрис Хилтон». Ее голубые глазки (скорее всего, это контактные линзы) смотрели в потолок, пухлые розовые губки были приоткрыты, на пышной груди покоилась платиновая цепочка с уникальным квадратным сапфиром – подарком второстепенного американского актера, последнего из друзей Драгостеи. Как она красива! Создавалось впечатление, что девушка спит.

Что-то хлюпнуло у меня под подошвой. Драгушенька лежала в луже застывающей крови. А ее тонкую белоснежную шейку пересекал уродливый шрам. Некто безжалостно перерезал Драге Ковтун горло.

Перерезал диковинным ножом, который я сначала и не заметил – старинный, серебряный, с витой рукояткой в виде распахнувшей пасть рыбины и глазами – крошечными жемчужинами. Нож был остро заточен, на лезвии запеклась кровь. Таким не убивают, а обедают на приеме у голландской королевы.

Я понятия не имею, что следует делать в подобных ситуациях. Звать на помощь? Или ретироваться? И какой черт только дернул меня заглянуть в этот зал!

Мое внимание привлекла большая картина в массивной раме, перед которой лежало тело Драгуши. Полотно изображало обнаженную красавицу с пламенно-рыжими волосами, которая покоилась на ложе. Мне не понравилась нагловатая ухмылка этой особы на картине. И еще…

Эта красавица, изображенная Стефаном д’Орнэ, как две капли воды походила ликом на Драгу Ковтун. Ту самую Драгу, которая лежала в метре от полотна – убитая неизвестно кем!

Так и есть, только цвет волос другой: у женщины на картине огненный, у Драгушеньки – платиновый. Насколько я могу судить, Драга меняла цвет волос примерно раз в две недели, вверяя себя заботам великих стилистов и парикмахеров. И не удивлюсь, если подлинный ее колор – рыжеватый.

Я склонился над табличкой и прочитал: «Картина из цикла «Семь великих добродетелей». «Мессалина», написана Стефаном д’Орнэ в 1912 году».

В 1912 году! Чуть ли не сто лет назад! Но ведь лицо одно и то же – что мертвая Ковтун, что распутная Мессалина, которая отводит рукой полупрозрачный полог, ожидая очередного любовника. Ничего себе «добродетель»!

И какое отношение ко всему этому имеет Сергий Бунич, сын президента? И почему убитая так похожа на Мессалину, написанную Стефаном д’Орнэ в 1912 году?

Вопросов было несоизмеримо больше, чем ответов. Кто сказал, что сын президента не способен на убийство? Он знал Драгушку – помнится, не так давно все желтые издания страны опубликовали их совместное фото – пьяноватый Сергий поддерживает за талию Драгостею, задирающую в позе Мэрилин свою мини-юбочку. Подали его под смачным заголовком: «Власть обожает оппозицию». Папе-президенту такое паблисити не понравилось. И ее маме – главе демократической партии, тоже.

Имеет ли Сережа Бунич отношение к смерти Драгуши Ковтун? Преступление ли это на почве страсти или выходка великовозрастного охламона, накачавшегося наркотиками? Мне не хотелось выяснять это.

Там, где замешаны сильные мира сего, а в особенности дети президента, возможно все.

Я ретировался и снова оказался в холле галереи. Массивная Серафима Ильинична Гиппиус завершала напутственную речь.

Заревласта, увлеченная перепалкой с подругами, не заметила моего отсутствия. Я вручил дамам по очередному бокалу шампанского.

– Дусик, на тебе лица нет, – произнесла Динара. – Кстати, тебе так идет бледность!

Я через силу улыбнулся.

– Дорогая, – шепнул я на ушко Заревласте, – быть может, мы уже поедем домой?

– Ты что! – воскликнула моя любовница. – Сейчас состоится открытие галереи. Нас ожидает много забавных сюрпризов!

Я вспомнил о теле Драги перед картиной-двойником. Заревласта и не подозревает, какие именно сюрпризы нас ожидают. Интересно, а меня кто-нибудь видел?

Я постарался отыскать среди гостей Сережу Бунича, но молодой человек исчез. Если он… Если он имеет некое отношение к смерти «нашей Пэрис», то задерживаться около ее бездыханного тела ему нет резона.

Настал момент, когда матушка Стефана-младшего, хрупкая пожилая леди, перерезала красную ленту золотыми ножницами, которые на серебряном подносе поднес ей сын.

Галерея была официально открыта. Заревласта взяла меня под руку и сказала:

– Дусик, не стоит туда ломиться в первых рядах. Подождем, пока толпа рассосется.

– Ты права, – ответил я Заревласте. Мы задержались в холле, смакуя превосходное французское шампанское. Ждать пришлось недолго. Сразу несколько отчаянных воплей внесли сумятицу в ряды собравшихся.

– Что это? – испуганно проговорила Динара. – Только бы не террористы!

Я знал, в чем дело: первые гости наткнулись на тело Драгуши, но предпочел не выказывать свою осведомленность.

– Дорогая, – обратился я к Заревласте, – и все же я предлагаю ретироваться, пока у нас есть возможность. Отчего-то мне кажется, что сейчас лучше всего уйти по-английски.

Заревласта, заметив панику среди гостей и суетящихся охранников, вняла моим предложениям, и мы покинули холл галереи, направившись к автостоянке.

Серафима Ильинична Гиппиус

25 августа – 3 сентября

Настроение у меня было отвратительным, и для этого имелось несколько причин. После обнаружения в колодце на моем дачном участке чемодана с трупом-мумией последние дни превратились в настоящую пытку.

Полиция пожаловала, когда окончательно стемнело. Мне пришлось до полуночи отвечать на вопросы нескольких полицейских чинов и объяснять, каким образом я наткнулась на чемодан. Никто не мог поверить, что это был прямой результат спасательных действий, направленных на извлечение Василиска из западни.

Мелкие полицейские чины удалились, их сменило начальство. Особое подозрение вызвало то, что, во-первых, труп обнаружен на моей даче, причем никто не мог взять в толк, что о существовании колодца я не знала. Во-вторых, мне вменялось в вину то, что я самовольно открыла чемодан, а не проинформировала полицию об обнаружении мертвеца.

– Помилуйте! – кричала я. – Не открой я крышку, никакого бы мертвеца и не было! Как я могла, не открыв чемодан, знать, что находится внутри? Я вам не Терминатор, у меня нет рентгеновского аппарата в правом глазу!

В-третьих, у бедняжки Татианы, чье мумифицированное тело я обнаружила на дне пересохшего колодца, имелась в наличии моя книжка с моей же дарственной надписью! По мнению кое-кого из полиции, это было не просто подозрительно, а крайне подозрительно!

– Будь я убийцей, то, поверьте мне, не стала бы вызывать полицию и открывать чемодан! Неужели это так сложно понять? И вообще, убей я эту несчастную, которую в глаза никогда и не видывала, то не стала бы прятать ее на своей даче, а зарыла бы в лесополосе или утопила в речке!

Мои кровожадные слова, призванные рассеять подозрения, только их усугубили. Мне пришлось доказывать, что я веду речь не о совершенном мной убийстве и не о том, как я избавилась от трупа, а о гипотетической возможности. Подполковник, который беседовал со мной, похоже, не знал, что такое гипотетическая возможность.

– Серафима Ильинична, – изрек он, – если вы имеете ко всему этому безобразию отношение, то вам лучше сделать чистосердечное признание. Суд учтет ваше раскаяние при вынесении приговора!

– О, я раскаиваюсь! – заорала я так, что даже Василиск, непосредственный виновник всей этой катавасии, лежавший на моих коленях, встрепенулся и вонзил в меня коготки. – Раскаиваюсь в том, что не закрыла чемодан и не оставила несчастную лежать на дне колодца! – продолжала бушевать я. – И она пролежала бы там сто лет, а меня никто не истязал бы ненужными вопросами!

Подполковник придерживался иного мнения. С его точки зрения, я была идеальной подозреваемой – знаменитая писательница убивает любовницу мужа и прячет ее тело у себя в колодце!

– У вашего мужа имеются любовницы? – задал мне вопрос гражданин начальник.

– Смотря у какого, – ввергая полицейского в краску, заявила я. – У меня имелось несколько мужей, каждый из которых содержал целый выводок любовниц. И поверьте, молодой человек, мне пришлось бы заполнить этот колодец трупами наполовину или даже на три четверти, если бы я решилась восстанавливать свою поруганную женину честь и уничтожать пассий всех моих экс-супругов!

– Я не веду речь о всех любовницах, возможно, одна из них досадила вам более других, – рискнул предположить подполковник, которого я опрометчиво назвала «молодым человеком». Полицейскому было далеко за сорок, он то и дело утирал обширную лоснящуюся лысину подозрительно багрового цвета.

– Вам стоит использовать крем для загара, – сказала я и пояснила, видя полное непонимание в глазах подполковника: – Ваша лысина, ее надо смазывать кремом. Кожа на голове очень нежная, и если вы будете подвергать ее прямому воздействию солнечных лучей, непременно заработаете меланому.

Подполковник проигнорировал мою заботу о его здоровье и потребовал дать отчет обо всех пассиях моих мужей.

– Скажу вам честно, я не вела им счет и не записывала их координаты в записную книжечку, – саркастически ответила я. – Мне не было нужды убивать их, наоборот, я благодарна им за то, что они избавили меня от общества моих же мужей. И я им сочувствую – все мои супруги были избалованными, закомплексованными, чванливыми неудачниками. Я бы не только не убила тех женщин, которые увели их у меня, а вручила бы им переходящее красное знамя мыловаренного завода!

Снабдив полицию телефонами своих бывших мужей, я наконец-то осталась в одиночестве и немедленно отправилась в душ, а затем промаршировала в постель, где меня ждал единственный горячо любимый мужчина моей жизни – Васисуалий Лоханкин.

Я заснула, едва коснувшись подушки. На этот раз меня не терзали кошмары, шведский король не вручал мне Нобелевскую премию. Я проснулась среди ночи, сама точно не зная, отчего именно. Василиск храпел на простыне.

Сердце в груди билось как бешеное. Во рту пересохло, а в ушах звенело. Я поняла, что заставило меня проснуться – я слышала, как внизу, на первом этаже, кто-то ходит. Сначала я решила, что это продолжение сна, и уверила себя, что, стоит мне открыть глаза, и я окажусь в залитой дневным светом спальне.

Просидев несколько долгих минут на кровати, я осознала, что не сплю. А внизу кто-то в самом деле ходит. Дом у меня старый, деревянный, он частенько скрипит и стонет, но я могла поклясться – на первом этаже разгуливал неизвестный гость!

Ключа от особняка ни у кого не было. Артем живет в далекой Калифорнии и навещает старушку-маму от силы раз в год, и то всего на несколько часов перед тем, как отправиться в аэропорт. Моя сестра Вероника сейчас на очередном конгрессе в каком-то княжестве на Лазурном побережье (то ли в Монако, то ли в Бертране) представляет результаты своего исследования душевного состояния ВИЧ-инфицированных проституток или что-то в этом роде. Мой братец Илья в Экаресте, на дачу его силком не затащишь, он – дитя городской цивилизации.

Ни у Вероники, ни у Ильи ключей от дома нет. Как нет их у соседей. Так кто же ходит внизу, ввергая меня в панический ужас?

Я отчетливо слышала, как кто-то щелкает выключателями на кухне. Этот некто чувствует себя здесь как дома. И он ничего не боится! Я никогда не испытывала такого страха, как в те минуты. Я сидела, сжимая в потных ладонях простыню, и прислушивалась к каждому шороху. Я не могла двинуться с места, опасаясь, что взломщик (я была уверена, что это вор) услышит меня и бросится в спальню, чтобы устранить ненужную свидетельницу.

Переборов страхи, я опустила затекшую ногу на пол. Осторожно привстала, поморщилась, заслышав скрип половицы. Вор не должен знать, что я проснулась! Я приподняла трубку телефона – но гудков не было. Я едва не выронила трубку. Значит, взломщик все предусмотрел!

Внезапно мне пришла в голову мысль, от которой волосы едва не встали дыбом. Убийца! Убийца несчастной Татианы, которую я нашла в чемодане на дне старого колодца, вернулся! Хотя и прошло с момента убийства около двадцати трех лет, но монстр, который лишил девушку жизни, все еще помнит о своем злодеянии.

Я была в красной ночной рубашке, купленной когда-то во Флоренции, – шелк, рюши и кружева. Жаль, что в комнате нет ничего, что можно использовать как средство самозащиты.

Бочком я проскользнула в приоткрытую дверь спальни. Дверь, которую я задела животом, предательски скрипнула. Я в ужасе замерла.

Будто на пуантах, я осторожно ступила на лестницу. Зачем убийца проник в мой дом? И как ему это удалось? Я точно помню, что, выпроводив полицию, два раза проверила двери и окна – все было закрыто. Это раньше в Перелыгине можно было не запираться на ночь. Старые добрые времена безвозвратно прошли.

Чтобы не сойти с ума от страха, я запела. Вспомнилась назойливая ария Керубино из «Женитьбы Фигаро» на итальянском – все, что осталось в памяти после семи лет мучений в музыкальной школе. Пусть убивец поймет, что я спускаюсь вниз, и… и скроется, туды его в качель!

– Non so piщ cosa son, cosa faccio…

Шумы внизу стихли. И что теперь делать, спускаться навстречу своей смерти?

– …or di foco, ora sono di ghiaccio…

Тут мне вспомнилась еще одна деталь – несколько лет назад я сменила замки во всем доме, старые пришли в негодность, поэтому умельцы поставили мне новые, импортные. А вот замок на кухонной двери остался прежним – что и двадцать пять лет назад!

Если это убийца, то у него могли иметься ключи от моего дома. И он мог проникнуть в особняк через кухню. Зачем? Он что-то ищет? Уничтожает улики? Но прошло так много лет…

– …ogni donna mi fa palpitar…

Или он пришел, чтобы ликвидировать меня?! Страх уступил место ярости. Никто не посмеет поднять руку на меня, Серафиму Гиппиус! Этот таинственный убийца совсем обнаглел – он не только прячет трупы на моем дачном участке, он шастает по моему дому, как по своему собственному.

– Solo ai nomi d’amor, di diletto…

Я зажгла свет. Зажмурилась на несколько секунд и начала нарочито громко спускаться вниз. Пусть знает, что я не лыком шита!

– …mi si turba, mi s’altera il petto…

«Ишь чего, собирается меня убить или обокрасть! Не позволю!» – решила я, продолжая распевать во все горло.

Оказавшись у подножия лестницы, я снова щелкнула выключателем. Так и продвигалась вперед, вопя, прогоняя тьму и пытаясь увидеть того, кто ходил по моему особняку.

– …un desio ch’io non posso spiegar!

В коридоре никого не оказалось, гостиная, комната для гостей, столовая и кабинет были пусты.

– Parlo d’amor vegliando…

Оставался погреб, идти в который мне вовсе не хотелось. Но задвинутый шпингалет свидетельствовал о том, что в погребе никого нет – даже Гарри Гудини не в состоянии, оказавшись в нем, закрыть дверь на шпингалет с наружной стороны.

Да и шпингалет был ужасно тугой, сдвинуть его с места и защелкнуть – настоящая проблема!

– …all’acque, all’ombre, ai monti…

Мой голос предательски дрожал. Ну не Мария я Каллас и не Анна Нетребко!

Кухня! Так и есть, кухня! Я прислушалась. До моего слуха донесся еле слышный глухой удар – кто-то выскользнул на улицу, прикрыв за собой деревянную дверь-сетку. Так и есть, мой ночной противник ретировался.

– …all’eco, all’aria, ai venti…

В руке я зажала веник, который разыскала около входа в подвал. Если наподдать им по лицу, то будет весьма больно и неприятно. Самое важное – эффект неожиданности.

Я снова ощутила страх. Ведь если это матерый убийца, то веник его не остановит.

Он справится со мной в два счета (ну, или в три, учитывая, что я, скорее всего, превосхожу его по весовой категории). Или в крайнем случае – в четыре.

– E se non ho chi mi oda…

И все же с криком финальных слов арии я ринулась на кухню, пронзая тьму веником, мои пальцы заскользили по деревянной обшивке в поисках выключателя. Матерь Божья, да где же этот треклятый выключатель!

– …parlo d’amor con me!!!

Больше петь было нечего. Я завизжала, потому что мне показалось, что из глубин помещения выныривает черная фигура…

Стрельнул выключатель, я была одна в пустой кухне. Шумно вздохнув, я подбежала к двери, ведущей в сад.

Приоткрыта! Но пока еще я не страдаю болезнью Альцгеймера и могу поклясться, что закрывала ее несколько часов назад перед тем, как улечься спать! Трясущимися пальцами я задвинула шпингалет и хлопнула второй, металлической, дверью.

В кухонное окно что-то шмякнулось, и я крякнула от страха. Да нет же, это всего лишь гигантская ночная моль, привлеченная светом лампы, хотела протаранить стекло. Затем я увидела, как мимо окна пронеслась черная фигура.

Этот мерзавец наблюдал за мной! Он наслаждался моим страхом. И, кроме того, видел меня во флорентийской ночной рубашке! Я не решилась выходить в сад. Нет, мой дом – моя крепость. Если убийца намерен выманить меня из особняка, у него ничего не получится!

Я опрометью бросилась к входной двери, уверенная, что убийца открыл ее изнутри, пока шастал по первому этажу – он может проникнуть в дом снова! Дверь была закрыта, а вот связка ключей, которая обычно торчит из замка, пропала.

Я затряслась. У него есть ключи от моего дома! У меня имеется запасной набор, но убийца теперь может в любой момент оказаться здесь!

Трельяж не поддавался, но я оторвала его от стены (сколько же паутины!), подтащила наследство бабушки к входной двери. Убийца не проникнет, или ему будет очень сложно ворваться в дом.

Я снова оказалась на кухне. И заметила выдвинутый ящик. Тут хранятся столовые приборы – вилки, ложки и ножи. Ножи!

Я лихорадочно пересчитала ножи. Кажется, нескольких не хватает. Одного остро заточенного с деревянной ручкой, тупого с пластмассовой красной, еще нескольких десертных. Что же это такое? Зачем вору понадобились ножи?

Зачем убийце ножи, спросила я сама себя. Такая поклонница детективов, как ты, Фима Гиппиус, должна догадаться зачем. Этот мерзавец запугивает тебя. Он мог лишить тебя жизни, если б хотел, но он предпочел украсть ключи и несколько ножей.

Я раскрыла еще один ящик и убедилась в том, что исчез мой праздничный набор – дюжина ножей и вилок в зеленоватом футляре из телячьей кожи. Старинная работа по серебру, наследие предков! Убийца прихватил и их!

Страх – самое иррациональное из наших чувств. Страх – это инстинкт. Он лишает нас человеческого обличья и превращает в диких животных. Убийца добился того, чего хотел – ему удалось вывести меня из равновесия и поставить на грань истерики.

Я нащупала пачку сигарет, выудила сразу две, чертыхнулась, зажгла одну из них и смачно затянулась. Когда смертоносный никотин заструился в легкие, я поняла, что начинаю успокаиваться. Сигарета всегда помогает сосредоточиться, хотя и укорачивает жизнь. Но я и так едва не стала жертвой наглого маньяка!

Я просидела до рассвета на кухне, отравляя свой нежный писательский мозг табаком. Обычно в детективных романах герой после нападения неведомого противника мучительно бьется над вопросом: «Кто же убийца?», и ответ приходит к нему совершенно неожиданно и в самый неподходящий момент.

Ко мне ответ так и не явился. Я только понапрасну высмолила две с половиной пачки, выпила три кофейника, заработала головную боль и покрасневшие глаза. Кто бы ни пытался украсть мой покой и девичью честь, он более не появился.

Едва рассвело, я вызвала народных умельцев, которые сменили мне все замки. Присутствие в доме двух исторгающих пары перегара мужчин вселило в меня некое подобие уверенности. Во всяком случае, никто более не посмеет тревожить меня по ночам!

Весть о том, что на моем участке обнаружился труп двадцатитрехлетней давности, облетела Перелыгино с поистине космической скоростью. Первым заглянул ко мне Гамаюн Подтягич, наш перелыгинский «комсорг». Якобы затем, чтобы занять мясорубку. Получив оную, старик никак не хотел уходить, переступал с ноги на ногу, задавал ненужные вопросы, не осмеливаясь переходить к основной цели своего визита.

– А зачем ты, Фима, сменила замки? – с хитрецой в глазах спросил он.

Подтягич единственный, кто панибратски зовет меня на «ты» и «Фимой», а я его – на «вы» и по имени-отчеству. Я прекрасно помню, как в тысяча девятьсот каком-то году, когда я была наивной (хотя, постойте – наивной я не была никогда!), во всяком случае, свежей и щеняче-восторженной студенточкой, Гамаюн дал рецензию на мой первый рассказ. Мои родители были уверены, что у меня настоящий литературный талант, и я ожидала подтверждения прописной истины от знаменитого творца, первого секретаря правления Союза писателей Герцословакии.

Подтягич принял меня в огромном кабинете, заставленном книгами, в первую очередь своими собственными. Вот чего-чего не понимала в писателях, так это тягу к украшательству книжных полок родными опусами. Книжки, вышедшие из-под пера С.И. Гиппиус, я храню в подвале около мешков с картошкой.

– Ну, деточка, – просверлив меня истинно писательским взором, изрек Подтягич и постучал лакированным ногтем по коленкоровому переплету тетрадки с моим рассказом.

Одного этого «ну, деточка» хватило, чтобы понять – мой рассказ Гамаюну не понравился. Впрочем, я ошиблась. Не понравился – это было самое доброжелательное, легковесное и положительное из всего того, что вылил на мою голову в течение полутора часов лекции по писательскому мастерству гений соцреализма.

Как он громил меня, студентку первого курса филологического факультета Экарестского государственного университета, отделение классической филологии! Он растоптал каждое мое слово, стер в порошок каждую запятую и камня на камне не оставил ни от стиля, ни тем более от сюжета. А я-то, грешная, поначалу пыталась защищаться, но под конец разревелась, уткнувшись в спинку кожаного дивана.

Гамаюн приголубил меня за пухлую коленку (старый ловелас всегда питал тайную страсть к молоденьким девчушкам) и заметил назидательным тоном, каким умеют вещать только добившиеся всеобщего признания и крупных гонораров писатели:

– Фимочка, если твоей троюродной бабкой была Зинаида Гиппиус, это вовсе не значит, что и тебе суждена писательская стезя. Закончи университет, защити диссертацию, выйди замуж и нарожай детей – впрочем, можешь делать все это в иной последовательности. А о литературе забудь. Не твое это, Фима, ну не твое!

После этого гестаповского разноса он пригласил меня за стол, где его дородная жена угощала меня пирогом с малиной и цейлонским чаем. Я, давясь, поглощала приторно-сладкий пирог, внимала разглагольствованиям охламона Подтягича и думала о том, что утоплюсь в Клызме следующим же вечером.

С камнем на шее я в речку не бросилась, моя мудрая матушка, узнав о реакции Гамаюна на рассказ под названием «Каминные сверчки», заметила:

– Фима, никого не слушай! Уверена, что Подтягич просто завидует тебе. Ему потребовалось тридцать лет интриг, раболепствования, подхалимажа и подлостей, а также двадцать романов, чтобы стать цезарем герцословацкой литературы. Ты затмишь его своим талантом уже через десять лет! Этого-то он тебе простить и не может!

Тогда меня глубоко шокировали слова моей мамочки. Я была уверена, что никогда не сумею не только подняться на одну ступень с Гамаюном, автором той самой пенталогии «Домны революции», но и приблизиться к той божественной лестнице, которая ведет на Олимп литературных небожителей.

Точно знаю: Подтягич действительно до сих пор не может простить мне того, что я стала столь знаменитой. А я усвоила: нечего слушать советы родных, друзей и особливо «знатоков» – твори и не обращай ни на кого внимания!

Но в ушах у меня все еще стоит его надменно-ласковый голос: «А о литературе забудь. Ну не твое это, Фима, не твое!»

Поэтому, буду откровенна, я испытываю затаенное наслаждение, наблюдая в последние пятнадцать лет крах такой изумительной карьеры Гамаюна Подтягича. Сначала он перестал быть первым секретарем правления Союза писателей Герцословакии, затем не стало самой коммунистической Герцословакии, потом канули в Лету уважение, признание, благополучие и миллионные тиражи.

Неповоротливых и самодовольных бронтозавров соцреализма сменили юркие, жизнеспособные и охочие до крови (и денег) млекопитающие эры дикого, полуразвитого и переразвитого капитализма. Раньше отрывки из романов Гамаюна были во всех учебниках литературы с пятого по десятый класс, теперь их можно найти только в районной библиотеке на запыленной полке – если, конечно, их еще не сдали в макулатуру в начале девяностых, получив в обмен нескольких «Анжелик» или Чейзов.

Жена Подтягича умерла, дети занялись столь ненавистным ему бизнесом, внуки учатся за границей. Гамаюн строчит злобные пасквили в коммунистические газеты, ходит на краснознаменные митинги и перечитывает самого себя, упиваясь своим виртуозным стилем и непревзойденной гениальностью.

Мне бывает жаль Подтягича, но, когда жалостливый голосок откуда-то чуть повыше моего желудка пищит: «Прости его и будь к старику снисходительна», я вспоминаю его ухмылку и смертный приговор себе: «Ну не твое это, Фима, не твое!»

Когда Гамаюн попытался заглянуть в мой кабинет, я ловко выпихнула старика в коридор и, вручив ему мясорубку, о которой он уже успел забыть, проигнорировала его вопрос о новых замках.

Вдруг мне подумалось – а что, если и сам Подтягич не из-за сенильного любопытства вынюхивает последние новости, а заявился, чтобы… Чтобы спланировать новый налет на мой дом! И пусть ему за восемьдесят, почти всю свою жизнь он существовал в достатке и довольстве, и смерть заграбастает старче лет эдак через двадцать.

Подтягич может иметь прямое отношение к трупу в колодце! Он живет в Перелыгине уже целую вечность, он здесь старожил. И вообще, я давно задавалась вопросом, как это Гамаюн выжил в те времена, когда жертвами «чисток» стала едва ли не половина членов Союза писателей. Думается мне, старичок «стучал» на своих же коллег и конкурентов, отправляя их на верную смерть в лагеря. Подтягич начинал секретарем у известного романиста-революционера Быль-Куринного: того расстреляли, а Гамаюн не только не пострадал, но и получил индульгенцию, а вместе с ней и дачу сгинувшего шефа. Наверняка это и было первое преступление «нашего комсорга». Первое, но далеко не последнее!

– Фима, говорят, что у тебя труп нашли в подвале, – не выдержал наконец Гамаюн. Он прижал к груди мою мясорубку (потом ведь будет божиться, что отдавал, а сам оставит ее себе!), и я заметила, что для своего возраста старичок вполне крепкий.

– Не держу в подвалах трупы, – ответила я. – Я же не доктор Криппен[2].

Гамаюн явно не имел понятия, кто такой доктор Криппен, поэтому предпринял новую попытку:

– Не в подвале, я оговорился, а в чемодане на дне колодца…

– А откуда вы знаете, что в чемодане? – поинтересовалась я.

Гамаюн замешкался, явно выдумывая очередную ложь, а затем ответил:

– Так об этом все знают! Мне сказала наша почтальонша…

Ага, так я тебе и поверила! Почтальонша, конечно, особа болтливая, но она не могла знать, что труп был в чемодане. А вот милейшему классику соцреализма это известно. Откуда? Или он собственноручно укладывал в чемодан тело Татианы?

– А изнасиловали ее перед тем, как убить? – морщинистая физиономия Гамаюна выражала великий интерес.

Брезгливость охватила меня. Вот старый шакал, прости Иисусе!

– После, – лаконично ответила я, и Подтягич приоткрыл рот, в котором ворочался мокрый малиновый язык. Он еще слюни пустит мне на ковер! – Действовала банда некрофилов, возглавляемая бывшим следователем по особо важным делам при Генпрокуратуре Герцословакии по кличке Лимонадный Джо. Его дедушка, кстати, был тем самым Джеком Потрошителем, кромсавшим в лондонском Ист-Энде проституток.

– Да ты что? – изумленно пробормотал Гамаюн. – Ты только подумай…

– А что, почтальонша вам разве не доложила? – заметила я.

Гамаюн покачал головой. Он не понимал, что я над ним издеваюсь.

– Ах, вот что еще, Фимочка, – сказал на прощание писатель. – У меня в следующую среду юбилей… Так что жду тебя к двадцати нуль-нуль.

Я хотела отказаться от приглашения, но потом передумала. Когда Подтягич подшофе, то становится чрезвычайно болтливым. Из него можно будет вытянуть массу полезных сведений. А если он – убийца или мой ночной гость, то у меня есть возможность выяснить это.

– Восемьдесят пять мне исполняется, – с неискоренимым бабьим кокетством признался Гамаюн.

После визита любопытного Подтягича я засела за ноутбук и, к своей радости, написала две страницы. Обнаружение трупа в колодце принесло ощутимый результат – стройку временно приостановили, и гул бульдозеров и легкий матерок рабочих больше не сбивали меня с мыслей.

Но милые соседи не желали оставить меня в покое. После Подтягича мне нанес визит Браниполк Иннокентьевич Сувор. Заглянул, чтобы подарить чертову дюжину белых роз из собственного сада. Приятно, когда мужчины проявляют к тебе интерес!

Разговор шел все тот же и о том же – труп в колодце и так далее. В отличие от Гамаюна, дядя Браня, как я окрестила отца нынешнего директора КГБ, был крайне галантным пожилым военным. Он сообщил мне кое-какие интересные детали.

– Мне звонил Огнедар, – раскрыл тайну Сувор. Он имел в виду своего могущественного сына. – И знаете, Серафима Ильинична, сын сказал мне, что КГБ берет это дело под свой контроль. Более того, он лично будет курировать расследование.

– Почему? – поразилась я. – Понятное дело, не каждый день отыскиваются трупы двадцатипятилетней давности на дне пересохших колодцев, но ведь я не Джоан Роулинг, чтобы происшествие на моей даче занимало высшее руководство страны!

Сувор покачал головой с седым казацким чубом и медленно произнес:

– Дело не в вас, милая Серафима Ильинична, а в этом самом трупе. Огнедар сказал, что сегодня приедет ко мне и поговорит. Похоже, это становится делом государственной важности. Я ведь сам был заместителем председателя КГБ и прекрасно знаю, что из-за пустяков никто не будет волноваться и подключать к расследованию спецслужбы. Это личное распоряжение президента Бунича.

Мне стало не по себе. Надеюсь, что никто не повесит на меня обвинение в убийстве и столь нетривиальном сокрытии тела неизвестной мне девицы? Ведь у нее в сумочке была книжка с моей дарственной надписью!

– Ждите гостей, – сказал мне на прощание Сувор. – И очень скоро!

Гости пожаловали в тот момент, когда я стрекотала с Раей Блаватской по телефону. Она мнит себя моей лучшей подругой, часами жалуется на свою поджелудочную, камни в почках и запоры, я же терпеливо сношу ее излияния и рисую в телефонной книге цветочки – она уже давно превратилась в ботанический атлас.

– Фима, ты точно не имеешь к этому делу отношения? – в сто первый раз задала мне вопрос Раиса. – Мне так страшно, Фима. Вчера кто-то ходил по моему участку. Вдруг это убийца?

Я хотела заметить, что к ее персоне у убийцы не может быть ни малейшего интереса, однако подумала: а что, если Рая не фантазирует, хотя водится за ней такой грешок, и говорит правду. Некто побывал у меня прошедшей ночью. Он же мог наведаться и к Блаватской.

Я завершила разговор, сославшись на то, что в дверь стучат. Это и были гости – вежливый полковник Комитета герцословацкой безопасности в штатском и его команда. Сыщики прибыли на трех джипах. Полковник, моложавый, донельзя вежливый и со стальным блеском в глазах (ужасно он мне напомнил нашего президента), предъявил мне несколько бумажек-постановлений и испросил формального разрешения для своих сотрудников заняться осмотром моего дома и участка.

– Вы сменили замки? – сразу отметил он, указывая на опилки под дверью. – Для этого были причины?

Тон его был бездушным, а слова искрились льдом. Я поежилась. Рассказывать ему или нет о вторжении неизвестного «друга»? Или он примет меня за полоумную особу? Вздохнув, я поведала ему о своих страхах.

К моему удивлению, он принял мой рассказ всерьез, вытащил из меня все подробности, заставил вспомнить о словах Раи Блаватской.

– Вы нам очень помогли, Серафима Ильинична, – уверил он меня. – Вам требуется охрана?

С чего это КГБ предлагает мне, пускай и известной литераторше, охрану? Они что, установят у моих ворот контрольно-пропускной пункт с полосатым шлагбаумом и вывеской, где на четырех языках будет начертано: «Внимание! Вы покидаете территорию загородной виллы писательницы Серафимы Гиппиус!»

– Спасибо, не надо, – сказала я. Полковник сверкнул глазами и скупо улыбнулся.

– Вы храбрая женщина, – заметил он. Его сотрудники тем временем разбрелись по моему дому, совершая непонятные действия: похоже, они искали следы, отпечатки пальцев или нечто подобное.

Васисуалий Лоханкин, потревоженный в своем полуденном сне, заявился на кухню, полковник, потрепав кота по холке, заметил:

– Значит, именно ему мы должны сказать спасибо? Именно он вывел нас на колодец. Скважина будет засыпана песком завтра в течение дня. Вам платить ни за что не придется, не беспокойтесь.

Василиск заурчал и потерся о ноги полковника, оставляя на них шерстинки.

– А также не придется платить нашему олигарху, который затеял строительство. И разломал мой забор. Может, вы из КГБ подсобите – нельзя ли его арестовать, так, для профилактики, на пару неделек? Ведь если покопаться, то выяснится, что наверняка он и налоги не платил, и чиновников подкупал, и результаты тендера подделывал.

– Мы этим не занимаемся, – с достоинством ответил полковник. – Обратитесь в Генеральную прокуратуру.

Через два часа представители КГБ закончили с моим домом, к вечеру они завершили осмотр колодца. Я, попивая кофе, наблюдала за молодыми людьми из окна. Они что-то искали, но что именно? И почему КГБ? Что такого в этой чемоданной мумии? Наверняка, если применять теорию вероятностей, жертвы не раскрытых и, возможно, вообще не зафиксированных преступлений покоятся на каждом трехсотом участке по всей стране. И если бы везде расследование поручалось КГБ, да еще по прямому указанию главы государства!

Я задала этот вопрос полковнику, тот дипломатично ответил:

– В наши задачи, Серафима Ильинична, входит раскрытие любого преступления. Наш девиз – наказание неотвратимо.

– Ну да, а еще чистые руки, горячее сердце и холодные уши, или как там ляпнул один из депутатов, – вклинилась я со своей репликой.

Полковник не пожелал понять юмора и сурово заметил:

– Я оставлю вам свою визитную карточку, если нежданный гость посетит вас снова, звоните мне в любое время дня и ночи. И вообще, советую установить сигнализацию.

– Или индикаторы движения, – вздохнула я. – А как же Василиск? Он привык к полной свободе перемещения, с его ночными походами полиция будет приезжать ко мне пять раз в сутки!

Полковник арктически улыбнулся. Напоследок я спросила его напрямую:

– Уже установили, кто эта Татиана Шепель? Нашли ее родных и близких?

– Советую, уважаемая Серафима Ильинична, забыть это имя, – произнес полковник. – И заметьте, я советую вам это не как представитель спецслужб, а как, скажем, ваш знакомый. Понимаю, все жаждут подробностей, но на вашем бы месте я молчал или не упоминал имени жертвы. КГБ будет держать дело под своим контролем!

Последние слова не сулили ничего хорошего. Полковник мне угрожает? И с чего это он взялся давать мне советы? Я, Серафима Гиппиус, не нуждаюсь ни в чьих советах! И уж в последнюю очередь в советах моложавого полковника КГБ!

Джипы исчезли так же стремительно, как и появились. Я попыталась мыслить продуктивно, затем индуктивно, под конец традуктивно, но от этого только загудело в висках. Часы показывали, что пора собираться на открытие галереи Стефана д’Орнэ. Меня попросили произнести небольшую речь, а я совсем забыла об этом!

Речь я придумывала, натягивая вечерний туалет из красного шелка, еще прихватила бабушкину черную шаль и украсила шею золотым монисто. Хорошо бы отказаться, но нельзя. Меня ждут!

Странное дело, но на тусовке никто не знал о том, что у меня на даче обнаружился труп. Обычно такие скандальные новости распространяются очень быстро, тем более Блаватская беседовала со мной на эту тему, а то, что знает Рая, через час знает все Перелыгино, через два – весь Экарест, через три – вся обитаемая вселенная.

И на тебе, никто не подходит с вопросом: «Серафима Ильинична, как дело с вашим трупом?» С моим трупом пока все в порядке, уже заготовила я ответную реплику, так как он еще не совсем труп. Но никто, решительно никто не хотел говорить об этом.

Сплетничали о чем угодно – о предстоящей отставке правительства, которую предсказывают уже два года подряд, об очередной подтяжке нашей герцословацкой примадонны Стеллы Бугачихи или грядущем аресте очередного губернатора-казнокрада. А вот о трупе у меня в колодце – никто не знает! И как такое может быть? У Раи, что ли, телефон сломался?

Я произнесла речь, в которой воспела талант Стефана д’Орнэ-старшего. Терпеть не могу его картины, но самая дешевенькая из них стоит не менее ста тысяч долларов. Дочка Стефана, восьмидесятилетняя Весняна, даже всплакнула и промокнула подведенные глазки желтым батистовым платочком – в цвет шелковому лимонному платью, желтым бриллиантам и парику. Старушка держалась великолепно, я даже подумала – отчего я не дочь художника?

Стефан-младший, весь в черном, как джедай, с черной мефистофельской бородкой и усами, ногтями, покрытыми черным лаком, и перстнем с черным опалом, приложился к моей руке и поблагодарил:

– Серафима Ильинична, моя матушка не ошиблась, когда выбрала вас на роль трубадура гениального творчества моего деда.

Хм, это комплимент или завуалированное оскорбление? Если ты мужчина, то трубадур. А если женщина – то трубадура?

Мне вспомнилась древняя сплетня о Стефане-младшем: в начале восьмидесятых он, тогда студент, был последней страстью Грозданы Дрежневец, дочки генсека. А теперь, надо же, известный реставратор и художественный критик!

Сделав вид, что польщена его словами, я в числе наиболее именитых гостей подошла к красной ленте, что преграждала вход в галерею.

Весняна тонкой куриной лапкой, на запястье которой проблескивали желтые бриллианты (не иначе бизнес с картинами Стефана-старшего приносил им в год пяток кровных миллионов), торжественно перерезала ленту.

Мой подход к посещению музея или галереи – надо как можно быстрее пробежаться по всем залам, чтобы потом иметь право заявить, что увидела все шедевры, а затем отправляться в буфет.

Я так и сделала. Двух минут хватило, чтобы заглянуть в каждое из помещений и удостовериться – все стены в них увешаны творениями д’Орнэ: наследнички явно предвкушают увеличение продаж. Остался последний зал, в который я и вошла первой.

В глаза мне бросилось огромное полотно, изображавшее нагую распутницу с рыжими волосами. Стефан был модным художником в начале двадцатого века, малевал по заказу меценатов и миллионеров и не стеснялся откровенной халтуры и заказного творчества. Уверена, что и эта голая красотка из того же числа.

Но что это лежит на полу? Манекен? Да нет же, девица в вечернем платье, а по паркету растекается лужа крови. Меня передернуло – д’Орнэ не постеснялись дешевого пиара, устроили балаган из и без того бездарного вернисажа.

Я подошла к девице. Нет, это не манекен, а живая кровь и плоть. Да еще ж какая! Точеная фигурка – бедняжка трудится над ней по три часа ежедневно и стращает себя малокалорийными диетами. Наверняка на почве погони за красотой и осиной талией заработала себе невроз, язву и перхоть. Вот мне-то хорошо: питаюсь в свое удовольствие экологически чистыми продуктами и не беспокоюсь о весе. Ем я или не ем, он все равно растет.

Физиономия галерейной Барби показалась мне смутно знакомой. Я не большой знаток всех этих виджеев, ведущих MTV, наших и заграничных Бритни Спирс, Кристин Агилер и прочих шакир. Все они для меня на одно лицо, вернее, на одну талию: тощие, вертлявые и безголосые. В настоящей женщине, как учила меня бабушка, все должно быть в идеальной пропорции – ум, страсть и фигура. Как у меня.

Это же дочурка Людославочки Ковтун, моей шапочной знакомой. Она – лидер оппозиционной партии, которая критикует всех и вся, в том числе и нынешнего президента, и основная задача которой – приложить все усилия, чтобы не прийти к власти. Ибо тогда нужно будет нести ответственность перед народом и принимать конкретные, пусть и непопулярные, решения, а так можно заседать в парламенте и на постоянных ток-шоу, параллельно заниматься серьезным бизнесом, работать языком и по большому счету ничего не делать и ни за что не отвечать.

Драгуша Ковтун – моя, мда-с… скажем так, коллега, ведущая одной из «мейнстримных молодежных передач». Показывает всей стране, как куча великовозрастных балбесов куражится под постоянным прицелом кинокамер, ковыряет в носу, совокупляется и ведет идиотские беседы «за жизнь».

И как это Стефан-младший и его мамочка уговорили Драгу, девочку капризную и привыкшую к «сладкой жизни» в объятиях «крутых мэнов», разлечься на полу галереи, да еще в луже искусственной крови?

Я заметила, что лицо Драгушеньки Ковтун является копией лика голопопой ведьмочки на картине. Изящная бронзовая табличка изящно и бронзово гласила: «Картина из цикла «Семь великих добродетелей». «Мессалина» написана Стефаном д’Орнэ в 1912 году».

Но какое сходство! Что-то звякнуло под моими каблуками. Нож, которым якобы прирезали Драгостею. Ах, какая натуральная игра: «наша Пэрис Хилтон», как именуют злые языки Драгушку Ковтун, не дышит и глазки распахнула так правдоподобно, и губки не шевелятся… Гример, который делал из Драги «хладный труп», явно профессионал. А этот ужасный шрам на шее. Бррр!

Нож, который я задела ногой, отлетел к стене. Внезапно мне стало дурно. Это же мой нож! Еще бы мне не знать его! Из того самого набора, который украли у меня прошлой ночью. Серебряный, с витой ручкой в виде рыбины с раскрытым ртом и глазами-жемчужинками. Такого второго не сыщешь во всем Экаресте!

Но у меня он был столовый, тупой, а сейчас его лезвие так и блестит под неслышно гудящими неоновыми лампами. Некто заточил его и превратил в орудие убийства.

Я подняла нож. На моих пальцах остались следы густеющей крови. Драга Ковтун не дышала. Это вовсе не живая плоть, как мне показалось вначале. Игра перестала быть таковой – это никакой не розыгрыш, а место жуткого преступления!

В зал вошли спикер Госдумы и экс-министр культуры в сопровождении сановных супруг. Одна из дамочек воздела руки к вздыбленной прическе а-ля маркиза Помпадур и дурашливо завопила, указывая орубиненным пальцем на тело Драгуши.

Вторая супруга присоединилась к ней, а затем хлопнулась в обморок, причем муж не успел подхватить ее, и она осела на пол. Спикер склонился над ней, что-то бормоча. Жена экс-министра продолжала вопить как противопожарная сирена. В зал влетели охранники, а также несколько гостей, которые присоединились к всеобщим завываниям.

– Серафима Ильинична, вы что, не могли найти более подходящего времени и места для совершения убийства? – недовольно спросил меня экс-министр культуры. – Вы нам весь вечер испортили!

Мы с экс-министром давно недолюбливали друг друга. Как-то на программе, которую он ведет по ТВ, я прервала его цветистый монолог о культуре и цивилизации, в котором хороводом кружились цитаты из Данте, Ницше, Хантингтона, Ханны Арендт и прочих философов-писателей, и заявила, что цивилизация – это когда у тебя дома стоит ванна, а культура – если ты ею регулярно пользуешься.

Нож вылетел у меня из рук и со звоном упал на пол. Похоже, я снова влипла в неприятности!

Мои опасения подтвердились. Это был мой второй труп за последние двадцать четыре часа. Мне не пришлось оправдываться в том, что не я прирезала Драгу Ковтун. Полиция обнаружила в мужском туалете следы крови, нашелся свидетель, который видел странного молодого человека в заляпанном кровью смокинге, некоторое время назад спешно покинувшего галерею. Наконец, врач установил, что Драгуша мертва никак не менее получаса.

Мне все равно пришлось давать показания. Я умолчала о том, что нож, которым была убита Драгушка, принадлежит мне и был похищен всего лишь несколько часов назад. Людославочка Ковтун была в краткосрочном отпуске на Мальдивах, до нее пытались дозвониться и сообщить трагическую весть.

В Перелыгино я попала к половине второго ночи. Я тщательнейшим образом проверила все двери, на всякий случай захватила с собой в постель, помимо нового романа Татианы Поляк, топор, который – за неимением мужчины – занял пустующее место в двуспальной кровати.

Васисуалий Лоханкин был в загуле. Мне все казалось, что по лестнице кто-то поднимается, желая отобрать мою драгоценную жизнь, и каждый раз, прокрадываясь на цыпочках с топором в руках к двери, я убеждалась в том, что мне это почудилось.

За ночь я просыпалась не меньше пятнадцати раз. Утром мне все казалось горьким: кофе, сигареты и моя жизнь. Работа на стройке олигарха-соседа возобновилась, а в тот момент, когда я, затолкав в уши кусочки ваты, мучительно выскребывала из себя полстраницы текста и наконец расставила все эпитеты по местам в предложении длиной в семнадцать строчек, кто-то забарабанил в дверь.

Приехал грузовик с песком – засыпать колодец. Четверо рабочих сноровисто и ладно опорожнили содержимое многотонника в колодезное жерло, утрамбовали его – и место преступления исчезло.

– Можете разбить здесь клумбу, – сказал один из рабочих. – Вполне вероятно, что через год придется немного досыпать, песок осядет. Тогда мы снова к вашим услугам!

Все-то дело в том, что не к моим. Не я приняла решение засыпать злосчастный колодец, не я оплатила песок и рабочих. А кто? Добрые дяди из КГБ? Или в госбюджете есть отдельная статья расходов – «ликвидация «колодца смерти» на дачном участке великой писательницы С.И. Гиппиус»? Повторю вслед за Станиславским – «Не верю!». Кто-то очень хочет, чтобы о трупе в чемодане побыстрее забыли, кто-то прикладывает все усилия, чтобы даже место захоронения исчезло с лица земли. Кто?

И кто эта Татиана Шепель, имя которой мне приказано забыть? Одни вопросы и ни единого ответа.

Следующие дни прошли в сумбурной суете, я даже забыла, что совсем недавно дрожала в обнимку с топором в спальне и нашла два трупа. Второго сентября я представляла свой новый роман «Озеро Титикака» на Экарестской книжной ярмарке.

Мне было не до трупов, хотя, если честно, иногда хотелось, чтобы некоторые из моих друзей, редакторов и организаторов выставки превратились в таковые. Все шло наперекосяк: Рая Блаватская надумала кончаться от почечных колик и звонила мне по семь раз в час, чтобы довести до моего сведения свою последнюю волю («хоронить только в белом»), консультировалась о том, какой обряд погребения выбрать («хочу, чтобы меня отпевали буддистские монахи»), и спрашивала, что ждет ее на том свете («ты ведь знаток классической литературы, в какой круг ада меня определят?»).

Помимо Раи, меня сводило с ума возведение «Букингемского дворца» на участке соседа-олигарха; гадкие красные высыпания, вылезшие невесть откуда на моей груди (я грешила на Васисуалия Лоханкина, который, нагулявшись по всем остро пахнущим перелыгинским помойкам, лезет ко мне в кровать); настырная врачиха, заявившая, что эти высыпания – не лишаи и не аллергия, а обусловлены стрессами и нервотрепками; так некстати сломавшаяся стиральная машинка, зажевавшая мое платье, в котором я хотела блистать на книжной ярмарке; звонок от режиссера, снимавшего фильм по моему роману, получившему Тукера, с вестью о том, что денег нет и работу пришлось заморозить; мой братец Илья, желавший занять «пару копеек» (и, как водится, не отдать) «до гонорара», и т.д. и т.п.

В итоге все вышло не так уж плохо – натянув другое платье, я отправилась на книжную ярмарку. Как обычно, народу было – не протолкнуться, я замучилась подписывать свой новый роман. Ко всему прочему, выяснилось, отчего царит такая толчея – ожидался кратковременный визит супруги президента Бунича и ее заокеанской подруги Лоретты Гуш. Жена главы США прилетела в столицу для участия в открытии всемирного конгресса по борьбе с детской преступностью, патронессами которого и являлись Надежда Бунич и американка Лоретта.

– Серафима Ильинична, – сообщил мне представитель издательства с сияющей улыбкой, – нам только что позвонили из администрации президента, Надежда Сергиевна Бунич и госпожа Гуш желают непременно встретиться с вами!

Обе президентши изъявили желание во время посещения книжной ярмарки почтить меня своим визитом. Лестно, нечего сказать, но это значит, что удрать домой пораньше не получится.

Встреча с поклонниками моего творчества, по официальной версии, проходила с семнадцати до восемнадцати часов. Жены двух самых могущественных властителей в мире обещались показаться где-то около шести. Их не было ни полседьмого, ни в семь.

Заметив, что я нервничаю, редактор сказал:

– Серафима Ильинична, умоляю вас! Они вот-вот подъедут! Госпожа Гуш пожелала осмотреть мавзолей Готвальда Хомучека…

Ага, американская дамочка осматривает достопримечательности Экареста, а я могу и подождать! Мне вспомнилось, что ни сам президент Бунич, ни его супруга не уделяют большого внимания пунктуальности.

Зато посетители ярмарки были в восторге, что встреча со всенародно почитаемой Серафимой Гиппиус по неизвестной причине затягивается и затягивается. Я подписывала одну «Титикаку» за другой, а в душе разгорался бледный огонь. Вот оно, подлинное лицо власти! Президентши ведь в курсе, что я жду их, но опаздывают на полтора часа, и хоть бы хны! Не будь я такой конформисткой, поднялась бы сейчас и поехала в Перелыгино!

А что, может, так и сделать? Я заявила издателю:

– Кажется, мы напрасно ждем. Гости не пожалуют. И вообще, мне хочется пи-пи и ка-ка.

– Серафима Ильинична, – буквально взмолился тот. – Они уже на ярмарке, в павильоне с детской литературой. Потом осмотрят школьные учебники и затем…

– Затем меня вынесут отсюда ногами вперед, – заметила я, – и прямиком до мавзолея Хомучека! Мне до ужаса хочется курить. И кофея хлебнуть! Так что если президентши появятся в мое отсутствие, велите им немного подождать!

На самом деле, конечно, никуда я не ушла. Потому что едва я решила выскользнуть из зала, чтобы насладиться сигаретой, как народ, толпившийся вокруг меня, вдруг расступился. Показались молодые люди в черных костюмах, солнцезащитных очках и с проводками за ушами.

– Они здесь! – благоговейно произнес издатель. – Где фотограф? Сегодня же разместим на сайте ваше фото с двумя президентшами. Операторы с телевидения, пропустите их поближе! Быстрее, быстрее!

Я нацепила самую сладкую из своих улыбок. Я не имею ничего против президента Бунича и его жены, но заигрывать с властью – не в моих правилах. Доверяю эту тонкую материю престарелым лирикам и оскароносным режиссерам. Хотя, признаюсь, наше семейство тоже не без грешка…

Моя мамочка, знаменитая летчица и полярный исследователь, Нинель Рубеновна Гиппиус, урожденная Гуаданини, была на короткой ноге с товарищем Сталиным. Наша семья жила тогда в Союзе. Вроде бы именно это и спасло ее от очернительных доносов и сексуального интереса шефа НКВД Берия к собственной персоне. Моя матушка не уставала повторять, что на самом деле она – незаконнорожденная дочь одного из грузинских князей. Иосиф Виссарионович и сам страдал от подобных наветов – глухо шептались, что его отцом был не сапожник Виссарион Джугашвили, а некий представитель кавказской аристократии, в доме которого его мать работала прачкой.

Мой папочка, Илья Древославович, переводчик с санскрита и литературный критик, был вынужден терпеть платоническую любовь между тираном и своей женой. Маму частенько забирал черный «ЗИЛ», который доставлял ее на дачу Сталина или в его кремлевские апартаменты. Она пила с тираном чай и сплетничала, а о ней самой сплетничали, что она является любовницей тирана и вождя, и именно поэтому наша семья пережила страшные годы без забот.

Когда диктатор скончался, моя матушка, лучше других осведомленная о его кровавых преступлениях, искренне рыдала, по ее капризу мы немедленно переехали из Москвы на родину папочки в Экарест (в Герцословакии правил Готвальд Хомучек, вурдалак, ни в чем не уступавший в своей кровожадности Сталину, – и это грело душу моей родительницы), а портрет Иосифа Виссарионовича украшал ее спальню до середины восьмидесятых. Я иногда думала, что сплетни о ее любовной связи со Сталиным не такие уж и сплетни, а я-то появилась на свет, когда «вождь всех времен и народов» был еще жив, поэтому кто знает, чья я на самом деле дочка… Но у дорогой мамочки я так и не рискнула спросить об этом – мой дорогой папочка, впрочем, тоже!

Я следовала наставлениям отца – никогда не сливалась в восторженном порыве с властью, но и никогда не шла на нее войной. Ни то ни другое не имеет смысла и принесет тебе проблемы, говорил он не раз.

Две изящные дамочки неспешно следовали к моему стенду. Лоретта Гуш была в строгом костюме нежно-персикового цвета. Надежда Бунич выделялась строгим ярко-желтым костюмом с синими вставками и перекинутым через плечо шотландским клетчатым платком. Наша президентша отличалась экстравагантным вкусом.

– Добрый день, – произнесла на неплохом герцословацком Лоретта Гуш.

Надежда Бунич добавила:

– Здравствуйте, Серафима Ильинична!

Американка была невысокой, чуть полноватой особой с темно-каштановыми волосами и умным, запоминающимся лицом. Я еще никогда не видела так близко ни ее, ни Надежду Бунич. Наша президентша была дамой высокой, с представительной фигурой, выпуклости которой удачно подчеркивало яркое одеяние, ее светлые волосы были подстрижены в форме каре.

Лоретта Гуш протянула мне руку, Надежда Бунич последовала ее примеру. Я на секунду посмотрела в ее лучистые зеленовато-голубые глаза. Небольшой вздернутый носик, капризные губки, ухоженная кожа.

К нам подоспел переводчик, но я отпустила его небрежным жестом – мне ли, преподавательнице американского университета, общаться по-английски через толмача. Надежда Бунич, как выяснилось, говорила по-английски еще не очень хорошо, поэтому они щебетали с Лореттой Гуш по-французски.

Не сдержавшись, я демонстративно посмотрела на наручные часики, и этот жест не ускользнул от Надежды Бунич. Она едва заметно нахмурила лобик и закусила губу, в глазах мелькнуло раздражение. Ей не понравилось, что я так открыто намекаю на их полуторачасовое опоздание.

– Госпожа Гиппиус, я очень люблю ваши книги, – вещала супруга американского президента. – Герцословацкая литература – уникальное явление! Мой любимый автор – Тостоевич. Его «Сестры Кандрамаз» – это вершина философского творчества!

Американка когда-то работала библиотекаршей.

– Жаль только, что мой Джордж не может осилить больше двух страниц из Тостоевича, сразу начинает клевать носом, – с улыбкой добавила она. – Любимые книги Джорджа – это серия о Гарри Поттере. Чтение его быстро утомляет, поэтому он слушает компакт-диски с текстом.

Эта реплика рассмешила Надежду, и она стала рассказывать о литературных пристрастиях своего супруга, который как-то заснул в самолете, так и не дочитав первую страницу «Алхимика» Коэльо.

– Полностью с ним согласна, – поддержала я Надежду Сергиевну. – Как и ваш муж, я не понимаю шумихи вокруг Коэльо и его произведений!

Разговор плавно перемещался с темы на тему. Я надписала две «Титикаки» – по-английски для Лоретты Гуш и по-герцословацки для Надежды Бунич.

– Кстати, госпожа Гуш, вы видели на ярмарке мемуары вашей предшественницы Хилари Блинтон, – поинтересовалась я, протягивая свою книгу с автографом американке. – Трогательная история, не так ли? И как это она снесла измену мужа Клина?

Меня так и подмывало спросить, изменяет ли самой Лоретте ее пресный и фанатичный супруг, но наша президентша не дала мне смутить американку интимным вопросом.

Надежда Бунич немедленно сменила тему, засыпав меня комплиментами по поводу моего великолепного стиля и сочного герцословацкого языка.

– Вы работаете в американском колледже? – вежливо осведомилась американка.

Я пояснила ей, что преподаю герцословацкую литературу и литературное творчество в Корнелле.

– О, герцословаков в американских вузах сейчас предостаточно, – заявила я. – И в Корнелле в конце сороковых – начале пятидесятых преподавал один литератор из герцословацкой эмиграции, запамятовала его имя, некто малоизвестный и незначительный, глупую книжку о девочке написал, о нем и говорить нечего…

Лоретта Гуш вежливо улыбнулась. Надежда Бунич посмотрела на часы, и я поняла, что это – ее ответ на мой беспардонный жест. Президентши собирались покинуть ярмарку.

– Госпожа Гиппиус, вы должны приехать с литературными чтениями в США, – пригласила меня Лоретта Гуш. – Мой секретарь свяжется с вами, я считаю, что американцам нужно как можно больше знать о современной герцословацкой литературе. А вы ее самый яркий представитель!

– О, спасибо, спасибо, – произнесла я, – кстати, госпожа Гуш, я в восхищении от вашего супруга-президента! Я плохо разбираюсь в политике, но, по моему скромному мнению, Джордж Гуш – самый выдающийся американский президент… со времен своего предшественника Клина Блинтона!

– Лора, нам пора в Великий театр, «Дон Кихот» начнется через десять минут, – заметила нервно Надежда Бунич. Я внутренне усмехнулась – с балетом тоже придется подождать: его не начнут, пока в ложе не окажутся две почетные гостьи.

Последовала процедура прощания. Энергичные рукопожатия и улыбки. Я снова встретилась взглядом с Надеждой Бунич. Затем мое внимание привлекла деталь ее туалета, на которую из-за пестроты ее наряда я до сих пор не обратила должного внимания.

Шейку президентши обвивала тонкая золотая цепочка, спускавшаяся на грудь. А на цепочке покачивался кулон – полумесяц из белых бриллиантов, между рожек которого покоилось круглое рубиновое солнце.

Меня прошиб холодный пот. Я никогда не жаловалась на галлюцинации или видения. Точно такую драгоценность я видела совсем недавно – в ухе бедняжки, которую нашла на дне колодца! Только там это была сережка, а у Надежды Бунич – кулон!

– Надежда Сергиевна, – внезапно осипшим голосом произнесла я, и президентша, уже устремившаяся прочь, обернулась. – Разрешите спросить: откуда у вас столь прелестная безделушка?

Бунич лукаво улыбнулась, превращаясь из надменной дамы в милую женщину.

– Ах, это? – ее тонкие пальцы дотронулись до кулона. – Не правда ли, оригинальный? Мне, как типичному Козерогу, нравится все, что не подпадает под общие стандарты. Английская работа, вторая треть девятнадцатого века. Это подарок Гремислава к нашей свадьбе.

Подарок Гремислава! Вот так запросто она именует мужа – Гремислава Гремиславовича Бунича, нашего энергичного и деятельного президента.

– Это парное украшение? – рискнула спросить я.

Бунич на секунду нахмурилась, затем с некоторым удивлением заметила:

– Да нет же, это на самом деле сережка, но ювелир переделал ее в кулон – вторая бесследно исчезла. Я люблю драгоценности.

– Я тоже, – пробормотала я. Надежда Бунич, одарив меня улыбкой, двинулась прочь. Ее и Лоретту Гуш ждал «Дон Кихот» в Великом, а затем наверняка торжественный ужин.

– Все прошло как нельзя лучше! – докладывал кому-то по мобильному мой издатель. – Да, пробыли почти двадцать минут, завязалась чрезвычайно оживленная беседа, Серафима Ильинична держалась, как всегда, на десятку. Говорили по-английски и по-французски. Фотографии сделали… Да, да, были с Главного канала, ГерцТВ и с ЖТВ, сюжет о ярмарке и визите пойдет в новостях. Наш стенд с логотипом издательства покажут крупным планом, по пять секунд на каждом из каналов…

Наконец-то я была свободна. Первым делом я отправилась в павильон, где можно было выпить растворимого кофе и неспешно покурить. Меня никто не тревожил, и, пуская в потолок кольца дыма, я размышляла.

Я нашла в своем колодце мумифицированный труп. Это факт. В ухе трупа была сережка с редкими камнями и, скорее всего, уникального дизайна. Это тоже факт. Сегодня я видела кулон, как две капли воды похожий на сережку, на шее Надежды Сергиевны Бунич, супруги герцословацкого президента. Это не факт, а фактище. Она сама заявила, что это «подарок Гремислава к свадьбе».

Что это означает? Если бы я только знала! И каким образом вписываются во всю эту историю вторжение ко мне ночного гостя, похищенные ножи, убитая перед столь похожим на нее портретом, созданным в 1912 году, Драгостея Ковтун, которой сейчас не было и двадцати пяти, причем убитая моим ножом?

Пачка с сигаретами быстро закончилась, а к разгадке я так и не приблизилась. Издатель вежливо намекнул, что таксомотор меня ждет. Я отправилась в Перелыгино.

Два последующих дня я посвятила съемкам новых выпусков «Ярмарки тщеславия». В наш «поселок кентавров» вернулись благодать и спокойствие. Как будто не было никакого трупа в колодце, как будто никто не вторгался в мой дом!

Гроза грянула вместе со звонком Раи Блаватской. Захлебываясь и причитая, она сообщила:

– Фима, ты ведь в курсе по поводу убийства Драгуши Ковтун?

– Я ее и нашла, – сказала я осторожно. – А в чем дело?

Раиса торжествующе провозгласила:

– В чем дело? Похоже, ее укокошил маньяк! Сегодня утром была обнаружена еще одна жертва! И тоже около портрета, написанного Стефаном д’Орнэ!

Блаватская поведала мне во всех подробностях следующее: известный столичный адвокат Лев Симонян, которому, кстати, я и поручила представлять мои интересы в тяжбе с олигархом, уничтожившим мой забор, был найден приходящей прислугой в своем кабинете.

– Мертвым! Ты только подумай, Фима, мертвым!

– Я лишилась адвоката, – философски заметила я. – Придется искать нового.

Лев сидел в кресле, опустив голову на грудь, и прислуга подумала, что он заснул. На самом же деле Симонян был мертв – некто отправил его на тот свет при помощи моего ножа!

– Мне все доподлинно известно, Фима, у меня же племянник работает в министерстве, – вещала Блаватская. – Он сказал, что орудие убийства очень необычное – старинный нож с рукояткой в виде рыбины. Меня все мучает вопрос – где я такой видела?

– Уж и не знаю, – быстро вставила я.

Мне не хотелось, чтобы Рая вспомнила мой пятидесятилетний юбилей четыре года назад и то, что стол украшали именно такие ножи и вилки.

– Ничего, я вспомню, у меня такое бывает: требуется немного подождать, и я вспомню, – уверила меня Блаватская.

На стене кабинета Симоняна красовалась картина, исполненная Стефаном д’Орнэ в начале века. Она изображала французского министра иностранных дел Талейрана. Самое удивительное, что его лик очень напоминал постную физиономию Льва.

– Только у Симоняна усы, а этот дядька на картине – бритый, – доложила Рая. – Фима, следствие уверено, что действует особо опасный маньяк!

– Хе, а есть маньяки не особо опасные? – поинтересовалась я. Мне надоело внимать свежайшим столичным сплетням, и я спросила: – Рая, а почему ты никому не рассказала о трупе на моем участке?

Бахчисарайский фонтан красноречия Раи Блаватской внезапно иссяк, она промемекала:

– Как же, Фима, я рассказала… Всем рассказала, клянусь тебе. И Свелточке звонила, и Елице, и Сдубеду Селимировичу…

– Как бы не так! – отрезала я. – Рая, не надо водить меня за нос! Если бы ты позвонила сплетницам Свелточке или Елице и тем более старой водяной крысе Сдубеду Селимировичу, то они бы непременно приперлись ко мне с визитом вежливости, чтобы собственными глазами лицезреть колодец, где обнаружился труп, и вытянуть из меня все, что возможно, а что невозможно – присочинить!

Рая, – пригрозила я, – будешь после застолья у Гамаюна Подтягича кончаться, объевшись жирным и острым, помогать тебе не стану!

Жестоко, но действенно. Блаватская прошептала в трубку:

– Фима, мне велели… Мне велели никому не говорить. Сказали, что не следует никому звонить и распускать слухи.

О, посмотрела бы я на того, кто сумел укоротить язык Раи Блаватской! Этот человек явно наделен сверхъестественными способностями и заслуживает памятника из червонного золота на Лобном месте!

– И кто ж тебе такое велел, Рая? Кто на перепутье тебе явился? Архангел Гавриил?

– Полковник КГБ, такой молодой и с безжалостными глазами, – призналась Блаватская.

Я моментально поняла, кого имеет в виду поэтесса постинтеллектуального офигизма. Этот самый полковник навещал меня с командой экспертов, он же велел мне забыть имя и фамилию, которые стояли в паспорте несчастной из чемодана, – Татиана Шепель.

– Он пил со мной чай, – шептала Блаватская, – был такой вежливый и предупредительный, а меня после его ухода два часа трясло, пришлось даже ванну горячую принять! Сказал, что это не в моих интересах рассказывать о том, что я знаю. И…

Рая Блаватская захлюпала носом. Она любит это дело, в особенности когда вспоминает свои неудачные замужества и запрет, некогда наложенный Гамаюном Подтягичем на поездку в Париж, – Раю звали туда восторженные французы, обещали ей шикарный прием и большой гонорар, но наш председатель, наверняка из зависти, сказал, что нечего герцословацкой поэтессе делать в капиталистическом логове. Так Рая в Париж и не попала.

– Полковник сказал, что если я буду болтать, то они могут вспомнить о том, что дача мне досталась… по дешевке. И потребовать уплаты ее реальной рыночной стоимости в карман государству! А ты представляешь, Фима, сколько сейчас коттедж в Перелыгине стоит?

Я представляла, потому что мне уже несколько раз предлагали продать свой дом с участком. Сумму называли очень даже солидную, но мне, слава богу, не приходится дрожать над каждой копейкой.

– Откуда я возьму такие деньжищи, чтобы заплатить реальную стоимость, – ныла Рая. – Меня печатали огромными тиражами в прежней Герцословакии, теперь все в прошлом. Никому я не нужна со своим интеллектуальным постмодернизмом! А скажи мне, кто дачу-то по реальной стоимости приватизировал? И ты небось за гроши получила! А почему я должна платить эти несусветные тысячи долларов? Откуда они у меня, бедной вдовы!

– Говорила я тебе, пиши под псевдонимом криминально-авантюрные детективчики или любовные романчики, – промолвила я. – Ума для этого особого не требуется!

Рая залилась слезами. Вообще-то она в обстановке полной анонимности подрабатывала в последнее время тем, что сочиняла тексты песенок для поп-звездочек. Не ей жаловаться на безденежье!

Значит, Блаватской велели молчать, полковник из КГБ припер ее к стенке. Потому-то Рая никому ничего не рассказала. Наверняка подобный трюк применили и к старому козлу Гамаюну Подтягичу, а с Браниполком Иннокентьевичем Сувором воспитательную беседу провел его сынок, директор КГБ и личный друг президента.

Что же происходит? Какая ведется игра? И кто ее ведет? Все началось с обнаружения трупа неизвестной Татианы. Отчего такая таинственность? Почему колодец в великой спешке засыпали песком.

На юбилей к Подтягичу я пришла с опозданием. При виде уже вовсю пировавших гостей – Раи Блаватской, генерала Сувора, Ирика Тхарцишвили и еще пары перелыгинских мамонтов, вспомнился мой любимый Гораций: nunc est bibendum![3]

Праздничный ужин приготовила племянница великого писателя – дети, рассорившиеся с папаней, избегали навещать его в Перелыгине.

Я поцеловала именинника в морщинистую щеку – Гамаюн был в стареньком костюме и красной безрукавке. От былого щеголя не осталось и следа. Старче зачесал свои жидкие седые волосенки и надел парадный протез.

– Гамаюн Мудрославович, всего самого наилучшего ко дню рождения, – с фальшивой сладостью пропела я, вручая Подтягичу завернутый в цветную бумагу подарок.

Мне не пришлось долго мучиться, выбирая, что же ему презентовать.

– Ах, милая моя, как я рад видеть тебя. Спасибо, Фима, уважила старика, – Подтягич развернул обертку. – Ну, конечно же, книга!

Его восторг несколько поутих, когда он увидел имя автора – Серафима Гиппиус. Издательство вручило мне десять бесплатных авторских экземпляров «Титикаки», так что тратиться на подарок Подтягичу не пришлось.

Гамаюн, ощерившись, небрежно швырнул мой роман на стул под вешалкой.

– Почитаю, Фимочка, обязательно почитаю, – сказал он, увлекая меня в столовую.

Врет ведь и не откроет! Права была матушка – Гамаюн все эти тридцать пять лет не может мне простить успеха и известности.

Как опоздавшей мне было положено выпить штрафную. Терпеть не могу водку, но под одобрительные крики Ирика Тхарцишвили пришлось осушить стопку до дна.

Рая Блаватская была слегка навеселе, наворачивала жареную каракатицу, салат «оливье» и голубцы в виноградных листьях.

– А как же твой панкреатит, холецистит и целлюлит, Рая? – осведомилась я.

Блаватская махнула рукой и ответила:

– Мой психоаналитик сказал, что я не должна зацикливаться на болезнях. Раз в году могу позволить себе попировать!

Если бы раз в году, подумала я. При помощи этой отговорки Рая предается обжорству как минимум три раза в неделю. А потом звонит мне и просит быть ее душеприказчицей.

Я наложила себе немного квашеной капусты и соленых грибков.

– Грибы я сам собирал! – заявил юбиляр. – У меня глаз – алмаз!

Ага, прям «Куллинан», «Санси» или «Сердце Океана»!

Я незаметно выплюнула на тарелку почти разжеванный гриб. Старче уже наполовину в маразме, мог и поганок в лукошко положить – причем намеренно, для «дорогих гостей». Поэтому я переключилась на маринованные огурцы, селедку под шубой и расстегаи с белугой.

Пили за здоровье именинника (причем, я уверена, никто за столом не желал ему этого самого здоровья), за его литературную славу (которой никогда и не было), желали долгих лет жизни (думая про себя, что старик сегодня выглядит плоховато – уж не рачок ли у него?).

Я оказалась между двумя джентльменами – справа восседал тамада Ирик Тхарцишвили, слева – генерал Сувор. Ирик подливал мне спиртного, дядя Браня подкладывал салатов и закусок.

Когда подали горячее – наваристый суп-лапшу, а затем утку в яблоках и осетрину, все гости, за исключением меня одной, начали демонстрировать знание песенного фольклора. Гамаюн Подтягич обладал на редкость пронзительным дискантом, Ирик басовито затянул «Сулико», Рая Блаватская, любительница русского фольклора, грянула «Ой, мороз, мороз».

Сентябрьский вечер перешел в беззвездную ночь. К десерту – пирогу с брусникой и творожным ватрушкам – все были пьяны. Завели граммофон, поставили пластинку Эдит Пиаф. Подтягич пригласил меня на танец.

Старче прижимал меня к своему хлипкому тельцу и что-то бормотал. Я осторожно спросила:

– Гамаюн Мудрославович, а вы ничего не знаете нового о трупе у меня в колодце?

Подтягич закашлялся:

– Фимочка, забудь ты об этом трупе! А то из КГБ мне звонили, говорили, что если я люблю родину и верен заветам партии, то не буду трепаться на каждом углу об этой страшной находке…

Так, так, значит, и «нашего комсорга» тоже обработали.

– Но вообще это очень странно, – продолжал болтливый старик. Его рука с моей талии скользнула чуть ниже, мне пришлось терпеть приставания слюнтяя ради информации.

– Что странно, Гамаюн Мудрославович? – спросила я и взглянула на остальных гостей.

Дядя Браня вальсировал с Раей, та, раскрасневшись, хохотала над его шуточками. Ирик обхаживал племянницу Подтягича, остальные гости поглощали яства.

– Да то странно, зазноба моя, что все так суетятся, – сказал Подтягич. – И чего суетятся? Не найти им убийцу, как пить дать не найти!

– И почему же не найти, Гамаюн Мудрославович? – Потная рука старче ползла все ниже и ниже.

Подтягич закхекал:

– Потому что этот парень очень умный! Уважаю таких! Убил бабу – и сбросил в чужой колодец! Решил, если обнаружат, то все подумают, что это ты ее пришибла, Фимочка! Не найдут его, не найдут!

Я оттолкнула от себя Подтягича. О чем это лепечет старец? Почему он так уверен в том, что убийцу не найдут? Обычно так заявляют сами убийцы – все преступники убеждены в своем исключительном уме и тупости следователей.

Возобновилось застолье, последовали новые тосты, мне пришлось славословить Подтягича, припоминая названия его нетленных шедевров. В бокал я налила лимонада, чтобы не напиться, а так никто и не догадается, что же я пью.

Под конец моей сумбурной речи Гамаюн аж прослезился и сказал:

– Ах, Фима, какие времена раньше были! Талант уважали… Оберегали… Растили!!! А теперь любой идиот, что мнит себя писателем, кропает дребедень с горой трупов, хомячками-кошечками-собачками, «голубыми» на каждой странице – и его печатают! Секс воспевают, олигархов-ворюг и буржуйские привычки! Деньги, деньги, всюду деньжищи! И, куда ни плюнь, эти писатели и писательницы: включи телевизор, так они в каждой программе сидят и что-то комментируют, открой газету, там о них заметки: жарятся на Гавайях, виллы покупают, их постоянно премируют – презентируют им, тьфу, чегой-то! Никакой нравственности и идеалов! Моральное разложение общества! Эх, куда цензура делась! В мое время все было понятно и регламентированно! Правильно делали раньше умные люди, что такую муть окололитературную жгли! Так бы всех и запретил!

Не сомневаюсь, подумалось мне. Всех бы запретил, кроме самого себя, милый мой поросенок Гамаюн. Ты и так, Подтягич, почти двадцать лет руководил писательской мыслью в Союзе, столько людей погубил, столько гениальных авторов угробил. И сам сидел на каждой программе, в каждой газете – твоя статья. И виллы у тебя были, и за границей прохлаждался. А теперь привыкни к тому, что время твое прошло. Дай пожить и другим!

– Плач Ярославны, – буркнула я, правда, не слишком громко. День рождения все-таки.

Снова пошли танцы. На этот раз моим кавалером стал дядя Браня. Вальсировать с подтянутым генералом было одно удовольствие. И рукам он, в отличие от Подтягича, волю не давал.

– Гости у меня побывали, – сказала я дяде Бране. Он понял, что я имею в виду, и заговорщически мне подмигнул: – А что я говорил, Серафима Ильинична? Знаю, знаю, что колодец у вас засыпали. Мне Огнедар поведал…

Он замолчал, выдерживая паузу. Мне стало до крайности любопытно, что же еще сказал ему Огнедар.

– Подтягич прав, времена сейчас другие, – промолвил Сувор. – Я не понимаю, к чему вся эта таинственность. Даже мне, родному отцу, Огнедар запретил говорить о трупе в вашем колодце.

– А почему? – По тону я поняла, что Сувору многое известно. Генералы КГБ, даже в отставке, всегда кладезь секретной информации.

Дядя Браня рассмеялся:

– Хитрая вы женщина, Серафима Ильинична. Я же все выпуски вашей «Ярмарки тщеславия» смотрю, даже на видео записываю. Понимаю, вас гложет любопытство. Меня бы тоже раздирало – кого убили, кто убил и почему теперь такой туман напускается.

Подумав, он изрек:

– Огнедар мне кое-что рассказал, а еще больше я узнал по своим каналам – у меня ведь есть своя агентурная сеть: кое-кто из моих младших товарищей еще работает в органах, или их дети, или даже внуки.

– Не тяните, Браниполк Иннокентьевич, – попросила я. Генерал великолепно вальсировал.

Старик усмехнулся:

– Жертву зовут Татиана Сергиевна Шепель…

– Мне это известно, – перебила я его. – Я же ее нашла и в паспорт заглядывала…

– И при ней была ваша книжечка с дарственной надписью, – добавил дядя Браня. – Меня как следователя этот факт чрезвычайно бы заинтересовал. Ну да ладно… Так вот, эта Татиана Сергиевна была студенткой Театрального училища имени Щукина. И имелась у нее младшая сестра…

Он замолчал.

– У меня тоже есть сестра, только старшая, – заявила я. – И что из этого? Это каким-то образом делает эту Татиану Шепель исключительной личностью?

– Раньше не делало, а сейчас сделало, – ответил генерал.

Пластинка закончилась, и нас позвали к столу. Гости разомлели, начались воспоминания о славном прошлом (Подтягич), пошловатые анекдоты (Ирик) и детальные отчеты о хворях (Рая Блаватская). Мы с Браниполком Иннокентьевичем переместились в укромный уголок и продолжили шептаться.

– Смотри у меня, Браня, не уведи Фиму под венец! – проскрипел Гамаюн. Старик был ужасно пьян. – Горько!

Я не обращала внимания на его глупые замечания. Дядя Браня произнес:

– Эту самую младшую сестру несчастной, которую вы нашли в колодце, звали Надеждой Сергиевной Шепель. Появилась она на свет седьмого января 1960 года в городке Кроловец у самой Адриатики, окончила Иоаннградский государственный университет, отделение французской филологии, работала стюардессой, преподавала в вузе…

– И что? – сказала я. – Таких, как она, в стране сто тысяч. А то и двести!

Сувор хмыкнул:

– Но не каждая из этих ста тысяч вышла замуж за некоего Гремислава Бунича, в то время сотрудника иоаннградского КГБ. Того самого Гремислава Бунича, который в данный момент является президентом Герцословакии!

– Шумел камыш, деревья гнулись, и ночка темная быыыыыла, одна возлюбленная пара всю ночь гуляяяяяяяла до утра! – Рая Блаватская все же смешала водку с коньяком!

– Не может этого быть! – воскликнула я во весь голос, и не будь остальные гости так пьяны, они бы непременно заинтересовались, что вывело меня из равновесия.

Браниполк Иннокентьевич качнул седой головой:

– Очень даже может, Серафима Ильинична. Никаких сомнений нет в том, что пропавшая без вести в июле 1982 года старшая сестра жены нынешнего президента Бунича Татиана Шепель и есть та несчастная, которую вы обнаружили в чемодане на дне вашего колодца.

Я приложила руку к груди, дабы унять бешено стучавшее сердце. Вот оно что! Тогда действия КГБ становятся вполне понятными – власть прикладывает все усилия, чтобы никакие враги, и в первую очередь средства массовой информации, не разнюхали эту скандальную историю.

– А может, это ее полная тезка, – рискнула предположить я. – Татиана Сергиевна Шепель не самое редкое сочетание имени, отчества и фамилии.

Дядя Браня рассеял мои сомнения:

– Была тайно проведена сопоставительная генетическая экспертиза. Тело принадлежит сестре жены президента. Тогда-то, в восемьдесят втором, он был, кажется, капитаном, и никто не мог предположить, что Гремислав Бунич женится на Надежде Шепель и через двадцать лет станет главой нашего государства.

– В том числе и убийца, – протянула я. – Не завидую я преступнику, если его найдут, в чем сомневаться не приходится, ведь к делу подключили КГБ и весь властный аппарат, то ему не поздоровится…

– В этом-то вся проблема, – ответил Браниполк Сувор. – Президент Бунич запретил проводить расследование. Никто не будет искать убийцу.

– Но почему? – изумилась я.

Дядя Браня пожал плечами и сказал:

– Этот вопрос вы можете задать самому Гремиславу Гремиславовичу. Огнедар тоже ничего не понимает, но президент велел закрыть дело. Как мне кажется… Мне кажется, это дело слишком взрывоопасное, чтобы проводить расследование, даже секретное. Секреты обладают нехорошим свойством становиться известными широкой публике.

Я поежилась. Похоже, в действиях президента Бунича есть резон. Если СМИ, в особенности иностранные, узнают, что у меня на даче нашелся труп сестры его жены, пропавшей двадцать три года назад, начнется подлинная вакханалия, по сравнению с которой охота на бедняжку принцессу Диану покажется игрой в лапту. Это станет мировой сенсацией номер один. А если учесть, что убийца не найден… О, это даст пищу злокозненным умам и работу беспощадным языкам. Президента Бунича заграничные газеты и телеканалы и так не особо жалуют, а эта история только подольет масла в огонь.

– Значит, президентская свояченица, или как там зовется сестра жены, – прошептала я. – Ну-ка, ну-ка, Браниполк Иннокентьевич, колитесь, дорогой. Я уверена, что вам известно гораздо больше, чем вы мне только что поведали!

Дядя Браня скупо усмехнулся, на мгновение напомнив мне полковника КГБ. Вот они, наши рыцари без страха и упрека, Штирлицы, Рихарды Зорге и генералы песчаных карьеров! Браня мне нравился, но с ним нужно быть начеку. Хитроватый мужчина, весь в своего папочку, героя первой революции Иннокентия Сувора.

– Серафима Ильинична, если передумаете заниматься литературой и истязать гостей в телевизионной студии, то обращайтесь в спецслужбы, – произнес он с грубоватой галантностью. – У вас настоящий следовательский талант!

Увы, этот талант не помог мне вовремя сообразить, что все мои мужья ходили налево. И направо. И прямо. Но только не ко мне, а к своим подружкам. Дядя Браня прав – иногда на меня накатывает вдохновение, и я еще в середине очередного детективного романа понимаю, кто является убийцей, но в большинстве случаев я подозреваю не того, кто виновен на самом деле.

Гамаюн Подтягич гнусаво затянул гимн коммунистической Герцословакии. Воспользовавшись ситуацией, мы выскользнули на кухню. Моим глазам предстала унылая картина – нет ничего ужаснее, чем кухня после веселого застолья. Трупы грязных тарелок, заляпанные чашки, покрытые слоем жира кастрюли и сковородки громоздились в мойке и на столе.

– Я расколюсь, – заявил дядя Браня, – но с условием, что и вы, уважаемая Серафима Ильинична, поведаете мне о том, как обнаружили тело Драгостеи Ковтун.

– Это-то какое имеет ко всему отношение? – с некоторым подозрением спросила я. О смерти Драгушки упомянули в нескольких желтых газетах. Странно, что эта новость не вышла на первую полосу.

Я обстоятельно поведала Браниполку Иннокентьевичу о том, как наткнулась на тело «нашей Пэрис Хилтон» в картинной галерее.

– Кем бы убийца ни был, но он обладает злобным чувством юмора, – произнесла я. – Драгуша лежала перед картиной, изображавшей Мессалину…

Я хихикнула. Браниполк Иннокентьевич непонимающе посмотрел на меня.

Пришлось объяснить:

– Валерия Мессалина жила в первом веке нашей эры и была третьей женой императора Клавдия. Ее имя стало нарицательным для обозначения женского распутства. С ведома коронованного муженька ее и убили, после того как она тайно обвенчалась со своим молодым любовником и готовила план по свержению опостылевшего мужа и возведению на престол своего нового супруга. Ей не было и тридцати, когда она умерла: по рассказам современников, Мессалина не знала удержу в сексуальных забавах, напропалую наставляла рога несчастному Клавдию, позже отравленному грибами своей новой женой, матерью приснопамятного Нерона. Стоило Мессалине увидеть на улице, во дворце или на ипподроме смазливого римлянина, не важно кого – патриция, гладиатора или водоноса, как она отдавала страже приказание тащить бедолагу к себе на ложе. А если несчастный потом снова попадался ей на глаза, то преторианцы попросту убивали его по приказу похотливой Мессалины. Ей, видите ли, претило быть объектом пересудов. По поводу посещения ею борделя Ювенал в «Сатирах» заметил: «Lassata viris necdum satiate recessit»: «Ушла, утомленная мужчинами, но все еще не удовлетворенная».

Браниполк Иннокентьевич целомудренно закашлялся и произнес:

– В отличие от вас, дражайшая Серафима Ильинична, я не обладаю столь глубокими знаниями в области античной литературы и нравственности. Но то, что мне известно, напрямую связано со смертью Драги Ковтун. Следствие курирует КГБ – ничего удивительного, если учесть, что убита единственная дочь известного герцословацкого политика. Но и здесь Огнедарику и его подчиненным приказано не проявлять особую прыть. Официальная версия – преступление на почве страсти.

– Вполне может быть, – заметила я. – Драгушка была красивой девицей, вращалась в самых хм… достойных кругах столичного общества…

Сувор оглянулся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто-либо нашу беседу, и сказал:

– Убийца, похоже, уже найден. Но в этом-то вся проблема!

– Какая проблема? – заявила я. – Если убийца найден, то нужно его арестовать.

– На месте преступления был обнаружен нож… Кстати, как сказал мне Огнедар, украденный у вас. А на этом ноже были отпечатки пальцев. Они и помогли идентифицировать человека, причастного к смерти Драги.

– И кто это? – спросила я. Дядя Браня самодовольно улыбнулся: – То, о чем сообщил мне Огнедар, является государственной тайной. Следствие идет дальше, и не удивлюсь, если через некоторое время, когда шумиха стихнет, публике презентуют «убийцу» – наркомана или несчастного студентика. Презентуют для того, чтобы отвлечь внимание от истинного виновника!

– Да кто же он такой? – спросила я. – Президент Бунич?

Сувор дыхнул мне в лицо и прошептал:

– Вы попали пальцем в небо. Отпечатки пальцев на ноже, которым убили Драгушку Ковтун, принадлежат Сергию Буничу, сыну президента!

Не ослышалась ли я? Сын президента причастен к… убийству? В голове закрутились обрывочные сведения об отпрысках четы Бунич. Сын и дочь, двойняшки. Родились в Восточной Германии в начале восьмидесятых, когда Гремислав Гремиславович служил в герцословацкой резидентуре на территории вассальной ГДР. Девочку зовут Ольга, молодого человека – Сергий. Дочь на публике не появляется, ее фото в газетах – пяти-семилетней давности, когда она была еще подростком. По слухам, учится за границей, в одном из частных швейцарских вузов: Буничи прививали детям немецкий едва ли не с самого рождения. А вот Сережа… В отличие от сестры он остановил свой выбор на знаменитом столичном вузе, где изучает экономику. Не чурается журналистов, наоборот, охотно позволяет себя фотографировать в компании «брильянтовой молодежи», числится заводилой и сорвиголовой. Наверняка является для отца с матерью постоянной головной болью.

Ну точно! Не так давно в одной из газетенок появилась фотография Сергия Бунича в обнимку с Драгой Ковтун. Еще судачили, уж не к свадьбе ли идет дело: вот была бы сенсация, президентский сынок женится на дочурке самой яростной критикессы режима президента Бунича.

– Вот это да! – произнесла я. – И об этом, конечно же, никто не знает?

– Только кое-кто, – заверил меня Сувор. – Сами Буничи, мой Огнедар, я. Теперь и вы.

Я поскребла в затылке и спросила напрямик:

– Браниполк Иннокентьевич, какой у вас резон рассказывать мне сверхсекретную информацию?

– Ух! – Сувор сверкнул глазами. – В корень зрите, уважаемая Серафима Ильинична. Рассказываю, так как не понимаю, к чему такая таинственность. Точнее, отлично понимаю, но не одобряю. Мой Огнедарик, скажем честно, обязан креслом директора КГБ в первую очередь своей преданности и лояльности к президенту. Но мне, отцу, неприятно наблюдать, как его преданность и лояльность беззастенчиво используются. Если президентский сынок нашкодил и имеет отношение к смерти Драги Ковтун, то он, как и обычный гражданин, должен понести наказание. А от Огнедара требуют, чтобы все было с точностью до наоборот: никто и ни под каким соусом не должен знать правду!

Вот оно что! Дядя Браня, старый, тертый калач, прошедший огонь, воду и медные трубы, заботится о своем сыночке – директоре КГБ. Как трогательно! А этот сыночек прикладывает все усилия, чтобы замять страшенный скандал вокруг президентской семьи. Причем уже второй за последние дни – сначала труп Татианы Шепель в моем колодце, по совместительству старшей сестренки Надежды Бунич, затем прирезанная экарестская Мессалина.

– Причем заметьте, – продолжил генерал, – сейчас свершилось и второе убийство – адвокат Симонян, один из самых известных законников в стране. Его отправили на тот свет вашим же ножом, и тело нашли перед картиной Стефана д’Орнэ. Драгостея Ковтун была копией портрета Мессалины, а Лев Симонян – копия портрета Талейрана! К чему бы это?

– К чему? – озадачилась я. – Вы утверждаете, что эти убийства связаны? Снова замечу, что убийца опять проявил кровавый сарказм – этот самый Шарль-Морис Талейран отличался неискоренимым мздоимством, брал взятки при всех режимах, всегда служил тому, кто находится у власти в данный момент, а затем с такой же резвостью предавал бывшего властелина, перебегая на сторону победителя. В конце жизни он накопил колоссальное состояние и хвастался тем, что в течение своей многолетней карьеры принес почти четыре десятка взаимоисключающих и противоречащих клятв. Покойный Лев, пусть земля будет ему пухом, был Талейрану под стать. За деньги был готов продать душу дьяволу. Но как юрист не знал себе равных!

– Серафима Ильинична, – сказал Сувор, – я подозреваю, что мой сын стал частью хорошо организованной интриги, поэтому прошу вашей помощи…

Монолог дяди Брани был прерван душераздирающим воплем, который шел из столовой. Мы в спешке бросились туда и лицезрели ужасную картину: именинник, Гамаюн Подтягич, лежал лицом в миске с крабовым салатом. Рая Блаватская пыталась реанимировать старче своим тарзаньим криком.

– Рая, замолкни, – распорядилась я. – Не нужно изображать из себя карету «Скорой помощи». Живее вызывайте подмогу!

– Он умер! – причитала Блаватская. – Боже, Фима, только что разговаривал со мной, а потом – шманц, бамс, трямс – отключился и упал лицом в салат.

Ирик Тхарцишвили извлек голову бедняги Подтягича из миски, лицо старца посинело.

– Необходимо сделать ему искусственное дыхание, – сказал Ирик и повернулся ко мне: – Фима!

– Что – Фима? – я с определенной долей отвращения посмотрела на физиономию Подтягича. – Я на медсестру не училась, в бассейн уже сорок лет не ходила, так что ничем помочь не могу!

Одна мысль о том, что мне придется прижаться к фиолетовым губам Гамаюна, вызвала у меня приступ тошноты. Злобный голосок попискивал:

– Отписал свое, старик. И отпил! Ничего не поделаешь, suum cuique![4]

Браниполк Иннокентьевич взял инициативу на себя, принялся делать искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. «Скорая» приехала на удивление быстро, врачи констатировали инфаркт.

– Сколько он выпил? – поинтересовался один из медиков, окидывая взглядом застольное многобутылие. Рая принялась методично перечислять.

Подтягича уложили на носилки и запихнули в «Скорую». Ему надлежало пролежать в больнице до полного выздоровления. Ну, или до кончины…

– Прогнозов делать не могу, – заявил врач. Браниполк Иннокентьевич изъявил желание проводить Подтягича до больницы, «Скорая» отбыла.

Гости стали моментально расходиться. Рая, завернув остатки пирога, заспешила к себе, Ирик ретировался, заявив, что ему завтра лететь в Нью-Йорк, даже племянница Гамаюна охала и причитала, жалуясь на то, что не сможет навещать дядю в больнице.

В итоге произошло то, чего я так опасалась. Мне доверили ключ от особняка Подтягича и велели поливать цветы.

– Посуду мыть не буду, – сразу поставила я условие.

Я осталась одна в логове Подтягича. У меня проснулась запоздалая к нему жалость. В былые времена его бы отвезли в цековскую больницу, где великого писателя обслуживал бы лично министр здравоохранения. Теперь же доставят туда, где найдется место. И за лекарства придется платить из собственного кармана. Никто не навестит Гамаюна, не будет толпы почитателей его таланта, телеграмм от членов правительства и роскошных букетов.

Вздохнув, я решила, что загляну к Подтягичу. Не бросать же его на произвол судьбы! Но посуду мыть действительно не буду!

Я осталась в особняке в полном одиночестве. Внезапно на меня накатило страстное желание узнать, как живет Гамаюн. Я прошла в его кабинет – обстановка была такой же, что и много лет назад, когда я плакала у него на диване, выслушивая его разгромную речь по поводу своего рассказа.

В шкафах собрания сочинений самого Подтягича (пятьдесят два пухлых тома, надо же столько накатать!), Маркс, Энгельс, Ленин. Я порылась в письменном столе. Гамаюн говорит, что работает уже пять лет над новым гениальным романом, причем с небывалым вдохновением, и вот-вот его закончит, но в папке с надписью «Домны революции – 6» находилось с десяток листов, испещренных закорючками Подтягича. Если это все, что он написал за пять лет, то я ему сочувствую! Кризис жанра-с…

Скорее всего, вдохновение навсегда покинуло старче. Вот он и рассказывает басни о своем практически завершенном шедевре. Просмотрела его сберкнижки, пенсия Подтягича будь здоров. Да и на счетах в нескольких коммерческих банках лежит солидная сумма в долларах и евро. А еще говорил, что не доверяет буржуям!

Я прошерстила весь особняк. Под конец заглянула на мансарду, где громоздилась поломанная мебель, накрытая пыльными чехлами, черно-белый телевизор и банки с закрутками, выстроившиеся вдоль стены.

Закрыв за собой дверь, я подошла к лестнице. Но непонятное чувство заставило меня снова вернуться в мансарду. Что же привлекло мое внимание? Латунная вешалка (такие стояли когда-то в прихожей кабинета Подтягича в здании Союза писателей), похожая на подгнившую с одного боку тыкву старинная хрустальная люстра, драная надувная лодка, полосатые матрасы…

Я медленно осматривала предмет за предметом. Что-то заставило меня вернуться сюда, но предательская мысль ускользала.

Банки с домашними заготовками. Подтягич гордится тем, что маринует лучше всех в Перелыгине помидоры и варит самое вкусное малиновое варенье. Рая Блаватская постоянно спорит с ним, заявляя, что никто не может соревноваться с ней в заготовках на зиму.

Бесчисленные банки напомнили экспозицию кунсткамеры, только вместо гидроцефальных зародышей и двухголовых поросят они были заполнены темными овощами и пурпурным варевом.

Склонившись над банками, я присмотрелась. Хозяйственный Подтягич выставил закрутки не на деревянный пол, а постелил предварительно клеенку. Я составила с нее несколько банок. Кленка забавная, явно старая: на желто-сером фоне, некогда, скорее всего, белом, раскиданы герои детских мультфильмов – Незнайка, Винни-Пух, Буратино, Конек-Горбунек. Наверняка из стратегических запасов покойной супруги Подтягича.

Все бы хорошо, но именно в такую же клеенку было завернуто тело в чемодане, которое я нашла на дне колодца. Память меня не подводила – там тоже мельтешили забавные персонажи.

Я подвергла мансарду обыску. Сверток с остатками клеенки нашелся за старинным сервантом. Когда-то Подтягич или его жена купили рулон про запас…

Закурив, я уселась в пыльное кресло. Значит, так, господа присяжные заседатели: я обнаружила недвусмысленные улики, которые указывают на причастность Гамаюна Подтягича к убийству Татианы Шепель. Вряд ли речь идет о совпадении и убийца «совершенно случайно» завернул тело в такую же клеенку.

Чемоданы! Они лежали на серванте, набитые старыми газетами. «Речь Генерального секретаря Коммунистической партии Герцословакии товарища Лагодума Ильича Дрежневца на XXV съезде…», передовицы с давно забытыми лозунгами вроде «Колхозники Приэкарестья собрали небывалый урожай брюквы» и фотографии долужинской столицы. Газеты конца семидесятых – начала восьмидесятых.

Гамаюн мог знать эту самую Татиану Шепель – сестра будущей президентши училась в столичном театральном институте. Девушка увлекалась литературой, об этом свидетельствует моя книга в ее сумочке. Подтягич, всегда рыскавший в поисках симпатичных дурочек, тающих, как сало на сковородке, перед его сединами, шумной славой и непререкаемым авторитетом, мог запросто познакомиться с ней на одном из приемов или у кого-то в гостях, или Татиана сама могла добиваться его внимания – еще бы, знаменитый писатель, живой классик, первый секретарь правления Союза писателей.

Гамаюн так и делал – его жена часто уезжала на курорты, оставляя мужа работать над очередным романом о судьбе сталеваров, ткачих или геологов. Подтягич же использовал представившуюся возможность, чтобы приглашать к себе в гости симпатичных студенточек, аспиранточек и просто почитательниц своего таланта. Об этом в Перелыгине знали все, кроме супруги Гамаюна.

В большинстве случаев дело завершалось постелью, точнее, тем самым кожаным диваном, на котором я плакала, а старый сатир усердно пальпировал мою коленку. В большинстве случаев, но не во всех. А что, если «наш комсорг» зазвал к себе Татиану Шепель, попытался соблазнить ее, она дала ему отпор и пообещала поднять скандал?

В те времена это могло стоить Гамаюну ответственного и прибыльного поста в Союзе писателей, тем более многие полагали, что старик слишком засиделся в своем кресле. Гамаюн, чуя опасность, убил ее – или это могло выйти случайно. Хотя нет, я же помню ухо с разодранной мочкой, убийца не знал пощады к своей жертве.

Убил Татиану, завернул тело в клеенку, положил в один из чемоданов и сбросил в колодец. Нет, не в свой, а на нашем участке – если останки и найдут, то проблемы возникнут не у него, а у нашей семьи.

Логично получается. Я стряхнула пепел на пыльный пол. Это очень похоже на Подтягича, трусливого и подлого человечишку. Он вполне способен убить девушку, спрятать ее тело, а затем следующие двадцать три года разыгрывать из себя честного коммуниста.

Или убить могла жена Подтягича – застав, к примеру, его с молодой любовницей. А затем супруги вместе скрыли следы преступления. Но жена Гамаюна умерла, из нее уже ничего не вытянешь, разве что во время сеанса столоверчения.

Вот какой ты, оказывается, Гамаюн Мудрославович Подтягич. И пока ты лежишь в больнице с инфарктом, полученным от чрезмерных возлияний, я постараюсь вывести тебя на чистую воду и раскрыть тайну смерти свояченицы Гремислава Бунича. Если верить дяде Бране, то власть не жаждет докопаться до истины.

Тогда этим займусь я, Серафима Гиппиус!

Надежда Сергиевна Бунич

4 – 6 сентября

– Огнедар, я не верю! Не верю! И можешь не потчевать меня детальными отчетами с места происшествия. Я не хочу ничего знать!

Надежда Сергиевна Бунич, супруга президента Герцословакии, отшвырнула от себя папку с бумагами. Листы, кружась, приземлились на ковер. Ее собеседник, директор КГБ генерал-майор Огнедар Сувор, ничего не ответил и принялся собирать разлетевшийся отчет.

Не выдержав, Надежда Сергиевна подошла к нему и помогла навести порядок. Она уже раскаивалась, что позволила себе сиюминутную вспышку ярости. Огнедар выполнял то, что было ему поручено Гремиславом. Он – старый и надежный друг.

– Надежда Сергиевна, не беспокойтесь, я сам, – сказал Сувор. С тех пор как его старый друг Гремислав Бунич стал президентом, он именовал его и Надежду на «вы» и по имени-отчеству.

– Огнедар, оставь это! – воскликнула Надежда Бунич.

Сувор повиновался. Он давно знал, что жена Гремислава подвержена резким переменам настроения и может в секунду превратиться из улыбчивой вальяжной дамы в желчную язвительную насмешницу. Жизнь научила Огнедара спокойно относиться к выходкам тех, кому он подчиняется. Гремислав Гремиславович никогда не повышает голос, если он не согласен с доводами собеседника или недоволен его поступками, то становится безупречно вежливым, взглядом пробирает тебя до мозга костей, а хорошо интонированные тихим мягким голосом его слова заставляют потеть, заикаться и чувствовать себя двоечником на приеме у директора. Гремислав редко дает волю чувствам, причем только в кругу тех, кому доверяет.

– Прошу, садись, – жена президента указала директору КГБ на кресло. – Гремислав намеренно возложил на тебя эту миссию, а сам уехал с недельным визитом в Китай?

Сувор усмехнулся. Надежде нельзя отказать в проницательности. В этой красивой светловолосой женщине таилась масса энергии.

Надежда Бунич, в свою очередь, изучающе смотрела на директора КГБ. Огнедар Браниполкович Сувор, высокий, осанистый мужчина с шапкой седеющих волос, был одним из тех, кто входил в «ближайший круг» ее мужа. Поэтому Гремислав и выбрал его на эту роль, не пожелав сам донести до нее неприятную новость.

И если бы одну! Огнедар предоставил ей отчет, в котором утверждалось, что в Подэкарестье на даче писательницы Серафимы Гиппиус обнаружили тело ее сестры Татианы, пропавшей в ночь с 30 на 31 июля 1982 года. Сама Надежда давно смирилась с тем, что Таня стала жертвой преступления, хотя родители до самой смерти надеялись на чудо, внушая себе, что их старшая дочь вот-вот вернется живой и невредимой.

Надежда Сергиевна настояла на том, чтобы ей предоставили возможность взглянуть на цветные фотографии. Боже, это в самом деле Татиана! Ее сложно узнать, но это – она! Красавица с льняными волосами и зелеными глазами, которая считалась самой симпатичной студенткой на курсе и отвергала одного ухажера за другим, превратилась в страшную мумию с коричневой кожей и раскрытым в немом крике ртом.

Эксперты объяснили, что под воздействием влажной среды и постоянно низких температур (тело было найдено на дне десятиметрового колодца) произошла естественная консервация, которая предотвратила неминуемый распад тканей. Иначе бы от Тани остались только кости…

– Я хочу ее видеть, – сказала Надежда.

Сувор, пряча глаза, ответил:

– Это невозможно. Гремислав Гремиславович распорядился…

– Мне все равно, как распорядился Гремислав Гремиславович! – повысила голос Бунич. – Это моя сестра, и я хочу видеть ее. Где вы держите ее тело?

– Гремислав Гремиславович распорядился кремировать останки, что и было сделано два дня назад по завершении всех необходимых процедур, – ответил директор КГБ.

Надежда Сергиевна шумно вздохнула. Гремислав целую неделю знал о том, что тело Тани нашлось, и в итоге велел его кремировать, поручил сообщить ей об этом Огнедару, а сам улетел на неделю за границу! Как это на него похоже – заставить других выполнять все по собственному плану, а самому находиться в стороне и незримо всем руководить.

– Так, – медленно и подозрительно спокойно произнесла Надежда. Она поняла, что не стоит вымещать обиду и негодование на Огнедаре. Не мог же он ослушаться своего непосредственного шефа, президента страны? Не мог.

Надежда представила, что она скажет Гремиславу, когда тот вернется в Экарест. Что она скажет…

Гремислав все рассчитал – к моменту его возвращения ее гнев пройдет, эмоции улягутся. И даже если она на повышенных тонах и будет требовать от него объяснений, то он, как водится, выслушает ее, пока поток упреков не иссякнет и ей самой не станет стыдно за свою истерику, затем спокойным тоном логично и убедительно объяснит ей, что другого выхода не было, и она, как всегда, поймет, что это так! Даже если сделает вид, что не согласна, по прищуру его сапфирово-синих глаз она поймет, что Гремислав знает: жена признала свое поражение, он заставил ее согласиться с собой. Гремислав обладает удивительным качеством убедить любого в своей правоте: ему не нужно повышать голос или оказывать давление – после десяти минут беседы с ним оппонент, к своему ужасу, вдруг понимает, что аргументы Бунича весомее и то, о чем он говорит, единственно правильное решение. Она много раз испытывала на себе этот его дар убеждения, видела, как Гремислав в считаные минуты разрешает конфликтную и казавшуюся безвыходной ситуацию. Противник, невольно соглашаясь с Гремиславом, не испытывает горького чувства поражения, а, наоборот, сам перенимает буническую уверенность и делает так, как того хочет Гремислав.

Иногда эта магия сапфировых глаз и макиавеллиевской полуулыбки Гремислава вызывала у нее слезы любви и восторга, иногда – ненависть и отторжение.

– Значит, муж велел кремировать тело моей сестры, даже не удосужившись поставить меня в известность? – Надежда почувствовала, что запал прошел. Ей хотелось одного – остаться одной. Не хватало еще заплакать в присутствии Сувора. Он, конечно, сделает вид, что ничего не заметил, но Гремислав потом как-нибудь вскользь заметит, что высшие лица государства не имеют права показывать свою слабость.

Гремислав! Ее муж. Отец ее детей. Человек, с которым она вместе больше двадцати лет. Она знает его лучше, чем кто-либо другой, хотя в последнее время у нее возникает странное чувство, что Гремислав ей совершенно чужой.

Сувор промолчал. Надежда Сергиевна сменила тему:

– Оставим это. Вернемся к Сергию. Что это за бред о его причастности к… к… к гибели той девушки, как ее, Маши… Фамилию не помню!

На самом деле Бунич прекрасно помнила и имя – Драга, и фамилию – Ковтун. Верткая особа, которая блистала до недавнего времени в столичном бомонде. Ее мамочка, Людослава Ковтун, строит из себя пламенную демократку, ей осталось только во всеуслышанье заявить, что ее дедушка сражался на баррикадах во время всех четырех французских революций. А о своем прошлом второго секретаря Иоаннградского горисполкома она теперь не вспоминает, как и о диссертации на тему «Вклад Л.И. Дрежневца в разрядку мировой напряженности на Балканах». Защитила ее в то время, когда герцословацкие танки утюжили взбунтовавшуюся провинцию Белохолмию и наши солдаты гибли, защищая непонятные им геополитические интересы. Теперь Людослава – лидер одной из наиболее многочисленных партий, ездит раз в месяц в Страсбург, где ее встречают овациями, дружит с американскими сенаторами, которым жалуется на «тиранию президента Бунича» и его политику, направленную на «возрождение полицейского государства».

Дочка же прожигает жизнь, меняет любовников и посмела с задранной юбкой позировать под ручку с Сережей. Вообще-то он держал ее за талию… Это уж слишком! Гремислав был крайне недоволен, Сергий же, как обычно, заявил, что он уже совершеннолетний и с кем хочет, с тем встречается и фотографируется.

Надежда Сергиевна не без основания винила во всем злокозненный ум Людославы Ковтун – та, несмотря на свои незыблемые демократические идеалы, готова была породниться с Буничами. Или устроить скандал в не подконтрольной официальному Экаресту желтой прессе и столичной тусовке, намекая на «контакты третьего рода» между ее дочуркой и сыном самого ГГБ.

Сувор осторожно ответил:

– Мне бы тоже очень хотелось, Надежда Сергиевна, чтобы версия о причастности вашего сына к смерти Драгостеи Ковтун оказалась бредом. Я уже разговаривал по этому поводу с Гремиславом Гремиславовичем…

Он уже разговаривал! Конечно, сначала вердикт выносит Гремислав, и только потом ее ставят в известность, когда все решено и изменить ничего нельзя!

– …и он проявил особую озабоченность в отношении этого дела. Беспокоиться не стоит, имя Сергия Бунича не будет упоминаться ни в каком контексте в связи с убийством Драгостеи Ковтун. Гремислав Гремиславович принял верное решение с заграничной стажировкой Сергия.

Ах, Гремислав уже принял решение? Надежда Сергиевна снова почувствовала обиду на мужа. Он решил спровадить Сережу за границу и даже не посовещался с ней. Пускай он президент и отец, но ведь Сергий – и ее сын.

– СМИ находятся под нашим контролем, полное замалчивание темы было невозможно, однако сообщения прошли в первую очередь в Интернете – но кто в Герцословакии черпает новости из Интернета? – и в колонках светских сплетен бульварных газет. Сергий Бунич не упоминается в них ни разу. Можете быть спокойны, Надежда Сергиевна!

Бунич поморщилась. Сувор уверен, что ее занимают отголоски возможного скандала вокруг их семьи. «Можете быть спокойны!» Как она, мать, может быть спокойна, когда ее сына подозревают в причастности к убийству? И почему Сергий не пошел в Ольгу – девочка на редкость разумная, целеустремленная, вдумчивая. Ему же подавай веселую жизнь, сплошные развлечения, новых подружек. С насмешкой относится к отцу, постоянно пытается спорить с Гремиславом по политическим вопросам.

Стало быть, Гремислав прав? И длительная заграничная стажировка, желательно даже не в Европе, где журналисты как с цепи сорвались и исходят желчью при каждом упоминании Гремислава Бунича, а в Северной Америке или Австралии. Или в Южной Африке.

– Огнедар, – сказала Надежда, чувствуя себя разбитой. – Расскажи мне… Об уликах. Почему следствие решило, что Сережа… имеет… к этому… всему… ну, ты понимаешь… отношение?

Вопрос дался ей нелегко. Директор КГБ был готов к такому вопросу. Президент сам продиктовал ему, что он должен ответить его жене, если та спросит об уликах и причастности Сергия к смерти Драги Ковтун.

– Мы исходим из того, что Сергий попал в плохую компанию, кто-то захотел подставить его: политические противники или иностранцы. У нас есть нож с отпечатками пальцев вашего сына, этот нож – орудие убийства. Но расположение отпечатков дает возможность говорить о том, что Сергий, скорее всего, случайно прикоснулся к ножу, а не использовал его в целях умерщвления.

В целях умерщвления! Что за ужасные слова!

– Гремислав Гремиславович прав, Сергию нужно сменить обстановку и уехать из страны. Я уверен, что ваш сын не причастен к смерти Драгостеи Ковтун, но именно поэтому ему и надо соблюдать осторожность.

Сувор был убедителен до такой степени, что Надежде захотелось спросить – верит ли директор КГБ в то, о чем так доказательно вещает? Если дело было только в грязной интриге, то Гремислав не стал бы спускать его на тормозах. Гремислав же приказал Сергию сидеть в экарестской квартире и даже приставил к нему двух охранников, чтобы те контролировали каждый шаг молодого человека.

– Значит, вы оба уверены, что мой сын… Огнедар, у меня больше нет к тебе вопросов!

Это означало, что высочайшая аудиенция окончена. Директор КГБ был рад – задание, возложенное на него президентом, выполнено. Попрощавшись, он ушел. Надежда Сергиевна осталась в одиночестве.

Так всегда! Когда ей требуется совет или поддержка Гремислава, того рядом нет. С тех пор как он подался в большую политику, он разительно изменился. Она редко видит его, иногда целый день проходит без мужа.

Когда он был назначен премьер-министром, она с ужасом подумала, что через несколько месяцев последует позорная опала. Она не верила заверениям тогдашнего президента, что он определился с преемником – якобы им станет Гремислав. Президент каждого из своих с калейдоскопической быстротой сменяющихся премьеров прочил в преемники и наследники.

Через несколько месяцев и в самом деле произошло событие, которое полностью изменило их жизнь. В канун Нового года старый и больной президент объявил о своей отставке, и Гремислав автоматически стал исполняющим обязанности.

О том, что ему предстоит занять президентское кресло, Гремислав узнал после парламентских выборов, победу на которых одержала пропрезидентская партия.

Тогда-то старый президент и решил, что настала пора ошарашить весь мир новой и самой загогулистой из своих «загогулин». Гремислав упомянул ей о разговоре со своим патроном всего за несколько часов до официальной отставки своего предшественника.

– Надя, Благояр Никлотович уходит в отставку, я становлюсь исполняющим обязанности.

– Что? – она не могла поверить словам Гремислава. Ей показалось, что это дурная шутка.

Гремислав не стал вдаваться в подробности. Он никогда этого не делает, не посвящает даже самых близких в свои планы. Если и говорит, то непосредственно перед тем, как этот план приведет в исполнение. Но ведь она его жена!

– Так надо, – добавил он тогда после короткой паузы. – Решение уже принято.

– Но почему ты? – вырвалось у Надежды. Не то чтобы она не верила в способность мужа занять самый высший пост в государстве, но… Но почему именно он?

Он ничего не ответил, только сверкнул глазами, и Надежда внезапно поняла, что Гремислав не мучается подобными сомнениями. Он достаточно часто говорил о том, что нужно изменить в стране, но это казалось ей фантазиями, несбыточными мечтами – будучи даже премьером, муж не обладал всей полнотой власти и не мог изменить сложившуюся систему.

И вот – президент! Это значит, что он получит всю полноту власти. И его слова воплотятся в дело. Скоро он будет принадлежать к сильным мира сего. А она, кем станет она? Надежде сделалось страшно. С одной стороны, она страстно желала, чтобы Гремислав стал президентом. Он, как никто другой, достоин этого. Но с другой…

После его внезапного назначения на пост директора КГБ, а потом и главой правительства ей пришлось забыть всех подруг. Когда она появлялась на приемах, то замечала оценивающие завистливые взгляды. Гремислав находился на вершине властной пирамиды, и их окружало одиночество. Их?

Одинока была она! Ольга училась в Швейцарии, Сергий настоял на том, чтобы переехать в отдельную квартиру – его Надежда Сергиевна видела несколько раз в месяц.

Надежда долго плакала, когда смотрела обращение Гремислава в качестве исполняющего обязанности президента к герцословацкому народу. Спокойная жизнь закончилась и, как раньше, уже не будет никогда. О, и зачем он согласился! Новый год они встретили в вертолете, который нес их к дислоцированным в непокорной Белохолмии федеральным войскам. Так захотел Гремислав. И его советники по имиджу. Через два с половиной месяца предстояли всенародные выборы президента, и Гремислав был одним из тридцати восьми претендентов.

Затем пришло постепенное осознание того, что она наравне с мужем занимает положение в стране, которое было у королев и жен генеральных секретарей. Гремислав победил в первом туре со значительным перевесом, люди верили ему – он в очередной раз убедил всех в своей правоте.

Надежда Сергиевна стряхнула с себя летаргию воспоминаний. Она была одна на подэкарестской президентской вилле. Гремислав находился с визитом в Китае – уверил ее, что коммунисты Поднебесной признают сугубо мужской разговор, поэтому поедет один.

На самом деле оставил ее в Экаресте, чтобы Огнедар рассказал ей правду об ужасной находке на даче Серафимы Гиппиус и о подозрениях в адрес Сережи. Надежда Сергиевна осторожно пролистала отчет, подготовленный дотошным Сувором. Директор КГБ постарался, что ни говори – типичная Дева, не упустит ни единой мелочи.

Надежда Сергиевна открыла в себе страсть к астрологии в конце восьмидесятых, когда гороскопы стали печататься во всех газетах, а прилавки были завалены литературой подобного рода. Гремислав подтрунивал над ней, Надежда упрямо сортировала людей на двенадцать знаков и убеждалась, что за этим кроется многовековая мудрость.

Гремислав, родившийся под знаком Весов, стремится к гармонии и балансу. Как это точно! Однако она замечала, что муж исподволь заставляет других принять его собственную точку зрения. Это влияние упрямого и честолюбивого Скорпиона, знака, который находится в акцеденте.

Бунич взглянула на фотографии, находившиеся в отчете Сувора. И это все, что осталось от Тани. Боже, как такое могло случиться? Она пробежала глазами сухие строчки медицинского заключения.

«Смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы… Вероятное орудие убийства – камень или молоток …»

Орудие убийства! Убийство! Таню убили! Тогда, летом восемьдесят второго, она сначала думала, что старшая сестра укатила с кем-нибудь из многочисленных ухажеров на курорт. Татиана таинственно намекала на то, что у нее появился очень перспективный поклонник. Имени не называла, но, судя по ее голосу (сестра звонила раз в несколько дней в Кроловец), Таня была счастлива.

Затем она пропала. Исчезла на двадцать с лишним лет. Родители никак не хотели смириться с этим и до самой смерти ждали ее возвращения. Надежда старалась отделаться от мысли, что Таня…

Умерла! И вот теперь перед ней лежат неопровержимые доказательства того, что ее старшая сестра стала жертвой убийства. Но за что? За что некто убил Таню?

В отчете была жуткая строчка: «Следов сексуального насилия не обнаружено». Надежда Сергиевна содрогнулась. Зато подробно ведется речь о том, что мочка уха порвана. Кто-то с огромной силой сорвал сережку.

Сережку? Ну да, Таня хвасталась, что ее таинственный поклонник сделал ей шикарный подарок – старинный гарнитур с рубинами и бриллиантами. Какое немыслимое совпадение – Гремислав накануне свадьбы преподнес ей кулон, тоже с рубинами и бриллиантами.

Надежда Сергиевна всмотрелась в одну из фотографий, на которых крупным планом была изображена сережка. Этого не может быть! У Бунич перехватило дыхание, она почувствовала приступ дурноты.

Сережка была точной копией ее кулона. Подарок Гремислава! Она бросилась в спальню, раскрыла шкатулку из эбенового дерева, нашла тонкую золотую цепочку.

Сережка и кулон похожи как две капли воды! Вспомнились слова Гремислава – он сказал, что кулон был переделан из сережки, но она не придала тогда этому значения.

Из той самой сережки, которая была в ухе ее убитой сестры? Сколько подобных существует на свете? Ей так хотелось расспросить Гремислава, но он будет только через неделю. Он откажется вести столь щекотливый разговор по телефону, несмотря на то что линия является самой защищенной в мире.

Надежда Сергиевна почувствовала, что слезы капают на фотографию. Таня, Таня… Я ненавидела тебя, еще больше любила тебя, завидовала тебе. Ты была такой взрослой, у тебя была целая куча воздыхателей. Никто не знал, какого поступка следует ожидать от тебя.

Близнец, Близнец…. Назойливое астрологическое сравнение пришло так некстати. Влияние Меркурия – Татиана была многосторонней личностью, которая не доводила до конца ни одно из дел, за которые бралась. Зато она умела очаровывать и пленять, притягивала, как магнитом, мужчин – не только своих сверстников, но и солидных, остепененных.

Надежда вспомнила, как в начале девяностых (они жили тогда в Иоаннграде, где Гремислав занимал пост вице-мэра) обратилась к знаменитому астрологу и попросила его составить личный гороскоп Татианы. Сообщила ему дату рождения – 28 мая 1957 года, место – Кроловец, Герцословакия, время – 18 часов 50 минут. Звезды утверждали, что сестра жива. Ей была суждена долгая и счастливая жизнь.

Звезды, как выяснилось, лгали! А вот знахарка, колдовавшая над фотографией Татианы, заявила, что она давно мертва и лежит глубоко под землей. Получается, что бабка была права – Татиану нашли в глубоком колодце!

Надежда Сергиевна пролистала отчет. Убийца поместил тело в чемодан. Какая жуть! И отчего жизнь оказалась так несправедлива к Тане! Сувор был честен и сказал, что шансы найти убийцу спустя столько лет ничтожно малы. Хотя добавил, возможно, это и к лучшему, что прошло так много времени, убийца, если он (или она?) все еще жив, давно уверовал в собственную безнаказанность, расслабился.

Огнедар заверил ее, что КГБ приложит все усилия, дабы отыскать виновника. Но почему Гремислав не сказал ей об этом лично? Отчего он перепоручил это Огнедару?

Она включила телевизор. В новостях показывали торжественный прием президента Бунича в Пекине – почетный караул у трапа самолета, национальные гимны. Гремислав, как всегда, бодро спускается из самолета, обменивается рукопожатием со встречающими.

Так она и видит мужа – с экрана телевизора. Иногда ей очень хотелось отправиться с ним на прогулку в лес – как они делали это раньше, даже когда он был директором КГБ. Затем, после назначения его премьером, времени на прогулки не стало. А после избрания мужа президентом даже дома она видит его редко – он уезжает около восьми утра во дворец, возвращается далеко за полночь.

И к такой жизни она стремилась? Президентская участь представлялась ей иной, чем-то похожей на гламурные фильмы. Реальность оказалась скучной и однообразной. Ей, как супруге президента, надлежало сопровождать мужа на официальных мероприятиях, летать вместе с ним за границу, участвовать в работе различного рода комиссий и благотворительных организаций.

Вот только недавно в Экаресте с кратким визитом побывала Лоретта Гуш. В апреле следующего года они с Гремиславом посетят Лоретту и ее Джорджа в Вашингтоне и на ковбойском ранчо в Техасе. Мужья будут беседовать о переделе мира, борьбе с терроризмом и все возрастающих ценах на нефть, а жены будут говорить о литературе, архитектуре и помощи детям. Каждый ее жест предусмотрен протоколом…

Бунич вытерла слезы. Ужасно говорить, но родителям повезло, что они не дожили до этого страшного момента – обнаружения тела Татианы. Подумав, Надежда Сергиевна прошла в кабинет мужа и подняла трубку одного из многочисленных телефонов. Она набрала номер одного из заместителей главы президентской администрации – он сам был вместе с Гремиславом в гостях у китайцев.

– Надежда Сергиевна, добрый день, – услышала она приятный мужской голос.

– Я хочу слетать в Лтровье, – сказала жена президента. – Сегодня же. Вы сможете это организовать?

– Конечно, Надежда Сергиевна. – Чиновники были приучены не удивляться желаниям своего начальства и их семей. Любая прихоть возводилась в ранг закона. – Могу я спросить, хотите ли вы осмотреть город или…

– Вот именно, или, – отрезала Бунич.

Заместитель главы администрации, конечно, ни в чем не виноват, он знать не знает, что она сейчас чувствует. Гремислав уже много раз говорил ей, что она не должна повышать голос на подчиненных. Ему хорошо – он никогда не выходит из себя, и все же его боятся: достаточно президенту сверкнуть глазами, улыбнуться или нахмурить лоб, как министр или генерал, его очередной собеседник начинает заикаться и покрывается холодной испариной. Гремислава боятся, его уважают – к ней относятся с подобострастием, а за спиной шушукаются.

Она как-то стала невольной свидетельницей разговора двух горничных.

– Ну а наша-то сегодня опять не в духе. Снова отчитала меня за то, что я неправильно заправила постель.

– Не будь она женой Гремислава Гремиславовича, так бы и сказала ей на твоем месте: «Дорогая, не нравится, заправляй сама».

И это прислуга! В их резиденции, по словам Огнедара, работают лучшие из лучших, самые проверенные из проверенных, надежнейшие из надежных. Она тогда еле сдержалась, чтобы не ворваться в кухню, где сплетничали эти особы, наверняка те выпучились бы на нее и моментально прикусили язычки. Но Гремислав не понял бы ее, сказал бы, что она не имеет права нападать на обслуживающий персонал. У него-то никаких проблем нет – горничные млеют только от одного его «здравствуйте» и наверняка еще тайно влюблены в президента!

– Как вас… А, Олег… Я хочу посетить Лтровский монастырь. Надеюсь, вы о таком слышали?

– Разумеется, Надежда Сергиевна, – молодой человек был безупречно вежлив. – Нам потребуется кое-какое время на организацию поездки. К сожалению, президентский лайнер находится сейчас за пределами Герцословакии…

– Я знаю, – сухо оборвала его Бунич. – Или вы думаете, я не в курсе, что мой муж улетел в Китай?

Пауза. Заместитель главы президентской администрации явно подыскивает слова. Надежда Сергиевна смягчилась. Он ни в чем не виноват, не может же он из-под земли достать лайнер!

– Мы закажем для вас чартер, Надежда Сергиевна, – сказал чиновник. – Когда вы хотите быть в монастыре? Нам предупредить…

– Никого предупреждать не надо, – заявила она. – Не хочу, чтобы у трапа меня встречала губернаторская челядь с караваем и букетами. Это частный визит. Олдан, никакой шумихи, вы поняли? И в особенности мне не нужны журналисты.

Она внезапно сообразила, что заместителя зовут Олег.

– Как вы скажете, Надежда Сергиевна, – голос заместителя не выражал эмоций.

– Спасибо вам, – сказала Бунич.

Через три часа Надежде Сергиевне сообщили, что чартерный борт, прилетевший специально по заказу президентской администрации из Цюриха, скоро сядет на правительственном аэродроме.

– Вы молодец, Олег, – произнесла Бунич. – Я скажу Гремиславу Гремиславовичу, что вы отлично справились с заданием.

– Благодарю вас, Надежда Сергиевна, – в голосе чиновника впервые послышались человеческие нотки.

Бронированный «Мерседес» в сопровождении нескольких автомобилей с охраной доставили Надежду Сергиевну в строго охраняемый правительственный аэропорт на юге Экареста. Небольшой «Челленджер» CL 601 с красно-белым швейцарским флагом на фюзеляже ждал ее. Она летела только в сопровождении представителей Службы федеральной охраны.

Самолет взмыл в воздух и меньше чем через час приземлился в Лтровье. Оттуда кавалькада лимузинов направилась к монастырю. Надежда помнила поездку десятилетней давности, она была вместе с Олей и Сережей. Тогда монастырь произвел на нее неизгладимое впечатление.

В этот раз все прошло иначе. Настоятеля на месте не оказалось, монастырь был взбудоражен внезапным визитом супруги президента. Заикающийся священник провел ее в храм. Надежда Сергиевна изъявила желание остаться одной.

Створки храма захлопнулись за священником, она оказалась совершенно одна в величественной полутемной церкви. В воздухе стоял аромат плавящихся свечей и ладана. Надежда Сергиевна опустилась на колени перед иконой Пречистой Богородицы.

Она давно не молилась так истово и отчаянно. Переживания последних дней выплеснулись наружу. Надежда Сергиевна просила милости к Сергию, желала покоя Татиане. Слезы текли по ее щекам, она чувствовала, что еще немного, и сознание покинет ее.

После полуторачасового моления президентша покинула храм. На сердце стало несоизмеримо легче, дурные мысли и сомнения как ветром сдуло. Священник предложил показать ей грот, где покоятся останки святых, подвергшиеся естественной мумификации.

– Нет! – резко выкрикнула Бунич. Исчезнувшие страхи вернулись к ней. Она подумала о теле Татианы. Затем добавила: – К сожалению, мне пора обратно в Экарест.

– Надежда Сергиевна, а как же ужин, батюшка настоятель должен прибыть с минуты на минуту, – запричитали монахи. Бунич поблагодарила их и направилась к лимузину.

В аэропорту Лтровья царила паника. Надежда Сергиевна заметила группку журналистов. Они уже пронюхали! Лтровский губернатор с супругой бросились к ней, едва она оказалась в VIP-зале.

– Надежда Сергиевна, какая честь… Очень надеюсь, что ваша поездка удалась… Лтровский монастырь – это уникальное явление, второго такого вы во всей Герцословакии не сыщете…

Надежда заметила, что прямо в зале ожидания сервирован стол, губернатор и его жена слащаво лучились, приглашая ее «отужинать, чем бог послал».

– Легкие закусочки, Надежда Сергиевна, не можем же мы отпустить вас обратно в Экарест голодной!

– Нет!

Губернатор с опаской посмотрел на супругу президента. В его глазах Надежда Сергиевна прочитала страх. Он пытается сообразить, чем же не угодил жене Гремислава Гремиславовича. А его супруга сейчас грохнется в обморок от страха. Еще бы, прогневать саму Надежду Бунич! Президент отныне сам губернаторов назначает, если не понравится, как его жену встретили, еще в отставку отправит, а как тогда семью-то кормить?

– Нет, спасибо, – произнесла она с вымученной улыбкой. – К сожалению, я не могу воспользоваться вашим гостеприимством. В следующий раз, обещаю. Я очень признательна вам за теплую встречу. Передам Гремиславу Гремиславовичу, что Лтровье встретило меня на высшем уровне.

Губернатор расплылся в улыбке, его супруга зачирикала и заохала. Бунич ощутила головную боль. Немедленно в самолет, как только она окажется дома, примет горячую ванну с эфирными маслами.

В столице она была вечером. Надежда думала, что получит от блицвизита в монастырь успокоение, но вместо этого ей сделалось невыносимо грустно.

Она долго нежилась в ванне, то и дело добавляя горячую воду. Вспомнила, что на следующий день назначено интервью с зарубежными корреспондентами. Отменить его нельзя, Гремислав будет недоволен, у него и так напряженные отношения с иностранными СМИ. В Экарест заявилось полтора десятка репортеров из ведущих западных и восточных газет, журналов и телеканалов, они около года согласовывали вопросы, сроки интервью и его продолжительность.

И почему все происходит именно теперь? Почему тело Татианы обнаружили сейчас, почему несносную Драгушку Ковтун убили именно сейчас, почему журналисты хотят теребить ее нудными вопросами именно сейчас?

Потому что она – жена президента Бунича. Будь ее муж инженером, менеджером или даже премьер-министром, никто бы не стал донимать ее назойливым вниманием. Но ведь она – супруга главы Герцословакии!

Гремислав не позвонил. Когда он находится в заграничных командировках, то почти никогда не звонит. Она следит за его поездкой по телевизору.

Гремислав с генсеком Компартии Китая. Гремислав выступает перед китайскими бизнесменами. Гремислав дает пресс-конференцию. Гремислав говорит, что его дочка занимается ушу, восхищается конфуцианской философией и изучает китайский язык. Гремислав в восторге. Принимающая сторона в восторге. Вожди в восторге. Народ в восторге. Всеобщее ликование и благодать.

Никаких скользких вопросов – не то что во время визита в Нидерланды на саммит глав стран – членов ЕС… Тогда никто не хотел слышать об успехах герцословацкой экономики, о новом налоговом праве, и даже поставки герцословацких полезных ископаемых мало кого занимали. Всех волновал один вопрос – почему арестовали миллиардера Молнезара Белоцерковского и какова судьба его концерна «Черное золото», самого крупного частного предприятия в Герцословакии? Как будто в мире других проблем нет!

Гремислав даже из себя вышел из-за бестактных и наглых вопросов и заявил этим журналюгам, что «прокуратура и суды в Герцословакии не зависят от воли исполнительной власти», поэтому он не может «комментировать задержание рядового бизнесмена». И резко добавил, что «перед Фемидой все равны, и все обязаны платить налоги в полном объеме – или отвечать за их сокрытие в судебном порядке по всей строгости закона».

Ей-то подобных вопросов не зададут. Она – не президент, а его жена. Так же как Лоретту Гуш никто не спрашивает о войне в Ираке, которую развязала администрация Джорджа Гуша, и о том, не месть ли это ближневосточному диктатору со стороны ее супруга за то, что «багдадский Гитлер» когда-то лелеял планы по физическому устранению папы господина Гуша – тогдашнего президента США. И вопрос о том, что Ирак со своими колоссальными нефтяными запасами становится пятьдесят первым американским штатом, тоже не задавали.

Жена президента – это всего лишь жена президента! Будут спрашивать о детях, о том, как познакомилась с Гремиславом, об их жизни в ГДР. Ответы у нее уже готовы. Правду не всегда нужно знать. И не всем. И уж точно не журналистам – ни своим, и ни иностранным.

Надежда Сергиевна тщательно подготовилась к визиту гостей. Гремислав дал согласие на то, чтобы журналисты посетили президентскую дачу и засняли жилище Буничей. Советники Гремислава упорно советуют ему быть более открытым в общении с иностранцами, это поможет частично подкорректировать и очеловечить сложившийся и не самый выигрышный имидж бывшего разведчика и экс-директора КГБ.

Бунич остановила свой выбор на длинном платье бордово-серого цвета с пышным кружевным жабо и ниспадающими рукавами, которые закрывали кисти рук. Ее консультировали лучшие столичные модельеры, но она никогда не позволяла кому бы то ни было подбирать свой гардероб. Профессионалы профессионалами, но она будет носить то, что сама считает нужным.

Стилисты нанесли ей макияж в спокойных пастельных тонах. Подумав, Надежда Сергиевна надела перстень с крупным продолговатым гранатом. Ей доложили, что журналисты собрались в большой гостиной.

Она появилась как сказочная принцесса. Поздоровалась с каждым из репортеров за руку и одарила улыбкой. Десять мужчин, три женщины. По совету имиджмейкеров она отказалась от того, чтобы разместить журналистов на мягких стульях, выстроенных в несколько рядов, а самой отвечать на их вопросы, сидя в кресле.

Вместо этого в гостиной установили большой круглый стол из орехового дерева, накрыли его скатертью с вышивкой, перед каждым поставили фарфоровую чашку из мейсенского сервиза (подарок дрезденских друзей по поводу переизбрания Гремислава президентом), водрузили на стол пузатый блестящий самовар, пирожки на серебряных подносах, клубничное и черничное варенье, липовый, гречишный и вересковый мед. Можно подумать, собрались подружки на посиделки, а не зубры международной журналистики на даче президента Герцословакии в Ново-Когареве!

Надежда Сергиевна поняла, что советники были правы – круглый стол создавал атмосферу доверительности и равноправия. Рядом с ней усадили галантного пожилого француза и миловидную японку. Появились два переводчика.

– Дамы и господа, я рада приветствовать вас у себя дома, – Бунич улыбнулась и обвела глазами всех собравшихся. – Увы, мой муж на работе, поэтому не могу вам представить его…

Раздался смех, первые чопорные минуты канули в прошлое, Надежда Сергиевна почувствовала себя уверенней. В отличие от Гремислава она все еще не привыкла к общению с публикой и представителями средств массовой информации.

– Зато могу показать вам нашу Чарли!

В зал вбежала кокер-спаниельша Чарли, любимица Гремислава. В конце прошлого года она разродилась семью щенками, и со всей страны поступали просьбы: «Гремислав Гремиславович, подарите!» Одного получил канцлер Германии, еще одного – британский премьер-министр, остальные разошлись среди экарестской элиты. Бунич знала – многие прикладывали невероятные усилия и отчаянно интриговали, чтобы именно им, а не кому-то иному достался щенок из помета президентской суки.

Собака поочередно обнюхала каждого из журналистов, кокер-спаниельшу фотографировали. Надежда Сергиевна подумала, что ход с Чарли был гениальным, советники Гремислава по имиджу, как обычно, оказались на высоте.

– Мой муж очень любит животных, – сказала Надежда. – Когда в девяносто четвертом погиб его любимый алеутский маламут по кличке Джек – его сбила машина, то Гремислав сказал, что мы больше не заведем собаку. Но, как видите, мы все же завели, Чарли подарил Гремиславу на пятидесятилетие министр по чрезвычайным ситуациям…

Журналисты освоились в обществе супруги президента, интервью началось. Первой задала вопрос изящная японка, сидевшая по левую руку от Надежды. На корявом герцословацком она спросила:

– Надежда Сергиевна, расскажите, пожалуйста, о вашем детстве. Какими были ваши родители?

– Уверена, что мои родители были самыми лучшими на свете, – ответила президентша. – Мой отец, Сергий Петрович, работал на Кроловецком ремонтно-механическом заводе начальником цеха, мама, Ангелина Тихомысловна, преподавала герцословацкий язык и литературу. Я, кстати, училась у нее…

Квартира, которую супруги Шепель получили в 1954 году, располагалась на втором этаже кирпичного дома. В «прежние времена», до низвержения монархии сразу после окончания войны при прямой поддержке Советского Союза, в особняке квартировал известный гинеколог: дамский доктор, прихватив семью, гувернантку, кухарку и любовницу, сбежал в Париж, а из его виллы сделали дом для простых рабочих.

Комнат было две, и это казалось настоящей роскошью. Наде приходилось делить спальню со старшей сестрой Татианой.

Она всегда завидовала Тане. Сестра была на три года старше, учеба в школе давалась ей легко, ухаживать за ней мальчишки начали еще в пятом классе.

Надя помнила отца – молчаливого, доброго и сильного. Он до пенсии так и проработал на заводе.

Мама была строгой и требовательной. Наде иногда казалось, что она маму боится. Та приходила домой под вечер, притаскивая старую сумку с тетрадями.

Мама быстро ужинала, затем мыла посуду, надевала очки и проверяла успехи дочерей.

Таня с гордостью показывала ей свои тетрадки, в которых красивым округлым почерком были выведены домашние задания. Мама внимательно их просматривала и не находила ошибок. Она качала головой с прической, уложенной двумя седеющими косами, и говорила:

– Татиана, тебе следует работать над своим почерком.

Надя знала, что эта фраза означает похвалу. Мама никогда их не хвалила, она считала, что это непедагогично. Она вела герцословацкий язык и литературу как в классе, где училась Таня, так и в Надином. Она могла хвалить других ребят, говоря: «Молодец, очень хороший ответ!» или «Я тобой сегодня довольна, именно эти мысли Гамаюн Мудрославович Подтягич хотел выразить во второй книге «Домен революции»!»

А вот их, своих дочерей, она не хвалила ни разу. Ни на занятиях, ни дома. В школе Надя больше всего боялась маминых уроков. Она знала, что мама обязательно вызовет ее к доске, и стоит ей допустить промах, как раздастся строгий голос: «Надежда, очень плохо. Ты меня разочаровала!»

Мама была уверена, что к своим дочерям она должна относиться с особым пристрастием, чтобы никто и никогда не сказал – Ангелина Тихомысловна делает им поблажки.

Когда очередь доходила до проверки уроков младшей дочери, мама хмурила лоб, снимала очки и терла переносицу.

– Надежда, опять ошибка! Ты не обособила причастный оборот. И что это за построение предложения? Нет сил моих проверять это!

Но мама продолжала инспектировать тетради, причем проверяла все – алгебру, геометрию, химию и физику. Надя поражалась тому, как она все помнит и все знает. Сама Надя никак не могла сообразить, какую теорему надо применить, а мама нетерпеливо говорила:

– Надежда, это же так просто! И почему ты у меня такая? Вот с Таней никаких проблем нет!

С Таней никаких проблем нет! Она всегда называет сестру Таней, а ее всегда – Надеждой. И никогда Надей или Надюшей. Мама была противником необоснованных нежностей и сюсюканья с детьми.

Надя, тихонько плача (не хватало еще, чтобы увидела сестра – засмеет или, что хуже, расскажет маме), терзалась – а любит ли ее мать? Или для нее существует только одна Таня?

Однажды во время ссоры Надя так и бросила в лицо матери:

– Ты меня не любишь!

Та побледнела и пошатнулась. Надя с криком кинулась к ней. Ангелина Тихомысловна опустилась на стул и произнесла:

– Надя, как ты можешь бросать мне в лицо такие обвинения? Ты – моя дочь, и я люблю тебя! Не больше и не меньше, чем Таню. Я – твоя мать!

В тот вечер мама прижала ее к груди и назвала Надей. Потом все возобновилось – проверки уроков, мучения на уроках и безапелляционный тон. Но Надя знала – мама любит и ее тоже.

– Надежда Сергиевна! – голос подал один из американских журналистов. – Мы все знаем, что у вас была старшая сестра по имени Татиана. Она пропала без вести много лет назад. Не могли бы вы поведать нам о ней? Если вам это, конечно, несложно…

Надежда Бунич, размешивавшая ложечкой чай, едва сдержалась, чтобы не выдать свое волнение. Татиана! Никто не должен знать о том, что тело Татианы нашли. Вопрос был согласован заранее – нельзя замолчать тот факт, что ее сестра пропала без вести в восемьдесят втором.

– Нет, мне несложно, – Бунич посмотрела на американского журналиста. – Моя сестра была для меня примером. Я очень сильно… была к ней привязана, очень сильно. Мы всегда понимали друг друга с полуслова… Она была для меня старшей подругой… К сожалению, как вы верно заметили, она пропала без вести летом 1982 года. Не исключено, что Таня стала жертвой преступления…

– Танька, как же я тебя ненавижу! Чтоб ты лопнула! Не хочу тебя видеть! Не нужна мне сестра! Не нужна! Да чтоб ты померла! Прямо сейчас!

Надя, утирая слезы, повторяла одно и то же. Татиана, грызя краснобокое яблоко, сидела на стуле и делала вид, что ничего не происходит.

И почему у нее есть сестра? Она ей не нужна! В особенности такая, как Татиана. Надя не могла поверить – ее сестрица отбила у нее поклонника. Надя так радовалась тому, что у нее появился первый настоящий кавалер – ее же одноклассник.

А Танька… Стоило Санко оказаться у них дома (они решили, что будут делать уроки вместе), как Танька положила на него глаз. Он ведь на три года младше ее! Он для нее сопляк и карапуз. И надо же, она состроила ему глазки, и Санко моментально потерял голову. Еще бы, зачем ему Надя, если ее старшая и такая красивая сестра, гордость школы, станет его подругой?

– И чего ты ноешь, Надька? – Татиана говорила с набитым ртом. – Не нужен мне твой молокосос. Он сам вбил себе в голову, что любит меня. Он ведь такой щуплый!

– Неправда! – Слезы застилали глаза Нади. Родителей дома не было, они не вернулись еще с работы. – Ты специально это сделала. Намеренно! Какая же ты подлая, Танька!

Сестра положила на стол яблоко и невинно заметила:

– Предположим, намеренно. И что с того? Что это у тебя за ухажер такой – стоило мне посмотреть в его сторону, как он растаял в два счета.

У Нади перехватило дыхание. Какая подлость! Она думала, что сестра бросится ее утешать или, по крайней мере, покается. Куда там! Для Таньки это очередная забава – еще бы, влюбить в себя семиклассника. А Санко теперь в сторону Нади и не смотрит, все мнется с ноги на ногу, когда видит Татиану. И портфель за ней таскает. Старшие ребята над ним издеваются, и Танька это знает. Как она может!

– Се ля ви, – заметила Татиана. – Ну, Надь, чего ты на меня взъелась? Бери своего Санко, он мне даром не нужен. Надоел уже, ходит за мной по пятам и смотрит в глаза, как побитая собачонка. Прямо срам какой-то!

Не сдержавшись, Надежда бросилась на сестру. Как она смеет говорить такое! Издевается над Санко, а теперь строит из себя невинность! Надя повалила Татиану на пол и, завывая, пыталась добраться до ее лица. Сестра отчаянно сопротивлялась, крутилась и визжала.

– Глаза тебе выцарапаю, Танька! Убью! В море утоплю! Не нужна мне такая сестра, как ты! Какая же ты гадина!

– Что здесь происходит? – удивленный голос мамы отрезвил Надю.

Ангелина Тихомысловна стояла в дверях и в оцепенении наблюдала за дочками. Таня, воспользовавшись паузой, оттолкнула оседлавшую ее Надежду и поднялась с пола.

– Я повторяю, что здесь происходит? – спросила мама. Она поставила тяжелые сумки на пол. Ее взгляд не сулил ничего хорошего. Вместо того чтобы делать уроки, Надя проревела и нападала на сестру. Мать этого не поймет, она с осуждением относится к ухажерам Нади. А вот Татианины… Таньке все можно, а Наде – нет. Маленькая еще!

– Все в порядке, мама, – улыбнулась Таня и положила Наде на плечо руку. – Это моя вина, мы баловались…

– Вы – взрослые девицы и вышли из того возраста, когда такие забавы являются уместными, – назидательно заметила Ангелина Тихомысловна. – Уроки сделаны?

– Да, мама, – ответила, поправляя светлые волосы, Таня. Надя промолчала. Ей сейчас достанется за то, что она не выполнила домашние задания. И в квартире полы не вымыла. И все из-за Таньки. Может, придушить ее ночью подушкой?

– Ну чего ты хнычешь, Надежда, – спросила Таня. – Давай рассказывай. В чем дело?

Надя ответила:

– Верка меня доводит…

Верка была самой симпатичной девицей в их классе и предводительницей клики, в которую входили только избранные. Надя знала, что они избирают себе жертву и подвергают ее глупым шуткам, издевательствам и насмешкам.

И вот в роли этой жертвы оказалась она сама. После занятия физкультурой, когда девушки переодевались, Верка с презрением посмотрела на Надю и протянула:

– Фи, и откуда ты такое нижнее белье выискала, Шепель? У бабушки заняла?

Надя покраснела. В семье постоянно не хватало денег, поэтому ей пришлось донашивать то, что переходило от Таньки, которая, в свою очередь, получала это от мамы. Ангелина Тихомысловна внушала им, что самое страшное – это вещизм и мещанство!

У мамы имелось всего несколько платьев, все темных расцветок, с глухими воротниками, которые она носила круглый год. Она говорила, что в человеке самое важное – опрятность и чистоплотность.

Надя покраснела. В отличие от Верки, которая кичилась тем, что ее отец – капитан дальнего плавания и привозит нижнее белье из Франции и Бельгии, Надежде приходилось довольствоваться застиранными желтоватыми лифчиками и выцветшими мамиными трусиками.

– Посмотрите на это страшилище! – провозгласила Верка, указывая на Надю. Некоторые из одноклассниц поддержали ее одобрительным смехом, кто-то отвел глаза и сделал вид, что ничего не происходит. С Веркой лучше не связываться.

Та обошла одевающуюся Надю, разглядывая ее как музейный экспонат и прицокивая языком. Щеки горели, Надя чувствовала, что сейчас расплачется. Верка тоже это заметила и зудела:

– Какие изящные рейтузы! Достались нашей красотулечке по наследству от прабабки. И что за чудная расцветка! Такая в моде была до Первой мировой! Милая моя, с твоей неказистой фигурой тебе надо носить все зеленое – под цвет лица!

Надя знала, что Верка невзлюбила ее после того, как Роман, спортсмен и отличник из параллельного класса, пренебрег Веркой, а вместо этого стал оказывать знаки внимания Наде. Верка не могла снести обиды.

– Ого! – Верка брезгливо подняла в воздух лифчик. Надя попыталась его схватить, но Верка оказалась сноровистее. – Что за размер! Это его тебе мамаша ушила? Ты прямо как твоя мамочка – такая же бесцветная и страшноватая.

– Отдай! – произнесла сквозь слезы Надя. Верка хохотнула:

– А ты забери, лапуся.

Надя бросилась на Верку, та с визгом отскочила в сторону и швырнула лифчик своей подружке. Надя попыталась поймать его, но недаром Верка была лучшей волейболисткой в школе. Лифчик оказался в руках ее сообщницы. Надя повернулась к ней. Девица, ухмыляясь, бросила его еще одной дылде, которая с притворным ужасом, держа лифчик в руках как дохлую крысу, произнесла:

– Я бы таким драить туалет побоялась. А она его на теле носит!

Надя металась между несколькими хохочущими девицами, которые перебрасывали ее лифчик друг другу. В раздевалке появилась учительница физкультуры. Насмешки моментально стихли, грязный и порванный лифчик приземлился на скамейку.

– Шепель, – строго заметила учительница, – почему ты еще не переоделась? Все уже давно разошлись, а ты голой прыгаешь по раздевалке!

Верка с подружками кхекали в кулаки и нагло улыбались...

– И теперь она мне жить не дает, – проговорила Надя. – И, что хуже всего, у нас послезавтра соревнования, мне придется бежать с Веркой. И она заявила, что победит меня. Тогда мне конец!

Таня погладила сестру по голове и сказала:

– И из-за этой идиотки ты убиваешься? Запомни, Надя, ты победишь ее! Я в этом не сомневаюсь! Ты должна противостоять ее нападкам.

– Хорошо тебе говорить, – Надя продолжала плакать. – Верка – прирожденная спортсменка. Я не смогу…

– Сможешь! – тряхнула сестру за плечи Татиана. – При всех победишь ее. И если она посмеет тебе нахамить, то ты не будешь молчать!

Мама внушала им, что не стоит обращать внимание на насмешки, нужно быть выше этого. Но ведь над мамой никто не издевается, никто не говорит ей в глаза, что она – плохо одета и уродлива.

– И запомни, – Татиана прижала сестру к себе, – ты намного привлекательнее этой носатой Верки. Она завидует тебе.

Перед соревнованиями Надя плохо спала, ей все казалось, что она проигрывает, Верка приходит к финишу первой с большим отрывом и сразу же начинает смеяться, указывая на нее пальцем.

– Ты проиграешь! – твердила Верка на старте. – Проиграешь, как пить дать, Шепель, и все увидят, что ты размазня.

Раздалась трель тренерского свистка, Надя понеслась, не чуя под собой ног. Она закрыла глаза и бежала к финишу. Наверняка Верка обогнала ее. Она боялась открыть глаза. Когда же открыла их, то увидела, что давно миновала финиш, оставив далеко позади Верку.

Надя поверить не могла, что победила.

– Молодец, – похвалил ее тренер, записывая результаты. – Очень хорошее время, Шепель. Тебе стоит подумать над участием в областных соревнованиях.

В раздевалке Верка дала волю своим чувствам:

– Ну что, Шепель, думаешь, что победила меня? Это ничего не значит! Ты как была дурой, так и осталась.

Она снова попыталась схватить ее лифчик, но Надя была быстрее. Она ударила по руке нахалку, та охнула.

– Вера, а что ты так бесишься? – спокойно спросила Надя. – Не из-за того ли, что никто не хочет за тобой ухаживать. Ты никому не нужна? Прими мои соболезнования. Старая дева!!!

Верка онемела. Обычно она выбирала себе жертву, а тут самой пришлось стать объектом насмешек. Кто-то из девчонок прыснул. Верка в бешенстве посмотрела по сторонам.

– Синий чулок, вот ты кто, Вера. Как мне тебя жаль. Несчастная ты, несчастная…

Одноклассницы загоготали. В том числе и подружки самой Верки. Та подбежала к Наде и толкнула ее в грудь.

– Ты что позволяешь себе, Шепель! Да я тебя по стенке размажу!

Надя толкнула ее в ответ. Верка поскользнулась и полетела на пол. Девушки засмеялись. Наде было немного жаль Верку, но та сама виновата, первой начала.

– И кстати, Вера, Рома пригласил меня в кино. А тебя кто-нибудь в кино приглашает? Судя по всему, нет. Мне тебя искренне жаль, старая дева!

Это было жестоко, но действенно. Верка отстала от нее и начала даже заискивать. Таня помогла сестре снести оскорбления и стать сильной!

– Надежда Сергиевна, – в разговор вступил итальянский корреспондент, – расскажите о вашей первой любви?

Бунич легко улыбнулась и ответила:

– Быстротечной и неразделенной. Я была влюблена в одноклассника, который не отвечал мне взаимностью… Но ничего серьезного не было! Об этом-то и говорить не имеет смысла!

Перед выпускным вечером (Таня к тому времени уже училась в Экаресте) Надя предложила своим самым лучшим друзьям:

– Мы должны отметить это событие! Отправимся в поход!

Затея была рискованной и чреватой неприятностями. Если об этому узнают родители и учителя… Ребята решили отправиться на Куршскую гряду. Сначала на автобусе до конечной остановки, затем пешком.

Надя была несказанно рада тому, что и Слава согласился на эту авантюру. Он ей нравился, и она, судя по всему, ему тоже. Они провели два незабываемых дня на природе: рядом никого, изредка попадаются рыбаки. Ночевали в палатках.

Надя и сама не заметила, как Слава оказался рядом с ней. Она затаила дыхание.

– Надя, – запинаясь, произнес молодой человек, – ты… ты мне очень нравишься!

Она так ждала этих слов! Он нежно поцеловал ее. Его руки заскользили по ее телу. У них было не много времени – остальные разводили костер и готовили ужин. Слава стянул с себя рубашку и нырнул в спальный мешок к Наде. Она чувствовала его жаркое дыхание. Он любит ее!

Меньше чем через пять минут все было кончено. На самом деле секс оказался гораздо более прозаичным, чем Надя думала. Слава разжал объятия и сказал:

– Это было классно, малышка!

Ночью, у костра, когда над их головами взметались рыжие искры, Надя почувствовала, что счастлива. Темное небо, усыпанное небывало яркими звездами, ласково взирало на них.

Под утро Слава снова оказался в ее палатке, на этот раз все было не так быстро и гораздо более чувственно. Когда молодые люди вернулись в город, их ждал нагоняй от родителей и серьезный разговор с директором школы. Их вылазка не прошла незамеченной. Им едва не запретили участвовать в выпускном вечере.

Надя так готовилась к нему. Жаль, что Тани нет, она бы поделилась с сестрой сокровенным. Она не могла довериться маме – Ангелина Тихомысловна пришла бы в ужас, узнай, чем ее младшая дочь занималась в походе. Для нее Надя была все еще неразумной и несамостоятельной.

К своему разочарованию, Надя убедилась, что Слава больше не обращает на нее внимания. Он флиртовал с другими девушками, не удостаивая ее и взглядом. Когда же она сама подошла к нему, чтобы пригласить на белый танец, он грубовато оттолкнул ее руку и сказал:

– Ну что ты ко мне пристала? Понравилось? Да не нужна ты мне больше!

Хорошо, что из-за гремевшей музыки их никто не слышал. Слава объяснил Наде:

– Мы с парнями поспорили, что ты проведешь со мной ночь. А то строила из себя недотрогу… Господи, ну и намучился я с тобой. Ты же была девственница!

Надя убежала с выпускного вечера. Как Слава мог так поступить с ней? Он грязно использовал ее, он вовсе не любил ее, она стала предметом пари!

Родителей дома не было: отец работал в ночную смену, Ангелина Тихомысловна срочно уехала к своей маме в деревню под Иоаннградом – старушку положили в больницу с подозрением на камни в желчном пузыре.

В ушах у Нади стояли обидные и циничные слова. Наверняка Слава потешается над ней, смакуя подробности со своими приятелями! И как она могла так ошибиться!

Она любит Славу, а он ее предал! Нет больше смысла жить! Надя распахнула ящичек с красным крестом, висевший в ванной. Вытащила пузырьки с таблетками, нашла снотворное – мама часто страдала бессонницей и головными болями.

Без Славы она не может жить, но он в открытую смеется над ней! Надя набросала прощальную записку – несколько слов родителям, Тане и признание в любви Славе.

Затем, давясь, проглотила все таблетки, что были в пузырьке, – двадцать семь штук. Больно не будет, она заснет и больше никогда не проснется.

Ее замутило, желудок взбунтовался, Надя почувствовала приступ тошноты. Она бросилась в туалет, ноги заплетались, в ушах гудело. Она потеряла сознание. В себя она пришла от резкой боли. Над ней стояла Таня.

Надя снова закрыла глаза. Когда она еще раз проснулась, то увидела, что лежит в кровати. Рядом сидит Таня.

– Как ты здесь оказалась? – прошептала Надя.

Сестра положила ей руку на лоб и сказала:

– Какая же ты дурочка, Надька! Если бы я не приехала домой, ты так бы и умерла в ванной на резиновом коврике подле унитаза!

Никого не предупредив, Таня приехала в Кроловец – она хотела сделать сюрприз младшей сестре, которая окончила школу, и обнаружила Надю без сознания на полу в ванной комнате. Татиана вызвала «Скорую помощь», Наде сделали промывание желудка.

– Я уничтожила записку, – произнесла Таня. – И договорилась с врачом, чтобы это записали как несчастный случай, а не попытку самоубийства. Иначе тебя запрут в психушку, Надька! Родители не должны ничего знать, ты поняла?

Надя и сама раскаивалась в том, что сделала. Как же глупо было глотать таблетки из-за Славки. Сестра выслушала ее и заметила:

– Дурочка, Надька! Он не заслуживает того, чтобы ты о нем думала! Забудь о подлеце!

Отцу Таня сказала, что Надя заработала пищевое отравление, поэтому «Скорая» и приезжала к ним. К тому моменту, когда мама вернулась в город, Надя была на ногах. Таня сдержала свое слово – никто не узнал о неудачной попытке самоубийства.

Надя видела несколько раз после этого Славку. У нее темнело в глазах, когда она смотрела на него. Но Таня права – он не заслуживает того, чтобы она по нему тосковала.

Несмотря на протесты мамы, она, как и Таня, поехала в Экарест – поступать в театральный. Ангелина Тихомысловна хотела, чтобы младшая дочь пошла по ее стопам и стала учительницей.

– Педагогический вуз, вот что тебе надо, – внушала она Наде. – Таня рождена для сцены, а ты?

– Но я играла в школьном театре и в драмкружок ходила, – пыталась спорить с мамой Надя. Ангелина Тихомысловна была неумолима.

– У Тани талант, я знаю, а у тебя ничего не получится!

Такими словами проводила она дочь на поезд в столицу. Надя не могла понять – все твердят, что у нее получится, почему мама в нее не верит? Она поощряет начинания Тани. А вот младшая дочь для нее всегда на втором плане.

Надя помнила слова руководительницы драмкружка при районном Доме пионеров, заслуженной актрисы, которая многие годы работала в Кроловецком драматическом театре: «Деточка, ты слишком непосредственная и неусидчивая. Ты прекрасно играешь, но этого хватает для нашего кружка, но не для столичного театрального вуза».

Надя срезалась на первом же экзамене по специальности и вернулась в Кроловец…

Интервью подходило к концу. Надежда Сергиевна провела журналистов по дому, показала президентские апартаменты.

– Как видите, никакой роскоши. – Она была права. Обстановка казенная. Гремислава быт не интересовал, у него не было на это времени. Надежда пыталась обставить дачу по своему вкусу, но вскоре бросила эту затею. Для кого она старается? Они не принимают гостей. Живут в своем замкнутом мирке. У нее нет подруг. Гремислава она видит не больше пары часов в день.

– А ваши дети? – спросила немка-журналистка. – Они прекрасно говорят по-немецки, не так ли?

На этом настоял Гремислав. Сказал, что хорошо знать иностранный язык детям не помешает. Они оба окончили школу при немецком посольстве в Экаресте. Ольга – отлично, Сергий – посредственно.

– Мои дети – студенты, – сказала Бунич. Гремислав не хочет, чтобы пресса добралась и до них. Ему достаточно того шума, который периодически поднимает Сергий своими похождениями.

Наконец иностранцы убрались восвояси. Надежда Сергиевна попрощалась с каждым из них за руку. Она прилегла на кровать. Наступил вечер.

Гремислав не звонит. А он так ей нужен! Она вспомнила последний вопрос, который задал ей галантный и проницательный француз:

– Госпожа Бунич, вы счастливы?

Она растерялась. Этот вопрос не был предусмотрен регламентом. Счастлива ли она? Она, жена президента? Надя не знала, что и сказать.

– Я люблю своего мужа, а он любит меня, – произнесла она с гордостью. – У нас двое замечательных детей. Гремислав прикладывает все силы для того, чтобы улучшить жизнь в Герцословакии. Его политику поддерживает почти восемьдесят процентов населения.

Француз улыбнулся и снова спросил:

– О, это, безусловно, так, Надежда Сергиевна, но счастливы ли вы?

Она пожала плечами. Что за непонятливый субъект!

– Да, я счастлива, – сказала она чуть раздраженно. Француз снова улыбнулся, и Бунич показалось, что он ей не поверил.

Немного отдохнув, Надежда Сергиевна просмотрела прессу. Гремиславу доставляли все самые популярные журналы и газеты. Вот оно!

«Полет жены президента обошелся федеральной казне в 70 тысяч долларов», – гласил заголовок одной из статей в оппозиционном издании. Надежда Сергиевна пробежала заметку глазами. Кто-то из журналистов подсчитал, сколько стоил ее визит в Лтровье.

Бунич отшвырнула газету. И почему некоторые издания так несправедливы к Гремиславу и к ней? Они постоянно критикуют любой его поступок, во всем видят проявление диктаторских замашек и ущемление свободы слова.

Может быть, иногда Гремислав принимает слишком жесткие решения. Но он – президент и имеет на это право! Он делает это во благо стране и народу! Дай этим журналистам волю, и они изваляют в грязи самое святое. Некоторые из них вообще не заслуживают того, чтобы называться журналистами. И Гремислав прав, когда пресекает нападки в свой адрес. Они переходят на личности, подменяют реальные факты выдуманными, спекулируют слухами и сплетнями, открыто издеваются и насмешничают.

Прежний президент распустил журналистов, они дошли до того, что обсуждали состояние его здоровья, порочили его родных и близких и обвиняли Благояра Никлотовича и его ближайшее окружение в коррупции.

Гремислав положил всему этому конец. Журналисты должны уважать власть и, если на то пошло, бояться ее. Лоретта Гуш, жена американского президента, объяснила ей: ее супруг отвечает на вопросы, которые загодя согласованы с пресс-службой, и позволяет интервьюировать себя только тем журналистам, которые с пониманием относятся к его политическому курсу. Те, кто не согласны, пусть ждут за дверью.

Так должно быть и в Герцословакии! Иначе ничего святого не останется, а власть – это и есть святое! Прошли времена, когда властителей ругали, поливали грязью и вытирали об них ноги. Настали новые времена – времена уважения к власти.

Телевидение заняло правильную позицию (пришлось, конечно, вправить кое-кому мозги), пресса тоже признала свои ошибки (не все, но работа с особо упрямыми ведется). Гремислав трудится круглые сутки на благо Герцословакии, преодолеть глубокий системный кризис можно только всем сообща. Критиковать сейчас не время, надо работать!

Заметка о ее поездке в монастырь появилась в трех изданиях. Ничего страшного, пусть все видят, что никакого ущемления свободы слова в Герцословакии нет. Особенно иностранцы любят смаковать эту тему. Да пусть на себя посмотрят! Тоже мне, демократы! В Герцословакии совершенно особая ситуация, которая требует особых решений, в том числе и в отношении средств массовой информации. Хаять все могут, а вот сделать что-то во благо страны? Гремислав, в отличие от многих, взял на себя ответственность. Его надо всемерно поддерживать, а не критиковать. Но кое-кто, похоже, только и может, что с пеной у рта клеймить Гремислава и навешивать на него ярлыки. И после этого еще награды какие-то получают, о свободе слова толкуют! Тоже мне, глас народа! Была намедни свобода слова, а итоги делайте сами! Уфф!

Надежда Сергиевна снова подумала о Татиане. Кто же убил ее сестру? И почему? Гремислав обязан приложить все усилия для того, чтобы убийца понес самое жестокое наказание.

Раздался телефонный звонок.

– Надежда Сергиевна, – услышала она напуганный голос одного из телохранителей Сергия. – Ваш сын… Сергий Гремиславович… Он скрылся из экарестской квартиры в неизвестном направлении!

Надежда Сергиевна охнула. Сергий сбежал!

– Никому об этом ни слова, в особенности Гремиславу Гремиславовичу, – заявила после короткой паузы Бунич. – Вы ведь найдете Сергия до того, как мой муж вернется из Китая?

Дусик Стрешневич

7 – 9 сентября

– Дусик, милый, мне щекотно… Ах, шалун, что ты делаешь! Хи-хи-хи! Как тебе не стыдно, скверный мальчишка. Ого, ты и это умеешь! Боже мой, как Заревластке с тобой повезло! Ах! Аааах!

Мы плескались с Динарой в бассейне. Она сумела убедить меня в том, что я должен давать ей уроки плавания. Ее могущественный супруг заключал сделку десятилетия где-то за границей, Заревласта легла на два дня в клинику пластической хирургии (релаксация, лечебное голодание и серия ботоксовых инъекций), поэтому у меня появилась возможность уделить чуточку внимания пышнотелой Динаре.

Она забрала меня на своем «Линкольне», и мы отправились в ее загородную резиденцию. Неплохо, скажу я вам. Недаром ее муж входит в пятерку самых богатых герцословаков.

Особняк больше напоминал гибрид замка Спящей красавицы из Диснейленда и пятизвездочного отеля на искусственном острове в Красном море. Динара и сама толком не знала, сколько у них комнат.

– Наше гнездышко строили сразу шесть архитекторов, – прощебетала она, когда мы оказались в холле, выложенном розовым и черным мрамором. Динара скинула на пол шиншилловое манто, а ее ручки с длинными алыми ногтями попытались расстегнуть мою ширинку.

Возник дворецкий, облаченный в серебряную ливрею с замысловатым гербом, – муж Динары не так давно купил себе княжеский титул и родословную от Любомировичей, нашей бывшей королевской династии. Моя зазноба как будто и не заметила дворецкого, и, пока тот поднимал манто, она уже стянула с меня джинсы. Дворецкий и глазом не моргнул – наверняка и не такое видывал, прислуга была вышколенной и тренированной.

Динара мне не нравилась, она была не в моем вкусе: полная, низенькая, с черными усиками над верхней губой и фигурой-яблочком. Мою страсть она стимулировала щедрым вознаграждением. Я решил – отчего не осчастливить бедняжку в отсутствие мужа, заработав при этом немного «зелени»?

Заревласта в последнее время стала скуповата, выговаривает мне за трату денег в бутиках. Сама может спустить в день, не моргнув глазом, пятьдесят тысяч, а меня гнобит из-за пятидесяти баксов.

Динарочка же – совершенно другое дело. Сунула мне в руки пачку долларов, даже не пересчитывая. И пообещала еще столько же, если я научу ее плавать на спине.

Мы проследовали к бассейну (их в особняке Динарочки то ли три, то ли целых пять), он представлял собой огромное помещение с потолком, расписанным фресками а-ля поздний Микеланджело, мраморными колоннами, несколькими искусственными гротами, искусно подсвеченными водопадами и отличным баром.

Динара предложила плавать без одежды – я согласился. Потягивая виски безо льда, она наблюдала за тем, как я раздеваюсь.

– Заревластке с тобой повезло, – заявила она, когда я предстал перед ней в костюме Адама. – Ого, и она таила от своих подруг такое сокровище!

Я покраснел. Природа одарила меня более чем щедро. Динара подошла ко мне, положила мои ладони на свою грудь и заявила, закатив глаза:

– О, Дусик, возьми меня здесь же! Я твоя!

Мы побаловались за барной стойкой, затем переместились в бассейн. Динара не обманывала – она в самом деле не умела плавать. Она оказалась горячей штучкой. Видимо, ее супруг-миллиардер не уделяет ей должного внимания, растрачивая все силы на зарабатывание денег, борьбу с конкурентами и молодых секретарш.

– Ах, Дусик! Как хорошо! Еще, еще, еще…

Мы находились под теплыми струями водопада, Динара, обвив меня ногами, вопила на весь бассейн, я честно отрабатывал свои доллары. В самый ответственный момент раздался каркающий голос:

– Что, сволочи, трахаетесь напропалую?

Я выпустил Динару, она пошла ко дну, пуская пузыри. Присмотревшись, я увидел Заревласту, которая стояла на вершине мраморной лестницы, спускающейся в воду бассейна. Как она здесь оказалась?

Динара вынырнула, пыхтя, как небольшой кит-касатка. Увидев Заревласту, она закричала:

– Что ты здесь делаешь? Пошла вон! Это мой дом!

– А это, – Заревласта взяла с барной стойки бутылку виски и швырнула ее в меня, – мой Дусик.

Я увернулся, бутылка ударилась о каменную кладку грота и разбилась.

– Что ты делаешь, дрянь! – взвизгнула Динара. – Придется из-за тебя бассейн чистить!

– Да что ты! – всплеснула руками Заревласта. Ее лицо, превратившееся в маску после ботокса, выражало крайнюю степень ярости. – Увела моего любовника, мразь, и еще права качаешь? Да я все твоему мужу расскажу, он тебя на улицу выгонит!

Если дело доходит до перепалки между моими дамами, я не вмешиваюсь. Это может стать опасным для жизни. Динара вылезла из бассейна и ринулась к Заревласте.

– Ух, ну ты и страшилище! – заявила Заревласточка.

Голая Динара и в самом деле была далека от идеальных пропорций Венеры Милосской. Но это не помешало ей впиться Заревласте в волосы. Та закричала, и в руках у Динары остался роскошный парик – Заревласточка скрывала от всех, что лысеет.

– Да ты у нас бритая и седая! – хохотнула Динара, отшвыривая парик в бассейн. – Вот это да! Ну прямо не башка, а бильярдный шар. У тебя что, прогрессирующая себорея, стригущий лишай или, может, гнойная экзема?

– Отдай парик, он мне в шесть с половиной штук обошелся, его в Голливуде по спецзаказу делали!

Женщины сцепились, я увидел дворецкого, который спешно ретировался, не желая мешать склоке. Динара молотила Заревласту по спине, та лягала ее в живот и дубасила сумочкой от Гуччи.

– Дура, охламонка, проститутка!

– На себя посмотри, жиртрестка!

– Заткнись, мерзавка! Да чтоб у тебя на всю рожу витилиго расплылось!

– Это ты мне сказала? Жаба, вот ты кто!

Дамы полетели в бассейн – голая Динара и облаченная в элегантный соболиный палантин Заревласта. Вода не загасила страсти, Заревласта обхватила голову Динары и попыталась удержать ее под водой.

Общение двух дам, увы, не отличалось изысканностью выражений. Заревласточка до того, как вышла замуж, работала продавщицей в ликероводочном магазине, а Динарочка у нас белая кость: она была регистраторшей в кожно-венерологическом диспансере (оттуда и некоторые познания в области дерматологии).

– Ты меня укусила! – взвыла Заревласта. – Стерва, я тебя утоплю!

Динара не осталась в долгу и так пнула Заревласточку, что та поскользнулась и погрузилась в изумрудные воды бассейна. Намокшая одежда сковывала ее движения, теперь Динара не давала ей глотнуть воздуха.

Мне пришлось вмешаться и разнять леди, иначе через пять минут я бы оказался в компании двух утопленниц. Я выволок Заревласту по лестнице из бассейна. Она закричала мне в лицо:

– Кобель, как ты посмел связаться с этой дрянью?

И ударила меня по самому чувствительному месту. Пока я корчился от дикой боли, Динара вылезла из воды и принялась атаковать Заревласту. Наконец их энергия иссякла, женщины, тяжело дыша, смотрели друг на друга злобными взглядами и переругивались.

– Димитрий, ты мне больше не нужен, – заявила Заревласта. – Ты и в постели стал слабоват, найду себе нового!

– Не бреши, он в постели всем фору даст! – заявила с видом знатока Динара.

Снова возник дворецкий и, протягивая Динаре трубку радиотелефона, сказал:

– Динара Твердодраговна, звонит ваш супруг из Брюсселя.

– Твоя жена – шлюха! – заорала Заревласта, выхватывая трубку телефона у дворецкого. – Она соблазнила моего…

Динара вырвала у Заревласты телефон и швырнула его в бассейн.

– Пошла прочь! – завизжала она.

Она кивнула дворецкому, тот подтолкнул Заревласту к выходу.

– И ты тоже, – сказала мне Динара. – Это все из-за тебя! Что я теперь скажу мужу?

Я наскоро оделся и, миновав анфиладу комнат, оказался в холле. Заревласта была в насквозь мокрой одежде. Дворецкий распахнул перед нами дверь.

Надо было требовать все деньги сразу. Теперь я не получу того, что Динара обещала мне. Я успел нырнуть в «Мерседес», хотя Заревласта явно хотела уехать без меня.

– Какой же мерзавец! – газанув по роскошной клумбе, заявила она. – Чуяло мое сердце, что ты мне изменяешь, Дусик! Какая же ты скотина!

Я давно усвоил – никогда не стоит возражать разъяренной женщине, это то же самое, что в африканской саванне встать на пути бегущего стада слонов: смерть неизбежна. Пусть она покричит, в итоге все завершится неизбежным примирением: слезами в моих объятиях и диким сексом.

– Как же я тебя ненавижу! – бесновалась по дороге в Экарест Заревласточка. – Я взрастила тебя, обула и одела, а ты…

Она принялась скрупулезно перечислять все то, что я получил от нее в качестве подарков. Я был в изумлении – Заревласта помнила каждую мелочь, не упустила из вида ни черное нижнее белье, ни золотой педикюрный набор, ни даже коллекцию ароматизированных презервативов.

Постепенно обвинения становились все жиже, Заревласта начала повторяться. Она в который раз упомянула свою «изгаженную жизнь», «загубленную молодость», «изнасилованную душу», и я понял, что она вот-вот разрыдается от жалости к самой себе.

– Я же любила тебя! – Заревласта в самом деле разразилась рыданиями. – А ты, как ты поступил со мной, подлец!

Я тактично не стал напоминать ей о том, что мы не клялись хранить верность друг другу – тем более что это была моя первая измена с тех пор, как я сделался ее любовником.

Заревласта заплакала, ее вид вызывал у меня жалость – несчастная, бритоголовая, без парика и манто, которые остались плавать в Динарином бассейне.

Слезы лились по ее лицу, остатки туши текли по щекам, она начала углубляться в воспоминания детства.

– Заревласта, прошу тебя, следи за дорогой, – подал я наконец голос. Она вела «Мерседес» крайне небрежно. Я не собирался в самом расцвете лет отправиться на тот свет из-за истеричной дамочки.

– Я знаю, что мне делать! – ответила она и дала газу. – Захочу – вообще с тобой в кювет завалюсь! Или выеду на встречную полосу!

– Заревласта, прошу тебя, – ласковым голосом произнес я, пытаясь разговаривать с ней как с неразумным ребенком. Она обогнала грузовик, причем полностью игнорируя правила дорожного движения. Я похолодел. Она что, сошла с ума?

– Я решила, что не имеет смысла больше жить, – сказала она и снова пошла на обгон. Машины шарахались в стороны, отчаянно сигналя. – Ни тебе, ни мне!

Заревласточка огорошила меня этим заявлением. Со своей жизнью она может делать все, что угодно, но с моей…

– Заревласта, успокойся! – приказал я ей. – Обещаю тебе, моя ласточка, что как только мы окажемся дома…

– У тебя нет больше дома! – закричала она. – Это мой дом! И вообще, почему ты сел в мой автомобиль? Остался бы у своей Динарочки, вы, как я видела собственными глазами, нашли места общего соприкосновения!

Ага, налицо кризис среднего возраста. Заревласта задумалась над смыслом жизни, но почему философские вопросы начали мучить ее именно сейчас, на оживленной трассе?

Она снова увеличила скорость, и мы едва не столкнулись с бензовозом. Я попытался вырвать у Заревласты руль, но она цепко держала его в своих ручках.

– Не мешай мне, Дусик! – вопила она. Машина заюлила, Заревласта укусила меня за плечо. Я закричал от боли.

«Мерседес» вынесло на встречную полосу. Я с ужасом следил за тем, как навстречу нам движутся автомобили. Заревласта не собиралась покидать эту полосу. Я закричал:

– Ненормальная, что ты делаешь!

– Настало время! – захохотала она. – Я решила – если умирать, так вместе! Лежать будем в одном гробу, Дусик! Без Динарочки!

Навстречу нам мчался рефрижератор. Он сигналил, но маневренность у него была пониженная. Заревласточка засмеялась, и от этого смеха у меня по спине пробежали мурашки.

Я снова попытался завладеть рулем, и на этот раз мне повезло. «Мерседес» на всей скорости вылетел на обочину. Нас отчаянно затрясло, машина перелетела через кювет и пропорола заграждение из кустов. Еще немного – и мы врежемся в дерево!

От удара я на секунду лишился сознания, а пришел в себя от резкого гудка. Гудел наш «Мерседес». Заревласта, придавленная подушкой безопасности, походила на куклу. Справившись с подушкой, я попытался нащупать пульс у дамы. Неужели Заревласточка мертва?

Она застонала и приоткрыла глаза.

– Дусик, ты здесь? – слабым голосом позвала она.

Я обнял и поцеловал ее.

– Извини меня, – сказала Заревласта. – Мы едва не погибли! Какая же я дура!

Я не мог не признать, что доля правды в ее словах есть. Все могло закончиться по-другому, и спасателям пришлось бы вырезать наши тела из покореженного «Мерседеса». И все из-за глупой бабской ревности!

– Заревласточка, ты цела? – я тряхнул ее за плечи. Она слабо ответила:

– Вроде бы да.

Я посмотрел на себя в зеркало. У меня шла носом кровь, на лбу была длинная поперечная царапина.

– Мне хочется пить, – произнесла она ласковым голоском. – Дусик, прошу тебя!

И где я возьму ей воду или что-то покрепче? Кряхтя, я вылез из салона и окинул взглядом машину. Капот был немного помят, мы врезались в тонкую березку. Будь дерево покрупнее, и неприятности были бы больше!

Тут я услышал повизгивание мотора. «Мерседес» сорвался с места.

– Машина в порядке, Заревласта! – крикнул я. Я увидел искаженную физиономию моей пассии, она развернулась, и я еле успел отскочить в сторону.

– Ты мне больше не нужен! – крикнула она в приоткрытое окошко. – Ты это понял, Дусик?

Она бросила меня на обочине! Я наблюдал за тем, как автомобиль выбрался на трассу и скрылся в потоке себе подобных. Сначала я был уверен, что это плохая шутка, и Заревласточка вот-вот остановится и предложит мне занять место рядом с собой.

Но она и не собиралась тормозить! Вот после этого и понимай женщин! Мне казалось, что вся злоба у нее прошла и авария отрезвила ее. На самом же деле Заревласта винила во всем меня.

Я нащупал портмоне, пачку денег, которую дала мне Динара, и ключ от особняка Заревласты. Так просто она от меня не избавится!

Мне пришлось помучиться, пытаясь поймать попутку. Никто не хотел брать молодого мужчину, перемазанного кровью. К Заревластиному поместью я добрался уже в темноте. Расплатившись с сердобольным шофером, я открыл дверь и шагнул в холл.

Заревласточка была дома – помятый «Мерседес» был припаркован у входа, всюду горел свет, слышалась негромкая музыка и дурманящий голос молодого Элвиса Пресли. Я прошел в спальню.

Заревласта была не одна, а в обществе темноволосого мускулистого жеребца, который исполнял функции, обычно возлагаемые на меня. Они возлежали на гигантской кровати в форме раковины, застеленной розовым шелком, – Заревласта заказала ее в Стокгольме.

– Добрый вечер, – вежливо сказал я. Юноша нервно дернулся. Заревласта, одетая в сиреневый пеньюар, зло промолвила:

– И чего ты остановился? Продолжай, кому сказала!

Я заметил, что жиголо очень похож на меня – короткие черные волосы, поджарая атлетическая фигура, серые глаза. Только лет на восемь, а то и на десять моложе. Значит, она нашла мне замену! Ну что же, рынок подобных услуг сейчас переполнен, Заревласточке надо только пальцами щелкнуть, и у нее в будуаре окажется три десятка альфонсов. Парень и не подозревает, что за стервочка его новая хозяйка.

– А как же я? – вырвалось у меня. – Или я уже не в счет?

– Вот именно, – заявила Заревласта. – Ты не в счет! Теперь у меня есть Утешан. Милый мальчик, как ты видишь, и гораздо лучше тебя. Он – студент. А ты можешь забрать свои пожитки и выметаться прочь! Какой же дурой я была!

– Какой была, такой и осталась, – в сердцах заметил я и оставил юного альфонса с подходящим именем Утешан развлекать Заревласту. Что же, рано или поздно она бы выставила меня на улицу.

Я отправился к себе в комнату – мои вещи были свалены в одну большую кучу, там же валялось несколько сумок. Майки порваны, джинсы изрезаны, нижнее белье все в пурпурном лаке для ногтей, и даже бейсболки заляпаны пеной для бритья. Такова женская месть!

Не предполагал, что все завершится подобным образом! Я начинаю терять квалификацию и сноровку – обычно я расставался со своими дамами мирно и без скандалов. Или мне пора на пенсию?

В ванной я обработал раны на лице. Кто-то (Заревласточка!) методично переколотил все мои пузырьки, в воздухе стоял густой нестерпимый аромат одеколонов и дезодорантов. Заревласта дала выход своей злобе.

Затем я стал собирать вещи. Медленно, без спешки. Все надеялся, что Заревласта появится в моей комнате и попросит меня остаться. Или хотя бы присоединиться к их компании. Но она приняла решение. У нее есть этот усердный студентик Утешан.

Послышалась мелодичная трель – у нас были гости. Наверняка Заревласточка заказала себе новых ухажеров. Пусть делает что хочет! Раз я ей не нужен, то и она мне не нужна!

Мне показалось, что хлопнула входная дверь. Затем послышался приглушенный выстрел. Или Заревласта включила телевизор?

Я вышел в коридор, потом на балюстраду и посмотрел вниз (моя комната располагалась на втором этаже). На полу овального холла распластался несчастный голый Утешан – с дыркой в голове. Около него стоял невзрачный блондин прибалтийской наружности в черном костюме с массивным пистолетом в руке.

– Утешан, кто это? – раздался призывный голос Заревласточки. – Почему тебя нет?

Я затаился. Человек, который только что убил беднягу-студента, не видел меня. Зато я сквозь балясины витой лестничной решетки видел, как в холле появилась Заревласта в пеньюаре. В руках она держала бокал с шампанским.

Она нервно вскрикнула, увидев незнакомца с пистолетом.

– Кто вы такой? Что вы здесь делаете? Утешан! Что вы с ним сделали?

Киллер предпочел не отвечать на ее вопросы, вместо этого он хладнокровно направил на нее пистолет и нажал на курок. Бокал вылетел у Заревласточки из пальцев, а вслед за ним и она грохнулась на пол.

Мне повезло – за те десять лет, которые я занимаюсь секс-бизнесом со стареющими дамочками, я еще ни разу не попадал в настоящие переделки. Бывало, меня колотили ревнивые мужья (один раз – ревнивая гориллообразная подружка моей любовницы, которая долгое время жила с ней, пока наконец не решила предаться пороку с мужчинами), в меня регулярно швыряли бутылки, каминные часы и даже переносной компьютер. На меня натравливали собак и обещали кастрировать. А одна из моих пассий наставила на меня оружие и выстрелила – потом оказалось, что это была зажигалка.

Но чтобы я стал свидетелем убийства! Даже двух… Человек, который застрелил Утешана и Заревласту, не походил на грабителя или маньяка. Его руки были затянуты в кожаные перчатки, киллер профессиональным жестом нащупал сонную артерию на шее у студентика и моей пассии.

Удостоверяется, что они мертвы. Затем убийца разбил в холле большое зеркало в золоченой раме, расколотил напольную японскую вазу и скрылся в спальне.

Дрожа, я смотрел на мертвого Утешана и не менее мертвую Заревласточку. Я не предполагал, что меня охватит такой страх. Я боялся пошевелиться – а вдруг убийца заметит меня? Он не будет миндальничать.

Черный человек появился через несколько минут с небольшой спортивной сумкой. Затем он достал крошечный мобильный телефон, набрал номер и доложил спокойным голосом (убийства ничуть не вывели его из равновесия, это было для него рутинной работой):

– Парень мертв. И женщина тоже. Я взял деньги и драгоценности.

Всего три фразы, но какие страшные! По всей видимости, он отчитывался перед заказчиком или контролером – или как это у них называется? Он взял деньги и драгоценности, чтобы имитировать ограбление. Когда хозяйку дома и голого Утешана обнаружат – скорее всего, завтра утром, когда заявится прислуга, то решат, что они стали жертвами бандитов.

«Парень мертв. И женщина тоже». Что-то не нравилось мне в этой фразе. Зачем киллеру вообще понадобилось отправлять к праотцам двух человек? Ответ прост – потому что он киллер. Но ведь будь он грабителем, то выбрал бы время, когда особняк пустует, и забрал все самое ценное без крови и лишних хлопот.

В том-то и дело, что бесцветный мужчина в черном костюме и перчатках – не грабитель. Он инсценирует разбойное нападение. А его истинной целью была смерть Заревласты и Утешана!

Кому могла перейти дорогу Заревласта? Не Динара же «заказала» ее? Не могла же моя толстушка снять трубку телефона и сказать: «Убейте Заревласту!»

Подобные вещи так быстро не делаются.

Бывшему Заревластиному мужу убивать экс-супругу не с руки. Они с ним в отличных отношениях. За что ее лишили жизни? «Парень мертв. И женщина тоже».

Боже, как все просто! Кто-то желал убить Утешана – а Заревласта оказалась неизбежной жертвой. Но кому мог перейти дорогу этот глупый студиозус?

Пелена застилала мне глаза, в висках стучало. При чем здесь Утешан, ведь на его месте должен быть я! Никто не знает, что Заревласта выгнала меня и привела к себе в особняк нового любовника. Значит…

У меня нет врагов, я не обладаю миллионным состоянием, за которым охотятся жадные наследнички, я не посвящен в государственные секреты. Кому я нужен, Дусик Стрешневич, тридцати лет от роду, несчастный красавец, который продает свое тело за деньги?

В этом-то и суть, что никому. Никто не станет нанимать киллера для того, чтобы избавиться от меня. Я мог бы стать жертвой бурной ссоры, меня могли бы прибить каминными щипцами или придушить кружевными трусиками. Но киллер…

Услуги человека, который только что устранил Утешана и Заревласту, обошлись кому-то в очень солидную сумму. Но кому нужна моя жалкая жизнь? Я безобидный, ласковый и пушистый. Умею делать сибирские пельмени и разбираюсь в премудростях садо-мазо-забав.

Киллер исчез. Я выждал бесконечные десять минут, которые казались мне вечностью. Коленки затекли от неудобной позы, я прополз обратно в свою комнату.

И что прикажете делать в подобной ситуации? Обратиться в полицию и сказать: «Дорогие дяди и тети, я стал свидетелем двойного убийства»? Это в американских боевиках, где главную роль исполняет Киану Ривз или Мэтт Деймон, все завершается благополучно – главный герой выслеживает злодея и разоблачает его злобные планы.

В реальной жизни все по-другому. Меня убьют! Если кто-то хотел ликвидировать меня и ошибся, то он повторит эту попытку, и на сей раз осечки не будет. Киллеры, как этот блондин в черном костюме, ошибок не совершают. Во всяком случае, не больше одной. В их бизнесе, как и моем, ценится профессионализм и провалы не прощаются. И конкуренция наверняка в прямом смысле этого слова убийственная….

Я – трус. Я давно знаю это. Но кто сказал, что я должен чувствовать себя «на все сто» после столь кровавого представления? Меня трясло как в лихорадке, я с трудом запихнул в спортивную сумку несколько своих уцелевших от бешеного норова Заревласты штанов и маек. Слезы выступили у меня на глазах. Как же страшно!

Мне было до боли жаль Заревласточку. И этого глупого, ни в чем не повинного Утешана. Мальчишка решил подзаработать денег к стипендии, а вместо этого получил пулю в лоб. Я никогда не испытывал иллюзий по поводу справедливости в этом подлунном мире.

Что сделал бы герой американского триллера? Обычно у него в запасе имеются пистолет, подложный паспорт и сумка, набитая долларами. Оружия у меня нет, паспорт мой собственный, доллары есть, но в небольшом количестве.

Я немного успокоился. Убийца уверен в том, что выполнил свою миссию безукоризненно. Он уже далеко отсюда. Как же страшно работать киллером!

Собрав кое-как сумку, я переоделся. Ну что, Дусик, можно поздравить тебя со вторым рождением. Но как бы ни пришлось вскоре справлять по тебе поминки. Мне до ужаса хотелось жить. Еще недавно я комплексовал по поводу своих тридцати лет, мне казалось, что я вышел в тираж.

Тридцать лет – это так мало! Мало – для того, чтобы стать жертвой наемного убийцы. Я надел кожаные мокасины (подарок Заревласточки) и спустился по лестнице на первый этаж.

Моя бывшая любовница в неестественной позе распласталась на паркете. Я поежился и перевел взгляд на несчастного Утешана. Идеал мужской красоты, если не считать крошечной дырки посередине лба.

– Заревласточка, поверь, я любил тебя. Иногда… – глотая слезы, прошептал я, обращаясь к мертвой подруге. Затем отправился в ее спальню. Киллер выпотрошил шкатулку для драгоценностей, ее сумочку и туалетный столик.

Я же знал, где Заревласта хранит деньги. В сейфе за собственным портретом – некий новомодный художник изобразил мою Заревласточку неправдоподобно красивой, юной и доброй. За гонорар, который он получил за это, я бы тоже согласился взять в руки кисть!

Я знал комбинацию из семи цифр. Заревласточка мне доверяла, и я никогда (или почти никогда) не злоупотреблял этим. В последнее время мне пришлось позаимствовать у нее небольшую сумму – она стала жадноватой.

Несколько пачек стодолларовых купюр, бриллиантовое колье, колумбийские изумруды… Нет, драгоценности я брать не буду, все равно с ними морока. Хотя нет, возьму!

Я выгреб содержимое сейфа. Жалко, что Заревласта не держала в доме оружие. Оно бы мне пригодилось. Я снова миновал в холле два трупа и вышел на воздух.

Было прохладно – наступила осень. Придется воспользоваться «Мерседесом» Заревласты. Ей он все равно уже не понадобится. Брошу его потом где-нибудь на улице.

Перед глазами у меня стояла одна и та же картина – блондин-киллер убивает сначала Утешана, затем Заревласточку. Что мне делать? Уехать за границу? У меня не так много денег, чтобы скрываться от убийцы за рубежом.

Я принял решение вернуться в свою экарестскую квартиру. Это мое логово, в котором я живу, когда очередной роман подходит к концу и я оказываюсь перед необходимостью искать новую пассию. Однокомнатную квартирку подарила мне одна из первых воздыхательниц, за что я ей очень признателен. Хорошая была тетушка, владелица фирмы по продаже недвижимости, обожала играть «в строгую учительницу и двоечника».

Карьеру маклерши она начала после двадцати лет работы в школе учительницей алгебры и геометрии. Она же мне как-то наглядно объяснила, что женщины – это зло.

– Слушай сюда, – сказала мне любовница и взяла лист бумаги. – Все доказано при помощи высшей математики! До такого даже Эйнштейн не допер! Что такое женщины, скажи мне! Женщины – это время, помноженное на деньги. Так?

На листе возникла математическая формула: женщины = время × деньги.

– А общеизвестно, что «тайм из мани», время – деньги, или время = деньги. Следовательно, женщины – это нечто иное, как деньги, помноженные на деньги, или деньги в квадрате: женщины = деньги × деньги = деньги2.

А что такое деньги? Корень всего зла, или, в математической транскрипции, √зло. Таким образом, женщины – это квадратный корень из зла в квадрате: женщины = (√зло)2. Квадрат и корень сокращаются, и вывод неизбежен: женщины = зло!

Как все просто оказалось!

– Впрочем, – потрепав меня по голове, добавила менторша, – мы – зло неизбежное, не так ли, Димусик, и очень даже приятное! А ну-ка, дрянной мальчишка, ты наверняка не усвоил урок! Повтори! Если ошибешься, придется тебя наказать! Сурово! Очень сурово! Где твой дневник? И пусть родители ко мне заглянут на профилактическую беседу!

Алгебра завершилась, как обычно, наказанием нерадивого ученика, то есть меня, не выполнившего домашнего задания, и прочими «школьными» забавами…

…Перед высотным домом на окраине столицы я оказался поздней ночью. «Мерседес» я бросил за несколько кварталов от моего убежища, оставив дверцу приоткрытой. Если его украдут, будет очень хорошо, это запутает следы.

Моя квартира располагалась на последнем этаже, я воспользовался темной лестницей, а не лифтом. Никто не должен знать, что я вернулся в свое логово. С соседями я не поддерживаю отношений.

Оказавшись «дома», я закрыл дверь на два оборота и включил свет. Унылая прихожая, небольшая комнатка – кровать, телевизор, шкаф и две табуретки. Жилище холостяка. Я наскоро перекусил (по дороге купил в ночном супермаркете палку колбасы, пельмени, банку соленых огурцов и апельсиновый сок), принял душ, затем завалился на кровать и включил телевизор.

Я не следил за перипетиями фильма, а возвращался все время к убийству Заревласточки и ее студентика. Итак, что мне теперь делать? Подаваться в нелегалы? Приобрести на рынке новый паспорт? Уехать на малую родину – в глушь, в деревню, к тетке?

Нет, нужно что-то предпринять! Я пересчитал доллары – почти десять тысяч. Этого на какое-то время хватит. Доктор Кимбл в бегах. Но рано или поздно деньги закончатся.

Раньше с этим проблем не было – я отправлялся в ночной клуб, где находил себе новую мамочку. Она обеспечивала меня всем необходимым. Теперь прежняя жизнь для меня немыслима.

Кому я перешел дорогу? Или киллер покушался именно на Заревласту? Мне кажется, что я прав в своем страшном подозрении, – истинной жертвой должен был стать именно я. Но, ради бога, ответьте мне на вопрос – почему?

Что такого произошло в моей никчемной жизни? Отчего кто-то натравил на меня киллера? Я попытался вспомнить события последних дней. Смерть Драгушки Ковтун. Я обнаружил ее тело в галерее Стефана д’Орнэ. Вернее, никто не знал, что я обнаружил его. Мы с Заревласточкой смылись вовремя, как только поднялась паника. Других гостей допрашивала полиция, торжественный вечер был сорван.

Даже если так – связано ли это со смертью Заревласты и Утешана? И если да, то каким образом? Я не был поклонником детективов, моя стихия – фэнтези. Но не злобные же тролли или подлые гоблины преследуют меня?

С логическим мышлением у меня всегда были проблемы. В университете преподавательница логики поставила мне зачет после того, как я починил ей дома капающий кран. Ну, не только починил кран, а также уделил ей внимание иного рода. На прощание она сказала мне: «Димочка, используй свой талант нравиться стареющим женщинам, однако запомни – в логике ты не просто ноль, а величина отрицательная!» Но зачет я получил.

Что же мне делать? Решение я так и не принял, потому что заснул перед работающим телевизором. Меня разбудил пронзительный телефонный звонок. Я подскочил.

Очень немногие знают номер телефона в моей квартире, но они им никогда не пользуются – все равно я живу не здесь. Одновременно с этим запел мобильный. Кто может разыскивать меня?

Я живо натянул джинсы. В голове крутились фразы из передачи, которую недавно показывали по одному из каналов – на Западе жены выслеживают неверных мужей при помощи специальной программы, которая позволяет с точностью до десяти метров определить, где именно находится супруг – его место расположения засекается по мобильному телефону. Мужья говорят, что едут в командировку, а на самом деле посещают любовницу. И не подозревают, что их слова очень легко проверить!

Прочь отсюда! Не завтракая, я выкатился из квартиры, оставив мобильный телефон трезвонить на кровати. Все равно они вычислят, что у меня имеется хата, она записана на мое имя. Здесь мне делать нечего.

Я спустился кубарем по лестнице, отбежал от дома и, только оказавшись от него на почтительном расстоянии, замедлил шаг. При мне была сумка со сменой белья, туалетными принадлежностями, а также деньгами и драгоценностями, которые я позаимствовал у Заревласты. Надеюсь, она на меня не в обиде – все равно ей они больше не понадобятся.

До вечера я прошлялся по городу, закусил в бистро и все думал, что мне следует предпринять. Нечего впутывать родителей в эту историю. Они понятия не имеют, чем я занимаюсь в столице, гордятся своим старшим сыном, уверены, что я работаю на фирме юристом и делаю карьеру.

Вся проблема в том, что у меня нет друзей, к которым можно обратиться за помощью. Бывшие любовницы? Я им не нужен, к тому же все они чрезвычайно болтливые. Кто может приютить меня и при этом держать язык за зубами?

Ну конечно, Андрий! Как я мог забыть о милашке Андрюсике! Он будет рад моему визиту и еще больше тому, что я поселюсь у него.

Я познакомился с Андрием, когда выходил из ночного клуба, так и не найдя себе новую «мамочку». Мое внимание привлекла потасовка в проулке. Обычно я не вмешиваюсь в уличные драки, это может закончиться плачевно не только для изначальной жертвы, но и для всех, кто ей помогает.

Молодые бритоголовые личности, в которых нетрудно было угадать неонаци, спесиво именующих себя «герцословацкими патриотами», методично избивали кого-то, лежащего на асфальте. Один из них тащил железный прут, намереваясь размозжить голову несчастному.

Бросаться врукопашную на группку шакалов было верхом безумия. Поэтому я вытащил из кармана свисток (всегда ношу его на всякий случай), дунул в него и заорал дурашливо:

– Пацаны, менты!

Мой вопль возымел нужный эффект, молодчики, топоча толстыми резиновыми подошвами, разбежались. Я подошел к тому, кто лежал на асфальте в луже крови.

Так я и познакомился с Андрием. Хулиганье успело сломать ему несколько ребер, но Андрюсика более всего беспокоило другое. Он прошептал, когда я помог ему подняться:

– Боже, что с моим лицом? Надеюсь, шрамов нет?

Андрюсик предпочитал мужской пол, чем и вызвал бешеную реакцию на свою персону у бритоголовых. Они заметили его аффектированную речь, шубку из розового меха и подведенные глазки и то, что он обнимал молодого человека. Спутник Андрия ретировался, едва заметил интерес бритоголовых – вскочил в свой джип и был таков, оставив беднягу на расправу полудюжине амбалов.

Не мог же я бросить Андрия на улице? Он, как и я, зарабатывал деньги, цепляя в клубах и на дискотеках покровителей – только у меня это были женщины, а у него мужчины. Я привел его к себе на квартиру и вызвал «Скорую».

– Ты – мой ангел-хранитель, – кокетливо заметил Андрюсик. – Я обязан тебе жизнью!

Андрий был чрезвычайно мне благодарен и после своего окончательного выздоровления устроил прием в мою честь. Кажется, во время этого шумного празднества в шикарной квартире Андрюсика (я убедился, что он зарабатывает куда больше моего) единственным практикующим гетеросексуалом был я. Андрюсик бросался мне на шею, провозглашал один тост за другим в мою честь, а под конец признался, что я ему очень даже нравлюсь.

Мне пришлось объяснить ему, что объект моего вожделения – женщины. Он надул губы и сказал:

– О, это легко поправимо, Дусик! Может, ты все же хочешь попробовать?

Бедняжка никак не мог взять в толк, почему это я так упорно отнекиваюсь. Мы остались хорошими друзьями, Андрюсик никогда не забывал поздравить меня с днем рождения, регулярно звонил и жаловался на свою несчастную «голубую» жизнь. Сначала эта дружба казалась мне странной, потом я привык к Андрию и его эскападам.

Благодаря одному из своих любовников, главному редактору известного глянцевого журнала, Андрюсик начал карьеру манекенщика и фотомодели и весьма в этом преуспел. Его приглашали на съемки в Париж и Милан, и он, щебеча, рассказывал мне, что в Нью-Йорке познакомился с самим Полем-Анри Годо, одним из столпов мировой моды.

– Представь только, Дусик, мы провели с ним такую умопомрачительную неделю на его яхте! О, это было что-то! Поль женат, но время от времени ему хочется сексуальных приключений. Он обещал, что я буду представлять его новую коллекцию! Я стану знаменитым!

Мечтам Андрюсика не суждено было сбыться – Годо застрелили на вилле в Малибу, и показ коллекции отменили. Андрий рыдал над портретом своего любовника, а еще больше, когда узнал, что тот ничего ему не оставил. Впрочем, Годо и его семейка оказались из рук вон плохими менеджерами, и после смерти известного модельера его концерн быстро обанкротился.

Андрий был именно тем человеком, который поможет мне. Несмотря на то, что он часами говорит по телефону (иногда параллельно по двум), я могу рассчитывать на то, что он не проболтается о моих неприятностях. Те, кому я перешел дорогу, в том числе и бесцветный киллер в черном костюме, будут искать меня у моих многочисленных любовниц. Они и представить себе не могут, что я нашел приют у гея Андрюсика!

Я купил телефонную карту и из будки позвонил ему. Дома его не было, жеманный голос посоветовал мне оставить сообщение на автоответчике, я набрал номер его мобильного. Вообще-то Андрюсик меняет мобильные каждые два месяца. Мне повезло – на двадцатом гудке я услышал его недовольный голос:

– Ну да?

– Андрий, – произнес я, – мне требуется твоя помощь. Расскажу все потом. Мне нужно переждать бурю, я могу рассчитывать на тебя?

– Ну конечно, милый, – тон Андрюсика мгновенно переменился. Я с унынием подумал, что он все еще лелеет мечту уложить меня к себе в постель. – Я сейчас немного занят, хи-хи-хи… У нас фотосессия… Ой, глупыш, ну что же ты делаешь!

Последняя фраза была адресована явно не мне. Пришлось немного подождать, пока Андрюсик снова вернется к разговору со мной.

– Подъезжай через часик-полтора ко мне в «Авалон». Я буду рад увидеть тебя, сладкий мой. Можешь оставаться сколько хочешь! Хоть на все время! Ай, ну мне же щекотно!

Андрюсик отключился. Что же, я затаюсь на какое-то время у него и посмотрю, как будут развиваться события.

Ровно через полтора часа я оказался перед элитным жилым комплексом «Авалон». Светлокирпичные башни небоскребов вздымались ввысь у самой воды, Андрюсику принадлежал эксклюзивный пентхауз на последнем этаже. Я и представить себе не мог, во сколько ему обошлась это квартирка. Точнее, не ему, а одному из его ухажеров.

Я задумался: мне в подарок досталась крошечная однокомнатная хибарка, а Андрюсику – апартаменты с потрясающим видом на Экарест-реку с мини-бассейном, зимним садом и личным лифтом. Может, настала пора переквалифицироваться в «голубые»?

Дальше ворот охрана меня не пустила. Мне было ясно сказано, что «Андрия Славиборовича дома нету». Я попрыгал около шлагбаума битых сорок минут, затем с трудом разыскал телефонную будку, в которой наличествовала трубка, позвонил Андрюсику на мобильный. Занято!

Андрий пожаловал с опозданием на два с половиной часа. Как я мог забыть, что «полтора часа» в его понимании не меньше трех! Он никогда не утруждал себя пунктуальностью, заявляя, что те, кому надо, подождут.

Мне было надо, я и ждал. Черный гоночный автомобиль плавно затормозил перед шлагбаумом. Опустилось тонированное стекло, я лицезрел Андрюсика – из пепельного блондина он стал жгучим брюнетом.

– Ах, Дусик! Фотосессия немного затянулась. Залезай ко мне!

В салоне надрывалась голосистая Селин Дион и было страшно накурено – Андрюсик предпочитал дамские сигареты с ментолом. Перламутровыми губами он чмокнул меня в щеку, и я ощутил тонкий аромат дорогущих духов. Мы въехали на территорию «запретного города». Андрий был во всем синем – даже в глаза вставил темно-синие линзы.

– Я сменил имидж, – небрежно тряхнув черными кудрями, заметил он. – Надоело амплуа пай-мальчика, решил побыть стервецом!

Из подземного гаража мы на отдельном лифте вознеслись в пентхауз Андрюсика. По дороге он посвятил меня в подробности своего нового романа:

– Он такой известный фотограф! Не может быть, чтобы ты не слышал этого имени! По нему в Париже с ума сходят! Обалдеть, да и только! «Вог» предложил ему серию работ! Будет снимать на Галапогосских островах. И я появлюсь в американском издании, ты только представь, сладкий мой!

Жизнь Андрюсика, как всегда, била, как исландский гейзер. Мы оказались в гостиной, оформленной в белых тонах – белоснежные стены, белая кожаная мебель, белый пушистый ковер.

– Дусик, а что произошло? – поинтересовался Андрий. Я задумался. Вряд ли стоит говорить ему всю правду. Андрий – личность пугливая и эксцентричная, да и мне не хотелось втягивать его в эту подозрительную историю.

– Понимаешь, супруг одной из моих клиенток, человек очень богатый и влиятельный, пригрозил спустить с меня три шкуры, поэтому мне нужно на время залечь на дно, – сказал я. Это правда, хотя и не вся.

– Мой дом открыт для тебя! – проворковал Андрюсик. Он провел меня в комнату для гостей. Я почувствовал, что неимоверно устал. Наконец-то я в безопасности!

Я принял душ (причем Андрюсик раз пять заходил в ванную – то «полотенце принести», то «спросить, что я буду кушать на ужин»). Андрий с головой окунул меня в последние экарестские сплетни.

– Сегодня услышал такую кошмарную историю! – всплеснул он руками. – Говорят, что Заревласточка Светлова умерла!

Я дернулся и едва не выронил из рук вилку. Мы поглощали крайне полезный, но весьма невкусный салат из тертого авокадо, листьев молодого эвкалипта с грецкими орехами и обезжиренным йогуртом. Андрюсик ревностно следил за фигурой.

– На нее напали в собственном особняке! Ограбили и застрелили! Ты можешь себе это представить, мой хороший?

Я мог себе это представить, тем более что Заревласточку убили на моих глазах.

– Ты ведь был с ней вместе или я ошибаюсь? – спросил Андрий. Я закашлялся, а затем ответил:

– Мы расстались два месяца назад по обоюдному согласию.

– Поставь в церкви свечку! – затараторил Андрюсик. – Ее ухажера тоже убили! Так и нашли обоих в особняке – мертвыми! Вот ужас-то! Что делается! А Драгушенька Ковтун? Ты ведь в курсе – бедняжке перерезали горло! Одна смерть за другой!

Он прав – в последнее время что-то слишком многие стали жертвами неведомого убийцы. Значит, полиция уверена, что это ограбление. Тем лучше. Мое имя никто не упоминает. Но ведь я и прячусь не от полиции, а от таинственного наемного убийцы.

Андрюсик пожелал мне спокойной ночи, я удалился в гостевую комнату и моментально заснул. Кошмары меня не мучили, я проснулся утром свежим и бодрым.

Андрия уже не было – у него была очередная фотосессия. Я позавтракал и включил огромный плазменный телевизор. Затем пролистал несколько бульварных изданий – Андрюсик внимательно изучал все сплетни и слухи, в конце недели скрупулезно подсчитывая, сколько раз упоминалось его имя.

Об убийстве Заревласты была небольшая заметка. Ограбление – такова официальная версия. Я невольно вспомнил события позавчерашнего дня. Мне повезло, мне очень повезло! Андрюсик пока приютит меня, а затем посмотрим.

Мой радушный хозяин приехал только под вечер. Я изнывал от скуки.

– Дусичек, как дела? – спросил меня Андрий. Я промямлил в ответ что-то невразумительное. – Ты не хочешь пойти со мной в клуб? Будет отличная вечеринка!

Только этого мне не хватало! Я не собирался шляться по злачным заведениям в обществе Андрюсика.

– Ну прошу тебя, золотко! Чего ты сидишь в четырех стенах, не найдет тебя этот ревнивый муж в гей-клубе!

Я наотрез отказался. Андрюсик обиженно посмотрел на меня и сказал:

– Ну как знаешь! Я думал, что ты составишь мне компанию!

Я снова оказался в одиночестве – Андрий поехал развлекаться. Он вернулся поздно, я еще не спал. В кухне, готовя себе бутерброд с ветчиной, я услышал приглушенные голоса. Он прибыл не один. Наверное, в сопровождении одного из знакомых, который останется у него до утра.

Выглянув в холл, я оцепенел. Андрюсик, весь в черном, был в компании уже знакомого мне бесцветного блондина, который застрелил Заревласту и Утешана.

– Он здесь, – донеслись до меня слова. Андрий указал тонкой рукой в платиновых кольцах в сторону кухни. Мне стало дурно.

Затем он тоненько закричал:

– Дусик, мальчик мой, ты еще не спишь? У меня для тебя сюрприз!

Андрий привел киллера – вот какой сюрприз он мне приготовил. Я заперся у себя в комнате. Бежать некуда – мы на двадцать пятом этаже. И этот тип наверняка вооружен.

В дверь постучали, я увидел, как ручка плавно пошла вниз. Андрюсик сладко просюсюкал:

– Милый, тебя хочет видеть один очень серьезный господин. Открой, пожалуйста! Это вопрос жизни и смерти!

В этом он был прав. Чертовски прав! Секунду спустя я услышал приглушенный выстрел. Я беспомощно воззрился на дверь – в ней образовалось пулевое отверстие.

– Что вы делаете! – донесся до меня возмущенный фальцет Андрия. – Зачем вы портите мое имущество? Вы же из Генеральной прокуратуры и хотели побеседовать с Димочкой. Эй, в чем дело?..

Раздался еще один выстрел. Голосок Андрюсика моментально стих.

Последовал оглушительный удар, и дверь пошатнулась под натиском извне. Убийца вышибет ее, и я окажусь в его власти. Несчастный дурачок Андрий, он сам привел убийцу в собственный дом. И тот не пожалел его. Не пожалеет и меня. Так что же делать?

Серафима Ильинична Гиппиус

4 – 9 сентября

– Как убит? – протянула я, выслушав ужасную новость. – Леопольд убит, я не ослышалась?

– Так точно, – повторил режиссер моей программы «Ярмарка тщеславия».

Он позвонил мне за десять минут до того, как я отправилась на съемки. Вообще-то мы пригласили в гости известнейшего столичного кулинара, владельца одного из самых эксклюзивных ресторанов «Луи Четырнадцатый» и, как судачили, наиболее влиятельную персону в герцословацком гастрономическом бизнесе Леопольда Шарко. Галантный и острый на язык, Леопольд был желанным собеседником и опасным противником – не так-то легко сделать его своей жертвой!

И вот мне сообщают, что он стал жертвой – жертвой убийства! Я прокляла того, кто поспешил устранить гурмана, – сделай он это после нашей программы, колоссальный рейтинг «Ярмарке» был бы обеспечен.

– Что с ним такое произошло? – спросила я. – Подавился рыбьей костью? Или отравился печенью фугу?

Режиссер зашептал в трубку:

– Серафима Ильинична, это очередная смерть перед портретом! Леопольда обнаружили в пурпурной гостиной собственного ресторана сегодня рано утром – он сидел в золоченом кресле перед портретом короля Людовика. Ему перерезали горло!

– Кому? – ужаснулась я. – Людовику? Так он же умер от мочекаменной болезни в 1715 году!

– Леопольду, – объяснил мне режиссер. – Это уже третья смерть перед картиной! И снова портрет, написанный Стефаном д’Орнэ-старшим. Представляете, Леопольд до крайности похож на французского короля-солнце, только тот изображен на портрете в пышном парике и мантии, а Леопольд был лыс, как дамская коленка…

Еще бы, я много раз видела господина Шарко – невысокий, полноватый, чем-то напоминающий Луи де Фюнеса, он являлся чем-то вроде олигарха среди гурманов – его ресторан «Луи Четырнадцатый» специализировался на изысканной французской кухне, блюда готовились по подлинным королевским рецептам, подавались на золоте. Заказать столик в ресторане было чрезвычайно сложно, существовала особая очередь, и чтобы отпраздновать свой день рождения в декабре, следовало звонить в ресторан в марте. Причем двери ресторана распахивались далеко не перед каждым – завсегдатаями «Луи Четырнадцатого» были крупные бизнесмены, известные политики, звезды шоу-бизнеса. Леопольд кичился тем, что наш президент до того, как занял свой пост, иногда обедал у него – это создавало ему дополнительную рекламу и ореол близости к верховной власти. Причем даже если кто-то являлся владельцем нефтяного концерна и входил в число самых богатых герцословаков, это не гарантировало сему человеку столик в ресторане в удобное для него время. Леопольд, бог кулинарии и царь гастрономии, уделял повышенное внимание тому, чтобы гость соответствовал антуражу его заведения. Он даже отказал фармацевтическому королю Деканозову, известному своим плебейским вкусом и тягой к застольям с водкой и песнями, несмотря на то, что тот предлагал ему сумасшедшие деньги.

Я как-то была в этом ресторане, Ирик Тхарцишвили пригласил меня на свой шестидесятилетний юбилей. Обстановка в стиле барокко – позолота, бархат и парча, мрамор, черное дерево, перламутр, гобелены. Меню было обалденным – жареные голуби, которые покоились в тетеревах, находившихся, в свою очередь, в фазанах, запеченных в лебедях, коллекционные вина, потрясающий десерт. И все сопровождалось музыкой (играл знаменитый струнный квинтет), причем именно под эти мелодии вкушал когда-то тот, кто дал свое имя в качестве названия ресторану, – легендарный король Луи XIV.

– И что нам теперь делать? – спросила я. – Программа отменяется?

– Никак нет, – заверил меня режиссер. – Мы не можем выходить из графика. У нас есть адекватная замена…

Я вздохнула – у нашей программы (как и в ресторане покойного Леопольда) было два списка – один так называемый «белый», в котором значились гости, приглашенные в «Ярмарку», и второй «серый» – те, кто бы мог их заменить. Последний существовал на всякий пожарный случай – именитый гость мог отказаться, сломать ногу или, как это произошло с господином Шарко, стать жертвой убийства. Тогда редакторы программы в срочном порядке созванивались с кем-то из «серого» списка – в большинстве своем это были личности, горящие желанием оказаться в эфире, и они были готовы прийти на передачу без процедуры долгого согласования и переговоров.

– Ладно, выбирайте кого-нибудь поинтереснее, – сказала я.

До того как появиться в гелестудии, я заглянула в больницу к старику Подтягичу. Гамаюн медленно выздоравливал – старче лежал в палате, которую делил вместе с тремя такими же, как и он сам, жертвами инфаркта.

– Ты подумай, Фима, – плакался он мне в жилетку, – они ничего обо мне не знают. Говорю им, что я сам Гамаюн Подтягич, а они не читали ни одного моего романа!

Я не стала просвещать Подтягича по поводу того, что его нудные тысячестраничные талмуды никто, кроме него самого, и не читал – в школе их проходили отрывками, а когда я училась в университете (и мы были обязаны предъявить на экзамене знание пяти бесконечно длинных романов Гамаюна), то мы сбрасывались «на Хотонега» – тихий очкарик зарабатывал тем, что внимательно читал все нудные и объемные произведения, на которые у нас не хватало времени и терпения, тщательно их конспектировал, не упуская ни одной мало-мальски важной детали, а затем сбывал эти записи однокурсникам. Мы никогда не жалели денег «на Хотонега» и благодаря его усидчивости и усердию зарабатывали на экзамене по современной герцословацкой литературе пятерки. Я горжусь тем, что до сих пор толком не прочитала ни единого подтягичского романа.

До того, как я посетила старика в больнице, мне удалось тщательным образом осмотреть его дачу. После обнаружения остатков клеенки, в которую были запакованы останки Татианы Шепель, Гамаюн был первым кандидатом в убийцы.

Подтягич пожаловался на плохое обслуживание, на грубость медперсонала и черствость детей и внуков. Я попыталась вывести разговор на нужную мне тему.

– Гамаюн Мудрославович, – сказала я, – наверняка в свое время к вам поклонницы так и липли?

Подтягич выпятил грудь колесом и солидно произнес:

– Было дело, Фима. Тогдашнее молодое поколение уважало истинный талант. Не то что сейчас!

– Вы же говорили, что у вас великолепная память, – продолжала я заманивать старика в ловушку.

Тот самодовольно подтвердил и этот факт.

– А не помните ли вы некую Татиану Шепель? – нанесла я коронный удар.

Мне показалось, что в глазах старика мелькнул ужас, Подтягич потер грудь и проквакал:

– Утомила ты меня разговорами, Фима. Пора мне отдохнуть!

– Все мы отдохнем в свое время, – заметила я задумчиво.

Подтягич судорожно сглотнул и словно невзначай спросил:

– А с чего ты интересуешься этой самой… Татианой Шепель?

– Это та самая девушка, чей труп нашли у меня на даче, – ответила я.

Гамаюн откинулся на подушки и капризно провозгласил:

– Фима, нашла о чем говорить! Пришла к тяжело больному человеку, а беседуешь о преступлениях!

Мне не удалось выжать из Подтягича ни слова о Татиане Шепель. И все же… такое впечатление, что старче о чем-то умалчивает. Понимаю – не каяться же ему мне в совершенном едва ли не четверть века назад убийстве.

Затем я поехала в гелестудию. В качестве гостя «Ярмарки» редактор предложил «адекватную замену».

– И кто это такой? – бушевала я, когда мне положили тонюсенькое досье на моего гостя. – Архюп Легкий, якобы даже писатель, вроде автор двадцати шести авантюрно-криминальных романов, будто бы знаток женской психологии? Вы что, никого лучше найти не могли? Пригласили бы проворовавшегося министра, что ли…

– Серафима Ильинична, – пододвигая пепельницу, успокаивали меня режиссер и редактор. – Что вам стоит проявить свое великодушие! Он молодой писатель, ему требуется раскрутка…

– Не такой уж молодой и уж точно не писатель, – сказала я, отпихивая от себя несколько книжек в яркой обложке, сочинений этого самого Архюпа Легкого. – Раскрутка ему, видите ли, нужна! А кому она не нужна? Попробуй без нее стань тут знаменитым! У меня элитарная передача, а вы подсовываете мне всяких головастиков! Нет такого пустого писателя, который не нашел бы подобного себе читателя! Прав был старик Цицерон: «O tempora! O mores![5]»

Читала я как-то на досуге этого Архюпа, чуть было не прослезилась, душевно пишет, подлец, но сотрудникам программы знать об этом не обязательно.

Через двадцать минут, позволив себя уговорить, я сказала:

– Ну хорошо, но подобная самодеятельность в последний раз! Зовите кого-нибудь в подходящей весовой категории… литературной я имею в виду!

И мой палец уперся в фотографию тощего писателя в модных полукруглых очочках. Режиссер вздохнул с облегчением, дрожащего автора двадцати шести авантюрно-криминальных романов отконвоировали в мой кабинет.

– Ну, ну, – процедила я, попивая кофе и пуская в потолок кольца дыма. – Бонжур, шер ами![6]

Писатель, оробев, развернулся, чтобы ретироваться, но я остановила его зычным окриком:

– Куда же вы, господин Горький… Жидкий.. То есть Легкий… Вы что, по-французски не гутарите? Давайте же знакомиться! Может быть, вы не в курсе, молодой человек, но меня зовут Серафима Гиппиус.

Писатель протянул мне дрожащую влажную ладошку. Я презрительно посмотрела на Архюпа, он смутился, покраснел, затем побелел и увял, как вчерашний салат. Ручонка повисла в воздухе, создатель авантюрно-криминальных детективов не знал, как себя вести.

– Книжки, значит, пишете, – произнесла я замогильным тоном, стряхивая пепел мимо пепельницы на полированный стол. – И их даже печатают. Мои соболезнования… Красивые книжки, такие не только почитать, но даже и на полку поставить для увеселения интерьерчика можно. Ну, ну, посмотрим, посмотрим…

Приободрив таким образом своего гостя, я доверила свое лицо гримерам. Наконец началась запись «Ярмарки тщеславия». Нервный Архюп, заикаясь, пытался подыскать ответы на мои коварные вопросы, непрерывно потел и усердно чесался под юпитерами. Додавливая беднягу, я раздумывала о том, кто же является убийцей Татианы.

Под конец программы несчастный, вконец удрученный моей кровожадностью, перевернул стакан с водой и, не зная, что делать, посмотрел на меня. Архюп напомнил мне Васисуалия Лоханкина после бегства от перелыгинских собак. Такая же невыразимая боль в глазах. Мне стало немного его жаль, поэтому на пятидесятой минуте программы я прикончила распинающегося о своем необычайном литературном даровании и сенсационном новом романе Архюпа Легкого финальным вопросом:

– Так чем, вы говорите, занимаетесь, голубчик, а то, извините, я запамятовала?

По завершении экзекуции, когда впавшего в коллапс писателя отпаивали коньяком, я ретировалась.

В Перелыгине меня ждал очередной сюрприз – перед дверью моего коттеджа стоял аккуратный фургон с надписью: «Электрон»: мы зажигаем не только лампочки!»

Любезный мужчина средних лет, облаченный в темно-синий комбинезон, объяснил мне:

– Уважаемая Серафима Ильинична, мы должны проверить состояние электропроводки в вашем доме. Нужно подписать здесь и здесь, – он протянул мне несколько листов. – За все платит ваш сосед.

Он указал на ненавистную стройку. Ага, недобитый олигарх собирался установить в своем «Букингемском дворце» массу электротехники, поэтому и нанял фирмачей, чтобы они проверили то ли силу напряжения, то ли качество заземления – я толком и не поняла, что именно собирались делать в моем доме рабочие.

– Милости прошу, – я растворила дверь. Сноровистые техники занялись электрощитом, я же отправилась на кухню, сопровождаемая мяукающим Васисуалием.

Ко мне заглянул Браниполк Иннокентьевич – старый генерал принес лукошко с опятами. Я любезно приняла подношение и рассказала о визите к Подтягичу. Меня так и подмывало посвятить Сувора в подробности моих изысканий на мансарде Гамаюна. Я раскрыла рот и произнесла:

– Браниполк Иннокентьевич, мне кое-что стало известно о Татиане…

Дядя Браня переменился в лице, схватил меня за локоть и прошептал на ухо:

– Не сейчас, не сейчас!

Я обиделась. Что он себе позволяет? Сувор, взяв меня под локоток, выволок в сад.

– Давайте воздухом подышим, – громко заявил он. – Чудесная погодка, самая грибная! Люблю я собирать грибочки, знаете, такое чувство прекрасное после того, как с утреца по лесочку пройдусь, и хвори отступают…

– Вы еще про чудеса уринотерапии мне поведайте, – съязвила я, когда Сувор, вцепившись в мой локоть, оттащил меня на порядочное от дома расстояние. – Что с вами, Браниполк Иннокентьевич, или тоже на старости лет решили воспеть красоту подэкарестских лесов?

Оглянувшись, Сувор ответил вполголоса:

– Извините, дорогая Серафима Ильинична, но это меры предосторожности.

– Боитесь, что наш разговор подслушают электрики? – не удержалась я. – Браниполк Иннокентьевич, вы меня удивляете!

Старик тряхнул седой головой и сказал:

– Электрики? Где вы видели электриков, Серафима Ильинична?

Я немного растерялась.

– Ну, или как там именуются личности, которые проверяют напряжение, заземление или шут его знает что именно. Я в этом не разбираюсь!

– Оно и видно, – мрачно произнес дядя Браня.

Тон старика мне не понравился. Мой папочка говорил, что я страдаю технических идиотизмом, и я вынуждена признать его правоту. Как и верность высказывания мамочки, заявлявшей, что я страдаю абсолютным топографическим кретинизмом. Но одно дело, когда это говорят родители, а другое – когда сосед, пускай и такой милый, как дядя Браня.

– Они такие же электрики, как я – продавец мороженого, – сказал Сувор. – Серафима Ильинична, я заприметил этот фургончик с утра, они появились, как только вы в Экарест на съемки отправились – у вас сегодня же запись передачи.

Дядя Браня еще раз посмотрел по сторонам и добавил чуть тише:

– Не забывайте, я работал в этой системе больше тридцати лет, знаю все их отговорки, когда-то и сам в «электрика» играл. Мы тогда на квартире Сологуба «жучки» ставили…

– Жучки? – переспросила я непонимающе. Для меня было новостью, что всемирно известный диссидент и писатель Лександр Сологуб, которого в начале семидесятых выслали из Союза, увлекался энтомологией.

– Подслушивающие устройства, – просветил меня Сувор. Я в страхе посмотрела на дядю Браню. Он занимался подобным?

Верно истолковав мой взгляд, Браниполк Иннокентьевич кратко заметил:

– Если вы помните, Серафима Ильинична, я работал не в прачечной, а в организации под названием КГБ. И делал то, что направлено на защиту безопасности страны. Тогда Сологуб представлял для коммунистической системы реальную угрозу. И я был вынужден курировать то, что мне поручало начальство. Я искренне преклоняюсь перед талантом Лександра Сологуба, но в том, чем занимался, не раскаиваюсь.

– И что вы хотите этим сказать? – заметила я в страхе. – Эти молодчики… Они не электрики? Но тогда кто?

– Наши ребята, – не без ноток бахвальства в голосе сказал дядя Браня. – Молодые кадры, так сказать. Я их с одного взгляда раскусил. Они ставят вам «жучки», дорогая Серафима Ильинична. Не удивлюсь, если ваш особняк окажется нашпигован всеми этими новомодными штучками, которые едва ли ваши мысли не читают.

– Но кто им позволил?! – эта реплика вышла у меня несколько растерянной. Короткая аббревиатура КГБ все еще вызывала во мне страх – как простой герцословацкий человек, я была приучена не только уважать, но и бояться могущественных силовиков.

Браниполк Иннокентьевич хмыкнул:

– Кто надо, тот и позволил. Не удивлюсь, что один из заместителей моего Огнедара. Или даже он сам.

– Но за что? – в ужасе проронила я. – У нас же демократическая страна, чтобы инсталлировать кому-то подслушивающие устройства, необходимо постановление суда.

Браниполк Иннокентьевич горько рассмеялся:

– Серафима Ильинична, мне даже неловко от вас такое слышать! Скажите, в вашей разлюбезной Америке, где вы преподаете, такое возможно? Молчите? А если у них такое возможно, то у нас позволительно и не такое. Страна мы, конечно, демократическая, но со своими, так сказать, климатическими особенностями.

Теперь я сама вцепилась в руку дяди Брани и прошептала:

– Что мне делать? Помогите мне, Браниполк Иннокентьевич! Пусть ваш Огнедарик…

– Мой Огнедарик – давно взрослый, имеет генеральское звание и является директором КГБ, – прервал меня дядя Браня. – Он не слушает моих советов. Хотя мне иногда кажется, что зря. Мне тоже непонятно, почему его ребятки нашпиговывают ваш дом «подслушками».

Тут я увидела командира бригады разведчиков, которого приняла за главного электрика. Он с улыбкой шествовал к нам.

– Держитесь естественно, – просвистел Браниполк Иннокентьевич и громко добавил: – А на засолку хорошо идут грузди. У меня своя рецептура, особая. Могу вам принести и этих грибочков попробовать…

Губы у меня слиплись, едва ли не первый раз в жизни я растерялась.

– Серафима Ильинична, мы вам очень благодарны, – сказал электрик из КГБ. – Можете не беспокоиться, с электричеством в вашем доме теперь все в порядке. Мы вас больше не побеспокоим.

Я выдавила из себя улыбку и что-то сказала. Браниполк Иннокентьевич продолжал бубнить про грибки. Молодые люди исчезли, фургон неспешно уехал прочь.

– Помогите мне! – простонала я, повисая на дяде Бране. – Вы не имеете права бросить в беде несчастную одинокую женщину с котом! Я не сбывала китайцам секретов космического бластера, не поставляла в Иран обогащенный плутоний и не корреспондировала с Ким Чен Иром, а Джорджа Гуша вообще на дух не перевариваю! Уверяю вас, я не торговала Родиной!

– Верю, – с отеческими нотками в голосе пресек мою истерику дядя Браня. – Ее продали до вас, и по дешевке. Вы – моя любимая писательница и телеведущая. И чтобы вами заинтересовалось ведомство, возглавляемое моим Огнедариком, нужны весомые обстоятельства.

– Но их нет! – закричала я. – О Зевс-громовержец, за что посылаешь на головы наши ты кару такую! Чем прогневили тебя, всемогущего бога, мы, недостойные и грешные черви?

От чувства абсолютной беспомощности я заговорила гомеровским речитативом.

Старик-генерал обнял меня (надо сказать, мне было приятно ощущать на плече его теплую руку) и сказал:

– Думаю, все это имеет непосредственное отношение к останкам Татианы Шепель, которые вы нашли в колодце. Не забывайте, она – родная сестра супруги нашего президента. В последнее время у вас сплошные неприятности – сначала страшная находка в колодце…

Я обреченно кивнула.

– Затем визит к вам ночного воришки, который позаимствовал набор ножей и вилок и напугал вас до полусмерти.

Я снова качнула головой

– Наконец, труп Драги Ковтун, который вы нашли в картинной галерее. Если бы вы были интересны спецслужбам из-за чемоданного трупа, то почему соколики приехали только сейчас? Вероятнее всего, вы попали в прицел КГБ после того, как наткнулись на тело Драги. Не забывайте, на данный момент убиты три человека – и во всех трех случаях, как мне известно из конфиденциальных источников, использовались ваши ножи, Серафима Ильинична!

Я дрожала. Дядя Браня проводил меня в дом, запретив говорить на важные темы. Беседуя о грибах, мы подошли к электрическому щиту. Генерал указал мне на крошечное подобие булавки, которое затерялось в переплетении проводов.

Вот он, «жучок». Дядя Браня сумел обнаружить еще двух – одного в телефонном аппарате, другого – в настольной лампе, украшавшей мой кабинет.

Дядя Браня пригласил меня к себе в дом. Мы прошли в его кабинет на втором этаже: чистота, красота и лепота! На стене – портрет гарного кавалериста, комбрига Иннокентия Сувора, отца дяди Брани. Впечатляющий мужчина, нечего сказать, как, впрочем, и его сынок! У Сувора была отличная библиотека, а на столе, увенчанном бронзовым чернильным набором и тяжелым малахитовым пресс-папье, покоились листы, испещренные бисерным почерком. Не удивлюсь, если дядя Браня втайне кропает лирические стишочки и романтические балладки!

– У вас есть возможность временно покинуть Перелыгино? – спросил Сувор.

Я выпалила:

– Моя старшая сестра Вероника… У меня есть ключи от ее экарестской квартиры, она сейчас за границей, просвещает иностранцев в вопросах научного секса.

– Вот и хорошо, – сказал дядя Браня. – Уезжайте к ней, но не сегодня, а завтра с утра. Я организую вам небольшой потоп, это и будет официальной причиной того, почему вы перебрались в столицу. Я же приглашу одного своего старого знакомого, он проведет в вашем доме «чистку». Но с этим надо повременить – иначе те, кто желает быть в курсе ваших разговоров, забеспокоятся. Мой знакомый выявит все «жучки», и, когда настанет момент, мы их ликвидируем.

– А когда он настанет? – У меня отлегло от сердца. Все же как хорошо иметь в друзьях такого мужчину, как дядя Браня!

– Не знаю, – ответил генерал. – Мы должны узнать, в какую именно историю вы ввязались, уважаемая Серафима Ильинична…

– Предлагаю перейти на «ты», – предложила я. – На брудершафт выпьем позднее.

Экс-заместитель Алдропа крякнул:

– Ух, Фима, я это дело так не оставлю. Чует мое сердце, что Огнедарик всем этим руководит, но я его нечасто вижу, и он никогда не посвящает меня в свои дела. Приходится узнавать новости на стороне. В данном случае задета моя профессиональная гордость – посмотрим, кто кого победит: сын отца или отец сына!

– Браня, – сказала я, и у меня защемило сердце. – Но это опасно.

– Еще как, – сказал Сувор на полном серьезе. – Поэтому я и хочу, Фима, чтобы ты уехала в Экарест. В столице, конечно, безопасней не будет, но в Перелыгине тебе оставаться нельзя. Бери кота и уезжай!

Я, как на духу, рассказала дяде Бране о клеенке, которую обнаружила в мансарде в доме Подтягича.

– Это очень интересно, – в задумчивости проговорил Сувор. – Скажу честно, я никогда не испытывал особой симпатии к Гамаюну. Раскрою тебе, Фима, должностной секрет – именно его настойчивые кляузы и жалобы министру культуры, моему тогдашнему шефу и председателю Верховного Совета, с которым Подтягич был в приятельских отношениях, привели к тому, что мне поручили оснастить квартиру Сологуба «жучками».

– Гамаюн и тут отметился! – проскрипела я зубами. – А сейчас, когда времена изменились и Лександр Сологуб стал всемирно известным писателем, Подтягич на каждом углу говорит, что всегда верил в его талант, и рассказывает, как вступался за него перед сильными мира сего и двадцать пять форинтов в 1969 году ему одолжил! А на самом деле он интриговал, устраняя талантливого человека со своего пути! Вот ведь гаденыш!

По просьбе дяди Брани мы отправились на дачу к Подтягичу. Я провела его в мансарду.

– Здесь клеенка, я положила ее за сервант, – сказала я и пошарила рукой. Клеенки не было!

Мы с дядей Браней внимательно осмотрели помещение, но клеенка бесследно исчезла.

– Чудеса в решете! – произнесла я. – Подтягич при всем желании не мог причапать из Экареста в Перелыгино.

– Ты уверена? – спросил Браниполк Иннокентьевич. – Я не был бы столь категоричен. Он старый и немощный, да и инфаркт у него настоящий, но кто знает… Нужно узнать, была ли у него возможность выбраться из больницы. Хотя, как и ты, я не особенно в это верю.

– Он мог попросить кого-то, – протянула я. Дети, внуки, племянницы и племянники не поддерживали с Гамаюном тесных отношений. Когда он был всемогущим функционером Союза писателей, родственники так и вились вокруг него. Стоило ему сдать позиции и превратиться в вечно брюзжащего старика, как все Подтягича бросили. Сик транзит глориа мунди[7].

– Мог, – согласился дядя Браня. – Или имеется еще одно вполне логическое объяснение – некто был не в восторге от того, что ты, Фима, произвела обыск в доме Гамаюна. И этот некто и взял клеенку. Как он это сделал? Очень просто – ты ведь не забыла, что он ходил по твоему особняку как по своему собственному. Этот некто может иметь ключи не только от твоего дома, но и от дома Подтягича. Не удивлюсь, если и от моего – прошлым летом у меня исчезла связка ключей, я все думал, что потерял ее где-то на грядках, но так и не нашел. А Раиса Блаватская? Она как-то говорила, что ночью кто-то шастает по ее участку.

Дядя Браня был прав. Нам противостоял хитрый и изворотливый противник. Противник, который хорошо осведомлен о перелыгинской жизни и тутошних привычках. Противник, который совершил убийство и, по всей видимости, был готов пойти и на другие.

– Значит, так, – увидев, что я мелко дрожу, распорядился дядя Браня. – Сейчас мы идем к тебе домой, я готовлю чай с малиновым вареньем. Не беда, что у тебя нет его, свое принесу! Я не оставлю тебя сегодня ночью одну! Буду дежурить в доме, чтобы никто – ни наш незваный гость, ни ребята из спецслужб – не нарушил твой покой.

Страх исчез. Я знала, что нахожусь в надежных руках. Дядя Браня будет меня охранять. И останется на ночь в моем доме! А он для своих семидесяти очень даже крепкий и ладный.

Мы напились чаю с малиновым вареньем, поговорили о старых временах (пусть те, кто нас слушают, немного расслабятся), дядя Браня проводил меня до спальни и, как истинный джентльмен, остановился на пороге.

– Я прикорну на софе в гостиной, – сказал он. – Спокойной ночи, Фима!

– Спокойной ночи, Браня, – с непонятной тоской произнесла я, закрывая дверь. Я осталась в одиночестве, зная, что меня охраняют двое самых смелых мужчин на свете – Василиск и дядя Браня.

Залезая на пуховую перину, я невольно подумала, что не стала бы рьяно сопротивляться, если бы Сувор проявил немного больше настойчивости. Краска девичьего стыда залила мои ланиты.

Я не сомневалась, что рано или поздно королева Гинерва примет в своей опочивальне рыцаря Ланцелота!

На следующее утро дядя Браня, как и обещал, организовал «небольшой потоп» в ванной. Притворно охая и громогласно возмущаясь, я жаловалась «дорогому соседушке» на постигшее меня несчастье.

– Придется временно сменить место обитания, – заявила я. – Как же мне не хочется покидать Перелыгино!

Больше всего проблем доставил Васисуалий Лоханкин – котяра ни за что не желал грузиться в автомобиль. Он провел все свое бурное отрочество и еще более бурную молодость в деревенском Перелыгине, ловил мышей, гулял по соседским участкам и наслаждался полнейшей свободой.

– Василисочек, – уговаривала я кота, воющего дурным голосом. – На столицу посмотришь, с городскими кошечками познакомишься…

Но Василиск упорно не хотел понимать меня. Поэтому пришлось применить грубую силу. Дядя Браня настоял на том, чтобы проводить меня в город. Еще до того, как мы выехали на ЭКАД (Экарестскую кольцевую автодорогу – гордость столичного мэра и бездонную пропасть для бюджета столицы), Сувор сказал:

– А мы-то не одни!

Он имел в виду старый «Фиат», который следовал за нами от самого Перелыгина. Я почувствовала себя девушкой Джеймса Бонда. Нас преследуют! Как захватывающе!

Дядя Браня проявил недюжинное мастерство автомобилиста и оторвался от шпиков.

Вероника обитала в суперэлитном комплексе с поэтическим названием то ли «Авалон», то ли «Вавилон»: три золотистые башни у самой Экарест-реки, мрамор, гранит и тонированное стекло, охранники, шлагбаумы и скоростные лифты, квадратный метр от скольких-то там тысяч у.е. – сестричкиных зарубежных гонораров хватало на безбедную столичную жизнь. Василиск первым делом забился под софу, я не могла выманить кота даже куском жареной телятины.

Мы с дядей Браней выпили по чашечке кенийского кофе (благо у Вероники большие запасы), и он засобирался домой.

– Посмотрю, как поведут себя наши общие друзья, – многозначительно сказал он. Мне стало страшно. Мы по-товарищески обнялись, я едва не расплакалась.

– Браня, прошу, береги себя, – сказала я и нежно поцеловала старого вояку в морщинистую щечку.

– За меня не беспокойся, – бодро ответил генерал. – Не хочется мне тебя одну оставлять, Фима, но другого выхода нет. Я завтра тебя навещу. И не пускай никаких электриков и водопроводчиков.

Меня охватила грусть. Внезапно я поняла, что дядя Браня – именно тот мужчина, которого я ждала всю свою писательскую жизнь. Мои четыре с половиной супруга не в счет – двух первых я в самом деле любила, два вторых любили меня, с последним (тот, который идет у меня за одну вторую) мы тихо ненавидели друг друга. И почему дядя Браня попался мне сейчас, а не двадцать лет назад?

Надо же, я живу с Сувором бок о бок уже много лет и никогда не ощущала к нему ничего подобного. Воистину, любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь. Захлопнув за дядей Браней дверь, я осталась в компании Василиска.

С творчеством у меня опять не заладилось, я никак не могла закончить злосчастный рассказ. Зато у меня появилась идея романа о Ромео и Джульетте – только ему уже семьдесят, а ей за пятьдесят. Когда-нибудь, дала я себе слово, я возьмусь за это произведение и у меня получится шедевр! Так и до второго Тукера недалеко!

Перекусив, я села на телефон. Вероника прохлаждалась на Средиземноморье, зато мой младший братец Илюшенька был в Экаресте. Вот кто мне нужен! Меня занимал Стефан д’Орнэ – как старший, так и младший. Илья знает всех и вся, поэтому я набрала его номер.

– Да! – грохотнул сочный бас моего братика.

Я нежно люблю Веронику, она старше меня на три с половиной года, в детстве это было непреодолимой преградой. Вероника всегда навевает на меня ужас – как можно быть такой умной? Она защитила три кандидатские диссертации, две докторские, причем одну – во Франции, ее монография о подростковой сексуальности в течение десяти недель возглавляла список бестселлеров по обе стороны океана – и это с учетом того, что книжка была написана сухим научным языком и содержала три сотни таблиц и схем.

Вероника – желанный гость в любом заграничном университете, причем, в отличие от меня, она с легкостью вписалась в иноземную жизнь. Америка меня угнетает, мой герцословацкий мозг не понимает оголтелого американского патриотизма и любви к ушастому грызуну Микки-Маусу, мой герцословацкий желудок не приемлет пепси-колы, хот-догов и подобных им биг-футов. Полгода в американской провинции подобны для меня длительному тюремному заключению без права на помилование или досрочное освобождение. Я горжусь тем, что не встаю, когда играет американский гимн: так им, супостатам, и надо!

Вероника же вращается в нью-йоркском, парижском, бертранском и лондонском высшем свете, знает шесть языков, сетует на хронически не излечимую герцословацкую расхлябанность и необустроенность. Мне же раскисшие перелыгинские грязевые потоки, профилактические работы на водоканале и управляемая демократия а-ля Гремислав Бунич милей целлулоидного зарубежного парадиза. С сестрой я никогда не могла найти общий язык. Если для всех остальных я – «великая и ужасная» Серафима Гиппиус, комета Галлея и гора Джомолунгма современной герцословацкой литературы, реинкарнация Сапфо, мадам де Сталь и Жорж Санд в одном лице, Гера и Юнона литературного Олимпа и Парнаса, то для Ники – я «зараза Фимка», «младшая сеструшка» и «наивная глупышка».

Зато с Илюшенькой мы понимаем друг друга с полуслова. Несмотря на то что мой братец прожил за границей тоже немало лет, его все время влечет на родину.

– Илюша, это я. Ты сейчас свободен?

– О, Фима! Я всегда свободен, дорогая моя! Свобода и борода – это единственное, что у меня осталось своего! Ты где, все у себя в «поселке упырей»?

– Временно нет, у меня прорвало трубу, – сказала я. – Мне нужна твоя помощь, Илюшечка…

– Трубы чинить я не умею, – со вздохом отчаяния заметил мой братец.

Что правда, то правда. К обыкновенной жизни он не приспособлен. Технический идиотизм сидит у него в генах столь же прочно, как и у меня. Три супруги Ильи покинули его именно по этой причине – ни гвоздя забить, ни лампочку прикрутить, ни приготовить что-то изысканнее подгоревшей яичницы-глазуньи он не в состоянии.

– Мне надо с тобой поговорить, – заметила я. – Что тебе известно о Стефане д’Орнэ?

– С каких это пор ты заинтересовалась герцословацким модернизмом? – осведомился Илья. – Приезжай, Фимка, я всегда рад тебя видеть!

Илья обитал в старой трехкомнатной квартирке. Визитов к нему я всегда опасалась – такого захламленного жилища я ни у кого еще не видела. С самого детства мой братец постоянно что-то собирал: приносил с улиц сначала деревяшки и железяки, потом старые телевизоры, лысые покрышки и пожелтевшие газеты. Илюшенька никогда ничего не выбрасывал, окна мыл только на Пасху, а сантехнику не чистил, считая это извращенным излишеством. Мы с Вероникой нежно зовем его «наш Плюшкин».

Илюшенька встретил меня на пороге и проводил по лабиринту из книг, коробок и непонятных ржавых конструкций в гостиную. Он отыскал колченогую табуретку, отодрал от нее присохший яблочный огрызок и галантно сказал:

– Присаживайся, сестренка!

Я с опаской опустилась на табурет. Он предательски подо мной скрипнул. Илья устроился в кресле напротив – это кресло, якобы когда-то принадлежавшее философу и энциклопедисту Дени Дидро, братец приобрел в Нью-Йорке, где работал несколько лет переводчиком при ООН. Конец его карьере положил невероятный казус.

Илюшеньке довелось как-то хорошенько «заложить за воротник» (этому греху он предается часто!) и отправиться на работу с гудящей и мало что соображающей головой. Он толмачил речь тогдашнего представителя Герцословакии при ООН на заседании Совета безопасности. А ведь в те годы стояла «холодная война»! Американский представитель с пафосом отчитывал «твердолобых коммунистов» и заявил в том числе: «Мы не хотим атомной войны, но мы к ней готовы!» На свою беду, Илюшечка, который вообще-то без всяких проблем синхронит чушь любой степени тяжести, боролся с небывалым похмельем и уловил только вторую часть фразы. Представитель Герцословакии, услышав в наушники, что США «готовы к атомной войне», побелел и заявил в ответ:

– Стоит ли это расценивать как casus belli?[8]

Все вполне могло закончиться разрывом дипломатических отношений и обменом парой сотен ракет с атомными боеголовками (ведь за Герцословакией стоял Советский Союз!)… Илюшенька, сообразив, что ляпнул какую-то глупость, от страха осип и не мог исправить ситуацию.

А страсти накалялись, американец рвался в бой, его герцословацкий коллега бросал кровожадные взоры, прочие участники заседания онемели. Мир оказался на пороге третьей мировой, и все из-за того, что накануне Илья принял лишнего на грудь!

Илюшеньку моментально выпихнули из будки переводчиков, а десять минут спустя, когда недоразумение разъяснилось и американец и герцословак улыбались, пожимая друг другу руки, его выперли и с работы. Только заступничество мамочки и папочки спасло братца от больших неприятностей – а его «вредительскими происками» уже заинтересовались в Комитете.

Кубинский кризис не повторился, но Илью первым же рейсом спровадили в Экарест и до конца перестройки не выпускали за границу. Переводчиком он устроиться не смог, пришлось идти в преподаватели вуза. А последние пять лет он наряду с профессорской ставкой является вольным поэтом и философом-экзистенциалистом.

– Ты голодна? – спросил меня заботливый братец. Я предпочитаю ничего у Илюшеньки не вкушать – здоровье мне все еще дорого!

– Нет, спасибо, – вежливо отказалась я. Илья почесал бороду и заметил:

– А то у меня остались макароны по-флотски. Они совсем свежие, я их в прошлый четверг варил…

Но когда речь заходит об искусстве и его представителях, в этом Илье нет равных. Он знает то, что нельзя найти ни в одной книге, мой братец жонглирует известными именами и поражает малоизвестными фактами из личной жизни Винсента Ван Гога, Герберта фон Караяна или Айрис Мердок.

– Илюша, что ты знаешь о Стефане д’Орнэ? – спросила я.

– Много, – без ложной скромности ответил мой братец. – Фима, ты точно не хочешь макарон по-флотски?

Я вторично отказалась, Илья начал свой рассказ:

– Тебя ведь интересует в первую очередь Стефан-старший? Это на открытии его галереи ты нашла чей-то труп?

– Вот именно, – поддакнула я. – Драгостеи Ковтун…

– Драгостея Ковтун, – Илья почесал лысую голову. – Да, все сходится… Но об этом чуть позже. Начнем с того, что Стефан д’Орнэ никакой на самом деле не Стефан д’Орнэ. Он родился 19 сентября 1878 года в Варжовцах, его настоящие имя и фамилия не столь благозвучны, родители нарекли его Пузаном Палочкой. Претенциозный псевдоним он взял позднее, когда начал заниматься живописью. Его отцом был дьячок, который не поощрял увлечение сына богопротивной мазней. Нет бы расписывать храм или иконы рисовать, Пузана тянуло ко всему утонченному и экзальтированному. Он бежал из отчего дома и попал в светский Иоаннбург, тогдашнюю столицу королевства. Вел чрезвычайно разнузданную жизнь – еще бы, богема, конец века, закат Европы, Оскар Уайльд, абсент, опиум, падшие женщины и эстетствующие денди. Пузану, который к тому времени стал уже Стефаном, дали от ворот поворот – ни одно из художественных училищ не пожелало принять его в свои ряды. Поэтому он решил добиться известности самостоятельно.

Илья вытащил огромный альбом и показал мне несколько репродукций первых творений Стефана.

– Чувствуется сильное влияние Эдварда Берна-Джонса, Густава Климта и Одри Бердслея. Его имя регулярно упоминалось в газетах в связи с очередным скандалом – то Стефана арестовали за то, что он явился на званый ужин к княгине Эльтбар де Труйе в полном соответствии с требованиями, указанными в приглашении – «мужчины только в манишках и перчатках». Но вся беда в том, что на Стефане из одежды были всего лишь одна манишка и белые перчатки. Или он забрался на крышу королевского дворца и стал декламировать оттуда стихи собственного сочинения, перемежая это завываниями на луну. А как-то, обмакнувшись с ног до головы в побелку, в абсолютно нагом виде, даже без фигового листочка, залез на постамент в Изумрудном саду, притворившись статуей, чем вызвал повышенный интерес к своей персоне прогуливавшихся там гувернанток, нянек с детьми и пожилых чиновниц.

Ну да, подобные личности, которые все готовы поставить на карту, лишь бы добиться известности, есть и сейчас.

– Постепенно его картины привлекли внимание, Стефан полностью изменил манеру письма и издал манифест об основании нового направления в живописи – стефанизма. Так бы он и остался чудаковатой личностью, каковых много было в мире искусств перед Первой мировой войной, если бы не особый заказ…

Илья продемонстрировал мне еще один альбом. На первой же черно-белой репродукции я узрела обнаженную Мессалину.

– Перед этой картиной я и нашла Драгушеньку!

– В 1911 году Стефана пригласил к себе Савва Ерохович Карпушинский. Тебе ведь знакомо это имя?

– Еще бы, – хмыкнула я. – Савва Карпушинский был одним из самых богатых людей в дореволюционной Герцословакии. Владелец ткацких мануфактур, медеплавильных заводов, дунайской пароходной флотилии. Ему принадлежал первый частный самолет в нашем королевстве.

– Верно, – заметил Илья. – Помимо этого, Савва Ерохович был щедрым меценатом, спонсором, как сказали бы сейчас, покровительствовал молодым художникам, коллекционировал творения герцословацких художников.

– Он ведь застрелился? – спросила я.

Илья ответил:

– По официальной версии – Савва Ерохович покончил жизнь самоубийством в припадке черной меланхолии и находясь под воздействием алкоголя. Я же склоняюсь к мысли, что уйти из жизни ему помог родной сын и единственный наследник всего его миллионного состояния Бобби Карпушинский. Молодой человек был ужасный мот, транжира и бессовестный ловелас. Отец хотел изменить завещание, и вдруг неожиданно застрелился. Впрочем, Бобби не удалось воспользоваться плодами своего преступления – Савва был найден мертвым в кабинете своего иоаннградского особняка в апреле 1917-го, спустя всего год к власти на несколько месяцев в результате революции пришли последователи Маркса, частная собственность была упразднена, Бобби стал жертвой повального террора.

Илья постучал грязноватым пальцем по изображению нагой Мессалины.

– Эта фотография – единственное сохранившееся изображение из так называемого цикла «Человеческие добродетели». Творения д’Орнэ долгие годы считались утерянными, в социалистические времена его имя не упоминалось, он был одним из сотен никчемных и буржуазных художников. Коллекция Карпушинского, который скупил практически все полотна Стефана, сгорела вместе с особняком. По крайней мере, так считалось на протяжении многих десятилетий. И вот не так давно Стефан-младший, внук д’Орнэ, заявляет, что ему удалось найти в Париже творения деда, чудом уцелевшие и оказавшиеся за границей.

– Илюша, а что это за цикл «Человеческие добродетели»? – спросила я.

– Это самое интересное, – сказал мой младший братец. – Бобби Карпушинский был собутыльником и хорошим приятелем Стефана. Когда стало известно, что матушка Бобби, супруга Саввы Ероховича, Мария Станиславовна, урожденная баронесса Фальц-Фейн, умирает от туберкулеза, миллионер, выполняя ее последнюю просьбу, нанял д’Орнэ и поручил ему небывалый проект. Стефан навестил умирающую Марию Станиславовну – она была женщиной с утонченным вкусом и болезненными фантазиями. Ее увлечениями были спиритизм, месмеризм и теософские диспуты. Узнав, что болезнь не оставляет ей шансов, Мария Станиславовна открыто заявила, что греха как такового не существует. Не знаю, придерживалась ли она в самом деле такой точки зрения или у нее помутился рассудок, но, по ее мнению, мы должны потворствовать своим грехам, ибо это единственная возможность познать тайну жизни, созданной по божественному повелению. Грех был для нее нормальным и, более того, единственно возможным состоянием тела и души. Эти мысли она привила и своему сыночку Бобби, который напропалую воплощал их в действительность.

Илюша поведал мне о психопатической Марии Фальц-Фейн. Говорили, что подростком она отравила тетушку – причем без всякой причины, из любопытства и желания продемонстрировать свою власть над жизнями других. Она была странной особой, бодрствовала в темное время суток и уверила себя в том, что именно солнечные лучи вызвали ее болезнь. Слуг тиранила беспощадно за любую провинность и вроде бы – опять сплетни! – плеснула в лицо горничной, которая посмела ей перечить, уксусной кислотой, и девушка окривела на один глаз.

– Но Савва Карпушинский был пленен ее неземной красотой – еще бы, светловолосая, грациозная, воплощение невинности, он наплевал на все слухи и женился на ней. Он отчаянно любил Марию Станиславовну, и весть о том, что в возрасте сорока трех лет она обречена на смерть, потрясла его до глубины души.

Илья умел так подать события давно минувших дней, что аж дух захватывало.

– Карпушинский заплатил Стефану двести тысяч форинтов золотом – колоссальную сумму! Художнику было поручено создать семь картин, которые бы изображали «Человеческие добродетели». Причем в роли добродетелей выступали грехи! В шестом или седьмом веке, точно не помню, папа Григорий Великий определил семь смертных грехов, насылаемых на нас дьяволом-искусителем, и этим грехам добрые христиане должны противостоять со всей твердостью и верой! Семь смертных грехов в воспаленном воображении умирающей Марии Станиславовны превратились в добродетели. Она возжелала создать «Палаццо Великих Грехов» – мраморный дворец, в котором для публики выставлялись бы изображения человеческих пороков, причем эти семь картин должны были стать центром экспозиции. Ее желание так и не было осуществлено, но какова идея! Первое полотно она смогла увидеть и оценить – лик Мессалины Стефан писал с жены Карпушинского. Только цвет волос он по настоянию Бобби изменил.

Я содрогнулась. Какая извращенная чувственность!

– Мария Станиславовна скончалась в сентябре 1912 года. К лету 1913-го были готовы еще пять картин. Стефан готовился приступить к последней, седьмой, изображавшей «Великую добродетель отчаяния», но так и не успел – он попал в заведение для буйнопомешанных. Работа над этим циклом так истощила его, что ему стал мерещиться Мефистофель, который предлагал ему продать душу, а призрак покойной Марии Станиславовны, по его заверениям, еженощно посещал его и давал советы, как именно работать над картинами.

Да, творчество может привести тебя прямиком в сумасшедший дом!

– В лечебнице Стефан пробыл до начала 1918 года, когда врачи разбежались и пациенты остались без присмотра. Душевное состояние д’Орнэ стабилизировалось, он уехал за границу, сначала в Берлин, потом в Париж – в Герцословакии было неспокойно, Стефан подозревался в симпатиях к коммунистам, а после кровавого низвержения «Экарестской Коммуны» и установления профашистского режима это могло повлечь за собой непредвиденные последствия. В Париже в декабре 1921 года на свет появилась его единственная дочка Весняна. Там он на несколько месяцев снова оказался заключенным в психиатрическую клинику – тревожащие видения возобновились. Подозрения не подтвердились, но сомнения остались. Стефан много работал, но его картины тех лет похожи на изображения видений больного и несчастного человека.

Илья показал мне новый альбом: по красному фону метались синие тени, преследуемые ангелами и бесами.

– Стефан, всю жизнь мечтавший о том, чтобы оказаться в Париже и покорить его, потерпел фиаско. Его картины не привлекали внимания, никто не стремился их купить. Он с дочерью и женой существовал в жуткой бедности.

И когда после войны один из представителей «пролетарского» искусства пригласил Стефана в кафе и, милостиво оплатив заказ (у нищего художника денег не было, а вот его коллега из Герцословакии, не стесняясь, демонстрировал туго набитый кошелек), предложил ему вернуться на родину, д’Орнэ моментально согласился.

В те времена некоторые из эмигрантов возвращались в Герцословакию: кто-то тосковал по родине, почти все нуждались, многие поверили сладким речам агентов КГБ, зачастую своих сытых коллег, выступавших в роли агитаторов, которые призывали к «сменовеховству» и «принятию идеалов социализма».

В новой Герцословакии его не ждало ничего хорошего, творчество Стефана не было востребовано, он с большим трудом устроился помощником декоратора в Экарестский театр пропаганды. Последние годы своей жизни Стефан оформлял сцены для пошлых коммунистических водевилей и писал аляповатые портреты вождей. Он умер от инсульта летом 1949 года…

– Трагическая жизнь непризнанного гения, – сказала я.

Илья подтвердил:

– Да, у Стефана жизнь не сложилась, зато его дочка Весняна и ее сынок Стефан-младший сейчас вовсю зарабатывают деньги на своем гениальном предке. Его картины пользуются небывалым спросом…

– Знаю, – заметила я. – Видела: старушка вся в желтых бриллиантах и шелках, у них старинный особняк в центре столицы.

– Я побывал у него в галерее, – продолжал братец. – Но, Фима, скажи мне, почему тебя так заинтересовало творчество д’Орнэ?

Я рассказала Илюшеньке о трех загадочных убийствах.

– Жертвы находились перед полотнами Стефана-старшего, – произнес в задумчивости Илья. – В случае с Драгой сходство мне сразу бросилось в глаза. Смотри, Фима!

Он достал журнал, на обложке которого сияла «наша Пэрис Хилтон», распахнул альбом с черно-белой фотографией картины Мессалины.

– Одно и то же лицо, я знаю, Илюша. А Лев Симонян был очень похож на портрет Талейрана, перед которым его нашли, как и Леопольд Шарко, обнаруженный в кресле перед изображением Луи Четырнадцатого…

В страшном волнении Илья вскочил с кресла, оглянулся по сторонам, что-то бормоча. Нагнувшись, он вытащил толстенную книгу, которая являлась подножием колонны из двух десятков ей подобных. Колонна рухнула, Илюша не обратил на этого ни малейшего внимания. Распахнув книгу, он провозгласил:

– Так и есть, Фима! Все сходится! Конечно, как же я сам до этого не дошел!

– В чем дело? – спросила я с опаской.

Мой братец ответил:

– Стефан-младший со своей мамашей продают картины тем, кто за них больше заплатит. Они сбыли с рук в том числе и полотна из цикла «Человеческие добродетели», созданные по заказу Саввы Карпушинского, точнее, его умирающей жены. Картин всего шесть, последнюю, седьмую, как я уже сказал, д’Орнэ не успел завершить, так как попал в дурдом. Полотна изображают такие «добродетели», как сладострастие, гнев, зависть, чревоугодие, гордыню и алчность. За исключением Мессалины, все они находятся в частном владении. Мессалина символизирует «добродетель» сладострастия…

– И Драгушенька Ковтун, знавшая толк в хорошем сексе, была найдена именно перед этой картиной, – произнесла я с замиранием сердца.

– Вторая жертва – твой адвокат Лев Симонян, насколько я знаю, он был гением юриспруденции, но не гнушался преступить закон, если это приносило ему выгоду…

– Его зарезали перед изображением Талейрана, на которого он до ужаса походил…

– А Талейран в цикле изображал «добродетель» алчности, – Илюшина борода победоносно топорщилась, делая его похожим на плотно отобедавшего хоббита.

Я нервно потерла руки:

– Третьим был убит Леопольд Шарко, гастрономический бог, владелец ресторана «Луи Четырнадцатый». Король-солнце в течение семидесяти пяти лет своего правления только и делал, что устраивал пиршества, затмевающие по своей изысканности и великолепию обеды у Гелиоглабала и Лукулла. Когда король умер, дотошные врачи установили, что от постоянного обжорства его, пардон, кишечник был чуть ли не в два с половиной раза длиннее, чем у простого смертного!

– А твой Леопольд, опять же, копия легендарного французского монарха, только ростом ниже, – заявил Илья. – И обнаружили его тело перед портретом Луи…

– Так что же это получается? – пробормотала я. – Илюша, объясни мне, пожалуйста!

Илья почесал лысину и ответил:

– Могу только просветить тебя, сестренка, за что Стефана д’Орнэ заперли в парижский сумасшедший дом. Полиция подозревала его в причастности к нескольким чрезвычайно жестоким и кровавым убийствам девиц легкого поведения. Стефана обнаружили на месте одного из убийств – он рисовал мертвую девушку, которая лежала перед ним на полу. И знаешь, как он это делал? Он окунал в кровь кисточку и пытался изобразить на стене сцену убийства!

Я вздрогнула, но еще больший ужас охватил меня, когда Илюшечка добавил:

– Проституткам перерезали горло остро заточенным столовым ножом. Именно такой обнаружили около тела последней жертвы. Стефан не мог дать внятного объяснения тому, как он оказался в каморке убитой. Его бы так и признали убийцей, если бы не установили, что отпечатки пальцев д’Орнэ не совпадают с теми, что обнаружены на месте убийств. Так и осталось невыясненным, имел ли Стефан отношение к этим преступлениям или нет – убивал ли он, стал ли случайным свидетелем или был идейным вдохновителем. В газетах писали, что он нанял сумасшедшего бездомного, чтобы тот убивал девушек, а сам Стефан присутствовал при этом, наполняясь энергией…

– Вот это да! – выпалила я. – И теперь кто-то убивает людей, до крайности похожих на олицетворение грехов, используя, как и некий убийца в Париже, остро заточенные столовые ножи.

Ножи, добавила я про себя, которые похитили из моего дома в Перелыгине.

– Илюша, а кому принадлежат картины из этого самого цикла «Человеческие добродетели»? Сладострастие, алчность и чревоугодие уже не в счет, остались гнев, зависть и гордыня…

Братец присвистнул:

– Вот чего не знаю, того не знаю, Фима! Картины д’Орнэ, которые он раньше безуспешно пытался всучить зеленщику или булочнику в обмен на пучок редиски или пару багетов, стоят сейчас от ста тысяч долларов и выше. Их владельцы не всегда склонны афишировать приобретение этих полотен. А вот тот, кто приобрел «добродетель» гордыни, на которой изображен римский папа Александр Шестой из рода Борджиа, свое имя не скрывает – это Аристарх Аристархович Богданович.

– Угу, самый именитый из опальных олигархов, заклятый друг Гремислава Гремиславовича Бунича, – ввернула я. – Наш новый Герцен, который не справился с ролью Распутина.

Аристарх Аристархович, плотный, холеричный, неуемный миллиардер, уже несколько лет проживал в Лондоне, заявляя, что он – «жертва диктаторского режима» и «узник совести». Судя по тому, что в окрестностях английской столицы ему принадлежало громадное поместье со старинным замком, быть «жертвой диктаторского режима» и «узником совести» не так уж и обременительно.

– Кому принадлежат две другие, я не в курсе. Но я узнаю, можешь не сомневаться! Фима, ты точно не хочешь макарон по-флотски?

Отказавшись от «лакомства», я покинула квартиру Илюшеньки. Вернувшись к Веронике, я обнаружила на автоответчике несколько сообщений от дяди Брани. Он просил перезвонить, причем велел мне это делать из телефона-автомата и по секретному, как он выразился, номеру. Полная дурных предчувствий, я поступила так, как мне велел старый разведчик. Отыскать телефон вблизи элитного небоскреба, в котором обитала моя старшая сестренка-сексопатолог, было делом сложным. Наконец, около пивного ларька, я обнаружила будку с необорванной телефонной трубкой. Я набрала незнакомый мне номер и сразу же услышала бодрый голос Брани Сувора.

– Фима, тут такое творится! – сказал он. – Возвращаюсь обратно, а фургон стоит уже не около твоего, а около моего дома. Только не с электриками на этот раз, а людьми из телефонной службы – якобы нам скоро сменят номера. Один копался у меня в аппарате, а его напарник зыркал по сторонам глазами. Они, они это, молодые коршунята, мне ли не знать! Я вроде как в погреб спустился, а сам притаился за дверью – молодчики прицепили мне пару «жучков».

– Браня, тебе надо уезжать из Перелыгина! – сказала я безапелляционным тоном. – Прошу тебя! У Вероники квартира на двух уровнях, семь комнат, места всем хватит!

– Не дождутся! – сказал, как отрезал, Браниполк Иннокентьевич. – Еще чего, чтобы зеленые юнцы меня, генерала, заместителя самого Алдропа, на «подслушку» ставили и из собственного дома выживали! Я говорю из магазина, мои с тобой разговоры для чужих ушей не предназначены. Уехать из Перелыгина – это признать свое поражение. А Сувор не сдается!

– Может, поговоришь со своим Огнедариком, – рискнула предложить я. – Он не может быть не в курсе, что тебя, его родного отца…

– Отставить! – скомандовал дядя Браня. – С Огнедаром я потом разберусь. Вот что, Фима, я навещу тебя завтра…

И в его голосе послышалась небывалая нежность. У меня и у самой участилось дыхание, когда я подумала о том, что скоро увижу Браню.

– Мне удалось многое узнать, – шепнула я.

– Вот все и расскажешь, – отозвался «мон женераль». – Фимушка, спи спокойно!

Заглянув в ближайший супермаркет, я закупила продукты для завтрашнего праздничного обеда. Кулинария никогда не доставляла мне удовольствия, варить борщ я так и не научилась, жарить котлеты тоже. Мамочка, побочная дочь грузинского князя, ругалась, заявляя, что я позорю их фамилию.

Нагруженная пакетами, я миновала шлагбаум, пост охраны и оказалась в беломраморном холле. Лифт доставил меня на предпоследний этаж. Я долго стояла у дверей, перерывая карманы в поисках ключей. Я кляла себя за рассеянность, а потом с ужасом подумала, что могла выйти из квартиры, оставив ключи на столике в прихожей. Вероника нежится под сентябрьским солнышком у Средиземного моря, в Экаресте появится только через месячишко. Бронированную двойную дверь и автогеном не вскроешь, так как же я попаду в квартиру?

И там, взаперти, остался несчастный Василиск! Один, холодный и голодный… Хлюпая носом, я высыпала на пол содержимое всех пакетов, не веря в то, что ключи где-то там. Что-то металлическое звякнуло по мраморному полу – ура, вот она, связка, затерялась между жестянками с консервированным лососем и баночками с испанскими оливками.

Радости моей не было предела. В этот момент мне почудилось, что сверху прозвучало что-то, очень похожее на выстрел. Последний этаж представлял собой шикарный пентхауз с бассейном и сногсшибательной панорамой на Экарест-реку. Или мне показалось?

Васисуалий Лоханкин с голодным мяуканьем встретил меня у порога и сразу же впился в хвост копченой треске. Пытаясь левой рукой отобрать у наглого котины рыбину, я правой рукой забрасывала рассыпанные по полу покупки в прихожую. Дверь в квартиру была распахнута.

Еще один выстрел? Да что тут такое происходит! Громко хлопнула наверху дверь, и по лестнице, ведущей к пентхаузу, задыхаясь и оглядываясь, слетел темноволосый молодой человек. Пикантность всему этому придавало то, что он был в очаровательном нижнем белье, выгодно подчеркивавшем его атлетическую фигуру.

Да в чем дело? Экарест, конечно, превратился за последние годы в Чикаго конца двадцатых, но не до такой же степени! Молодой человек бросился к лифту, кабина распахнулась. Он, беспомощно посмотрев на меня, нажал кнопку, и кабина отправилась вниз. Юный Адонис подбежал ко мне, проскользнул в квартиру и закрыл дверь.

– Что вы себе позволяете! – закричала я. – Я девушка честная и не потерплю…

Молодой человек жалостливо посмотрел на меня и скороговоркой произнес:

– Помогите мне, пожалуйста! Он хочет убить меня!

Я умолкла. Пришелец прильнул к дверному «глазку» – до моих ушей донесся слоновий топот. Видимо, кто-то еще спускался с верхнего этажа. Я оглядела юношу. Великолепный экземпляр! Минуту спустя молодой человек повернулся ко мне и со вздохом облегчения сказал:

– Он побежал вниз – думает, что я направился на улицу. А вы ведь та самая Серафима Ильинична Гиппиус?

– По моим сведениям, да, – ответила я желчно. – И та самая, и даже Серафима Ильинична!

Я уже вышла из того возраста, чтобы отчаянно сопротивляться, когда в твою квартиру вваливается облаченный только в исподнее от дизайнера молодой красавец, но я не понимала, что же такое происходит!

Экарестский Антиной взял меня за руку, в его узких серых глазах мелькнул страх, и он произнес нараспев:

– Дорогая Серафима Ильинична, вы – мой телевизионный кумир! Прошу вас, спасите несчастного и предоставьте ему кров над головой! За мной по пятам гонится наемный убийца! Он только что застрелил ни в чем не повинного Андрюсика!

– Хм, – сказала я в нерешительности. Василиск, дотерзавший копченую треску, прильнул к молодому человеку и с урчанием терся о его мускулистые безволосые ноги. Раз Лоханкин доверяет ему, то у меня нет причин выбрасывать за дверь волоокого парнишу.

– Умоляю вас, – длинные и тонкие ресницы молодого человека дрогнули, и на его глаза навернулись крошечные слезинки. – Мне столько пришлось пережить! Все началось с убийства Драги Ковтун! И почему только меня угораздило обнаружить ее труп!

Я в недоумении посмотрела на пришельца в сексапильном черном бельишке. О чем это он? Драгостею Ковтун обнаружила я! Его слова заинтриговали меня. Поэтому, потрепав молодого человека по литым плечам, я заметила:

– Ну хорошо, если вам в самом деле угрожает опасность, то я не могу проявить жестокосердие. Оставайтесь, сударь! Подберите с пола продукты и отнесите их на кухню! И перестаньте дрожать! Вы должны все мне рассказать, в том числе и о том, какое отношение вы имели к убийству Драги Ковтун. И я помогу вам, драгоценнейший, не будь мое имя Серафима Гиппиус!

Надежда Сергиевна Бунич

8 сентября

– Мама, прошу тебя, успокойся! – Ольга в который раз произнесла сакраментальную фразу. Она тотчас прибыла в Экарест, как только ей стало известно, что Сергий исчез. Ольга была до крайности зла на своего младшего братца – они появились на свет с интервалом в четыре минуты, и она была старшей!

Сергий только и умел, что доставлять родителям неприятности. Все началось еще в школе – он учился из рук вон плохо, в отличие от Ольги, которой все предметы давались с легкостью. Когда папу неожиданно назначили премьер-министром, все изменилось, и Ольга (ей тогда было почти шестнадцать) ни секунды не сомневалась – отец станет преемником старого президента Благояра Никлотовича.

Для Сергия жизнь была вечным праздником, он с головой окунулся в светскую жизнь, посещал эксклюзивные тусовки, двери закрытых клубов распахивались перед сыном президента. Он позволял охочим до дешевых сенсаций журналистам фотографировать себя полупьяным, в компании с девицами и среди «позолоченной молодежи». Это наносило такой удар по имиджу отца!

Ольга всегда знала, что брат у нее непутевый. Вместо того чтобы, как она, отправиться на учебу за границу (родители сначала хотели послать дочь в один из немецких вузов, но потом остановили выбор на закрытом швейцарском частном университете, студентами которого были дети богатых и знаменитых людей), он заявил, что не покинет Экарест. Мама была рада – хотя бы один из ее детей будет в пределах досягаемости. И вот странный звонок от нее со словами: «Сергий пропал!»

Ольга Бунич, высокая, стройная девушка, неуловимо похожая на мать и с таким же, как у отца, стальным блеском в прозрачных голубых глазах, тряхнула длинными светлыми волосами и сказала:

– Мама, прошу тебя, успокойся! Ты же знаешь, что Сергия никогда не интересовали чувства других! Уверена, что он назло это делает!

Надежда Сергиевна резко сказала:

– Ольга, как ты можешь такое говорить! Он – твой брат! Я потрясена…

– Вот именно поэтому я и могу это говорить, – ответила дочь. – Я слишком хорошо знаю Сережу. Ты уверена, что он не улетел за границу?

– Да нет же! – выкрикнула Надежда. – Он не мог этого сделать!

– Мама, – сказала Ольга, – тебе необходимо поставить в известность отца…

Надежда Сергиевна упрямо топнула ножкой и сказала:

– Нет, Гремислава я беспокоить не буду! Через три дня он вернется из Китая, и я хочу, чтобы к тому времени Сергий нашелся!

Ольга сдержала вздох – мать умела быть чрезвычайно упрямой. Девушка подумала, что мама всегда с особенной нежностью относилась к Сергию. Он был для нее единственным сыночком, она холила его и лелеяла. И при этом забывала, что у нее есть еще и дочь! В детстве Ольга ревновала Сергия и, когда он сломал ногу и стал объектом повышенного внимания матери, желала, чтобы и у нее сломалась нога – тогда, как и Сергий, она сможет лежать на кровати, получать сладости в подарок и слушать сказку, которую читает мама.

Сергий никак не мог выйти из роли шаловливого мальчишки, а ведь пора! Ему двадцать один! Он изображает из себя Питера Пэна, носится с одной вечеринки на другую, учебу забросил. И почему они с ним такие разные, хотя родились в один и тот же день с интервалом в пять минут?

– Мама, ты поставила в известность Огнедара?

Надежда Сергиевна при упоминании директора КГБ скривилась:

– Никто об этом не должен знать! Я запретила охранникам кому бы то ни было говорить об исчезновении Сергия!

Ольга сняла трубку телефона. Надежда Сергиевна подскочила к дочери и возбужденно крикнула:

– Ольга, я, как мать, прошу тебя – не вмешивай в это дело Сувора и его службу! Сергий найдется…

– Чтобы он нашелся, его надо искать, – произнесла дочь. Надежда Бунич была потрясена – Ольга так разительно отличалась от Сережи, она пошла в Гремислава – хладнокровная, не теряющая в самой сложной ситуации голову, осознающая свое превосходство. По сравнению с ней Сергий был избалованным инфантильным барчуком, который избегал нести ответственность за свою судьбу и кичился тем, что его отец – президент Герцословакии. Ольга, наоборот, старалась не упоминать имя Гремислава. В университете она представлялась всем как дочь состоятельного восточноевропейского бизнесмена.

– Огнедар Браниполкович? – Ольгу соединили с директором КГБ. – Это Ольга Бунич, добрый день. Вы в курсе того, что мой брат Сергий исчез? Он сбежал из своей экарестской квартиры… Да, да, конечно… Я понимаю… вы совершенно правы, Огнедар Браниполкович. Я тоже не вижу пока необходимости тревожить отца… Мы ждем вашего звонка… Спасибо!

Бунич заметила – даже разговор с директором КГБ Ольга ведет в точности, как это сделал бы Гремислав. Она же девчонка, а беседует с генералом-спецслужбистом таким тоном, как будто является его непосредственной начальницей.

– Он в курсе, – положив трубку, сказала Ольга. – Охранники, разумеется, поставили его в известность еще до того, как позвонили тебе.

– Ну надо же! – саркастически заметила Надежда Сергиевна. – Какая похвальная оперативность!

– Мама, – серьезно произнесла Ольга, – Огнедар приложит все усилия, чтобы найти Сергия. И он заверил меня, что сделает это до возвращения из Пекина папы. А теперь расскажи мне, что это за история с убийствами…

– О чем ты? – Надежда Сергиевна вздрогнула.

Дочка, как и Гремислав, обладала невероятной способностью узнавать самые свежие новости. Мать ведь не хотела, чтобы Ольга узнала о возможной причастности Сергия… к этим смертям. Произошло еще одно убийство – третьей жертвой стал владелец известного ресторана.

Ольга, прищурившись, наблюдала за матерью.

– Мне все известно, – сказала она. – Тебе не кажется подозрительным, что Сергий исчез сразу после того, как начались эти убийства? Я не верю, что брат к ним причастен, но он наверняка попал в отвратительную историю!

– Мальчику надо помочь! – заломив руки, прошептала Надежда Сергиевна. – Это может разрушить его жизнь!

– Это может разрушить жизнь отца, – жестко проговорила Ольга. – Сергий не имел никакого права втягивать нашу семью в эту ужасную историю. Он же должен понимать, что мы находимся под пристальным вниманием общественности.

Надежда Сергиевна в отчаянии посмотрела на дочь. Вот и она думает только об одном – о том, как скажется эта история на карьере Гремислава и его популярности. А на брата Ольге наплевать!

– Значит, так, мама, – сказала дочь, – я останусь в Экаресте до тех пор, пока Сергий не будет найден – живым или мертвым…

– Что ты такое говоришь! – завопила Надежда Сергиевна. – Ольга, ты совершенно бездушная и черствая, иногда я поражаюсь тому, что ты – моя дочь! В тебе сконцентрировались все самые отрицательные черты зодиакального созвездия Рыб! Жестокость, бездушие и циничность! Ты думаешь только об отце! А кто из вас подумает о Сереже?

Ольга знала – если мама начинает кричать, то не надо ей возражать. И тем более если она оперирует терминами своей любимой астрологии. Страсть Надежды Сергиевны к гороскопам была Ольге непонятна и смешна, отец относился к этому так же – как к неизбежному злу. Надежда Сергиевна была уверена, что звезды определяют жизнь человека. Знакомясь с людьми, она первым делом интересовалась тем, под каким знаком Зодиака они появились на свет.

– Сергий сам в состоянии подумать о себе, – заявила Ольга. – Мама, не забывай, он уже взрослый, он в курсе, что его отец – президент страны, и тем не менее Сережа ведет себя столь безалаберно и безответственно. И ты поощряешь его поведение! Когда он найдется, его надо услать из страны – куда-нибудь в Аргентину, Австралию или Японию. Он должен наконец повзрослеть!

Ольга слово в слово повторила тираду Гремислава. Надежда Сергиевна кратко заметила:

– Я не хочу больше говорить об этом! У меня страшно болит голова!

Она вышла из кабинета, оставив дочь одну. Голова на самом деле разрывалась, Надежда Сергиевна поднялась в спальню, растворила в бокале с водой две таблетки шипучего аспирина. Всегда, когда она волнуется, начинаются эти страшные головные боли. Врачи сказали, что это – последствие автокатастрофы, в которой она едва не погибла. В тот день они поссорились с Гремиславом…

Бунич прилегла на кровать. Куда же делся Сергий? Бедный мальчик, он совершенно один в этом жестоком и подлом мире. И ее нет рядом с ним – она бы защитила его и оберегла. Вот Ольге ее опека не требуется – дочь уже давно была самостоятельной. А Сережа… она не бросит сына на произвол судьбы и не отдаст его на растерзание спецслужбам! Она…

Она должна сама найти его! Надежда Сергиевна услышала треньканье телефона. Ну вот, наверняка это Огнедар Сувор или кто-то из его заместителей – номер в спальне был известен только самому узкому кругу приближенных президента. Или сам Гремислав?

Надежде не хотелось в тот момент беседовать с мужем. Но вряд ли это он, Гремислав никогда не звонит из-за границы.

– Мама! – услышала она в трубке знакомый голос и похолодела.

– Сереженька! – она едва не кричала. – Мальчик мой, где ты? С тобой все в порядке? Оленька прилетела из Швейцарии, мы о тебе очень беспокоимся! Что случилось, Сережа?

– Мама! – прервал ее нетерпеливый сын. – Ты должна мне помочь! Мне нужны деньги, много денег. Не спрашивай, в чем дело и где я. И самое главное – никому ни слова о том, что я звонил. Ты меня поняла, мама? Ни Ольге, ни в особенности Сувору!

– Но, Сережечка, мальчик мой, почему? – взмолилась Надежда Сергиевна. Она почувствовала, что по щекам у нее струятся слезы. – Маленький мой, мы хотим тебе помочь…

– Ты мне поможешь, если привезешь деньги, – ответил сын. – Они нужны мне срочно! Мама, я уверен, что могу на тебя положиться. Отец не должен ни о чем знать. И поверь мне – я не причастен к убийствам…

– Я это знаю! – голос Надежды Сергиевны дрогнул. – Я знаю это, Сережечка! И обещаю тебе, сыночек, я никому ни слова не скажу – ни отцу, ни Ольге, ни Сувору. Сколько тебе надо?

– Пятьдесят тысяч долларов, – произнес Сергий. – Причем к сегодняшнему вечеру!

Надежда Сергиевна простонала:

– Но, мальчик мой, откуда у меня такие деньги?

– Придумай что-нибудь, мама! Я на тебя надеюсь!

Она придумает! Раз Сереже надо, она придумает! Сейчас десять часов утра, у нее предостаточно времени, чтобы к вечеру найти пятьдесят тысяч долларов.

– Записывай адрес, по которому ты должна принести деньги. В двадцать один ноль-ноль, мама. Я буду ждать! Я знаю, что могу положиться на тебя. Ты – единственный человек, которому я могу доверять.

Надежда Сергиевна заплакала. Ее сын попал в неприятности. И она обязательно ему поможет! Гремислава нельзя ставить в известность! Он только все испортит! И Ольга тоже. Они словно сговорились и занудно твердят, что Сергия надо взять в ежовые рукавицы. Они не понимают мальчика! Ольга просто завидует тому, что ему достается большая часть материнской любви.

Она записала адрес и спросила дрожащим голосом:

– Сережа, как ты? У тебя все в порядке? Ты не голодный?

В ответ раздались короткие гудки – сын положил трубку. Надежда Сергиевна снова заплакала. Через минуту, собрав волю в кулак, она вытерла слезы. Никто не должен знать о звонке Сережи. Ему требуется помощь, и он обратился к ней – единственному человеку, которому доверяет! Не к отцу или к сестре, а к маме!

В дверь осторожно постучали. Надежда Сергиевна моментально спрятала записку с адресом под подушку, прилегла на кровать и сонным голосом произнесла:

– В чем дело?

В комнату заглянула Ольга.

– Мама, ты отдыхаешь? – спросила она. – Мне показалось, что ты… с кем-то говоришь. Все в порядке?

– Я сплю, – ответила с гулко бьющимся сердцем Надежда Сергиевна. Дочь не могла подслушать разговор – линия в спальне была особой. Никто не мог ее подслушать, Гремислав не раз заявлял, что правительственная связь в Герцословакии – самая защищенная в мире. Легче вклиниться в беседу президента Гуша или английской королевы, чем подслушать разговор, ведущийся по телефону на президентской даче.

– Я хотела узнать. Может быть, тебе принести чаю или горячего молока…

– Я сплю! – повторила Надежда Сергиевна, желая одного – чтобы дочка оставила ее в покое.

Ольга тихо прикрыла дверь. Надежда Сергиевна осторожно вытащила из-под подушки листок с экарестским адресом. Она плохо ориентируется в столице, но, кажется, это где-то в центре… Сереже нужны пятьдесят тысяч долларов. Где она их возьмет?

После возвращения Нади в Кроловец инициативу перехватила Ангелина Тихомысловна. Она внушала младшей дочери, что единственно верное решение – это педагогический вуз. Надя сопротивлялась. Ее не прельщала судьба мамы – проверять ученические тетради до ночи. Ей хотелось чего-то необычного. Татиана станет актрисой, и вполне возможно, знаменитой и обожаемой. А вот она сама – что ей готовит судьба?

Надежда устроилась проводницей на поезда дальнего следования, а потом решила стать стюардессой. Еще бы, такая романтическая профессия! Вопреки желанию Ангелины Тихомысловны она стала работать на авиалайнерах.

Так прошло около года. Надя летала по одному и тому же маршруту: Кроловец – Иоаннград, и скоро профессия стюардессы потеряла для нее свою привлекательность. Как-то вместе с другими девушками она занялась бизнесом: пассажиры далеко не всегда были в восторге от той еды, которую им подавали в салоне самолета. Надя предложила делать вкусные домашние бутерброды и продавать их всем желающим.

Идея оказалась очень удачной, бутерброды пользовались большим спросом. Надя мечтала о том, что сможет приобрести шикарные итальянские сапоги на шпильках и югославские джинсы.

Так она и осталась без обновок, потому что начальство, прослышав об их самодеятельности, запретило заниматься бутербродным бизнесом, грозя увольнением. Одна из стюардесс узнала – начальство оповестили летчики, которые были недовольны тем, что им не достается ни копейки из прибыли.

Надя уволилась по собственному желанию. Ангелина Тихомысловна, которая считала профессию стюардессы легкомысленной, продолжала настаивать на том, чтобы дочь началу учебу в педагогическом вузе.

– В актрисы меня не взяли, стюардессой я успела побывать, – загибала пальцы Надя. – В учительницы не хочу. Так что же остается?

Она подаст документы в ИоГУ – Иоаннградский государственный университет на немецкий язык. Вот что ей нужно! Она станет переводчицей и сможет повидать весь мир! В приемной комиссии Наде объяснили, что конкурс на немецкое отделение очень большой.

– Вы вряд ли пройдете, девушка, – посоветовали ей. – Если хотите наверняка стать студенткой, выберите другой язык. Например, испанский. Это очень перспективно – на немецком говорят в обеих Германиях, Австрии, Швейцарии, Люксембурге и Лихтенштейне, в общей сложности едва ли больше ста миллионов человек, а испанский – это не только Испания, но и почти вся Южная Америка! Это же едва ли не полмиллиарда человек! Через двадцать лет полмира будет говорить по-испански!

Надя, реально оценив свои шансы, решила изучать испанский. К нему она получит и второй язык – французский. И когда-нибудь побывает в Париже!

Ангелина Тихомысловна была не в восторге от выбора дочери, но смирилась с тем, что Надя поступает туда, куда сама хочет. Надежде выделили комнату в общежитии при университете, и она переехала в Иоаннград.

Надежда Сергиевна спустилась вниз – Ольга работала за ноутбуком. Притворно беспечным голосом Бунич произнесла:

– Оля, я не могу больше сидеть дома, такая ситуация меня угнетает. Я хочу навестить Микаэлу и Хольгера…

Микаэла и Хольгер Штаудхаммер были их старинными друзьями, они познакомились с ними, когда жили в Дрездене. Хольгер был тогда сотрудником Штази – службы безопасности ГДР, работал вместе с Гремиславом, который представлял в Восточной Германии интересы герцословацких спецслужб. После падения Берлинской стены и воссоединения Германии Хольгер потерял работу – бывшие работники Штази не пользовались ни у кого особой любовью. Благодаря старым связям он нашел место в менеджменте крупного восточногерманского банка и за эти годы стал первым заместителем председателя совета директоров. Когда в середине девяностых у Буничей возникли финансовые затруднения, они помогали своим герцословацким друзьям: контакт между Штаудхаммерами и Буничами никогда не прерывался. После того как Надежда попала в автокатастрофу и ей потребовалась дорогостоящая терапия, Хольгер сделал так, чтобы его банк взял на себя все расходы, и Надежда на три месяца отправилась в специализированную клинику на юге Германии.

Хольгер представлял интересы своего банка в Восточной Европе, его офис располагался на улице Мира в Экаресте. Микаэла последовала за мужем в герцословацкую столицу. Они с волнением наблюдали неожиданное восхождение к вершинам политической власти своего старого друга Гремислава – сначала директор КГБ, затем председатель правительства, исполняющий обязанности президента и, наконец, законно избранный президент Герцословакии. В последнее время Буничи и Штаудхаммеры виделись нечасто, Гремислав не хотел, чтобы кто-то упрекнул его в том, что он симпатизирует тому или иному немецкому банку по причине дружбы с одним из его шефов.

– Я позвонила Микаэле, она меня ждет, – сказала Надежда Сергиевна. – Мы поболтаем с ней, попьем чая… Я не могу сидеть в четырех стенах и медленно сходить с ума!

Ольга подошла к матери, обняла ее и поцеловала:

– Ну, разумеется, мама. Это очень хорошая идея. Хольгеру и Микаэле можно доверять.

Надежда Сергиевна это знала. У нее было не так уж много друзей, и совсем мало – среди иностранцев. Когда-то она очень тесно дружила с Мариленой, богатой немкой из Гамбурга, они даже долго переписывались, она с детьми гостила у Марилены, та приезжала со своим супругом, президентом крупной страховой компании, в Астафьевское. Как только Гремислава назначили директором КГБ, контакты с Мариленой пришлось немедленно прервать – негоже супруге главы герцословацкой спецслужбы якшаться с западными немцами. Хольгер и Микаэла – совершенно иное дело, они «свои», Штаудхаммеры работали в Штази…

– Я вернусь вечером, Оля. Если станет известно что-то новое о Сереже, немедленно звони Микаэле, ты же знаешь ее номер телефона.

Черный бронированный «Мерседес» доставил Надежду Бунич в экарестскую квартиру четы Штаудхаммер. Хольгера в столице не было – он улетел по делам в Берлин. По дороге с дачи в город Надежда Сергиевна изучила карту Экареста, она нашла ее в кабинете Гремислава. Ага, теперь она знает, как добраться до улицы, которую назвал ей Сережа.

Автомобиль затормозил около пятиэтажного дома – там обитали богатые и влиятельные иностранцы. Микаэла встречала подругу в холле. Надежда Сергиевна дала распоряжение шоферу:

– Можете ехать, я позвоню и скажу, когда вам забрать меня. Я пробуду здесь до вечера.

Микаэла Штаудхаммер, невысокая шатенка, облаченная в дорогой черный брючный костюм, поцеловала в обе щеки герцословацкую подругу. Они общались по-немецки (за восемь лет жизни в Германии Надежда выучила немецкий язык) и по-герцословацки (Микаэла, и сама работавшая в Штази, говорила на нем почти без акцента).

– Надя, добро пожаловать, – увлекая подругу в лифт, сказала Микаэла.

Они поднялись на четвертый этаж, где Штаудхаммеры занимали просторную восьмикомнатную квартиру.

– Ты обрадовала меня своим звонком, – произнесла Микаэла. – Мы не видели тебя и Гремислава с Пасхи, почти полгода! Хольгера сейчас нет, я уже говорила…

– Мой супруг, как ты знаешь, в Пекине, – заметила Надежда Сергиевна, располагаясь в удобном кожаном кресле.

Микаэла хитро улыбнулась:

– Наш банк тоже устанавливает тесные экономические связи с китайцами. Очень перспективный рынок! Американцы это уже давно поняли, так что нам надо опередить янки!

Микаэла подготовилась к приезду подруги: сухое печенье, кекс, несколько видов пирожных, кофе.

– И твой любимый Apfelkuchen[9], – водружая еще одну тарелочку, заметила Микаэла. Она знала: в Германии Надежда пристрастилась к яблочному пирогу, считая его почему-то непременным атрибутом праздничного стола.

– Какая вкуснотища, у меня слюнки бегут, – сказала с восторгом Надежда Сергиевна. – Но прошу тебя, мне тонюсенький кусочек. Увы, от сладкого я быстро полнею…

Микаэла рассмеялась – эта проблема была ей незнакома.

– Тут нет ничего смешного, – с набитым ртом заметила Надежда Бунич. – Я с Нового года поправилась на восемь килограммов. Ужас, да и только! Но отказаться от яблочного пирога выше моих сил! Лучше куплю новые платья, чем стану голодать!

Они поболтали ни о чем около часа, затем Микаэла внезапно спросила:

– Надя, тебе требуется моя помощь?

Бунич вздрогнула, Штаудхаммер пояснила:

– Я ужасно рада тебя видеть, но это не в твоем стиле так неожиданно… как это по-герцословацки? Да, сваливаться на голову… Ты ведь супруга президента!

Надежда Сергиевна с мукой взглянула на последний кусочек яблочного пирога: тот так и просился на ее тарелку. Но нет, на сегодня достаточно! И вообще, она приехала сюда не кофе распивать и пироги уминать.

– Ты права, – сказала она тихо. – От тебя ничего не утаишь, дорогая моя…

– В Штази никогда не бывает «бывших», – заметила с озорным блеском в глазах Микаэла. – Как, впрочем, и в КГБ.

Поколебавшись, Надежда Сергиевна сказала:

– Мне в самом деле требуется твоя помощь. Это очень деликатное дело, но я знаю, что могу на тебя рассчитывать. Вы с Хольгером и так очень нам помогли…

– Вы нам с Гремиславом тоже, – улыбнулась Микаэла.

Она имела в виду постановление правительства Герцословакии, которое было принято сразу после того, как Бунича избрали президентом: все свои зарубежные активы страна переводила в банк, где работал Хольгер Штаудхаммер.

Надежда Сергиевна запнулась. Она посмотрела на Микаэлу и прошептала:

– Но об этом никто не должен знать, ни Хольгер, ни Гремислав. Ты мне обещаешь, Микаэла?

Та потрепала подругу по руке и сказала:

– Мы знакомы двадцать лет, Надя. И ты знаешь, что я умею хранить секреты. Иначе бы Хольгер на мне не женился!

– У Сережи… кое-какие неприятности, – выдавила из себя Бунич. Штаудхаммер воскликнула:

– О, ты имеешь в виду нелепые слухи о его причастности к… к смерти той красотки в картинной галерее?

– Уже и слухи поползли, – желчно заметила Надежда. – Раз это тебе известно, значит, в курсе и весь экарестский бомонд. Все смакуют пикантную новость – сын президента имеет какое-то отношение к смерти той особы! А Огнедар уверял меня, что приложит все усилия, дабы остановить слухи!

– Шила в мешке не утаишь, – проявляя знание герцословацкой идиоматики, заметила Микаэла. – Всегда находится кто-то болтливый. Если что-то знают два человека, то рано или поздно узнает и третий…

– Представляю, с каким рвением подчиненные Гремислава обсуждают эту сплетню, – Надежда Сергиевна вышла из себя. – А как на нее накинутся враги! А пресса!

– Если пресса и накинется, то не герцословацкая, а зарубежная, – произнесла Микаэла. – Гремислав приструнил особо говорливых и навел порядок в том информационном хаосе, который достался ему по наследству от Благояра Никлотовича. Гремислав молодец! Журналистам никогда нельзя давать много власти, они сразу же забываются, теряют голову и начинают клеветническую кампанию.

– Ты абсолютно права, – вздохнула Бунич. – Иностранцы в этом отношении не знают удержу. Это сумасшествие какое-то: если о Гремиславе и его политике что-то и пишут, то обязательно негативное, если показывают репортаж о Герцословакии, так сразу понятно – или теракт, или банковский кризис, или арест очередного проворовавшегося олигарха. И как они перевирают и подтасовывают факты! Видят только то, что хотят видеть! И после этого кто-то еще говорит о «независимых средствах массовой информации». Все они работают на политических недоброжелателей Гремислава! Они не хотят, чтобы он возродил былое могущество Герцословакии и лишил кое-кого из иностранцев влияния на принятие решений в нашей стране!

Микаэла кивала головой:

– Мы гордимся тем, что являемся вашими друзьями. Мы всецело поддерживаем Гремислава. Итак, Надя?

Надежда Сергиевна продолжила:

– Ну ладно, оставим журналистов в покое. Мне нужны пятьдесят тысяч долларов. Наличными! Прямо сейчас!

Микаэла и глазом не моргнула, как будто у нее каждый день занимали подобную сумму и в роли просителя выступала жена президента.

– В каких банкнотах? – деловито спросила она. Надежда Сергиевна растерялась. Сережа ничего об этом не говорил.

– Советую взять стодолларовыми, получится пять пачек, – заметила Микаэла. – Они не займут много места. С купюрами большего достоинства могут возникнуть проблемы – их тяжело разменять и нелегко сбыть с рук.

– Стодолларовые так стодолларовые, – согласилась Бунич и неожиданно добавила: – Микаэла, а ты сумеешь их достать?

– Конечно, – Микаэла скупо улыбнулась. – Это не бог весть какая сумма, Надя.

– Я… разреши мне пока ничего тебе не объяснять, – произнесла, чувствуя себя виноватой, Надежда Сергиевна. – Эта сумма у нас есть, но в банке. Я не смогу снять ее со счета, не привлекая внимания: «доброхоты» сразу сообщат Гремиславу, а он ничего не должен знать! Я верну тебе деньги…

– О, Надя, прошу тебя, это сущая безделица, я рада помочь своей подруге…

– Я их обязательно верну, можешь не сомневаться! – Надежда почувствовала ком в горле, в глазах защипало. – И прошу тебя, не говори об этом Хольгеру. Никому не говори, Микаэла!

– Обещаю, что никому не скажу, – Штаудхаммер обняла Надежду Сергиевну и поцеловала. – Надя, можешь на меня рассчитывать. И когда представится возможность, ты все мне расскажешь.

Надежда Сергиевна расплакалась, а немецкая подруга гладила ее по спине, ничего не говоря. Когда Бунич успокоилась, Микаэла скрылась на несколько минут. Надежда, шмыгая носом, посмотрела на одинокий кусок яблочного пирога и, костеря себя за отсутствие силы воли, запихнула его в рот. Как вкусно-то!

Микаэла вернулась с пятью толстыми пачками в банковских обертках.

– Вот пятьдесят тысяч долларов, – выкладывая их на стол около серебряного кофейничка, сказала она. – Может, тебе требуется большая сумма?

– Нет! – испуганно сказала Бунич. – Микаэла, ты просто умничка! А вы что, храните дома такую сумму? О, да банкноты все совершенно новенькие! И номера у них по порядку идут!

Штаудхаммер посмотрела на Надежду Сергиевну и со смешком сказала:

– Дома мы храним и не такое, Надя. Всегда необходимо иметь под рукой живые деньги, особенно в Герцословакии.

– Спасибо, – проговорила Надежда Сергиевна, – Микаэла, клянусь, я верну эти деньги! Но сейчас они мне очень нужны. Это… для Сережи.

– Ну конечно, – произнесла та. – Надя, не беспокойся. А что, собственно, случилось?

Бунич отвела взгляд и прошептала:

– Я не могу сказать, Микаэла. Прошу тебя!

– Все в порядке, – Штаудхаммер обняла подругу. – Клянусь, Надя, что никто об этом не узнает. Так что можешь быть спокойна.

Надежда Сергиевна взглянула на часы. Почти пять вечера…

…Около девяти, осторожно озираясь, Надежда Бунич подошла к пятиэтажному обшарпанному дому. Все сходится, это та самая улица, которую назвал ей Сергий.

…Ей стоило больших усилий убедить Микаэлу отыскать для нее одежду попроще. Бунич оставила свой наряд на квартире у Штаудхаммеров, натянула старую юбку, пальто мышиного цвета и кособокую беретку. Это были вещи, которые немка давно собиралась отдать в благотворительную организацию. Микаэла, ничего не понимая, убеждала подругу так не рисковать.

– Ты собираешься выйти на улицу, Надя? – с ужасом спросила она. – Без охраны? Но это же чистой воды безумие! А если тебя узнают?

– Меня никто не узнает, – ответила Бунич и посмотрела на себя в зеркало. Она была права – узнать в этой плохо одетой женщине с измученным лицом супругу президента Герцословакии было невозможно.

Надежда Сергиевна осталась довольна своим внешним видом. У Микаэлы отыскался рыжий парик, под которым она спрятала свои светлые волосы. Бунич тщательно смыла косметику, кое-как накрасила помадой губы, подвела слишком жирно глаза и сама поразилась тому, в кого превратилась.

– Надя, ты ли это? – с изумлением произнесла Микаэла. – Я дружу с тобой двадцать лет, но… Но столкнись сейчас с тобой на улице, ни за что не узнала бы тебя в этой особе.

– Именно это мне и нужно, Микаэла, – удовлетворенно сказала Надежда Сергиевна. Что ни говори, но от супруги президента, элегантной и вальяжной дамы, не осталось и следа.

– Среднестатистическая жительница провинциальной Герцословакии, не слишком богатая, но и не бедная, имеющая весьма отдаленное представление о моде и макияже, уставшая от повседневных забот – вот кто ты! – с восхищением констатировала Микаэла, всплеснув руками.

Быть может, так оно и есть?

– Надя, я не позволю, чтобы ты отправилась в Экарест без охраны! – произнесла взволнованно Микаэла. – Да еще с пятьюдесятью тысячами долларов. Это чистой воды безумие! На тебя могут напасть!

– Кому нужна эта тетка? – указав рукой на свое унылое отражение, сказала Надежда Сергиевна. – Никто и предположить не может, что у такой особы водятся большие деньги.

– И все равно, твоя затея мне не нравится, – продолжала настаивать на своем Штаудхаммер. – Это ж очень опасно, Надя!

– Почему? – Бунич посмотрела на немецкую подругу. – Почему опасно? Только из-за того, что мой муж зовется Гремиславом Гремиславовичем Буничем? Или ты забыла, что пять лет назад я так же ходила по улицам, так же пользовалась метрополитеном, так же закупала продукты в магазинах, как и все прочие. И тогда это не было опасно!

– Надя, ты не понимаешь! – буквально простонала Микаэла. – А что, если тебя узнают? Представляешь, какой будет скандал – супруга герцословацкого президента разгуливает по экарестским улицам в переодетом виде!

– И что, собственно, в этом такого? – рассмеялась Надежда Сергиевна. – Думаю, людям понравится, что я, как и они, живу простой жизнью и наслаждаюсь панорамой вечерней столицы. Разве мне это запрещено?

– Это опасно! – настаивала немка. – Ты что, не знаешь, какой там – на улицах! – уровень преступности! Надя, опомнись! Что скажет Гремислав, если узнает о твоей проделке?

Надежда Сергиевна с упрямством в голосе заметила:

– Микаэла, ты, как и все Раки, ужасная перестраховщица. Возможно, там в самом деле опасно, но ведь миллионы людей так живут, невзирая ни на какую опасность. Так почему бы и мне, жене президента…

– О, Надя, как ты можешь! – вскричала Микаэла Штаудхаммер. – Запомни, ты уже давно не одна из них! Вы с Гремиславом принадлежите к особой касте! Ты не должна…

– Я сама знаю, что должна, а что нет, – прекратила спор Надежда Бунич. – Я очень благодарна тебе за помощь, но не понимаю, отчего ты так рьяно выступаешь против моей небольшой прогулки. И вот о чем я тебя попрошу…

Бунич дала Микаэле наставления – если объявится Ольга или кто-то из президентской администрации, то следует ответить, что Надежда Сергиевна уснула и не может подойти к телефону.

– Надя, если ты настаиваешь на том, чтобы отправиться одной на улицу, то разреши мне сопровождать тебя! – заявила Микаэла.

Подумав, Надежда Сергиевна сказала:

– Исключено! Кто-то должен оставаться у тебя в квартире, дорогая, чтобы не возникло паники – если они поймут, что дома никого нет… Ты будешь отвечать на возможные телефонные звонки. Ну как я тебе? Похожа на простую женщину?

Президентша крутилась перед большим зеркалом, довольная своим внешним видом. У этой дамочки с рыжими локонами, бледным лицом и в немодной одежке нет ничего общего с Надеждой Сергиевной Бунич. Разве что цвет глаз.

– Тогда возьми это! – немка принесла ей крошечный пистолет. – Это газовое оружие, Надя. Если на тебя нападут, ты должна защищаться!

– Ну хорошо, – со вздохом ответила Надежда Сергиевна. Она запихнула пистолет в сумочку, где лежали пачки с долларами, а затем произнесла: – А вот сумка не подходит! Сразу видно, что она из крокодиловой кожи и стоит две тысячи евро. Я купила ее в Барселоне, когда мы с Гремиславом были в Испании с официальным визитом…

Штаудхаммер покрутила в руках изящную сумочку от Кусто Далмау и сказала:

– Можешь быть спокойна, она очень похожа на дешевую подделку, такие продаются на толкучке за двести форинтов.

Надежда Сергиевна, которая бы раньше непременно обиделась, услышав подобное заявление, радостно воскликнула:

– Тогда я спокойна, Микаэла. И еще… У тебя найдутся форинты? Стыдно говорить, но мы с Гремиславом не видим герцословацких денег – продукты нам привозят, в магазинах я расплачиваюсь его кредиткой. И сколько стоит сейчас проезд в метро? Пять форинтов?

– Ты несколько отстала от жизни, – сказала Микаэла. Она принесла и протянула Надежде Сергиевне свой кошелек. Та раскрыла его и увидела внутри множество разноцветных бумажек.

– Пятитысячные банкноты, Микаэла? Но зачем они мне?

– Бери, – настояла немка. – Там есть и мелочь. Так, на всякий случай. Учти, если на тебя нападут, отдай мой кошелек. Никто и не подумает, что в твоей сумочке лежат пятьдесят тысяч долларов.

– Как я тебе благодарна! – президентша бросилась на шею своей немецкой подруге.

Спустя десять минут она выскользнула из квартиры Штаудхаммеров и спустилась в холл. Охранники читали «Бульварный Экарест», самую массовую и «желтую» газету в стране. Один из них, окинув презрительным взглядом Бунич, процедил:

– Тетка, сколько раз было сказано, что для прислуги и уборщиц есть черный ход!

Его напарник загоготал и, оторвавшись от чтения светских сплетен, сказал:

– Ну тупая она, не просекает! Топай отсюда, бабка. А то, не ровен час, еще с женой Гремислава Гремиславовича столкнешься, вот она тебя испугается!

Надежда Сергиевна промолчала и, прижав к своему пальтишку цвета мышиной шкурки сумочку с пятьюдесятью тысячами долларов и газовым пистолетом, вышмыгнула из элитного дома. У нее рдели щеки – как-то раз она сама выговорила горничным за то, что те появились в гостиной в неподходящий момент: Буничи принимали жену коста-бьянкского президента. Она тогда и не подумала, что девушкам наверняка было очень обидно. Что ж, в следующий раз она будет вести себя иначе!

Бунич так и хотелось ответить что-то колкое и резкое наглым молодцам, но она сдержалась. Не хватало ей быть узнанной в самом начале ее путешествия! Она вышла из переулка и двинулась вперед по улице.

Теперь ей требовалось найти станцию метрополитена. Она так давно не пользовалась общественным транспортом! Простояв в очереди за билетом, Бунич спустилась на эскалаторе вниз.

К штурму вагона она была не готова, поэтому ей пришлось дождаться следующего поезда. Ей несколько раз наступили на ноги, толкнули, и она услышала в свой адрес обидное:

– Старая курица, куда прешь!

Она старая? Как бы не так! Ей всего сорок пять! Вцепившись в поручень и дав себе слово, что никто не заставит ее сдвинуться с места, Надежда Сергиевна доехала до станции «Государственная Дума».

Судя по карте, дом, где назначил ей встречу Сережа, совсем рядом. Она немного поплутала и попала наконец во внутренний дворик. Вот он, дом номер 39. Надежда Сергиевна посмотрела на наручные часики. Без семи минут девять. Сын наверняка ждет ее!

Она поднялась по грязноватой лестнице на последний этаж. Деревянная зеленая дверь с двумя цифрами. Ее мальчик там! Надежда Сергиевна нажала на кнопку звонка. Не работает. Тогда постучала в дверь – та распахнулась.

– Сережа? – крикнула она в полумрак. – Это я, мама. Ты здесь?

Из квартиры дохнуло затхлостью и непонятной сладостью. И что бы сказал Гремислав, узнай он о путешествии жены? Гремислав, Гремислав…

По официальной версии, они познакомились с ним на зрительской встрече с Вячеславом Тихоновым. Они сидели рядом, разговорились – и полюбили друг друга.

На самом деле все было немного иначе. Впервые они увидели друг друга перед Дворцом спорта, в котором проходила встреча с любимым актером…

– Надя, быстрее, быстрее! – закричала ее подруга по имени Либуша. Она указала на плюгавенького старичка, который держал в руке лиловый билет. – Он его продает!

Надя хотела во что бы то ни стало попасть на встречу с советским киноартистом Вячеславом Тихоновым, которого боготворила после показанных по герцословацкому телевидению «Семнадцати мгновений…». Поэтому когда ее соседка по комнате в общежитии, боевая Либушка, положила на стол заветный билет, она онемела от счастья.

– Только один, и тот я смогла достать с большим трудом, – сказала Либуша. – Но я уверена, что мы сумеем купить и для тебя, Надя. Пойдем пораньше, приглядимся, наверняка будут с рук продавать.

Либуша оказалась права – билеты с рук продавали, делали это в большинстве своем спекулянты. Надежда только диву давалась – почему в кассе билетов уже давно нет, а их за бешеные суммы сбывают подозрительные личности.

– Это бизнес, дорогая моя, – пояснила ей Либуша. – Всем кушать хочется, и спекулянтам тоже!

Каждый раз, когда Надя с Либушкой подбегали к человеку, окруженному страждущими, которые хотели попасть на встречу с любимым актером, выяснялось, что «это был последний билет». Надя приуныла, счастливчики, купившие билеты, шествовали во Дворец спорта. Либуша ее успокоила:

– Ничего, подруга, и тебе достанется. У нас целых десять минут. Ты только деньги наготове держи! Надя, Надя быстрее!

Надежда отреагировала моментально, и все равно, когда она подскочила к старичку, ее опередил невысокий мужчина.

– У меня всего один, – бормотал старичок. – Жена вот в больницу попала, а так хотела на Тихонова сходить…

– Мне один и нужен! – закричала радостно Надя, протягивая старику всю наличность. Тот покачал головой и сказал:

– А молодой-то человек первым был, барышня.

Надя с ненавистью посмотрела на своего соперника – невысокий, ладный, с узким лицом и высоким лбом. Сверкнув сапфировыми глазами, молодой человек произнес:

– К сожалению, я не могу вам уступить. К нам в гости приехала тетя из деревни, – он указал на женщину, стоявшую поодаль, – и она очень хочет сходить на встречу с Тихоновым.

Слезы навернулись на глаза Наде. Билет уплыл у нее из-под носа! Возникшая перед ней Либуша сказала:

– Надюсик, мне пора, осталось три минуты до начала. Ах, как жаль, что ты не нашла себе лишний билетик.

Молодой человек, исподлобья посмотрев на Надю, вдруг сказал:

– А знаете что, возьмите мой билет! Идите вместе с моей тетей…

– Да вы что, – произнесла Надя с сомнением. Вся ее злость на молодого человека испарилась. – Вы уверены?

– Прошу вас, – он протянул ей билет. – Меня зовут Гремислав, а вас?

Почти три часа спустя Надя снова встретилась с Гремиславом. Его тетя была переполнена впечатлениями, Надя же радовалась тому, что ей удалось – удалось! – получить автограф своего любимого актера.

– Спасибо вам, Гремислав, – сказала Надя. Молодой человек сказал:

– У меня есть два билета на концерт восходящей звезды Стеллы Бугачихи. Она приезжает на следующей неделе. Вы не откажетесь составить мне компанию?

– Не откажется, не откажется, – ввязалась в разговор вездесущая Либушка. Она давно твердила подруге, что нечего сиднем сидеть, пора и кавалеров кадрить. Гремислав записал номер телефона в ее общежитии. Они расстались.

Всю обратную дорогу Либуша рассуждала не о Вячеславе Тихонове, а о Гремиславе.

– Пора, подруга, пора, а то так старой девой и умрешь! – Она сама меняла друзей едва ли не каждую неделю и считалась искушенной женщиной.

– Да что пора? – спросила Надя.

– Замуж пора! Тебе сколько? Правильно, двадцать два! Жизнь стороной проходит, мужиков всех сейчас молодухи разберут – и что тебе достанется. А этот Гремислав ничего.

– Не нравится он мне, – поджала губы Надя. – Он ниже меня ростом… И невзрачненький какой-то… И спереди лысеет уже…

– Мужиков без недостатков нет, – уверенным тоном знатока заявила Либушка. – Зато одет опрятно, и водкой от него не несет, и с тетей по культурным мероприятиям ходит, значит, старших уважает. Наверное, мастером на заводе работает или, может, сержантик полиции. Самый тебе ухажер, Шепель, попомни мое слово! Главное, что прописка иоаннградская имеется!

Надя, особо не рассчитывавшая на звонок от Гремислава, все же с нетерпением ждала следующей недели. Гремислав не позвонил ни в понедельник, ни во вторник, ни в среду.

– А вроде так прилично выглядел, – сокрушалась Либуша. – Эх, нельзя мужикам доверять, все они сволочи!

Гремислав позвонил в четверг. Он кратко извинился, сославшись на то, что был занят на работе. Надя подумала про себя – знаем, какая у тебя работа, наверное, крутишь романы еще с двумя другими.

– Знаете, я не могу с вами пойти, – выпалила она. – У меня… как это… практика начинается…

Она ожидала, что Гремислав начнет ее упрашивать, но вместо этого в трубке раздалось его лаконичное:

– Жаль.

– Хотя нет… Я ошиблась! У меня практика со следующей недели! – сама не понимая, почему она это говорит, пролепетала Надя. – Так что я пойду, вы не возражаете?

– Буду очень рад, – так же суховато ответил Гремислав.

Либушка выбирала из скудного Надиного гардероба то платье, в котором ее подруга сможет поразить воображение Гремислава.

– Мужчины декольте любят, но это не тот случай. Похоже, Гремислав – мужик особый. Знаю я таких – с виду молчуны-сопуны, прям ледяные, а на самом деле ой-ой-ой! И запомни, Шепель, в первый вечер под юбку себе лезть не позволяй. И целовать не позволяй! А то они все, кобели, такие – в первый же вечер из театра готовы к себе на квартиру везти.

Надя предстала перед Гремиславом в красном шифоновом платье. Ее огорчило, что он ничего не сказал по поводу ее наряда. Только когда они заняли места, он заметил:

– Красное вам к лицу.

Надежда расплылась в улыбке, так и не понимая, чего же особенного сказал этот Гремислав. Вечером, после того, как он проводил ее в общежитие, Либуша устроила подруге форменный допрос. Дымя сигаретой, она недоверчиво выспрашивала:

– Как, и тискать не пытался? Ну дает! И даже на прощание не поцеловал? Что творится! С мамой и папой живет? Матерь Божья!

Гремислав был не похож на других – с ним Надя чувствовала себя легко и уверенно. В то же время она ощущала некую недосказанность.

– Так и знала, что он в полиции работает, – сказала Либуша. – Похож на мента, сто процентов! Ничего, Надюха, он парень хороший – ему небось тридцатник, а он не женат, значит, долго выбирает и присматривается и любовь ищет. Не пьет, не курит и занимается этим, как его, дзюдо – так это в наши времена вообще редкость! Зарабатывает, правда, судя по всему, не так много, но это дело наживное. Он у тебя генералом станет! А ты – генеральшей! Но ты не врешь, он в самом деле тебя еще не тискал?

Надя встречалась с Гремиславом три месяца, когда к ней в гости на каникулы приехала старшая сестра Татиана.

– Сережа, это мама! – повторила Надежда Сергиевна. Она прошла в квартиру. Как же здесь грязно и захламлено! По планировке эта квартира напоминала ту, в которой на проспекте Стачек жили родители Гремислава и где они с ним обитали первые полгода их совместной жизни.

Бунич едва не споткнулась о груду дурно пахнущей одежды. И Сережа прячется здесь! В гостиной горел свет, она прошла в комнату.

Сергия она увидела сразу – он лежал на разодранной софе. Надежда Сергиевна бросилась к нему. Ей на мгновение показалось, что Сережа…

Да нет же, он жив, только крепко спит! Она попыталась растолкать его, но у нее ничего не получилось. Сергий был в джинсах, замызганном белом свитере и почему-то босиком. Правый рукав был подвернут, в глаза Надежде Сергиевне бросились следы от инъекций.

– Сергий! – Ей сделалось дурно. О том, что ее сын принимает наркотики, она узнала совершенно случайно, когда обнаружила в кармане его рубашки бумажный пакетик с непонятным порошком. Она тогда подумала, что это мука или тальк, и выбросила его. Сергий устроил настоящий скандал, крича, что заплатил за «это» триста баксов. «Это» оказалось первосортным кокаином.

По настоянию Гремислава Сергия поместили в закрытую военную клинику, сын пробыл там два месяца. Врачи заявили, что избавили его от физической зависимости, но осталась психическая. После этого Сережа переехал с дачи в отдельную квартиру в столице.

Значит, он опять принимает наркотики. И на этот раз внутривенно. Надежда Сергиевна заметила шприц с окровавленной иглой, валявшийся около дивана. Она стала тормошить сына:

– Сергий, кому я говорю, вставай! Немедленно просыпайся! Я принесла тебе деньги! Я рисковала из-за тебя, достала пятьдесят тысяч долларов, а ты дрыхнешь на диване!

Так ничего и не добившись (Сергий только промычал что-то невразумительное), Надежда Сергиевна перевела дух. Она осмотрела небольшое помещение и заметила полуголую девицу, на которую до этого не обратила внимания.

Особа с голыми ногами и без лифчика сидела в углу, около кальяна. Еще одна наркоманка! И этот мерзкий сладковатый запах – какой-то наркотик: марихуана, гашиш или конопля? Сергия придется снова определять в клинику, другого выхода нет. Он позорит семью, он испытывает терпение Гремислава, намеренно шляется по клубам и дискотекам – отношения между отцом и сыном были непростыми. Гремислав относился к Сергию иногда слишком требовательно и строго, а сын игнорировал диктат отца и открыто грубил ему. И почему Сергий не такой, как Ольга!

– Ты хоть бы прикрылась, честное слово, – сказала Надежда Сергиевна и толкнула девицу, безучастно свесившую на грудь голову с распущенными жирными волосами. Девица медленно завалилась на бок и упала. С ужасом Надежда Сергиевна увидела запекшуюся кровь – девица была мертва!

Словно зачарованная, Бунич откинула рыжие пряди с лица девушки и увидела длинный шрам, который пересекал ее шею. Тело было едва теплым.

Она закричала и отбежала в сторону. Затем бросилась к Сергию и стала хлестать его по щекам:

– Мерзавец, поднимайся, кому сказала! Сереженька, мальчик мой, прошу тебя, очнись! Боже, что здесь происходит?

Она повернула спящего сына на бок и увидела, что обивка дивана вымазана в краске. Да нет же, это не краска, а кровь! Спина и джинсы Сергия тоже были в крови. Причитая, Надежда Сергиевна попыталась найти рану.

Раны не было, зато она обнаружила в кармане джинсов нож. Нож, которым, судя по всему, и убили несчастную девицу. И этот нож находится у Сергия!

Бунич отбросила оружие в сторону. Затем попыталась взвалить на себя сына. Нет, она не сможет вынести его из квартиры и доставить к Микаэле. Но нужно что-то делать! Рано или поздно кто-то обнаружит труп девицы и сына президента с ножом в кармане.

Надежда Сергиевна почувствовала, что еще немного, и она расплачется. Неужели Сергий… От наркоманов можно всего ожидать! Ведь Драге Ковтун тоже перерезали горло – как и этой полуголой особе. Сережа, Сережа, что же ты наделал.

И что скажет Гремислав? Что он скажет, когда узнает, что его единственный сын снова принимает наркотики и… И является убийцей? Это настоящая катастрофа!

Никто и никогда ничего не узнает! Надежда Сергиевна отыскала нож, нашла старую тряпку и тщательно протерла рукоятку и лезвие. Затем отнесла нож в туалет и бросила его в загаженный унитаз. Вот так! Отпечатков пальцев нет. На ноже нет – но их полно на дверных ручках, стенах, кальяне…

Надежда Сергиевна размышляла. Микаэла снова окажет ей услугу. Она позвонит немецкой подруге и попросит ее приехать сюда на автомобиле. Они вдвоем вытащат Сергия и доставят его на президентскую дачу.

Мертвая девица – что делать с ней? Тоже забрать и бросить в реку? Нет, лучше всего оставить ее в квартире. Будь это частный дом, можно было бы его поджечь, огонь уничтожил бы большую часть улик. Но не поджигать же квартиру в многоподъездном доме! Полиция вряд ли особенно заинтересуется смертью этой девицы. Она – одна из миллионной армии наркоманов. Убийцу не будут искать.

Они его и не найдут! Гремислав ни о чем не узнает – Микаэла будет молчать. Надежда Сергиевна посмотрела на спящего Сергия. Пусть он наркоман, пусть он… убийца, но он – ее сын. И никто не посмеет отобрать его у нее!

Надежда Сергиевна вышла из квартиры, прикрыла плотно дверь и спустилась по лестнице. Где ей найти телефонную будку? Как плохо, что у нее нет мобильного телефона, но Гремислав заявлял, что им мобильный не требуется.

В поисках телефона-автомата Бунич оказалась на оживленной улице. Люди проходили мимо нее, никому не было дела до того, что ей требуется помощь. Надежда Сергиевна, кляня все на свете, пыталась отыскать будку.

– Вы не подскажете, где я могу найти автомат? – задала она вопрос девице, стоявшей на обочине. Та, выдув отвратительно розовый пузырь жевательной резинки, который с оглушительным треском лопнул у нее на губах, заявила:

– Маманя, мы оружием не торгуем, мы себя продаем!

Девица загоготала, ее поддержали товарки – Надежда Сергиевна, закусив губу, увидела, что оказалась подле стайки «ночных бабочек». Вызывающая одежда, яркий макияж, разнузданные манеры.

– Мне очень надо, – сказала Надежда Сергиевна и внезапно разрыдалась.

Проститутка испуганно посмотрела на нее и сказала:

– Ну ты, того, маманя, чего воешь? Что случилось?

– Мой сын… ему требуется помощь… а у меня… телефона… нет… позвонить…

Одна из жриц любви протянула ей мобильник:

– Мамань, звони. Понимаю, если у тебя сынок в беде, то ты повеситься готова, лишь бы ему помочь. Что, напился? Или избили его? Ты только, это, не особо долго…

Бормоча слова благодарности, Надежда Сергиевна дрожащими пальцами стала набирать номер Микаэлы. Господи, там тройка на конце или пятерка? И вообще в середине два нуля или один?

Она была слишком взволнована, чтобы вспомнить номер Штаудхаммеров. Но что же делать? Как ей помочь Сереже и вызволить его из неприятностей, в которые он попал?

Бунич не заметила, как около девиц остановилось несколько полицейских фургонов. Из них выскочили стражи порядка, проститутки загалдели.

– Всех по машинам! – скомандовал усатый майор. – Тех, кто будет сопротивляться, «резиной» по башке и вдоль спины.

– Что творят, черти! Мы-то при чем? Сволочь, отпусти, мне же больно!

Кто-то со всей силы толкнул Надежду Сергиевну, мобильный телефон вылетел у нее из рук и упал на асфальт.

– Что вы себе позволяете! – вспылила Бунич.

Молодой полицейский схватил ее за локоть и прошипел:

– Тетка, ты что, самой умной себя считаешь? А то я тебе мозги быстро вправлю!

– Отпустите девушек! – закричала Надежда Сергиевна. – Вы не имеете права, это же настоящий произвол!

Полицейский огрел Надежду Сергиевну по спине резиновой дубинкой и сказал:

– Тоже мне, диссидентка, блин. Калерия, на хрен, Стародревская! Будет еще тут права качать. Ты, тетка, тоже на панели работаешь? Да нет, кому ты такая нужна, старая и страшная. Надзираешь за шлюхами? К пенсии грошик подзарабатываешь? Тогда пошла, пошла в фургон! Кому сказал, падла!

Он потащил Бунич к машине. Надежда Сергиевна попыталась сопротивляться и даже несколько раз лягнула полицейского.

– Тетка, ну ты меня достала! – закричал он и снова ударил Бунич дубинкой.

Надежда Сергиевна вскрикнула. Подоспел второй полицейский, и Надежда Сергиевна оказалась в полицейском фургоне. Тяжелая зарешеченная дверь захлопнулась, Бунич завопила:

– Выпустите меня немедленно! Вы знаете, кто я такая? Да с вас всех погоны сорвут!

Полицейский снаружи ответил:

– Тетка, заткнись! А то впаяем тридцать суток, будешь знать! Чего грозишь, ты что, жена президента, что ли?

Надежда Сергиевна в изнеможении опустилась на дурно пахнущий железный пол. Голова у нее раскалывалась, так бывает всегда, стоит ей переволноваться. Ее запихнули в полицейскую машину вместе с проститутками, а Сережа… – мальчику требуется помощь! Бунич снова заплакала.

– А кто ты такая? – с любопытством спросила одна из проституток. Она отпихнула свою соседку: – Двинь жопой, корова. Уступи мамаше место. Ну, иди сюда, мамаш, нечего на полу сидеть, там наблевано. И не реви, дуреха. Я тоже, когда ментяры меня первый раз загребли, слезу пустила. А сейчас привыкла. Жизнь, блин, такая!

Надежда Сергиевна устроилась на жесткой скамеечке.

– Меня Ольгой зовут, – сказала проститутка.

– У меня дочь тоже Ольга, – сквозь слезы прошептала Надежда Сергиевна. Внезапно она увидела, что жрице любви на самом деле едва ли двадцать – она совсем еще девчонка! Такая же, как и ее Ольга.

– Она у тебя не того? Не работает, как мы, на улице? Нет? Ну и хорошо. Ты думаешь, я по своей воле со всеми этими козлами сплю? Я ж хотела на повариху учиться, да мать гинекологически захворала, ей деньги на лечение требуются. Вот я и приехала в Экарест, блин. Да у нас все девки поехали на заработки в столицу. В нашей деревне разве ж ты кому нужна? Раньше в доярки шли, а теперь в шлюхи. Но я не жалуюсь, не думай, я вот денег для матери заработаю и завяжу с этим. Замуж выйду, детей нарожаю… Если после этого смогу… У меня ж три аборта было, да и болезни…

Надежда Сергиевна прикрыла глаза. Головная боль набирала силу. На месте этой девушки могла оказаться и ее Ольга. Боже, как им повезло! Повезло? А Сережа? Что будет с ним?

– Отпустите меня! – Надежда Сергиевна забарабанила в железную дверь. Фургон тронулся с места. – Немедленно меня выпустите!

– Да не дрейфь, – сказала проститутка Оля. – Мы все в отделении скажем, что тебя случайно замели. Они разберутся. А сейчас не бузи, а то они в самом деле впаяют тебе тридцать суток. Или вообще посадят в карцер и забудут – теперь закон такой есть, по борьбе с террористами, на сколько хотят, на столько тебя в каталажке и задержат.

– А за что… За что вас арестовали? – спросила Надежда Сергиевна. – Это спецоперация МВД?

Она зябко поежилась: в фургоне было холодно.

– За то, что наши распрекрасные ребятки, ну, сутенеры, ментам забыли отстегнуть по полной программе. Вот те прикатили и нас взяли. Когда наши с ними рассчитаются с учетом процентов, нас выпустят.

– Если Арсенчик опять в загуле, то придется нам пару суток в камере отсидеть, – вздохнула одна из проституток. – Он когда напьется, обо всем забывает. Сволочь, он сейчас в ресторанах гуляет, деньги пропивает, а мы в ментовке парься. Если он все спустит, кто нас выкупит?

– Вы должны обратиться с жалобой к начальству! – в ужасе воскликнула Надежда Сергиевна. – Как такое возможно, как работники полиции могут взимать дань с… с вас!

– К начальству обратишься, придется в два раза больше платить, – отозвался кто-то. – Мамаш, тут все повязаны. Так что не суетись!

– А дань они не только с нас снимают, мамань, – раздался другой голосок. – Им все платят, потому как если платить не будешь, то заработать не дадут!

Надежда Сергиевна ощутила дурноту. Она больше не может находиться в этом ужасном фургоне! Что она скажет в отделении?

– Вылезайте, бабы. – Дверь фургона распахнулась. – И чтоб без самодеятельности, а то живо в карцер посажу!

– Да мы что, в первый раз, что ли? Эй, только без рук, кому сказала! Ой! Без рук!

– Не вопи, – добродушно заметил полицейский, – я тут хозяин, что скажу, то и будешь делать.

Щурясь на яркий свет, Надежда Сергиевна вышла из фургона. Проституток по одной заводили в отделение полиции.

– Я хочу поговорить с начальством, – произнесла надменно Бунич. – И немедленно!

Полицейский хохотнул:

– Ну да, может, ты еще с президентом Буничем хочешь лично пообщаться? Пошла, пошла! Вот посидишь в обезьяннике, в чувство придешь, тогда хоть генсека НАТО на ковер требуй!

Ощутив удар увесистой пятерней чуть ниже спины, Надежда Сергиевна ойкнула и последовала в здание. Ее вместе с задержанными проститутками поместили за решетку и отобрали паспорта.

Надежда Сергиевна ошеломленно смотрела по сторонам. Нет, этого просто не может быть! Она, супруга президента Герцословакии, не может находиться среди проституток в отделении полиции!

– Да не волнуйся ты так, маманя, – сказала одна из путан. – Они отпустят тебя. Кому ты здесь нужна? Это мы, несчастные сироты, за Арсенчика отдуваемся. Ох, и говорила мне мама, что не надо ехать из Дондецка в Экарест!

– Вы с Букраины? – рассеянно поинтересовалась Надежда Сергиевна.

– Нас тута три с оранжевой страны, две с Нолдювии, а еще с Чернословении, там, где Батька правит, и из вашенской провинции. В общем, оттуда, где жить хреново. Работы ни фига нет, перспективов тоже. А у меня ребенок и муж!

– Муж? – ужаснулась Бунич. – И вы тайком от него приехали с Экарест, чтобы…

– Тайком? – расхохоталась проститутка. – Да он сам мне билет на автобус до Экареста купил и меня на него усадил! А шо? У них шахту закрыли, нерентабельная, говорят, у нас спичечная фабрика загнулась. Где деньги взять? А дитя кормить надо?

– Но как же… – запнулась Надежда Сергиевна. Она и не знала, что сказать. Никогда до этого ей не приходилось оказываться в подобной ситуации.

– Да у нас почти все так живут, – пояснила словоохотливая букраинка. – Все при детях и с мужьями. А что, наши оболтусы не возражают – я в месяц столько заработаю, что им можно полгода как сыр в масле кататься! Работа у нас нехитрая…

– Но это же… ужасно! – воскликнула Бунич. – Как вы можете! Вы же мать и жена! Это… так низко и безнравственно – продавать свое тело! Это…

– Вот когда жрать дома нечего станет, когда муженек год без работы просидит, а ребенок твой будет голодный орать, тогда и сама небось побежишь на панель. Или ты, мамаша, жизни не понимаешь? Ты где живешь, во дворце, что ли?

Надежда Сергиевна ничего не ответила. Она и представить себе не могла, что люди готовы на такое из-за отсутствия денег. Гремислав ведь старается, чтобы… чтобы права молодой матери с ребенком были защищены! Только неделю назад в очередной раз повысили «детские». А на Букраине и в Чернословении они были с государственными визитами, им показывали счастливые и довольные семьи, которые ни в чем не нуждаются.

– Но правительство, – заикнулась она, – президент… они уделяют вашим проблемам внимание…

– Уделяют, – хмыкнула еще одна проститутка. – К нам в Прюнск в прошлом году Бунич приезжал со своей женой. Он мужик правильный, я за него голосовала и голосовать буду! Только он не знает, что творится на местах, – чиновники все под себя гребут, все его законы себе во благо оборачивают, над людьми издеваются. И попробуй пикни!

– Мы все тут за Гремислава Гремиславовича, – раздались нестройные голоса. – Мущщина отличный, сразу видно, что не врет!

– А когда он к нам приезжал, я даже с ним за руку поздоровалась, – мечтательно произнесла особа из Прюнска. – Три дня потом ее не мыла! И жену его вблизи видела – такая, надо сказать, напомаженная фифочка.

– Вот бабе повезло-то, она с самим Буничем, ну, того… – проститутки заржали.

Надежда Сергиевна покраснела. Как они смеют обсуждать их с Гремиславом личную жизнь! И что они об этом знают! Гремислав столько работает, он постоянно в разъездах, в стране одна за другой случаются кризисные и чрезвычайные ситуации. Когда он только стал президентом, она напрасно ждала его до полуночи, до часа или двух ночи – она так и засыпала, не увидев Гремислава. А когда просыпалась – он уже вставал. Иногда она кляла такой ритм жизни – но что поделать? Как-то, читая в газете откровения жены крупного бизнесмена, она невольно поразилась, сколько у них общего: мужа дома почти не бывает, романтики в отношениях нет, и даже… даже секс только по выходным, и то не каждую неделю!

А ведь Гремислав и по выходным тоже работает! Некоторое подобие прежней жизни бывает только летом, когда они уезжают на адриатический курорт Варжовцы. И то Гремислав и президентская администрация начеку – отпуск выпадает на август, а этот месяц в Герцословакии – пора чрезвычайно горячая.

Надежда Сергиевна на мгновение вспомнила, как они с Гремиславом во время последнего отпуска купались в море, как катались на белоснежной яхте, каким заботливым и нежным он был. К ним в гости приезжали французский президент и итальянский премьер с женами, совещались с Гремиславом по поводу борьбы с международным терроризмом. Едва они уехали и летняя благодать и безделье у Адриатического моря возобновились, пришло экстренное сообщение: опять взрывы в метро, затем обезумевшие террористы захватили самолет и потребовали вывода войск из непокорной Белохолмии, обещая в противном случае взорвать лайнер со ста двадцатью заложниками. Гремислав немедленно прервал отпуск и вылетел в столицу. А ей приказал оставаться в приморской резиденции. Вроде бы и солнце все такое же – жаркое, и волны все такие же – ласковые, но без Гремислава все изменилось. Они ведь муж и жена, а она чаще видит его на экране телевизора, чем рядом с собой. Кабинет министров или пресс-секретарь общаются с Гремиславом больше, чем она, законная жена!

– Повезло-то как, точняк! – подхватили проститутки лакомую тему. – Я вот читала, три четверти герцословацких баб по нему сохнут! Он такой мужественный! Ой, девки, вот бы счастье такое выпало – с самим Гремиславом-то Гремиславычем…

Путаны загалдели, Надежда Сергиевна нахмурила брови. Ей совершенно не нравился подобный фривольный разговор. Ее выводили из себя сообщения в желтой прессе о том, что «президент Бунич – самый сексуальный мужчина», или откровения о том, что «мне каждую ночь снится Гремислав Гремиславович!». Она много раз требовала принять соответствующие меры и поставить зарвавшихся журналистов на место, на что глава президентской администрации отвечал:

– Надежда Сергиевна, это выражение народной любви к президенту, мы не можем запретить женщинам видеть в Гремиславе Гремиславовиче эталон мужской красоты и силы. И, кроме того, это очень удачный пиар-ход…

Так все и измерялось: в пиар-воздействии, параболе рейтингов и положительных социологических опросах. Сам Гремислав посмеивался над этими статьями и заголовками и подтрунивал над Надеждой Сергиевной, заявляя, что если она от него уйдет, то ему не составит труда найти новую жену – сорок миллионов женщин влюблены в него по уши!

– Эх, была бы я президентшей, – заявила одна из проституток. – На нашу-то посмотрите, какая она ухоженная, а наряды у нее какие изысканные. Наверняка в бутиках отоваривается!

– Выше бери! Ей на заказ шьют столичные портные. А про президентского сынка читали? Мне вот Вирка, ну та, помните, из Македонии, божилась, что она с ним… Подъезжает как-то лимузин с госномерами, она думает – опять депутат какой, судья или министр. А там – Сережа Бунич, симпатичный такой мальчик…

– Да брешет она, твоя Вирка, ей только верь! По ее словам, она и с Жириком тоже того… И с генпрокурором, которого потом с голой задницей по телику крутили… Все выдумывает, кому она, козлица тощая, нужна! А президентский сынок ничего, он же холостой? Вот бы женить его на себе! Или хотя бы ребеночка от него заиметь, тогда Гремислав Гремиславыч сразу персональную пенсию в долларах до гробовой доски назначит! И иномарку! И квартиру в Экаресте! И зубы бесплатно сделают по высшему разряду!

Путаны принялись бурно обсуждать, что бы каждая из них потребовала за президентского внука. Надежда Сергиевна подошла к решетке и окликнула полицейского, болтавшего с кем-то по телефону.

– Я требую немедленно предоставить мне возможность поговорить с вашим начальством! – отчеканила она.

Полицейский, прикрыв пухлой ладонью трубку, сказал:

– Тетка, ну что ты изгаляешься. Захотела тридцать суток в камере с лесбиянками? Не бузи, заплатит ваш сутенер то, что нам должен, вас всех и выпустят. Да, да, Собиночка, шлюхи зарываются, у нас тут в отделении из-за них дурдом. Ну так когда твой муж, говоришь, в ночную смену работает? Когда увидимся, ласточка?

– Гад Арсенчик, – вздохнули проститутки. – Он по кабакам мотается, деньги тратит, а мы тут сиди.

Надежда Сергиевна, ударив сумочкой по решетке, закричала:

– Это форменный произвол! Я потребую объяснений от министра внутренних дел! Как такое возможно! Немедленно выпустите меня! У вас нет прав удерживать нас здесь!

Полицейский, разозлившись, гаркнул:

– Тетка, уймись, прошу тебя! С министром она будет говорить! Да хоть с президентом Буничем! Да, Собиночка, одна сумасшедшая тут буянит, сразу видно, поддатая бабка…

Надежда Сергиевна завопила:

– Требую выпустить меня! Сейчас же! Вы все ответите за противозаконные действия! Вас всех уволят!

– Молчи, – шепнула ей испуганно одна из путан. – Не провоцируй ментов, а то хуже будет.

Бунич продолжала кричать, наконец полицейский, завершив телефонный разговор, подошел к «обезьяннику», открыл его и вытащил Надежду Сергиевну за локоть.

– Как вы ведете себя, что вы себе позволяете! – заявила она. Полицейский толкнул ее и сказал:

– Так, тетка, ты оборзела! Хочешь с начальством говорить – ну поговоришь!

Он грубо повел ее в один из кабинетов. Постучав и дождавшись ответа, полицейский открыл дверь и доложил:

– Товарищ подполковник, тут одна из задержанных скандалит, совсем замучила.

– Ну, веди эту скандалистку, мы с ней живо разберемся!

Полицейский пихнул Надежду Сергиевну в кабинет – она увидела перед собой письменный стол, за которым в кресле сидел полный подполковник в расстегнутом кителе. Он попивал кофе, в углу работал старенький телевизор – показывали последние новости: президент Бунич подписывает ряд договоренностей с китайским руководством.

Рядом с подполковником находилась обширных размеров майорша, которая поглощала с тарелки дымящиеся пельмени.

Почесав грудь и зевнув, подполковник сказал:

– Это ты там буянила?

– Не дают спокойно поесть, – заявила майорша, цепляя на зубец алюминиевой вилки разварившийся пельмень. – Ну что тебе надо, скандалистка?

Надежда Сергиевна уселась без приглашения на стул и отчеканила:

– То, как ваши подчиненные ведут себя с задержанными женщинами, просто ужасно! Вы привезли несчастных в отделение только потому, что их… их начальство не уплатило вам некую сумму…

– Не некую, а вполне конкретную, – произнес подполковник. – Вот заплатит ее, и девицы снова выйдут на волю и будут на него работать. А, собственно, ты кто такая? Фамилиё!

– Бунич, – произнесла Надежда Сергиевна.

Подполковник, сняв трубку внутреннего телефона, велел принести конфискованный паспорт задержанной Бунич. Появился один из полицейских, который принес ее документы. Подполковник листал паспорт:

– Ага, Бунич… Надежда Сергиевна! Ты случаем не родственница нашему президенту?

Майорша хохотнула:

– Ну ты даешь, Михасыч! Такая замарашка – и родственница! Да по ней сразу видно – в переходе семечками торгует.

– Я – Надежда Сергиевна Бунич! Мой супруг – президент Герцословакии Гремислав Гремиславович Бунич. Вы это понимаете? У вас будут очень серьезные неприятности, клянусь! Я такого беззакония просто так не оставлю! Подключу к этому министра внутренних дел, министра юстиции и директора КГБ. Они живо наведут у вас порядок! Вы же погрязли в коррупции, позорите честь полицейского мундира!

Подполковник в раздражении швырнул паспорт (его перехватила жирными руками любопытная майорша) и рявкнул:

– Ну ты, Бунич, не строй из себя крутую! Да за такие слова ты у меня еще поплатишься. Жена президента она, видите ли! Если ты жена президента, тогда я – певец Баксов!

– А я – балерина Башмачкова, – отправляя в рот очередной пельмень, прокряхтела майорша.

Подполковник тем временем стращал Надежду Сергиевну:

– Тебя задержали с проститутками – это раз. Ты оказывала сопротивление сотрудникам полиции – это два. Ты пыталась сбежать – это три. Ты оскорбляла полицейских при исполнении – четыре. Ты нанесла представителям органов порядка тяжкие физические увечья – это пять. Ты буянила в отделении и напала на меня и майора Сизовняк – это шесть. Бабур, ты ведь подтвердишь, что она на нас напала?

– Подтвердю! – с готовностью отозвалась майор Бабура. – И ножом угрожала.

– По совокупности потянет на десять лет, – заметил подполковник. – Так что нечего права качать, тебе что, не говорили, что иногда лучше жевать, чем говорить? Всосала?

Надежда Сергиевна не нашлась что ответить. С ней никогда прежде не говорили в подобном тоне. Она, конечно, слышала, что не все полицейские являются честными и добросовестными служаками, знала, что среди них есть хамы и взяточники, но она не представляла себе, что ей самой придется столкнуться с чем-то подобным.

– Всосала, сказал я? – Подполковник поднялся и подошел к Бунич. – А то все вы тут активисты, как это, хакамадовцы, или как вас там, охламонов, называют… В общем, те, которые против власти. Чего о министре кричишь, чего президента Бунича поминаешь? Тебе что, непонятно: единственная власть здесь – это я!

Он вырвал у нее сумочку и бросил майорше.

– Бабура, посмотри, может, там что-то запрещенное. Наркотики, например. А то чует мое сердце, что эта Бунич подозрительная личность.

Майор Бабура, пощупав сумочку, сказала:

– И где такую только купила, мымра? Ой, что это здесь?

На стол высыпались пачки долларов и выпал пистолет. Бабура пискнула, подполковник, почесав волосатую грудь, сказал:

– Чего-чего, а подобного, Бунич, я не ожидал. Сколько там бабок, Бабур?

– Много! И все в баксах! Да тут не меньше тридцати штук!

Подполковник повертел в руках пачки долларов, осмотрел пистолет и в волнении сказал:

– Ко всему прочему, Бунич, ты еще и террористка. Задержана в самом центре Экареста, недалеко от здания Государственной думы, с американскими дензнаками и оружием. Отвечай, кто тебя нанял? На белохолмцев работаешь? Бабур, да нам за задержание террористки по звездочке дадут! Мы сейчас такое дело раскрутим. И во всем, Бунич, ты сознаешься, во всем – и как депутатов застрелить хотела, и как тебе «враг номер один» Шарпиль Дюндасаев лично инструкции давал, чтобы ты приехала в нашу столицу и готовила здесь теракт. Отвечай, где взрывчатку прячешь? Школу хотела рвануть?

Подполковник приблизился к Надежде Сергиевне вплотную, она ощутила тяжелый запах пота и табака. Головная боль возобновилась. Ей стало страшно – неужели этот кошмар никогда не закончится?

Дверь неожиданно распахнулась. Недовольный подполковник развернулся и проревел:

– Ну что еще такое, мы ведем допрос задержанной, подозреваемой в подготовке террористического акта…

Слова так и замерли у него на губах. В кабинете оказались подтянутые молодые люди в черных костюмах. Надежда Сергиевна увидела директора КГБ Огнедара Сувора. Кроме того, его сопровождал первый заместитель министра внутренних дел. Тот, в генеральской форме, брезгливо кивнул подполковнику и майорше Бабуре:

– Живо исчезли!

Те не заставили повторять дважды.

Надежда Сергиевна всхлипнула. К ней бросилась Микаэла Штаудхаммер и обняла подругу.

– Надя, все прошло! Слава богу, что мы разыскали тебя! Все будет в порядке!

– Значит, это и есть твой Гремислав? – Татиана протянула молодому человеку руку. – Надя много о вас рассказывала. А вы где работаете?

– В полиции, – услышала она краткий ответ.

Надя посмотрела на сестру. Та решила встречать новый, 1982 год в Иоаннграде. Таня разительно переменилась: из наивной провинциалки она превратилась в искушенную даму. Еще бы, она учится в театральном институте, запросто общается со многими знаменитыми людьми, которых Надя видит на экране телевизора. Тане пророчат великолепное будущее. Она не скрывала, что знакома с некоторыми из «великих» весьма близко.

Потом, после шумного застолья, за сигаретой на кухне (Таня начала курить, хотя раньше не выносила едкий дым), старшая сестра учила младшую:

– Надежда, и ты думаешь, что он тебе пара? Он неплохой, но какой-то… Какой-то бесцветный. Не думаю, что он сделает себе в полиции карьеру. Так, дослужится до полковника…

Таня вдохновенно говорила о себе: каскад светлых волос падал на тонкую спину, Надя любовалась сестрой – та была неотразима в бордовом платье, на запястьях сияли браслеты с рубинами.

– О, это подарок одного из моих поклонников, – сказала небрежно Татиана. – Он – известный режиссер…

Она назвала имя. Надя распахнула глаза и глуповато спросила:

– Танька, это правда? Но ведь он женат…

– Причем в третий раз, – пуская дым элегантными кольцами, заметила Таня. – И, думаю, скоро созреет для четвертого. Представляешь, исторические сцены своего нового фильма он будет снимать в Праге. И обещал, что на новую картину обязательно возьмет меня!

– И ты станешь звездой экрана! – с белой завистью произнесла Надя. Ну почему она оказалась лишена всего этого? Она, как и Таня, могла бы учиться в театральном, запросто общаться с представителями артистического бомонда…

– Стану, – сказала Таня с такой уверенностью, что Надя ей моментально поверила. – Обещаю тебе, Надюш, что стану. Еще несколько лет пройдет, и все узнают о Татиане Шепель! Я тебе не рассказывала, что на днях видела Андрия… Андрия Митронова. Мы были на квартире у сына министра торговли…

Опять посыпались известные имена, Татиана щеголяла незнакомыми Наде названиями зарубежных фирм и лейблов. Надя едва сдержала вздох.

– Но, Наденька, каждому свое. В принципе, твой Вадик…

– Гремислав, – поправила Надежда сестру.

– Ну Гремислав… Это неплохой выбор. Тебе такой и нужен. И, кроме того, он в тебя влюблен!

– Влюблен? – протянула Надя. Они целовались с Гремиславом, но этим все и ограничилось. Зато он представил ее своим родителям.

Татиана гортанно рассмеялась:

– Какая же ты у меня еще глупенькая и неопытная, Надюш! Конечно, он влюблен. Я же знаю, что моя младшая сестренка – настоящая красавица. Так что живи со своим Гремиславом долго и счастливо.

Надя была окрылена словами Татианы. Она не могла сказать, что питала к Гремиславу особенно горячие чувства, но он внушал ей уверенность, рядом с ним она ощущала себя в безопасности.

Таня решила задержаться в Иоаннграде. Надя была этому рада и только спустя несколько дней заметила, что сестра напропалую флиртует с Гремиславом. И он отвечал ей взаимностью! Наблюдая за тем, как Гремислав улыбается и оживает, беседуя с Таней, Надя кипела от возмущения. Гремислав, коренной иоаннградец, вызвался показать экарестской студентке северную Венецию.

Они ускользнули на экскурсию без Нади, и та прождала их до позднего вечера. Надя проснулась, услышав громкие голоса – Таня в припорошенной снегом модной шубке говорила:

– Ну, Гремислав, прошу тебя! Надежда же здесь…

Босая Надя выскочила в коридор – на пороге комнаты она увидела Гремислава, который пытался поцеловать Татиану. Та, хохоча, отталкивала его от себя, впрочем, не особенно рьяно.

Надежда нырнула обратно в комнату и накрылась с головой одеялом. Слезы душили ее. Вот, оказывается, какая ее старшая сестра. Как и в детстве, она отнимает у нее ухажеров! Таня знает, что она – самая красивая, желанная и неотразимая.

– Надя уже спит, – в комнате зажегся свет. – Не будем ей мешать…

– Таня, на улице такая чудесная погода…

Они снова отправились гулять, а Надя плакала под одеялом. Утром она не могла добудиться Татиану, которая жаловалась на то, что не выспалась.

– Тогда, может, вместо того чтобы шляться с Гремиславом по ночным улицам, ты бы лучше вовремя ложилась спать? – спросила Надя, и эта реплика вышла у нее неожиданно злой.

Таня удивленно посмотрела на сестру:

– Наденька, ты о чем? Я очень благодарна Гремиславу за то, что он показал мне Иоаннград. Гремислав – прекрасный рассказчик, у него удивительное чувство юмора… Тебе с ним повезло, малышка!

Надя крикнула:

– И тебе тоже!

– Ты думаешь… – Таня откинулась на подушки, походя на французскую графиню – любовницу короля. – Глупая девочка, ты думаешь, что у нас с Гремиславом роман? Не буду отрицать, он мне нравится, в нем чувствуется скрытая энергия, он совершенно иной, чем кажется на первый взгляд. Думаю, я ошиблась, когда говорила, что он карьеры не сделает. Но зачем он мне, Надюша? Я ему сказала, что ты станешь прекрасной женой!

Надя и сама устыдилась своих подозрений. И все же с облегчением она вздохнула лишь тогда, когда проводила Татиану на поезд до столицы. Возобновилась прежняя жизнь. Надя была уверена, что счастлива.

Все изменилось, когда она узнала – Гремислав несколько раз ездил в Экарест, чтобы встретиться с Татианой. Та сама проговорилась об этом по телефону. У Нади эта новость вызвала шок.

– Ну, Наденька, что ты так беспокоишься, он хотел меня увидеть, я не могла отказать ему в таком пустяке, – мурлыкала Татиана. – Повторяю, это все совершенно невинно!

Надя не верила сестре. И Гремиславу она тоже не верила. Он не отрицал, что виделся с Таней.

– И что это значит? – спросила упавшим голосом Надежда. – Между нами все кончено?

– Наоборот, – ответил тихо Гремислав. – Мне казалось, что я влюблен в твою сестру, но, побывав в Экаресте, я понял, что это не так. Я люблю только тебя, Надя!

– Я тебе не верю! – сказала Надя. – Гремислав, между нами все кончено!

Они на время расстались. Татиана несколько раз звонила и убеждала сестру, чтобы та одумалась.

– Глупышка, как ты можешь думать, что я стала бы отнимать мужчину у своей единственной младшей сестренки? Гремислав сказал мне, что любит тебя и хочет, чтобы ты стала его женой.

– Зато я не хочу, – упрямо твердила Надя.

Татиане, актрисе, ничего не стоило достоверным голосом убеждать ее в серьезных намерениях Гремислава. Сестра рассказывала о своих новых увлечениях:

– Надя, ну зачем мне Гремислав? Он хороший, надежный, но он – не мой! Мне нужна яркая и бурная жизнь, а Гремислав не сможет дать мне ее. С режиссером я, кстати, рассталась – он всем говорит, что бросил меня, а на самом деле это я ушла от него. Представляешь, он и не собирался брать меня на роль! Да и в постели, скажу тебе, он не ахти, все же шестой десяток…

Татиана делала вид, что ничего не произошло. Гремислав регулярно звонил, они снова начали встречаться. И все же Надежда не могла отделаться от ощущения, что Таня и Гремислав что-то от нее скрывают.

– У меня новый поклонник, – сообщила Татиана Наде в начале лета. – О, не спрашивай, кто он, но человек очень известный и могущественный. Из мира искусства. С ним у нас все серьезно. Он сделал мне шикарный подарок – такие милые серьги, ты бы их видела, полумесяц из бриллиантов и солнце – рубин.

А затем Надя обнаружила в портмоне Гремислава билет на скорый поезд Экарест – Иоаннград: он снова был в Экаресте и ничего ей не сказал.

– Надя, – уверял ее Гремислав, – это была поездка, связанная с моей работой. Я не говорил тебе об этом, потому что так надо.

– Так надо! – закричала Надежда. – Не считай меня дурой! Ты снова виделся с Татианой! На этот раз, Гремислав, между нами все кончено!

А затем Татиана исчезла. Как выяснилось позже, это произошло в ночь с 30 на 31 июля. За две недели до своего исчезновения Таня звонила сестре и, хотя та не хотела с ней говорить, вывалила на нее последние новости:

– О, мой новый роман такой упоительный! Ты и не представляешь, Надя!

Не представляю! Гремислав ездит к тебе, и ты цинично называешь его «новым поклонником». Отличная конспирация!

– А вчера я была на встрече с Серафимой Гиппиус, ты наверняка слышала о ней, это литературная сенсация! Мне удалось получить автограф! Ее книжку я постоянно ношу в сумочке! Какой чудесный стиль, восхитительный герцословацкий язык…

Надя вполуха слушала откровения сестры. Она была очень обижена на Татиану. Та оказалась двуличной и лицемерной. Учеба в Экаресте разительно ее изменила.

О том, что Таня пропала, Надежда узнала вечером 3 августа. Ей позвонила одна из подруг Тани и спросила, не гостит ли у нее сестра.

– Я не видела ее и видеть не хочу, – буркнула Надя. Гремислав снова на несколько дней пропал, говорил, что «такова специфика работы». Наверняка умчался в столицу на свидание к Таньке!

– Дело в том, – запинаясь, произнесла подруга, – что Таня пропала. Уже четыре дня ее никто не видел. Мы и подумали, что, может быть, она уехала в Иоаннград…

Когда два дня спустя Таня не объявилась, Надя забила тревогу. До этого она думала, что сестра с очередным любовником (или Гремиславом?) отправилась в Варжовцы или в Лговье.

– Надя, надо что-то предпринять, – сказал Гремислав девятого августа. – Таня попала в беду…

– Не говори так! – Надежде не хотелось и представлять, что могло случиться с сестрой. Родители ни о чем не знали, она не хотела понапрасну их тревожить. – Татиана объявится, она где-то развлекается…

По настоянию Гремислава они поехали в Экарест. Кто-то смутно припомнил, что видел Татиану в последний раз вечером 30 июля на вечеринке. Она рано ушла, сказав, что ее ждет поклонник, и словно растворилась в воздухе.

Гремислав обратился в полицию, Надя была благодарна ему за то, что он принимал деятельное участие в поисках ее сестры. Но Таню так и не нашли. В конце августа Надежда сообщила обо всем родителям.

Настала унылая осень, Надя надеялась, что Таня вот-вот объявится. Она гнала от себя мысли о том, что Таня… что сестра могла стать жертвой преступления. Гремислав был рядом с ней, и Надя чувствовала, что он тоже переживает.

Он сделал ей предложение в апреле 1983 года – с момента исчезновения Тани прошло восемь месяцев. За это время они снова сблизились, Надя поняла, что любит Гремислава. Они сыграли тихую свадьбу 28 июля 1983-го. В ресторан «Экарест» были приглашены только самые близкие, торжество завершилось прогулкой на зафрахтованном речном трамвайчике по морю.

Гремислав преподнес Наде свадебный подарок – в сафьяновой коробочке лежал изумительной работы кулон: полумесяц, усыпанный крошечными бриллиантами, и круглое алое солнце – рубин. Надя была в восторге от подарка, ей раньше никто не преподносил драгоценности, а кулон был старинный и явно дорогой.

На машине одного из приятелей Гремислава они отправились в свадебное путешествие – побывали в Юрмале, оттуда заехали к родителям Нади в Кроловец, затем – Букраина: Тигроград, Книев и Олдесса и, наконец, Адриатическое море! В горном кемпинге Буничи провели двенадцать дней. На обратном пути заехали в Экарест, где Гремислав улаживал служебные дела, а Надя была вынуждена два дня провести на квартире у друзей мужа. И вот возвращение в Иоаннград!

Молодожены переехали в трехкомнатную квартиру родителей Гремислава на проспекте Стачек. Надя сразу же нашла общий язык со свекровью Ольгой Честибоговной и свекром Гремиславом Дапаморовичем.

Буничи жили совсем небогато, отец работал слесарем, мама – уборщицей. Надя подрабатывала в экскурсионном бюро – денег всегда не хватало. Так они прожили около года, и в июне 1984-го Надя ощутила первые признаки беременности.

Как-то в сентябре, вернувшись с работы, Гремислав сказал жене:

– Надя, нам надо поговорить!

Он рассказал ей о том, на какую организацию работает на самом деле. Надежда была уверена, что Гремислав является полицейским. Выяснилось, что он носит звание капитана и с момента окончания юридического факультета ИоГУ служит в Первом главном управления КГБ, в службе внешней разведки.

– Гремислав, но почему ты не сказал мне сразу? – спросила изумленная Надя.

Муж сухо ответил:

– Таковы инструкции. Но сейчас все изменилось. С нового года меня переводят в Восточную Германию, место дислокации – Дрезден. Ты, как моя жена, сопровождаешь меня.

Вот так все просто! Она – его жена и сопровождает мужа! Никто не поинтересовался ее мнением, ее поставили перед фактом.

– Но, Гремислав, у меня в марте роды! – взмолилась Надя.

Супруг ответил:

– В Дрездене прекрасный военный госпиталь. Родишь там.

– А как же моя учеба, я хочу получить диплом!

– Возьмешь академический, все равно из-за беременности тебе придется прервать обучение. Я обо всем договорюсь. Завершишь учебу после того, как мы вернемся из Германии.

– А как долго мы там пробудем? – спросила Надя, но ответа на этот вопрос не получила.

Спорить с Гремиславом было бесполезно. Надя знала – если муж принял решение, то никто и ничто не сможет изменить его. Значит, придется готовиться к заграничной жизни.

Врачи обрадовали Буничей: Надя носила под сердцем двойню – мальчика и девочку. Их решили назвать в честь отца Надежды Сергием и матери Гремислава Ольгой.

Укладывая вещи в чемоданы, Надя наткнулась на фотоальбом. Счастливая улыбающаяся Таня… Боже, что же с ней произошло? Больше двух лет от нее нет известий. Родители уверены, что Таня жива, а вот Надя – ей становилось страшно от мысли, что сестра в действительности погибла. Она ведь была такая молодая и красивая, весь мир лежал у ее ног. За что? За что кто-то поднял на Таню руку? Получит ли она когда-нибудь ответ на этот вопрос?

В конце декабря 1984 года супруги Бунич направились на свое новое место жительства – в Дрезден. Надя подозревала, что Гремиславу предстояла работа на невидимом фронте по защите интересов Герцословакии. Ей же придется довольствоваться ролью домохозяйки и воспитывать малышей.

В «саксонскую Флоренцию» они прибыли в первый день западного Рождества, и новый, 1985 год, который сулил прибавление в семействе и новую сферу деятельности для Гремислава, они встретили в пустой немецкой квартире.

Дусик Стрешневич

9 – 11 сентября

Я понял, что оказался в западне. Киллер вышел на меня через Андрюсика – наверняка бедняжка растрепал всем, что приютил у себя «милого мальчика Дусика Стрешневича». Я убедился в том, что за мной охотится профессионал, и ему не составило труда напасть на мой след. Андрюсик сам привел убийцу в свою квартиру.

Дверь жалобно трещала под натиском киллера. Еще немного, и она слетит с петель. И потом… Не требуется буйной фантазии, чтобы понять: меня убьют. Мне придется расстаться с жизнью в возрасте тридцати лет. Еще недавно я скулил и жаловался, кляня свою старость, теперь же мне необычайно хотелось задержаться на этой грешной планете еще на какое-то время, и желательно не на те быстротечные десять секунд, которые понадобятся наемному убийце, чтобы оказаться в моей комнате и пустить мне пулю в лоб!

Я обернулся в поисках подходящего оружия. Нет даже ножниц, чтобы оказать достойное сопротивление. Неужели развеселой жизни пришел конец? Нет, я не хочу умирать!

Я ринулся в инкрустированную зеленым мрамором ванную – полки заставлены пузырьками и склянками: Андрюсик ревностно заботился о своей красоте, его гости – тоже. Повертев в руках золоченый гребешок, я отбросил его на мраморный пол. Таким матерого убийцу не испугаешь! Пилочка для ногтей? Одна из моих пассий на заре туманной юности попыталась засадить ее мне в глаз – получись это у нее, я превратился бы в циклопа. Но разве поможет пилочка в неравной схватке с киллером, вооруженным пистолетом? Лак для ногтей, туш для ресниц, ароматная пена для ванны?

Мне бросились в глаза несколько бутылочек с дезодорантами. Эффект неожиданности и животная реакция – вот что может спасти меня. Быстрее, у меня нет времени на размышления. Я схватил дезодорант и снова оказался в комнате.

Дверь практически слетела с петель. Я прижался к стене и впервые в жизни стал возносить молитву – не могу даже сказать, на чью помощь я рассчитывал. Прошу тебя, Бог, если ты есть, помоги мне! Знаю, что грешен я, обещаю, что изменюсь к лучшему! Если я выберусь живым из этой переделки, то завяжу с карьерой альфонса. В монахи подстригусь, в далекую холодную Сибирь к «виссарионовым братьям» уеду, жить стану в тайге, петь псалмы, стану пассионарным вегетарианцем и буду питаться подножным кормом! Но только сделай так, чтобы чаша сия миновала меня!

Удары стихли, дверь слетела с петель. Я боялся выдохнуть – убийца оказался в комнате. Он не видел меня, но стоило ему повернуться… Вот он, ангел смерти, – невзрачный блондин в черных кожаных перчатках и с пистолетом. И за что он убил безобидного Андрия? За что он хочет убить меня?

Я думал, что смогу выскользнуть незамеченным, – убийца повернулся так неожиданно, что я не успел ничего предпринять. Все, что происходило дальше, походило на замедленную съемку – я увидел вблизи его лицо и водянистые глаза. Еще одно мгновение, и он выстрелит!

Преподавательница по физкультуре в университете говорила, что у меня хорошая реакция (ей ли не знать, мы предавались греху среди мячей и скакалок). Пистолет смотрел мне в грудь, тонкие губы киллера дрогнули в еле заметной усмешке, его палец плавно обнял курок. Он сейчас выстрелит!

Я выстрелил первым – шипящая струя дезодоранта ударила в лицо убийце. Это не помешало ему спустить курок – но его рука дрогнула и пошла вверх, пуля ударила в навесной потолок. Голова киллера оказалась в облаке пахучего тумана, я услышал дикий вопль. Я зло усмехнулся – хоть бы ты ослеп! Никогда не желал ни одному человеку подобного, но это был не тот случай, чтобы проявлять милосердие.

Убийца отпрянул в сторону и согнулся, продолжая вопить. Я изо всей силы толкнул его и вылетел в коридор – несчастный Андрий распластался на белоснежном ковре. Я со всех ног рванул к двери – мне удалось выиграть всего несколько секунд. Обернувшись, я увидел, что убийца нетвердой рукой наводит на меня пистолет. Снова выстрел! Пуля попала в стену.

Дверь была приоткрыта – я выскользнул к лифту. И что теперь делать? На мне только легкомысленное нижнее белье. Я был босиком, мрамор холодил ступни. Я побежал вниз по лестнице. Этажом ниже заметил открытую дверь – массивная особа, облаченная в стильное черное пальто и яркий оранжево-лазоревый шарф, боролась с гигантским котом, который терзал копченую рыбу. Я снова подбежал к лифту, нажал кнопку, кабина распахнулась.

Ехать вниз? И что дальше – бежать в одном исподнем и без обуви по Экаресту? У меня нет ни денег, ни документов. Киллер окажется на улице – и там он точно убьет меня. Где лучше всего спрятаться преступнику, который сбежал из тюрьмы? Правильно – в самой тюрьме! Когда суматоха уляжется и преследователи пойдут по ложному следу, можно будет выбраться на волю и, не привлекая внимания, отправиться восвояси. Никто не будет искать меня в этом же доме этажом ниже в квартире…

В квартире Серафимы Ильиничны Гиппиус. Я узнал особу, которая пыталась совладать с котом: передо мной возвышалась монументальная фигура известной герцословацкой авторши, ведущей телевизионной программы «Ярмарка тщеславия». Серафима мне нравится – ей палец в рот не клади, помимо того, что она чрезвычайно талантливая и самобытная писательница, считающаяся лучшим стилистом на просторах нашей родины, Гиппиус умеет так отбрить собеседника и сделать это весьма забавно и элегантно. Очень многие смотрят ее передачу не для того, чтобы полюбоваться на именитых гостей, а ради уникальной и неповторимой ведущей.

Кабина лифта распахнулась, я услышал топот – киллер бежал по лестнице. Еще несколько секунд, и он окажется здесь. Кабина превратится для меня в западню, он может заблокировать лифт – и тогда ему понадобится только определить, между какими этажами я застрял, а потом изрешетить меня.

– Что вы себе позволяете! – закричала знаменитая писательница Гиппиус. – Я девушка честная и не потерплю…

Я и не сомневался в том, что Серафима Ильинична ведет целомудренную жизнь. Поэтому, постаравшись изо всех сил, изобразил чрезвычайно жалостливый взгляд (я обычно применяю его, когда мне надо в очередной раз выдоить из моих «мамочек» денег на тряпки или косметический салон) и прошептал тоном умирающего Пьеро:

– Помогите мне, пожалуйста! Он хочет убить меня!

Серафима Ильинична, наклонив набок голову, увенчанную замысловатой прической из черных волос, изучала меня. Ее взгляд скользил по моей фигуре, я переминался с ноги на ногу – в тонком шелковом бельишке было холодно, все же стоял сентябрь! Я прильнул к дверному «глазку» и увидел, как киллер оказался около двери квартиры Серафимы Ильиничны, но его внимание было сосредоточено на спускающемся вниз лифте. Он заспешил по лестнице вниз. Получилось! У меня получилось обмануть убийцу! Он уверен, что я нахожусь в кабине, которая доставит меня на первый этаж!

Все еще чувствуя на себе оценивающий взгляд Серафимы Ильиничны (она принадлежала к той самой категории женщин, которые являются моими потенциальными клиентками, – бальзаковского или постбальзаковского возраста, обеспеченные и одинокие), я не нашел ничего умнее, чем, переведя дух, сказать:

– Он побежал вниз – думает, что я направился на улицу. А вы ведь та самая Серафима Ильинична Гиппиус?

– По моим сведениям, да, – ответила она желчно. – И та самая, и Серафима Ильинична!

О, да, Серафима на меня отреагировала! Если женщины начинают над тобой издеваться и, более того, говорить колкости, значит, ты произвел на них впечатление. Стараются доказать себе, что красавец, стоящий перед ними, ну абсолютно ничего не значит и даром им не нужен!

– А я Дусик, – пролепетал я.

Настало время применить свои чары. Мне не хотелось, чтобы Серафима выгнала меня восвояси. Это для меня – верная смерть! Поэтому я нежно взял ее сдобную руку, украшенную полудюжиной дорогих перстней, и произнес самым сладким и соблазнительным тоном, на который был способен в тот момент:

– Дорогая Серафима Ильинична, вы – мой телевизионный кумир! Прошу вас, спасите несчастного и предоставьте ему кров над головой! За мной по пятам гонится наемный убийца! Он только что убил ни в чем не повинного Андрия!

Она не знает, кто такой Андрий, но самое главное – заинтересовать человека. И вызвать у него жалость. Пусть Серафима проникнется ко мне материнскими чувствами, я же такой бедный, трепещущий и невероятно сексуальный. И взываю к ней, умоляя о помощи! Ну скажите, какая женщина устоит перед этим?

Тетя Фима (так я окрестил великую писательницу), которая никогда не лезла за словом в карман, когда ей требовалось прижать к ногтю хамоватую знаменитость или исполненную дешевого самолюбования «звездочку», растерялась. Два – ноль в мою пользу! Фима не знает, что мне сказать! Это значит, что я произвел на нее впечатление – будь я женщиной, то не смог бы ничего возразить атлетически сложенному красавцу, который как гром с ясного неба оказался в моей квартире, при этом облаченный только в нижнее бельишко от Кальвина Кляйна. Большая часть дам подумала бы, что это Санта-Клаус услышал их затаенные мечты и решил преподнести им подарок. Интересно, а тетя Фима принадлежит к числу таких дам?

– Хм, – произнесла озадаченная госпожа Гиппиус. Ее котяра (никогда не видел подобных чудовищ – огромный, пушистый и цвета февральской ночи), оторвав копченой рыбине голову, победоносно потерся о мои ноги. Это очень хорошо, тетя Фима увидит, что ее кот не боится меня, значит, и ей самой нечего бояться!

– Умоляю вас, – в эти слова я вложил всю свою страстность и боль. У меня даже слезы на глаза навернулись – из жалости к себе, несчастному Дусику Стрешневичу, глупому донжуану, которого преследует наемный убийца. – Мне столько пришлось пережить! Все началось с убийства Драгуши Ковтун! И почему только меня угораздило обнаружить ее труп!

Тетя Фима фыркнула, мои слова почему-то озадачили ее. Великая писательница хлопнула меня по плечу (это хорошо, что ей уже хочется до гостя дотронуться – значит, она не отпустит его от себя!) и сказала:

– Ну хорошо, если вам в самом деле угрожает опасность, я не могу проявить жестокосердие. Оставайтесь, сударь! Подберите с пола продукты и несите их на кухню! И перестаньте дрожать! Вы должны все мне рассказать, в том числе и о том, что вы имели в виду, говоря о Драгостее Ковтун. И я помогу вам, драгоценнейший, не будь мое имя Серафима Гиппиус!

По стеночке я медленно съехал на ковер. Я внезапно ощутил невероятную усталость и страх. Меня затрясло. Тетя Фима заботливо сказала:

– Да вы весь синий, молодой человек! Марш переодеваться!

Она потащила меня в гостиную – хорошо же живут знаменитые герцословацкие писательницы! Я повалился на софу, выполненную в виде легкомысленной ромашки, тетя Фима принесла мне теплый махровый халат.

– Вам необходимо согреться! – заявила она, и я почувствовал к ней неимоверную благодарность. Она же спасла мне жизнь!

Тетя Фима протянула стакан – я понюхал и понял, что это коньяк.

– Чай мы будем пить потом, – сказала писательница.

Я осушил стакан, не чувствуя вкуса спиртного. По телу растеклось приятное тепло. Голова у меня легко закружилась, на мои колени взгромоздился огромный кот и принялся топтаться, пуская когти.

– Василиск! – прикрикнула на него тетя Фима. – Оставь гостя в покое!

Но кот и не собирался слушать ее, вместо этого он с урчанием растянулся на моих коленях, пустив коготки. Я вскрикнул.

– Вы ему понравились, – сказала Серафима Ильинична. – Первый раз вижу, чтобы Васисуалий так реагировал на незнакомца. Вообще-то он пугливый и недоверчивый.

Мне уже как-то говорили, что на меня в первую очередь положительно реагируют женщины и кошки. Не знаю, чем это объясняется: аурой, кармой или сексапильностью, но я много раз убеждался в правдивости этого замечания.

– Итак, молодой человек, вас зовут Дусик, – произнесла писательница, опускаясь в кресло. – Не имя, а какая-то кличка! Как вас по паспорту-то?

– Димитрий Стрешневич, – произнес я.

Кот по имени Василиск был тяжелым, но животное это нисколько не заботило – я был для него теплой и удобной подстилкой.

– Дусик мне нравится больше, – заявила тетя Фима. – И сколько вам лет? Двадцать пять?

Вот что значит упорные занятия в спортивной студии, посещения элитного косметолога и регулярный секс – никто не давал мне моих тридцати, за исключением меня самого, разумеется.

– Говорить «Дусик» и «вы» как-то глупо, – произнесла тетя Фима. – Так что я перейду на «ты»! Не возражаешь?

Я не возражал. А вот как мне звать ее: по имени-отчеству, Фимой или милостивой госпожой Гиппиус?

– Так, так, а теперь расскажи обо всем по порядку, – приказала мне знаменитая писательница. – Хотя по порядку, как я понимаю, не получится.

– Сначала вызовем «Скорую», – проканючил я. – Быть может, Андрюсику можно помочь! Он – хороший и добрый мальчик, хоть и гей!

Я набрал знакомый номер и скороговоркой произнес адрес и причину вызова – огнестрельное ранение.

Затем изложил тете Фиме свои злоключения. Она очень внимательно слушала, не прерывая мой рассказ. Я поведал ей обо всем – о своей грешной жизни, о Заревласточке и посещении галереи Стефана д’Орнэ, о президентском сынке и трупе Драгуши Ковтун, о своем грехопадении с Динарой и том, что за этим последовало, об убийстве моей любовницы и студента Утешана наемным убийцей, о моем бегстве и приюте у Андрюсика, а также о том, что произошло в последние десять минут.

– Поэтому, увидев вас, я решил… Я решил, что лучше всего спрятаться в вашей квартире.

– Это не моя квартира, – произнесла наконец тетя Фима. – А моей старшей сестры, она сейчас в Европе читает лекции, но это не так важно.

Тетя Фима поднялась из кресла, подошла к входной двери и посмотрела в «глазок».

– Приехали медики, – сказала она. – Ага, ага…

Подумав, она заявила:

– То, что ты рассказал мне, Дусик, очень интересно. Необходимо срочно связаться с дядей Браней. Я должна позвонить ему. Но не из квартиры, а из телефона-автомата.

– Не оставляйте меня одного! – взмолился я.

В обществе тети Фимы я чувствовал себя уверенно. Я знал, что никто не причинит мне вреда, если в квартире находится монументальная писательница.

– Я быстро, – сказала, натягивая пальто, тетя Фима. – И заодно разузнаю, что там происходит!

Она оставила меня одного. Я никогда не боялся темноты или чего-то подобного, но тишина пустой квартиры пугала меня. Все казалось, что в дверном проеме появится безжалостный убийца с пистолетом в руках – а я сижу в женском халате с тяжеленным котом на коленях!

Тетя Фима вернулась через двадцать минут. Она доложила:

– Твоего дружка увезли в больницу, он жив. Убийцы, конечно же, и след простыл. Дядя Браня велел нам никого к себе не впускать, он уже на пути из Перелыгина в Экарест.

– Тетя Фима… То есть Серафима Ильинична, – моментально поправился я под грозным взглядом писательницы, – но, скажите на милость, какое ко всему этому имеете вы отношение? Кажется, вы тоже должны поведать мне кое-что…

Тетя Фима хмыкнула:

– Вы посмотрите, и с каких это пор яйца учат курицу? Дусик, дорогой мой, я сама знаю, что мне делать!

Смягчившись, она заметила:

– Ну ладно, ты прав. Дело в том, что до встречи с тобой я была уверена – труп Драги Ковтун обнаружен мной! Так что слушай!

И тетя Фима поведала мне историю о трупе в колодце у себя на даче – трупе, который оказался останками сестры супруги президента Бунича, о визите таинственного ночного гостя, укравшего у нее набор серебряных ножей и вилок, об убийствах перед портретами, о странной судьбе Стефана д’Орнэ, о клеенке в доме старого писателя Подтягича и о том, как КГБ установил «жучки» в ее доме.

– Как ты понимаешь, в такой ситуации я не могла оставаться в Перелыгине, – заключила тетя Фима. – Теперь я убеждаюсь, что дядя Браня был прав.

В словах о дяде Бране, генерале КГБ в отставке, родном отце нынешнего директора КГБ и старом друге ГГБ, я уловил нотки затаенной нежности и бабьей тоски. Глаза тети Фимы затуманились, она улыбнулась. Да вы только посмотрите – Фима влюбилась! Наверное, и сама еще не поняла этого, но мне ли не знать!

– Тебе надо переодеться во что-то более приличное, – сказала тетя Фима. – Браниполку Иннокентьевичу не понравится, если он застанет в квартире полуголого молодого человека. Поднимись в комнату для гостей, жить будешь там! Кажется, где-то в шкафу есть баул с одеждой Вероникиного экс-мужа!

Я поднялся на второй этаж, распахнул шкаф и обнаружил в углу мятые мужские кальсоны и шерстяной тренировочный костюм. И тетя Фима хочет, чтобы я это надел? Я скинул свое исподнее и попробовал натянуть кальсоны. Нет, они мне безнадежно малы!

Дверь в комнату распахнулась, возникла тетя Фима, в руках у нее была кипа одежды.

– Я вот еще нашла кое-что. О, милль пардон, пардон, экскузе муа, сорри!

Я лукаво улыбнулся – мне не раз приходилось оказываться перед дамами в обнаженном виде. Тетя Фима вцепилась в одежду, которую принесла мне, и, несмотря на ее бурные извинения, я заметил, что она с интересом изучает мое практически совершенное и абсолютно нагое тело. С груди ее взгляд перебирался все ниже и ниже. Я расслабился и принял картинную позу. Мне хотелось доставить тете Фиме эстетическое удовольствие.

– Ого, я предположить не могла, что у тебя, Дусик, такой большой…

– Серафима Ильинична! – шокированно воскликнул я.

Чего-чего, но такого от интеллектуальной писательницы, лауреата Тукеровской премии, ведущей рейтинговой программы, преподавательницы герцословацкой литературы и литературного творчества в американском университете, я не ожидал. Хотя не буду врать – вообще-то именно на такую реакцию я и рассчитывал.

– …размер! – завершила фразу тетя Фима и, не моргнув глазом, продолжила: – Я отыскала в кладовке одежду, но она тебе не подойдет. Ты у нас Геркулес и Аполлон в одном флаконе. А супруг Вероники был невзрачный и тощий. Куда ему до такого Давида, как ты!

Тетя Фима ретировалась, но на пороге все же обернулась и, послав мне саркастический взгляд, сказала:

– Дусик, крошка, а тебе не холодно? Приходи пить чай, я тебя жду!

Мне пришлось снова натянуть нижнее белье и завернуться в халат. Я спустился в столовую – тетя Фима была хлебосольной хозяйкой.

– Вообще-то я хотела устроить завтра романтический ужин, – сказала она, вылавливая из банки оливки, – только двое приглашенных, дядя Браня и я, но в связи с непредвиденными событиями мне придется об этом забыть. Ужин придется перенести на неопределенный срок.

Я с жадностью набросился на еду. Бегство от киллера лишило меня сил. Я урчал за столом, Василиск – под столом, тетя Фима курила и смотрела на нас.

– Значит, так, – потушив сигарету решительным жестом, сказала она. – Я понимаю, что смерть президентской свояченицы, которая произошла чуть ли не четверть века назад, убийства трех человек перед картинами кисти Стефана д’Орнэ и твоя эпопея с киллером-прибалтом каким-то образом между собой связаны. И, хоть убей, не понимаю каким! Я могу предположить, что кто-то на самом верху не хочет, чтобы широкой публике стало известно об обнаружении чемодана с телом Татианы Шепель. Но к чему остальные убийства? КГБ – организация не самая сентиментальная, однако они не будут натравливать на таких сладких мальчиков, как ты, Дусик, наемных убийц и ликвидировать одного за другим представителей столичного бомонда. Так кому мы наступили на хвост?

– Серафима Ильинична, – сказал я жалобно, – пощадите мой изнеженный мозг! Я напрочь лишен логического мышления, мне хочется одного – чтобы этот киллер оставил меня в покое! А все выглядит так, как будто он все еще жаждет моей крови!

Тетя Фима зажгла новую сигарету, тряхнула головой и заметила:

– Все вы, мужчины, сразу паникуете, если речь заходит о вашей бесценной жизни. Грязную и тяжелую работу оставляете нам, женщинам. Эгоисты вы все и трусы! И мозгами шевелить не желаете! Хотя как можно шевелить тем, что напрочь атрофировалось в процессе эволюции!

Я подумал, что, окажись тетя Фима в моих руках, она бы очень быстро переменила свое мнение относительно представителей сильной половины человечества. Наверняка ей до сих пор попадались не самые лучшие экземпляры. За десять лет своей психотерапевтической деятельности с внедрением на практике «Камасутры» я убедился в том, что в стране нашей очень много умных, но отчего-то несчастных женщин. Прямо закономерность какая-то: чем умнее, тем несчастнее в личной жизни. И тетя Фима входила в число таковых.

Не мешая госпоже Гиппиус излить праведный гнев на головы мужчин, я пил чай, поглощал бутерброды и жалел самого себя. Дусик, мальчик мой, и что теперь делать? Денег нет, документов нет, друзей нет. Ты живешь в квартире сестры тети Фимы, за тобой по пятам следует безжалостный киллер. И рано или поздно он тебя найдет, это ж не голливудский блокбастер! И второй раз ты ему дезодорантом в лицо не пшикнешь, скорее это он выпустит в твою красивую, но глуповатую голову всю обойму своего мерзкого пистолетика.

Раздался мелодичный звонок, я похолодел. Тетя Фима, запахнув черное шелковое кимоно с желтыми цаплями и белыми хризантемами, успокоила меня:

– Это наверняка дядя Браня. Приехал, мой Дон Кихот! Дульцинея Тобосская ждет тебя, о рыцарь печального образа, победитель ветряных мельниц!

– Серафима Ильинична, – позеленев от страха, сказал я. – Это киллер вернулся. Умоляю вас, не открывайте! Ой!

– Дусик, без истерики! Ты мне своими навязчивыми страхами напоминаешь моего последнего супруга. Тот был влиятельным телевизионным боссом, а до ужаса боялся тараканов. Звонка из администрации президента не боялся – а перед прусаками дрожал! Поэтому со мной и развелся – у нас в Перелыгине их полно.

Упрямая писательница в шуршащих одеждах японской гейши направилась в холл. Я схватил тяжелую орехоколку и потрусил за тетей Фимой. Она сняла трубку домофона.

– Ну что я говорила, это Браниполк Иннокентьевич, – сказала она.

– Не верьте! – вскрикнул я. – Убийца ворвется в квартиру, стоит вам открыть дверь!

Я приготовился к тому, что снова увижу перед собой бесцветного киллера, но вместо этого на пороге появился молодцеватый, чем-то смахивающий на Роберта Редфорда старикан с лихим казацким чубом. Это и был дядя Браня, он же генерал КГБ в отставке Браниполк Иннокентьевич Сувор, в бытность свою один из заместителей всесильного Алдропа. Дядя Браня был строен и подтянут и выглядел много моложе своих семидесяти. Я понял, почему он произвел такое неизгладимое впечатление на великую, но столь одинокую писательницу.

В моем бизнесе есть два вида конкурентов – молодые ребятки, которые завоевывают сердца и постели богатых дам, и подтянутые старички, которые на этих дамах женятся. Знавал я одного такого, тоже, кстати, офицера в отставке, в тусовке его за глаза звали «Настоящий полковник». Он брал не сексуальными экзерсисами и симпатичной мордашкой, а искрометным юмором, шармом отставного вояки, уверенностью зрелого мужчины и нафабренными усами а-ля кайзер Вильгельм. И что вы думаете – в то время я был любовником экспансивной «колбасной королевы» по имени Тамаса. Все шло к тому, что владелица сети чрезвычайно прибыльных мясокомбинатов, виллы в Палм-Спрингс, пентхауза в Бертране, замка на Луаре и личного самолета сделает мне предложение руки и сердца, от которого я точно бы не отказался. И тут появился, будь он неладен, «Настоящий полковник»!

Я не принимал старика всерьез, ему было за пятьдесят, а Тамасочка обожала «молодую дичь». Я был настолько уверен в своем превосходстве, что не обращал на конкурента внимания. И зря. Когда Тамаса выходила за «Настоящего полковника» замуж (для веселой свадебки она сняла целый этаж в парижском «Рице»), то мне не прислали ни приглашения, ни даже ломтика торта.

Дядя Браня окинул меня несколько презрительным взглядом. Еще бы, в его глазах я был этаким слащавым бездельником, трутнем-жиголо и плаксивым типом.

– Браниполк Иннокентьевич Сувор, генерал в отставке, – он протянул мне узкую ладонь. Я не знал, что и ответить: «Димочка Стрешневич, дамский угодник»?

– Это и есть Дусик, – зычно произнесла тетя Фима.

От моего взгляда не ускользнуло, как у Сувора заходили под кожей желваки. Что поделать, я пленяю сердца женщин, мужчины же относятся ко мне с недоверием, презрением и брезгливостью – не все, конечно: Андрюсик испытывал ко мне совершенно иные чувства, но это совсем другая история.

Мы проследовали в столовую. Тетя Фима засуетилась и поставила перед «дорогим гостем» чашку дымящегося чая. Дядя Браня искоса поглядывал на меня, и я чувствовал себя евреем-диссидентом на допросе в КГБ.

– Значит, вас едва не убили, – заметил враждебно дядя Браня. Судя по его тону, он не видел особой потери для прогрессивного человечества, если бы киллер отправил меня на тот свет.

– Представляешь, Браня, он ранил друга Дусика, Андрия, ну, я говорила тебе о нем, Вероника от него в восторге, она с ним беседовала о жизни современных геев и включила это интервью в свою новую книгу…

– Ага, о жизни… геев, – дядя Браня буквально выплюнул последнее слово.

Я встрепенулся – и как мне объяснить твердолобому старику, что с Андрюсиком меня связывала нежная, но совершенно платоническая дружба? Ведь не поверит же!

– Я – метросексуал, – с гордостью изрек я. Надо расставить все точки над «i».

– Метросексуал! – проскрипел зубами дядя Браня. – Метро… тьфу ты, господи, кто? Это что ж за извращение такое? В мои времена за приставания к честным гражданам в общественном транспорте статья была и на лесоповал стройными рядами отправляли!

– Мой кумир – футболист Дэвид Бэкхем, – пояснил я непонятливому генералу. – Понимаете, можно следить за своей внешностью, быть в курсе последних веяний капризной моды, пользоваться декоративной косметикой, красить ногти на ногах, ложиться на стол к косметическому хирургу – и при этом любить женщин!

– На стол к хирургу! – желчно заметил Сувор. – В мои времена мужики на стол к хирургу ложились, когда у тебя заворот кишок, а сейчас – чтобы рожу подтянуть. Женщин, значит, говоришь, любишь…

Раскаленную атмосферу охладила великая Серафима Гиппиус.

– Браня! – проникновенно сказала тетя Фима. – Дусик в одной с нами лодке, мы должны держаться вместе! Дусик, прошу, расскажи Браниполку Иннокентьевичу все то, о чем ты мне уже поведал!

По мере изложения мной событий последних дней насупленное чело дяди Брани прояснялось, когда я завершил, он сказал:

– Ну что… Димитрий, Серафима Ильинична права, мы в одной лодке. Точнее, на одном «Титанике», и наша задача – избежать фатального столкновения с айсбергом.

Он так и не решился назвать меня Дусиком. Дядя Браня продолжил:

– Я тоже не сидел сложа руки, успел кое-что узнать, причем много важного. Но для начала мы сделаем следующее…

Генерал принес с собой цифровую кинокамеру и попросил, чтобы сперва тетя Фима, а затем я снова изложили все то, чему стали свидетелями.

– Это станет нашей страховкой, – сказал он. – Всегда нужно на шаг опережать противника.

– Я такое в фильмах видел, – захлопал я в ладоши, – если нас возьмут в заложники, то эти записи помогут нам спастись. Вы положите их в банковскую ячейку, и каждый из нас будет знать только три цифры от всего шифра?

– Что-то в этом роде, – благосклонно заметил генерал.

Час спустя, когда мы с тетей Фимой завершили свои монологи, Сувор удовлетворенно сказал:

– Отлично! Теперь у нас есть хотя бы какая-то страховка на непредвиденный случай.

– Браня, – произнесла Серафима Гиппиус, – ты думаешь, что непредвиденный случай – такое возможно?

Генерал нежно обнял великую писательницу и сказал:

– Фима, мы должны быть готовы ко всему. Пока не узнаем, в чем дело и кто за всем этим стоит, нам нельзя расслабляться.

Затем мы принялись снова пить чай. Дядя Браня похвалил кулинарные усилия тети Фимы (писательница расплылась в невольной улыбке, чрезвычайно ее красившей) и рассказал нам то, что сумел выяснить:

– У нас есть несколько направлений, по которым надо вести расследование. Первое – это убийство Татианы Шепель, второе – смерти около картин, третье – наемный убийца, который охотится за Димитрием. В последнем случае я исключаю возможность того, что это месть брошенной любовницы или ревнивого мужа.

– О, никто из моих лапочек так не поведет себя! – сказал я с уверенностью. – Я дарю женщинам любовь, разве за это убивают?

Генерал рубанул рукой воздух и прервал меня:

– Хватит разводить демагогию, Дима! Итак, мы уверены в том, что охота на тебя – это звенья одной и той же цепи. Судя по тому, как ты описываешь киллера и его действия, мы имеем дело с профессионалом. И он обязательно пожелает исправить свой досадный промах…

Меня передернуло. Досадный промах – это то, что я все еще жив!

– Мне не нравится, очень не нравится то, Димитрий, что ты вовлек во всю эту историю Серафиму Ильиничну. Ты и я – мы можем рисковать нашими жизнями, мы – настоящие мужчины…

Дядя Браня запнулся, видимо, вспомнив про метросексуализм, Дэвида Бэкхема и Андрюсика, кашлянул и продолжил:

– Ну, хм… Да, о чем это я? Но что есть – то есть, раз так получилось, что ты прорвался к Серафиме Ильиничне и она, добрая душа, приютила тебя, привлекая тем самым к себе внимание наемного убийцы, будем исходить из сложившейся ситуации. Ты обязан сидеть в квартире тихо – никаких телефонных звонков, к двери не подходить, Интернетом не пользоваться. Представь, что ты умер!

Сравнение мне не понравилось.

– Только так ты на время, заметь, на время сможешь обмануть убийцу и тех, кто за ним стоит. Его ведь кто-то оплатил, а это стоит весьма дорого. Он тебя найдет…

Я покрылся холодной испариной. Как же генерал Сувор умеет обнадежить человека!

– Но будем надеяться, что к тому времени, когда он сообразит, где ты скрываешься, мы сумеем распутать этот клубок преступлений…

– И я буду вашей Ариадной, – сказала тетя Фима.

Генерал с благодарностью посмотрел на Серафиму Ильиничну. Ого, вот это пламенный взгляд! Похоже, после завершения расследования мне придется выступить в качестве свидетеля на бракосочетании – с условием, если мне повезет и я останусь в живых.

– Я уже начал работать по двум направлениям, – сказал Сувор. – И у меня есть весьма ощутимый успех. Во-первых, мне удалось узнать, что летом 1980, 1981 и 1982 года Весняна Стефановна д’Орнэ снимала в Перелыгине дачу!

Тетя Фима вскричала:

– Браня, да что ты?

– Снимала дачу, – повторил генерал. – Дачу поэта Вольдемара Балагульного…

– А, это на другом конце поселка, – заявила тетя Фима. – Вольдемарчик, как обычно, летом отдыхал в пансионате на Адриатическом море, лечил свой застарелый простатит, а дачу сдавал. Вольдемарчик у нас и в те времена был бизнесменом!

– Это значит, – продолжил дядя Браня, – что и Стефан-младший, внук Стефана-старшего, которому в 1982 году было двадцать два, наверняка посещал мамочку или даже жил с ней летом в Перелыгине!

– Следовательно, у него была возможность сбросить в колодец на нашем участке чемодан с телом Татианы Шепель! – закричала тетя Фима. – Ведь его деда подозревали в причастности к серии убийств парижских проституток! Куда дед, туда и внук! Или он решил таким образом привлечь внимание к картинам деда и повысить их стоимость? На что только люди не идут ради рекламы!

– Была, – констатировал дядя Браня. – Но если возможность и была, это вовсе не значит, что он ее использовал. Пока не доказано, что Стефан-младший вообще был знаком со студенткой Экарестского театрального института Таней Шепель!

Тетя Фима заявила:

– Браня, ты просто кладезь полезной информации!

– Это еще не все, – вздохнул генерал. – Впереди самое интересное. Ну-ка, Фима, посмотри на эту фотографию и скажи мне, кого ты узнаешь!

Он положил на стол старую фотографию, на которой красовался солидный мужчина с гривой темных волос и орлиным носом, а с ним под ручку – симпатичная молодая дамочка в сарафанчике.

– Ирик Тхарцишвили! – ахнула тетя Фима. Я наморщил лоб – она имеет в виду знаменитого на вес мир скульптора. – Вместе с Татианой Шепель, как я предполагаю?

– Ты совершенно права, – ответил генерал. – Я не терял времени и провел небольшое расследование. Многоуважаемый Ираклий Тхарцишвили был, мягко говоря, любвеобильным джигитом…

– Таким и остался, – вставила тетя Фима.

Сувор продолжал:

– Так я и наткнулся на это фото. И, как мне кажется, люди, изображенные на этом снимке, поддерживали отношения явно не дружеские…

Я всмотрелся в счастливое, обрамленное длинными светлыми волосами лицо девушки. Она в самом деле чем-то неуловимо напоминала Надежду Сергиевну Бунич. Значит, это ее старшая сестра Татиана, ставшая жертвой жестокого преступления…

– Ирик, Ирик! – ошеломленно пробормотала тетя Фима. – Старый распутник! Кто бы мог подумать…

– Повторяю, – провозгласил генерал, – это вовсе не значит, что Ираклий Тхарцишвили имеет отношение к трагической судьбе Татианы и ее останкам, найденным в колодце. Но тем не менее это весьма интересно – господин скульптор знал Татиану Шепель.

– Он никогда не говорил об этом знакомстве, – произнесла великая писательница. – Это подозрительно, Браня, ой как подозрительно! Ирик сейчас в Южной Америке, решил презентовать Эльпараисо, столице Республики Коста-Бьянка, мраморную скульптуру президентши Изабеллы Баррейро, по размерам выше статуи Свободы, так что спросить у него напрямую нет возможности…

Тетя Фима наморщила лоб и произнесла:

– Наклейка на чемодане! Там были буквы NY! Нью-Йорк! Ирик и в коммунистические времена часто выезжал в «капиталистический рай» за океан, а Подтягич дальше Болгарии и Венгрии не ездил! И чемодан был дорогой, made in US. Ах, Ирик, ах, сволочь!

Сувор поднял вверх длинный палец и заметил:

– Итак, я продолжаю, Фима. Мне удалось выяснить кое-что о нашем Гамаюне Подтягиче. Вчера я навестил писателя в больнице и не смог отыскать больного – его нигде не было! Только спустя час с небольшим мне удалось найти его – Гамаюн уверял, что прогуливался в парке. Хотя до этого его в парке не было! Он вроде бы сидел на дальней скамеечке и обдумывал сюжет нового романа.

– Врет, – заявила безапелляционно тетя Фима. – Он уже двадцать лет ничего не пишет!

– Но факт остается фактом: его никто не видел в течение нескольких часов. Быть может, он в самом деле прогуливался по парку…

– Уверена, что это не так. – Тетя Фима, как я понял, была враждебно настроена к писателю Подтягичу. – Гамаюн так привык ко лжи, что уже не может остановиться. Браня, если его не видели несколько часов, то это означает, что у него было время смотаться в Перелыгино – к примеру! Или… Или совершить очередное убийство перед портретом!

– Ты, Фима, обладаешь потрясающим талантом криминалиста, – сказал в восхищении старый генерал.

Тетя Фима зарделась.

– Но пока не доказано иное, мы исходим из невиновности Подтягича.

– Еще чего! – заявила Серафима Ильинична. – Гамаюн на старости лет выжил из ума, ему нельзя доверять, Браня! Он – опасный тип!

Воцарилось молчание, тетя Фима внимательно посмотрела на генерала и сказала:

– Ну, Браня, что у тебя еще? Давай колись, дорогой мой Пинкертон!

– От тебя ничего не утаишь, – со вздохом произнес Браниполк Иннокентьевич. – Мне удалось напасть на след сережки, которую ты видела в ухе Татианы Шепель… И кулона, который украшал грудь Надежды Сергиевны Бунич.

Тетя Фима потерла руки и гаркнула:

– Браня, что бы мы без тебя делали! Все же иногда КГБ – весьма полезная организация!

На столе очутилась пожелтевшая папка.

– То, что я совершил, можно расценить как должностное преступление, – сказал Сувор. – Но я уже давно в отставке, и мне хочется знать правду. Потому-то, Фима, я и изъял из архива дело об убийстве коллекционера Кацнельсона.

Тетя Фима покачала головой и произнесла:

– Постой, Браня, припоминаю, припоминаю… Один из самых громких скандалов заката дрежневецкой эпохи.

– Ты права, – подтвердил тот. – Мой хороший друг в бытность свою заместителем министра внутренних дел непосредственно курировал это дело. Он и снабдил меня подробной информацией.

Он раскрыл папку, я увидел множество фотографий места преступления. На одной из них я разглядел щуплого старика, лежащего в луже крови.

– Тело Самуила Абрамовича Кацнельсона было обнаружено соседями утром четвертого марта 1981 года, – заметил дядя Браня. – Бедняга был к тому времени мертв уже около двенадцати часов, преступление произошло вечером или ночью предыдущего дня. Самуил Абрамович был, пожалуй, самым известным экспертом-ювелиром Экареста тех лет, и, кроме того, обладал уникальной коллекцией – ему принадлежало, например, сапфировое колье королевы Марии Медичи и рубиновая тиара, сделанная итальянскими золотых дел мастерами для Натальи Нарышкиной, матери русского царя Петра Первого. Самуил Абрамович, доктор исторических наук, давно находился под пристальным вниманием КГБ – нам было достоверно известно, что он занимается перепродажей драгоценностей, спекулирует бриллиантами и неограненными алмазами и скупает предметы, которые вполне могут быть крадеными. КГБ давно хотел потрясти старика, но у нас не было для этого полномочий – в круг клиентов и личных друзей Самуила Абрамовича входили сильные мира сего – Гроздана Дрежневец, ее супруг Юрас Сдубович, министр внутренних дел Щерлох, влиятельные лица из ближайшего окружения генсека, их дети и любовницы, представители артистической элиты. Нам было строжайше запрещено «трогать Самуила Абрамовича», хотя мы, в КГБ, точно знали, что он причастен к ряду сомнительных сделок. Кацнельсон являлся своего рода придворным экспертом, он участвовал в контрабанде драгоценностей за рубеж – прибыль шла в карман не столько ему, сколько людям с громкими фамилиями или их отпрыскам. Самуил Абрамович частенько путешествовал по деревушкам, где за бесценок скупал раритетные иконы, которые реставрировал и продавал за бешеные деньги представителям столичного бомонда или иностранцам.

Все, как было раньше, так осталось и сейчас, подумалось мне.

– И вот старик Кацнельсон сам стал жертвой преступления. Его нашли с проломленной топором головой, его коллекция исчезла – в те времена она оценивалась в пять миллионов форинтов! На самом деле ее рыночная стоимость была во много раз выше, и измерялась она не в форинтах, а в долларах. Комитет герцословацкой безопасности к расследованию этого убийства не допустили, все боялись, что всплывут неаппетитные факты и знаменитые фамилии. Следствие, подгоняемое окриками с самого верха, быстро пришло к выводу, что Самуил Абрамович стал жертвой заезжих гастролеров – те в самом деле промышляли тем, что грабили богатых жителей Экареста и Иоаннграда. У них обнаружили несколько предметов из коллекции Кацнельсона, ребят арестовали, судили и без промедления расстреляли…

Дядя Браня сделал паузу и сказал:

– Расстреляли, как я предполагаю, чтобы окончательно замести следы. Эти гастролеры совершили ряд разбойных нападений, в том числе три убийства, но в смерти Кацнельсона и в исчезновении его коллекции они не виноваты. Кто-то воспользовался представившейся возможностью и взвалил на них вину за это преступление.

– Кто? – спросил я с любопытством.

Дядя Браня посмотрел на меня и ответил:

– Я бы тоже не отказался получить ответ на этот животрепещущий вопрос. Не могу знать, у меня имеются только предположения. Летом 1981 года, спустя три с половиной месяца после убийства Кацнельсона, в аэропорту Шендраметьево был задержан гражданин Федеративной Республики Германии, в багаже которого обнаружились предметы искусства, запрещенные к вывозу из страны. Оказалось, немец что-то перепутал, думал, что на таможне все «схвачено», но так как он задержался на несколько дней, то попал в итоге к честным таможенникам, которые его не пропустили, а подняли тревогу. В числе прочих ценных вещей у него был изъят золотой перстень с квадратным изумрудом, принадлежавший кому-то из великокняжеской фамилии Романовых. Этот перстень был похищен во время ограбления квартиры Самуила Абрамовича. Немецкий турист божился и клялся, что не имеет к этому преступлению никакого отношения, он и в самом деле прилетел в Экарест уже в июне, а Кацнельсона убили в начале марта. Зато он назвал имя человека, который продал ему этот перстень за сто семьдесят тысяч западнонемецких марок – и немец уверял, что у этого субъекта имелось еще много всяческих драгоценностей, по описанию очень напоминающих те, что входили в коллекцию Кацнельсона.

– И кто же был этим продавцом краденого? – спросила тетя Фима.

– А вот здесь начинается самое забавное. Таможенному начальству позвонили из Верховного Совета и приказали немедленно отпустить немца, чтобы не провоцировать международный скандал. Турист отделался легким испугом и потерей контрабандных драгоценностей, его в два счета выдворили из страны. Об аресте было запрещено упоминать, делом снова занялось МВД. И оно было закрыто в тот же день!

Дядя Браня торжествующе посмотрел на тетю Фиму и сказал:

– Ты спрашиваешь, чье имя назвал турист? Продавцом оказался некий Стефан д’Орнэ. И знаешь, почему было запрещено его трогать?

– Потому что он дружил с дочкой генсека, – заявила тетя Фима. – Эту историю я знаю – пламенная страсть стареющей женщины к молодому художнику. После прихода к власти Алдропа и начала перестройки об этой истории подзабыли…

– Вот именно, – сказал Сувор. – Стефан д’Орнэ имеет самое непосредственное отношение к краже коллекции и убийству Кацнельсона, но даже теперь, спустя двадцать с лишним лет, это никого не занимает. И вот что важно – под номером 239 в коллекцию Самуила Абрамовича входили «серьги, работа английских мастеров второй трети XIX века: золото, платина, бриллианты, рубины. Украшение представляет собой полумесяц, усыпанный бриллиантами, над которым восходит солнце – рубин…».

– Браня! – вскрикнула тетя Фима. – Но ведь именно эту драгоценность я видела на шее у Надежды Бунич, а до того – в ухе ее несчастной убитой сестры!

– Вот то-то и оно, – заключил дядя Браня. – Оттуда? Никто этого не знает.

Я посмотрел на генерала, затем на великую писательницу. Похоже, мы ввязались в дело, которое в любом случае таит в себе смертельную опасность.

– Этого никто не знает, но мы выясним, – продолжал Сувор. – Нет ничего тайного, что не стало бы явным. Кто-то очень не хочет, чтобы правда стала известна. И нам предстоит выяснить, что это за правда и кто пытается ее скрыть!

Серафима Ильинична Гиппиус

10 сентября

После того, как я спасла симпатичного жиголо Дусика, события начали развиваться с неимоверной скоростью. Генерал Сувор просветил нас по поводу кражи коллекции Кацнельсона. Я пыталась привести все факты к общему знаменателю.

Имеет ли Стефан д’Орнэ отношение к убийству Татианы Шепель? Вполне возможно. Он с мамочкой жил в Перелыгине летом 1982 года. Мотив – ревность, преступление на почве страсти, что-то подобное. Стефан был замешан в неблаговидных делишках дрежневецкой элиты, сбывал иностранцам краденые драгоценности. С семейкой художника надо разобраться!

Ирик Тхарцишвили. Он крутил роман с Татианой Шепель, насколько мне известно, наш скульптор – человек добродушный и беззлобный, но кто знает, кто знает… В тихом омуте, как известно, водятся самые мерзкие черти.

Гамаюн Подтягич, все еще живой классик приказавшего долго жить соцреализма. Не следует забывать, что клеенку, в которую было завернуто тело Тани, я обнаружила у него на даче. Но она исчезла!

От напряженных раздумий у меня разболелась голова. Дядя Браня строго-настрого запретил мне и Дусику покидать квартиру.

– За ним, – Браниполк Иннокентьевич указал на милого мальчика, – охотится киллер. Я не хочу, чтобы он его нашел, но еще меньше, Фима, я хочу, чтобы убийца вышел на тебя. Вести расследование буду я!

Я сделала вид, что согласилась. Сувор никак не мог оставить свои командирские замашки, но меня это не раздражало, а умиляло. Мой рыцарь заботится о своей возлюбленной!

Дав нам наставления, Браня поехал обратно в Перелыгино. Я осталась с Дусиком и Васисуалием Лоханкиным. Дусик мне нравился – было заметно, что малыш пытается очаровать меня, но юный альфонс мне не требовался. Я ведь другому отдана и буду век ему верна! Браня, мой идеал мужчины, вот кто мне нужен!

Дусик разместился в комнате для гостей, предатель Василиск бросил меня и перебрался к нему на кровать. Вот она, мужская солидарность!

Не выдержав, следующим утром я позвонила Рае Блаватской.

– Фима, ты где? – спросила она. – Почему ты уехала и ничего мне не сказала? А еще подруга называется!

Постенав и поохав, Рая сообщила мне последние известия.

– Ты что, не слышала о новом убийстве? – спросила она, потрясенная тем, насколько я отстала от жизни. – Оно произошло всего несколько часов назад, у меня самая свежая информация!

В этом я не сомневалась. Рая как-то выдала мне свое кредо – сплетни должны быть наисвежайшими; они, как и осетрина, бывают только одного сорта – первого!

– Жертвой стал Сильвестр Чернышок, – проинформировала меня вездесущая представительница постинтеллектуального офигизма. И как это у нее получается – сидеть в Перелыгине и знать обо всем, что происходит в столице. – Его, как и предыдущих, прирезали. И ты об этом не знаешь?

Я быстренько завершила разговор с Раей – Блаватская не понимала, почему я не хочу поболтать с ней часок-другой. Сильвестр Чернышок, Тамерлан продюсерского бизнеса и Геркулес шоу-бизнеса, приходился мне когда-то мужем – мужем «намба ту».

В те далекие времена Сильвестр, или Силя, как нежно звала я его, был стройным молодым человеком с огромными карими глазами и непробиваемой уверенностью в своей исключительности. Мы прожили вместе три месяца, а на самом деле мне хватило и трех дней, чтобы понять: наш скороспелый брак был ошибкой.

Скромный мальчик Силя приехал завоевывать герцословацкую столицу откуда-то из Советского Союза: из Мелитополя или Бердянска, хотя нет, вру, он был родом из заштатного городка Краматорска. Ему требовалась жена – девушка из высшего общества с экарестской пропиской. Я удовлетворяла всем его требованиям.

Мои родители были против брачного союза с Силей, но я любила его до безумия. Через три месяца любовь превратилась в стойкое отвращение и даже ненависть. Силя все время говорил о себе – какой он гениальный, талантливый и умный. Эти разговоры сводили меня с ума, и я подала на развод.

Хорошо еще, что я не стала Серафимой Чернышок – отцовскую фамилию я решила оставить за собой для литературной карьеры. Силя покинул Перелыгино, быстро утешился в объятиях новой супруги, которая принесла ему долгожданную прописку. Он бренчал на гитаре и добился определенного успеха.

Располнев и подурнев, Силя перешел из разряда певцов и музыкантов в продюсеры. Зачем самому мучиться на сцене, если имеется прорва желающих «стать звездой». Он быстро создал группку из слащавых юнцов, окрестил ее что-то вроде «Трутни», и ребятки вознесли его на вершину успеха. За «Трутнями» последовали такие сногсшибательные и чрезвычайно рентабельные в финансовом отношении поп-проекты, как «Фак-офф», «Ни-Зги» и рок-бэнд «Гроб Гулливера».

Силя продюсировал группы, то бишь селекционировал молодые таланты, организовывал выступления по телевидению и концертные туры и получал девяносто процентов прибыли. О том, что он сам когда-то тряс патлами, голосил на сцене и рвал струны электрической гитары, Силя уже не упоминал.

Силя уступил место господину Сильвестру Чернышку, некоронованному императору попсы, столь же всемогущему, как римский папа. Силя исполнил свою давнишнюю мечту – он построил себе загородный особняк, больше похожий на дворец восточного сатрапа. Его виллу как-то показывали в одной из телевизионных передач: всюду мрамор, позолота, гипсовые бюсты и парадные портреты самого Сили.

Дурной вкус, как и глупость, неизлечимы. А Силя страдал и тем, и другим. Узнав от Раи, что Силя стал новой жертвой, я на правах бывшей жены решила нанести визит его вдове. С Сильвестром мы не поддерживали отношений, встречаясь в свете, едва здоровались. Он никак не мог мне простить нашего развода, я же не афишировала того факта, что Силя когда-то был моим мужем.

Наказав Дусику оставаться в квартире, я отправилась за город. Особняк Сили выделялся своими размерами, башенками и сверкающей крышей. Ворота были распахнуты, поэтому я проехала прямо к дому.

Полицейских машин уже не было видно, наверное, Силю увезли в морг. Входные врата (назвать это дверью у меня не поворачивается язык) были открыты, я прошла в холл. Зеркала везде, даже на потолке, хрусталь и бордовая шелковая обивка. Поплутав в лабиринте комнат, я попала в гостиную.

На колоссальных размеров сиреневом диване рыдала массивная женщина, увешанная бриллиантами и жемчугами. Ее утешала хрупкая белокожая девица. Я поняла – дочка Сили утешает его вдову.

– Мои самые искренние соболезнования, – сказала я, обращаясь к даме в бриллиантах. – Я имела честь знать вашего супруга и даже быть некоторое время его женой.

Дама, как по команде, прекратила рыдать, недовольно посмотрела на меня и произнесла:

– Ты и есть Фимка Гиппиус? Это ты моего папочку бросила? У, заразища!

Воздушная девица, скорбно мне улыбнувшись, заметила:

– Чрезвычайно рада вашему визиту, уважаемая Серафима Ильинична. К сожалению, обстоятельства таковы, что бедная девочка не в себе из-за смерти моего супруга.

Я уставилась на тонкокостную особу. Она и есть новая жена Сили? А толстая бабища – это дочка?

– Пусть маленькая придет в себя, – заявила вдова. – Я могу предложить вам кофе и пирожные безе. Не откажетесь?

– Мамочка! – взвыла дочурка Сили, обращаясь к юной вдовице. – А как же мой отпуск на Таити? Почему папане приспичило так некстати умереть! Ведь придется его отменять! А я так хочу на Таити! Мамочка, можно я полечу? Там так тепло и такие хорошие мальчики!

Силина дочка припала к груди «мамочки» и залилась крокодильими слезами. Вдова утешала ее и клятвенно заверяла, что вместо Таити Силина дочка полетит в ноябре на Гаити.

Мы оставили дочурку Сили выплакивать свое горе и перешли в соседний кофейный салон, обставленный в арабском стиле. Я заметила двух испуганных девиц, которые застыли на стульях.

Их физиономии были мне знакомы. Еще бы, это последний грандиозный успех Сили, группа под названием «Жу-Жу». Их навязчивые и лишенные смысла песенки крутятся сейчас на всех радиостанциях, а бессмертный рефрен, сочиненный Раей Блаватской, «Мы курнули гашиша и прыгнули с крыши», перешел в разряд народных перлов.

Надия и Соня, вот как их, кажется, зовут. Надия – полноватая блондиночка, Соня – тонкая брюнетка. Силя добился успеха благодаря скандалу – его подопечные изображали на сцене малолетних лесбияночек, целовались, шмыгали туда-сюда в прозрачных трусиках и бюстгальтерах, изображая при этом невинных школьниц с косичками и бантиками, в белых блузочках и гольфиках. Тинейджеры были в восторге от «Жу-Жу», и, к радости Сили, переведенные на плохой английский песенки пошли на ура и за границей: Соня и Надия на короткое время возглавили список хит-парадов в Италии, Германии и Бельгии.

Но после того как на одном из концертов в Мюнхене вырубился звук и младые европейские фанаты поняли, что юные лесбияночки развлекали их под «фанеру», «Жу-Жу» освистали и закидали бутылками. Силя моментально подладился под изменчивую конъюнктуру, и девочки начали шалопайничать на сцене в России, Китае, Японии и Южной Корее: там их завывания в чести. Сильвестр озолотился на своих нимфетках, но я почему-то не сомневаюсь, что девочкам перепадали только крохи с барского стола.

– Надия, Соня, – скомандовала хрупкая вдова, которая и сама была едва ли старше этих девчонок, – вы что здесь расселись? Я же сказала, что теперь вашим продюсером буду я! Живо за работу! У вас послезавтра начинается тур по России, а через два месяца – концерты в Пекине, Шанхае и Гонконге!

Девица хлопнула в ладоши, испуганные нимфеточки подскочили.

– Марш в студию! Я вам не для этого деньги плачу, чтобы вы отлынивали от работы! Ну, пошли, пошли! Совсем от рук отбились, думаете, что если Сильвестра убили, то есть повод ничего не делать?

Повернувшись ко мне, вдовица (ей только позировать Рафаэлю для Сикстинской мадонны) сладко пропела:

– Милая Серафима Ильинична, вы ведь знаете, как сейчас сложно стать звездой и привлечь внимание массмедиа! Нужны огромные деньги, налаженные связи, «свои» журналисты, юркие специалисты по промоушену, элитарные стилисты, постоянные выступления по ТВ, ток-шоу, радиосаги, интернет-опросы, шум в прессе, постельные откровения, сексуальные извращения, непрекращающийся информационный прессинг, сплетни, слухи, эпатаж…

Вдовица жадно глотнула воздуху и умолкла: талант в списке Силиной женушки не значился.

– Сложно? – спросила я с легким удивлением. – Да очень легко оказаться в центре внимания! Прирежьте своего продюсера или пробегитесь голышом мимо мавзолея Хомучека – и с чистой совестью станете «гипер-гига-мега-супер-пупер-звездой»!

Дамочка вздохнула, возвела к потолку глаза, а затем рявкнула на «жу-жуек»:

– Вы еще здесь? Кому сказала – за работу, лентяйки!

Солистки группы «Жу-Жу» покорно затрусили к выходу. Вдова повернулась ко мне, ее кукольное личико снова приняло выражение безграничной скорби.

Тихим тоном она заметила:

– Это подопечные Сильвестра. Мой супруг так много для них сделал, они же в ПТУ учились, а он превратил их в звезд. Без него они бы так и остались сопливыми идиотками! Девочки чрезвычайно ленивые и неблагодарные, увы, Сильвестр был слишком добрым, многое им прощал. Я же заставлю их полностью отрабатывать деньги, которые в них вложили.

Я и не сомневалась, что юная вдова с успехом продолжит дело Сили. У нее хватка еще та, она затмит своего покойного муженька. Мне стало жаль Надию и Соню. Через годик, когда их песенки выйдут из моды и перестанут вдохновлять капризную публику, молодая госпожа Чернышок найдет себе новых «звезд», а девочки окажутся на обочине шоу-бизнеса – без денег и всеми забытые. Метаморфоза-с, так сказать: все «сверхновые» неумолимо превратятся когда-то в «черные дыры»…

– Серафима Ильинична, – сказала вдова, грустно улыбаясь, – благодарю вас за визит скорби. Сильвестр всегда был самого высокого о вас мнения, он обожал ваши произведения…

Мне так и хотелось сказать: «Деточка, только не надо мне вешать лапшу на уши!» Сильвестр читал только контракты, возможно, в начальной школе – букварь, но к современной литературе он был совершенно безразличен.

Я позволила вдове рассказать о «великом продюсере», «заботливом муже» и «любящем отце». Силя не был ни тем, ни другим и ни третьим. Выслушав панегирик покойному, я спросила:

– А как обнаружили труп?

Вдова поморщилась, прижав к вискам тонкие пальчики, она простонала:

– Наша прислуга нашла его сегодня утром в кабинете. Сильвестр, мой супруг… О, вам, конечно же, не хочется слышать подробности…

Схватив вдову за руку, я сказала:

– Я женщина сильная, вынесу и подробности. Так где, вы говорите, располагается кабинет Сили?

Госпожа Чернышок проводила меня в кабинет, который оказался помещением размером с футбольное поле. На обитой дубовыми панелями стене висел портрет – так и есть, работа Стефана д’Орнэ-старшего, 1913 год.

Портрет изображал итальянского композитора Антонио Сальери, который был до смешного похож на Силю. Только композитор был мужчиной худощавым, а Сильвестр в последние годы раздался в талии. Я вспомнила рассказ моего братца Ильи. Ну конечно, зависть! По легенде, Сальери завидовал Моцарту, за что и отравил последнего. Сильвестр же, несмотря на свой успех в шоу-бизнесе, продолжал с ревностью отслеживать успехи своих конкурентов. Он прикладывал все усилия, чтобы потопить конкурентов и продвинуть свой товар.

– Вот здесь, – вдова указала на темное пятно на паркете, – и лежал мой бедный супруг. О, это был такой для меня удар! Мы так любили друг друга, как я смогу жить без моего Сильвестра?

Очень даже неплохо, подумала я. Вдова уже взяла на себя функции продюсера группы «Жу-Жу», от Сили ей достанутся деньги и, что еще важнее, связи. И нечего ей разыгрывать передо мной несчастную и одинокую дамочку, на плечи которой свалилось такое горе. Силя был старше ее на тридцать с лишним лет, вдовушке не придется долго искать ему замену – таких юношей, как Дусик, сейчас пруд пруди!

– Значит, его убили при помощи серебряного ножа с рукояткой в виде рыбины, – произнесла я.

Вдова встрепенулась:

– С чего вы это взяли, Серафима Ильинична? Кто-то лишил Сильвестра жизни при помощи обыкновенного охотничьего ножа…

– Как так? – изумилась я. До сих пор убийца был последовательным – все свои жертвы он уничтожал при помощи ножей, которые похитил у меня. Вдова подтвердила, что Силя был убит охотничьим ножом.

Я задумалась – что все это значит? Маньяки редко меняют свои привычки. Почему предыдущие жертвы были убиты моими серебряными ножами, а Силя – при помощи охотничьего? Я с недоверием посмотрела на вдову. Может быть, она причастна к кончине любимого мужа? Услышала об убийствах перед портретами, сообразила, что у них в доме есть такой же, и решила избавиться от Сили, свалив вину на маньяка?

Хотя девица слишком худосочная, чтобы справиться с Сильвестром, – он был не только намного старше ее, но и весил раза в три больше. Эта хитрая особа могла бы влить спящему мужу в ухо настой белены или наслать на Силю наемных убийц, но устраивать в собственном доме резню…

Нет, я не верила в это. Но супругу Сили надо взять на заметку. Распрощавшись, я покинула особняк Сильвестра и направилась в город. Дусик встретил меня отменным ужином.

– Несколько раз звонил телефон, – доложил мне мальчик, – но я не брал трубку.

Из телефона-автомата я позвонила Бране и кратко обрисовала ситуацию.

– Фима, – сказал он, – я же просил тебя не вмешиваться в это дело! Но за информацию благодарен. Я уже знаю о том, что Сильвестр Чернышок убит не твоим ножом, хотя во всем остальном преступление идентично предыдущим. И вот еще что… Третьей жертвой, насколько ты помнишь, стал владелец ресторана «Луи Четырнадцатый». И он тоже был убит при помощи ножа – но не твоего, Фима!

Мы не могли долго говорить, Сувор пообещал снова навестить меня на следующий день. Я ничего не понимала: если действует один и тот же убийца, то почему он сначала использовал мои ножи, а потом перешел на другое орудие преступления? Или действует не один убийца? И кто-то решил подражать таинственному маньяку? Или?

Отрывки из книги Марилены Финч «Доверительные отношения»

«…Я познакомилась с Надеждой Бунич поздней весной 1995 года. Это произошло в Констанце – южнонемецком курортном городке на Боденском озере у границы со Швейцарией. Я проходила реабилитационный период после операции на коленном суставе в клинике доктора Оссенберга. Его заведение считается одним из лучших в Европе.

Наше знакомство состоялось в парке клиники, причем не при самых приятных обстоятельствах. Под лучами майского солнца я нежилась в удобном кресле, читая детектив Донны Леон, как вдруг что-то грязное больно ударило меня в грудь, выбив книжку из рук. Раздался детский смех, кому-то показалось очень смешным, что мой белый сарафан оказался испачканным!

В меня попали мячом! Я была вне себя – клиника доктора Оссенберга отличалась повышенным комфортом, позволить себе проходить здесь курс лечения могли только очень обеспеченные люди. К счастью, мой супруг Петер, президент крупной гамбургской страховой компании, сказал, что хочет видеть меня здоровой и бодрой и готов нести любые расходы.

Публика в клинике была соответствующая – богатые пожилые дамы и господа. И вдруг такое – кто-то швырнул в меня грязным мячом и при этом заливисто хохочет! Какая родительская безответственность! И что делают в клинике доктора Оссенберга наглые дети?

– Прошу вас, извините, ради бога! – раздался мелодичный женский голос с акцентом. Я подняла взгляд и увидела спешащую ко мне даму. Высокая, грациозная, светловолосая, она была облачена в светло-зеленый брючный костюм. На ее лице было написано выражение ужаса и смущения.

У этой дамы есть свой неповторимый стиль, подумала я. Она явно иностранка, скорее всего, из Восточной Европы – после падения «железного занавеса» Германия оказалась наводнена не только эмигрантами и беженцами, но и богатыми туристами.

Благородная осанка, тонкая молочного цвета кожа, маленький, чуть вздернутый носик и пухлые губки. Даме было чуть за тридцать. Волосы цвета меда спускались на плечи. Мое внимание привлекли ее глаза – удивительного изумрудно-бирюзового оттенка с золотистыми искорками. Эта особа произвела на меня впечатление человека, который умеет добиться того, чего хочет, причем не затрачивая много усилий, и не позволяет пренебрегать своим мнением, возможно, не всегда приятным.

Откуда же эта иностранка, подумала я. Из Польши, Венгрии или, может быть, России? Я решила, что она – супруга состоятельного русского: ее шелковый костюм стоил весьма дорого, я разбираюсь в подобных вещах, да и осанка головы, улыбка и жесты свидетельствовали, что она – дама, уверенная в себе. Она неуловимо напомнила мне одну мою гамбургскую подругу, супругу сенатора.

– Прошу вас, извините, это вышло совершенно случайно! – повторила незнакомка еще раз.

Ее акцент не походил ни на русский, ни на польский. По-немецки она говорила бегло, хотя сразу стало понятно, что это не родной для нее язык.

– Это все мои дети, они такие проказники, – сказала дама. – Они двойняшки, им десять лет. Они не хотели причинить вам неудобства!

В голосе дамы было столько искренности, а ее изумительные глаза так лучились раскаянием и добродушием, что я невольно улыбнулась. И все же я отчетливо слышала, как кто-то нагло хохотал, когда мяч ударился о мою грудь и выбил у меня из рук книгу! Воспитанные дети так не поступают!

– Оля, Сережа! – позвала дама своих чад.

Из-за зеленой изгороди ко мне с опаской приблизились два подростка – худенький светловолосый мальчик и стройная девочка; дети были одеты в одинаковые джинсовые костюмчики, и нельзя было не заметить, что они – брат и сестра. Светлые волнистые волосы, материнские глаза.

Дама что-то сказала на родном языке – девочка понурила голову, а мальчик рассмеялся. Незнакомка немедленно нахмурилась, от ее хорошего настроения не осталось и следа. Видимо, она принадлежит к тому типу людей, у которых настроение меняется очень быстро, решила я. Женщина сказала несколько фраз, я ничего не понимала – однако мне показалось, что это герцословацкий язык.

Я общалась с герцословаками, у меня были знакомые в генеральном консульстве этой страны, оно расположено в моем родном Гамбурге. Я в восхищении от тамошней культуры и истории. Поэтому с интересом следила за развитием событий.

Дама отчитывала своего шаловливого отпрыска, и по мере того, как она строгим и даже злым голосом говорила что-то, мальчик бледнел, улыбка исчезла с его личика, под конец он был готов расплакаться. Удовлетворенно качнув головой, дама повернулась ко мне – она снова была в великолепном расположении духа.

– Мои дети хотят перед вами извиниться, – сказала она нараспев. – Это вина моего сына Сергия. Оля – чрезвычайно разумная девочка, а вот ее брат… Он всегда готов играть и… и… и….

Дама нервно закусила губу, подыскивая подходящее немецкое слово. Она строила фразы безукоризненно, и я решила, что она наверняка жила в Германии некоторое время: мои герцословацкие знакомые, изучавшие немецкий язык у себя на родине, знают великолепно грамматику, но у них не хватает практики, и им совершенно незнакомы разговорные выражения.

– Шалить, – подсказала я даме, к которой немедленно почувствовала симпатию.

– Да, да, играть и шалить, – с облегчением подхватила незнакомка. – Сергий!

В ее голосе снова послышались металлические нотки. Мальчик подошел ко мне и по-немецки сказал:

– Я не хотел… Извините меня, пожалуйста. Мне очень жаль… Это больше никогда не повторится…

– Ольга! – Дама, как главный режиссер, следила за ходом постановки. Девочка (в ее глазах блестели слезы) подошла к моему креслу и присоединилась к извинениям брата.

– Вот ваш мяч, – протягивая детям игрушку, сказала я. В глазах мальчика сверкнул восторг, однако он не решился взять мяч, а с опаской посмотрел на мать.

– Вы сегодня достаточно натворили, – сказала она по-немецки. – Отправляйтесь в свою комнату!

– О, не будьте так строги! – сказала я, изменив свое изначальное впечатление об этих детях – возможно, они были слишком резвые, но милые и воспитанные. – Мне вовсе не хочется, чтобы Сережа и Оля отправлялись в комнату и сидели там – ведь погода сегодня такая солнечная!

– Ну, мама! – сказали в один голос дети и затараторили что-то по-герцословацки. Я видела, что дама колеблется между желанием проявить педагогическую строгость и несомненной материнской нежностью. Наконец, подняв вверх палец, она призвала отпрысков к тишине.

– Обещайте мне, что впредь будете следить за мячом и обращать внимание на других отдыхающих, – сказала она на немецком. – Если подобное повторится, я отберу у вас мяч. Сергий, ты меня понял?

Мальчик понуро кивнул головой, однако в его глазах светилась неподдельная радость.

– Ольга, ты должна следить за своим братом, – наказала дама. Затем она позволила детям удалиться – мальчик и девочка с визгом унеслись.

– О, мне очень жаль, – в который раз повторила дама, указывая на мой безнадежно испачканный сарафан.

Я произнесла:

– Это пустяки, не стоит обращать внимание. Вам повезло – мои дети давно выросли, они учатся вдали отсюда, и я вижу их всего несколько раз в год.

– А вы кто по знаку Зодиака? – совершенно неожиданно спросила меня дама. Этот вопрос рассмешил меня: я знаю женщин, которые истово верят в астрологию, выверяют весь свой день по гороскопам и считают, что звезды управляют нашей судьбой. Неужели и эта красивая герцословачка из их числа?

– Овен, – ответила я. Я разбираюсь в астрологии поверхностно, не верю в столоверчение и считаю многих из так называемых целителей шарлатанами и проходимцами.

На лице дамы возникла гримаска, которая моментально сменилась красивой улыбкой. В отличие от спесивых герцословацких дам, с которыми я имела несчастье быть знакомой, моя собеседница улыбалась, не стесняясь показывать жемчужные зубы, а не чопорно сжимая губы.

– Скажу честно, что Овен – это тот знак, под которым я не хотела бы родиться, – разоткровенничалась незнакомка. – Они такие импульсивные и властные…

Ну надо же! Еще до того, как мы узнали имена друг друга, она уже делает выводы о моем характере! Мне стало немного обидно. Словно уловив мои мысли, дама хитро улыбнулась, и ее глаза загадочно при этом сверкнули, она поспешно добавила, желая замять неловкость:

– Овны – великолепные товарищи и радушные хозяева. На них всегда можно положиться, они никогда не бросят друга в беде.

– Меня зовут Марилена Финч, – произнесла я, подавая незнакомке руку. Ее ладонь, которую она протянула мне в ответном жесте, была тонкой и белой, украшенной только одним – обручальным – колечком. Герцословацкие мадам из Гамбурга никогда не ограничивались одним обручальным кольцом, они предпочитали дутое золото со сверкающими красными или синими камнями – не рубинами и сапфирами, разумеется, а искусственными кристаллами.

– Надежда Бунич, – представилась моя собеседница. Надежда, что за чудное имя! Мое предположение подтвердилось, она из гористой и таинственной Герцословакии.

– Вы не родственница писателя Марека Бунича? – проявив знания герцословацкой литературы, спросила я. Мой вопрос смутил Надежду, она исподлобья посмотрела на меня и быстро ответила:

– Нет, что вы! Это фамилия моего мужа, и он не имеет никакого отношения к книгам!

Тогда я не поняла, почему Надежда, или Надя, как я начала звать ее совсем скоро, так смущается, когда речь заходит о ее муже. Я решила, что она никак не может привыкнуть к неожиданному богатству, – скорее всего, ее супруг солидный бизнесмен.

Я указала Надежде на пустующее кресло, она присоединилась ко мне. Мы разговорились. Мне сразу стало ясно, что этой женщине есть что сказать. Она чутко и живо реагировала на реплики собеседника, никогда не оставаясь равнодушной ни к одной из тем. Надя пришлась мне по душе. Чем-то она напоминала меня саму, и в то же время между нами лежали миры.

Надежда прибыла в клинику доктора Оссенберга, где она проходила курс лечения после жуткой автокатастрофы, в которую попала почти год назад. Вначале она отделывалась общими фразами, и только позже, когда мы сблизились и стали доверять друг другу, Надя рассказала мне о том, что произошло.

– В тот день я поссорилась с Гремиславом, – призналась она. Гремиславом звали ее супруга, который занимал пост заместителя мэра герцословацкого Иоаннграда, по счастливой случайности – города-партнера Гамбурга. – Все началось из-за мелочи: он сказал, что не сможет в выходные принять участие в поездке за город, хотя я так к ней готовилась, он знал, что для меня и ребят это очень много значит. И вдруг муж говорит, что в выходные ему нужно работать над каким-то важным проектом. Гремислав уже принял решение, и больше всего меня задело не то, что поездка не состоится, а то, что он сообщает об этом, даже со мной не посоветовавшись. Это так похоже на Гремислава! Он производит впечатление человека, открытого желаниям и мнению собеседника, и это отчасти так. Но на самом деле он в большинстве случаев уже имеет собственное мнение, которое приберегает до поры до времени, и ненавязчиво, но очень эффективно добивается того, чтобы собеседник согласился с его точкой зрения и принял его позицию. У Гремислава это получается виртуозно! Ему не надо повышать голос, кричать или убеждать – человек обычно даже испытывает чувство неловкости за то, что его мнение противоречит мнению Гремислава. Он – прирожденный дипломат, который всегда добивается того, чего хочет! Он частенько неуверен в себе и пытается компенсировать это за счет насмешливого тона и апломба. Гремислав ненавидит критику в свой адрес и очень болезненно относится к этому, хотя и тщательно скрывает. Он чрезвычайно упрямый и никогда не признает собственных ошибок, даже когда это следовало бы сделать…

Я не могла сказать, чего больше было в словах Нади о своем муже – восхищения, любви и уважения или разочарования, затаенной обиды и сарказма. Только потом мне стало понятно, что для Надежды вполне естественно одновременно любить и ненавидеть кого-либо, и ее собственный муж не был исключением. О, загадочная герцословацкая душа, воспетая Тостоевичем, Болстым и Гулгаковым, она всегда занимала и пугала меня.

– Мы поссорились, точнее, кричала я, а Гремислав, как это за ним водится, сохранял хладнокровие, пытался убедить меня перенести поездку на следующую неделю. Но я была обижена – я так ждала выходных, и внезапно выясняется, что ничего не будет! Мне не хотелось переносить поездку, и я заявила Гремиславу, что или мы поедем в эти выходные, или не поедем вообще. На что он сказал, что оставляет решение за мной. Как это в его духе возлагать принятие решение на других! Я знала, что у меня не будет другого выхода, как согласиться с доводами Гремислава и перенести поездку. Но я не хотела!

Надя была очень страстной и эмоциональной, однако внешне она производила впечатление замкнутой и дистанцированной женщины. Впрочем, как уверяла меня она, это характерно для ее знака Зодиака – она была Козерогом. Надежда очень гордилась тем, что родилась на православное Рождество. На самом же деле она чрезвычайно чутко и даже болезненно реагировала на происходящее, ни одна мелочь не ускользала от ее внимания, она стремилась к превосходству, и если ее усилия шли крахом (что случалось не так уж редко), то это ввергало ее в состояние глубочайшего уныния. Но и огорчаться подолгу она не умела – Надя была устроена так, что радость у нее сменялась печалью, и происходило это едва ли не в течение секунды, бурная активность перерастала в безделье и лень, и, наоборот, период безделья мог внезапно закончиться и сменялся фазой лихорадочной активности. Надя редко задумывалась о возможных последствиях своих поступков, но это не мешало ей радоваться жизни и быть хорошей матерью. Она была чрезвычайно упряма, но при этом ее прагматичность иногда одерживала верх над сиюминутными перепадами ее настроения.

– Я не хотела! Я так и сказала Гремиславу, а он в свойственной ему манере заметил, что у нас есть не только желания, но еще и обязанности. Я бросила ему в лицо, что он – эгоист, хотя понимала, что несправедлива к нему, вскочила в машину и поехала забирать детей из школы. На светофоре я не затормозила и столкнулась с пикапом…

Надежда была на грани между жизнью и смертью. Врачи констатировали ушиб головного мозга, перелом нескольких ребер и, самое ужасное, перелом основания черепа. Обычно пациенты с таким страшным диагнозом обречены на существование в парализованном виде до конца дней своих. Надежде сказочно повезло – она же сама была уверена, что у нее, как у Козерога, произошла мобилизация скрытых жизненных сил. Гремислав оказался у постели жены сразу же после катастрофы, он задействовал все свои связи и знакомства, чтобы Надежду оперировали лучшие иоаннградские хирурги. Профессор, который руководил сложной операцией, получил место министра здравоохранения – разумеется, когда президентом страны сделался муж Нади. Но до этого было далеко, никто тогда не мог и помышлять, что мало кому известный политик, один из нескольких заместителей мэра северной столицы, станет преемником непредсказуемого и капризного Благояра Никлотовича, тогдашнего главы Герцословакии.

Надя провела почти восемь месяцев в больнице, и Гремислав навещал ее дважды в день – не каждый способен на такое! Он же занимался и детьми, одновременно продолжая интенсивно совмещать это с политической деятельностью.

– Гремислав очень целеустремленный, – объясняла мне Надя. – Но производит впечатление мягкого и радушного человека, и это отчасти так: он любит хорошую компанию и виски со льдом. Но на самом деле Гремислав чрезвычайно скрытный и амбициозный, хотя никогда не показывает эти свои качества. Он поддерживает со всеми ровные отношения, у него нет врагов, для каждого он находит комплимент и слово поддержки. Но это не значит, что у него нет своего мнения. Он очень хорошо знает, что ему нужно, однако предпочитает держать свои мысли при себе. Я бы не хотела иметь Гремислава в своих врагах – он будет мягко улыбаться и в то же время воплощать в жизнь план, который направлен на полное уничтожение человека, рискнувшего противопоставить себя ему. И при этом никто не сможет упрекнуть его в предвзятости! Он, как Весы, стремится к поддержанию равновесия и балансу, но в акцеденте он – Скорпион, и это наложило на него отпечаток властности, безжалостности, он стремится воплощать в жизнь свою точку зрения любыми, пускай непопулярными и грубыми методами.

У меня вырисовывался не очень-то приятный облик супруга Нади. И все же ему надо было отдать должное – он нежно любил жену, заботился о детях и поддерживал свою семью как только мог. Я знала, что двухмесячный курс в клинике доктора Оссенберга стоит весьма дорого, и провинциальный герцословацкий чиновник не очень высокого ранга просто не в состоянии оплатить его из собственного кармана. Далеко не каждый состоятельный немец сможет позволить себе пребывание в этой частной клинике.

Я задавала Наде наводящие вопросы, но каждый раз она или игнорировала их, переводя разговор на совершенно постороннюю тему, или делала вид, что не слышит их. Но я-то видела, как сверкают ее глаза и сжимаются в кулачки тонкие пальчики – Наде не нравился мой интерес. Я даже решила, что Гремислав, как и многие из облеченных властью герцословаков, не чурается того, чтобы обогатиться за счет государства. Развал Герцословацкой Социалистической Конфедерации предоставил чиновникам ни с чем не сравнимые возможности колоссальных заработков. Неужели и супруг Нади, которого она представляет мне кристально честным и помешанным на справедливости человеком, один из числа высокопоставленных коррупционеров? Мой муж Петер рассказывал, что шикарные виллы в центре Гамбурга, которые стоят по несколько миллионов марок, давно скуплены герцословаками – причем по большей частью теми, что работают в системе власти.

Но Надя развеяла мои подозрения. Она сама завела разговор на эту тему, и по ее непринужденному тону и хорошо подобранным фразам я поняла, что она готовилась и, возможно, даже составила заранее ту речь, которая была обращена ко мне, ее единственной слушательнице.

– Гремислав раньше работал в КГБ, – сказала она.

Я невольно вздрогнула – я и представить себе не могла, что ее супруг имеет отношение к могущественной и зловещей организации. Моя гипертрофированная реакция насмешила Надю, она со смехом и огоньком в глазах заметила:

– Он был шпионом в Дрездене!

Честно говоря, я была немного напугана. Герцословацкие спецслужбы всегда внушали мне страх. Надя пыталась успокоить меня:

– Гремислав уже давно не имеет к КГБ отношения! Он всегда был критически настроен к коммунистической системе. В первый день августовского путча он добровольно подал в отставку и вышел из партии.

Для меня это много значило. Летом 1991 года весь мир с небывалым напряжением следил за исходом противостояния старой номенклатуры и нарождающейся новой демократической Герцословакии. В первый день путчисты были сильны, они не сомневались в своей победе, перелом наступил позже, и человек, который отважился подать в отставку и положил на стол партбилет именно в первый день, тем самым выражая свое несогласие с попыткой повернуть колесо истории вспять, заслуживал уважения и восхищения.

Надя не стала посвящать меня в подробности того, чем Гремислав занимался в Восточной Германии, – муж никогда не рассказывал ей о своих обязанностях. В Дрездене она вела домашнее хозяйство и растила детей. Она рассказала мне о том, как Гремислав однажды совершил доблестный поступок: когда всем стало ясно, что крах ГДР не за горами, к расквартированным в Дрездене герцословацким войскам начали подъезжать ушлые американцы на машинах, груженных бытовой техникой. Они прельщали солдат и офицеров видеомагнитофонами, электробритвами, телевизорами, тостерами и пылесосами, требуя в обмен сущую безделицу – секретные документы! И те несли их пачками, ящиками и мешками! Гремислав как-то стал свидетелем этой безобразной сцены и попытался охладить пыл предпринимательства разошедшихся вояк. Солдаты грубо ответили, что если он от них не отстанет, то «получит по шее». Тогда Гремислав сходил к себе домой, взял пистолет, вернулся и пригрозил, что застрелит любого, кто посмеет отдать американцам документы в обмен на технику. Ему пришлось даже выстрелить в воздух, но благодаря его действиям распродажа военных секретов прекратилась.

– Во время нашей жизни в Дрездене у нас появились немецкие друзья, – заметила Надя. Потом она призналась, что постоянно сравнивает мое мнение с мнением своих дрезденских приятелей. Меня это даже обидело – Надежда, оказывается, использовала меня в своих целях.

– Твое мировоззрение очень отличается от хода мыслей Микаэлы и Хольгера, – призналась мне Надя. – Они, восточные немцы, гораздо ближе мне по духу, чем ты. Мы понимаем друг друга с полуслова.

Ее слова очень меня задели. Получается, я была своего рода лакмусовой бумажкой – моя новая герцословацкая знакомая тестировала меня на предмет различия менталитетов. Но Надя поспешила сказать, что это не так и она очень ко мне привязалась. И все же неприятный осадок после ее признания у меня остался.

Дрезденская чета после крушения Берлинской стены и прекращения существования Штази преуспела, Хольгер занялся бизнесом и сумел занять чрезвычайно ответственный пост в одном из очень крупных банков. Именно он убедил свое начальство выделить крупную сумму на лечение жены его герцословацкого друга Гремислава. Теперь все стало на свои места – пребывание в клинике доктора Оссенберга Наде спонсировали.

…За то время, которое мы провели вместе в лечебнице, я успела привязаться и к Наде, и к ее детям. Сергий и Ольга оказались очаровательными подростками: Сергий был сорванцом и непоседой, Ольга отличалась трезвым рассудком и не по-детски зрелыми суждениями. Надя говорила, что сын пошел в характером в нее, а дочь – в Гремислава.

Отпрыски Буничей замечательно говорили по-немецки, родители частенько беседовали с ними на этом языке. Надя поделилась со мной своей сокровенной мечтой – она хотела, чтобы дети учились в немецкой школе и поступили затем в немецкий вуз.

…На прощание я подарила Наде великолепный кожаный блокнот с эмблемой страхового общества, которое возглавлял мой муж Петер, а также золотой «паркер». Я уже знала о страсти Надежды к подобного рода вещицам. Кроме того, я тайно надеялась, что этот презент даст нам повод обменяться адресами и телефонами. К тому времени мы уже перешли на «ты», и я считала Надежду одной из своих подруг.

К моему разочарованию, Надя не поняла или не пожелала понять мой намек. Я получила от нее в подарок бутылку герцословацкой водки и пасхальное яйцо из малахита. Тогда я сама переняла инициативу и заметила:

– Если вы окажетесь в Гамбурге, то буду рада увидеть вас у себя в доме!

Надя неожиданно обняла меня и поцеловала, а затем прошептала:

– Дай мне свой телефон, я обязательно позвоню тебе, когда мы прилетим в Иоаннград!

…Я была рада тому, что моя герцословацкая подруга дала обещание не прерывать отношений. И каково же было мое разочарование, когда Надя не позвонила ни в первый, ни во второй и ни в третий день после своего возвращения в Герцословакию. Меня мучили сомнения и терзала обида – она ведь обещала! Или обещания так немного значат для нее?

…Прошел год, на выборах в Герцословакии был переизбран Благояр Никлотович. На Западе никто не верил в то, что он снова станет президентом страны, хотя все с тоской надеялись на это – его оппонент-коммунист пользовался поддержкой широких народных масс. Но Герцословакия в очередной раз продемонстрировала всему миру, что чудеса в ней происходят гораздо чаще, чем нормальные события. Я все думала о Надежде, вспоминала наши беззаботные недели в Констанце и была уверена, что никогда больше не встречусь с ней.

Но как и в случае с триумфальной победой на выборах Благояра Никлотовича, совершенно неожиданно герцословацкий генеральный консул сообщил, что меня разыскивает Надежда Бунич.

Я была очень рада, но, с другой стороны, затаила обиду на свою подругу. Прошло больше года с тех пор, как мы расстались, и она не удосужилась не только позвонить мне, но даже хотя бы поздравить открыткой! Со смешанными чувствами ответила я консулу, что он может дать Надежде мой новый номер телефона.

Звонка Надежды я ждала с нетерпением – мой муж как раз уехал в Австрию, и я представляла себе, что Бунич посетит меня в особняке. Более того, я была готова предложить ей остановиться у меня!

…Она позвонила только через шесть дней, когда я решила, что она давно уехала обратно в Иоаннград. Она и не подумала извиниться и весело защебетала, как будто мы расстались всего день назад. Надежда намеренно не замечала мои односложные ответы и сухой тон. Ей удалось растопить мое сердце, и я пригласила ее в гости.

– Извини, что не позвонила и не писала, – под самый конец телефонного разговора заметила она мимоходом. – Через день после возвращения из Германии сгорела наша дача, а вместе с ней и моя записная книжка.

Я не поверила этой небылице. Надежда обманывает меня, причем таким грубым и нелепым образом, и это ранило мою душу еще сильнее. А я когда-то считала ее своей подругой! Кажется, я сделала ошибку, пригласив ее и детей в гости.

…Надежда изменилась – она пополнела, ее фигура округлилась, и при этом лишние килограммы делали ее более женственной и соблазнительной. Она изменила прическу и перекрасила волосы из золотистых в оттенок пламенной охры. Как всегда, она была одета безукоризненно – темно-синий шерстяной костюм и цветастый платок вокруг шеи. Дети повзрослели, Сережа превратился в нескладного подростка, а Ольга в прелестную девушку. Надежда вручила мне огромную коробку конфет и невесомую кружевную скатерть.

Я приготовила восточный стол. Надежда как-то упоминала, что любит экспериментировать в еде, поэтому я решила, что сирийская и китайская кухня придется ей по вкусу. Я жестоко ошиблась – моя гостья и ее дети не могли управиться с палочками, потребовали себе вилки, которыми вяло ковырялись в экзотических блюдах. Надя брюзжала, что у нее изжога от сладкого соуса, и обрушилась с резкой критикой на все восточное. Она не любила восточную кухню, не понимала восточную музыку, но более всего ее раздражение вызывало мусульманство.

И раньше я замечала, что Надя может быть невыносимой. В тот день все было не так, у меня даже навернулись на глаза слезы. Я так старалась ради герцословацких гостей, а они не оценили моих усилий!

Заметив огорчение на моем лице, Надя мгновенно переменилась: она с жадностью накинулась на кушанья, перестала все рьяно критиковать и превратилась в саму любезность. Такая Надежда мне нравилась намного больше.

…Она подробно рассказала мне о несчастье, которое постигло их практически сразу по возвращении из Германии, – то, что я считала пустой и неуклюжей отговоркой, было правдой. У Буничей в самом деле сгорела дача, а вместе с ней и большая часть их вещей и даже накопления! В огне погибли многие из драгоценностей Надежды, а также доллары и форинты, которые Гремислав хранил дома. Меня это несколько озадачило – получается, что ее муж-политик невысокого мнения о герцословацких банках, раз предпочитает не доверять им деньги, а хранит их в коробке из-под сигар на книжной полке!

Надя показала мне фотографии, на которых был запечатлен обугленный остов их дачного коттеджа. Слава богу, что никто не пострадал – пожар начался внезапно, виной всему, как установило следствие, была неисправная проводка. У Буничей были гости, которые праздновали возвращение Нади и детей из Германии, и когда пожар, начавшийся на втором этаже в комнате Нади, заметили, было уже поздно. Надя выскочила в чем была, дети уже легли спать и были в нижнем белье, а Гремислав с друзьями находились как раз в сауне – они вылетели, завернутые в полотенца и простыни. Сгорели и документы, и одежда. На летний период Буничи переезжали на дачу, и в городской квартире мало что осталось. Самой страшной потерей был сгоревший компьютер Гремислава и его портфель с важными бумагами.

Надя так экспрессивно рассказывала о пожаре и его последствиях, что я прониклась чувством вины. А я подозревала ее в том, что она забыла обо мне и нашей дружбе!

– Я не хотела обременять тебя нашими проблемами, – произнесла Надежда. Я почувствовала невероятную нежность и любовь к герцословацкой подруге.

…Она приехала в Гамбург на четыре недели, одна из них уже прошла. Гремислав настоял на том, чтобы она вместе с детьми покинула Иоаннград – в сентябре предстояли выборы мэра, и он не хотел, чтобы его семья стала жертвой бессовестных провокаций. Как я поняла, у тогдашнего мэра города, которого поддерживал Гремислав, появился серьезный противник в лице его первого заместителя.

– Он предлагал Гремиславу войти в его предвыборный штаб, – с отвращением в голосе сказала Надя. – Но Гремислав отказался – он не предатель! Он решил, что если шеф потерпит поражение, то он вслед за ним уйдет из политики.

Надя говорила об этом с поразившей меня легкостью. Она не знала, как сложатся ее жизнь и карьера Гремислава, если ему придется расстаться с должностью заместителя градоначальника, но это, судя по всему, не очень занимало ее. Она была уверена в муже и в том, что он сумеет обеспечить семью.

…Буничи остановились в крошечной, ужасно запущенной квартирке, которая принадлежала герцословацкому консульству и служила перевалочным пунктом для сотрудников и гостей. Побывав в этом мрачном, загаженном прежними жильцами помещении с грязными окнами, паутиной на потолке и дурно пахнущей ванной, я приняла решение. Взяв Надю за руку, я решительно сказала:

– Вы будете жить у меня!

В моем гамбургском особняке, расположенном у самого Альстера, было достаточно места для моей герцословацкой подруги и ее детей.

Надя с благодарностью приняла мое предложение, и вместе с Сережей и Олей они переехали на второй этаж моего особняка.

Я была горда и счастлива, что могла помочь моей вновь обретенной подруге. Моя миссия заключалась в том, чтобы показать Надежде Гамбург. Я старалась ничего не упустить, Надя и ее дети должны увидеть все достопримечательности вольного ганзейского города. Каково же было мое неподдельное изумление, когда через несколько дней Надя откровенно сказала, что устала и не вынесет больше визитов в музеи и прогулок вокруг Альстера.

– Но мы же хотели пройтись сегодня по туннелю под Эльбой, – залепетала я, чувствуя, что румянец стыда заливает мое лицо. Надежда небрежно махнула рукой и сказала:

– Давай лучше сходим в магазины!

…Надежда обожала делать покупки. В отличие от меня она не могла сразу принять решение, ей нравилось бродить вдоль полок с одеждой, советоваться с продавщицами, исчезать с ворохом одежды в примерочных кабинках. Для меня же это было настоящей пыткой. Такой поход «за покупками» мог затянуться на весь день.

– Хорошо, что Гремислав дал мне свою кредитку, – проговорилась она.

…Надя скупала все – начиная от верхней одежды и заканчивая нелепыми сувенирами. Иногда мне казалось, что ею овладело некое безумие – она не желала пропустить ни одного магазина. Мне приходилось сопровождать ее, давать советы, восхищаться «безупречным вкусом» гостьи и поддакивать ей. Надя видела, что подобная роль не вызывает у меня восторга, поэтому каждый раз, лукаво улыбаясь, она приговаривала:

– Ну еще пятнадцать минут… Полчасика… Пожалуйста!

Я и представить себе не могла, что моя герцословацкая подруга такая транжира. Денежные вопросы никогда ее не занимали, и на мое предостережение о том, что она чересчур много тратит, Надежда как-то призналась:

– Гремислав говорит мне то же самое. Он сначала не хотел давать мне кредитную карточку, но я пообещала, что не буду расходовать много денег.

– Надя, – сказала я в ужасе, – может, хватит совершать набеги на бутики?

Надежда нахмурилась, она не любила, когда ей перечили. Мне бросилось в глаза существенное различие между Надей, с которой я познакомилась в клинике доктора Оссенберга, и той дамой, которая приехала через год в Гамбург: новая Надя была более заносчивая, в ее голосе, движениях и взгляде проглядывало нетерпение, она не уставала напоминать о том, что ее муж – заместитель мэра. Мне не нравилась эта перемена в ней, и я напрямую сказала ей об этом. Сначала она попыталась рассмеяться, но я заметила, что мои откровенные слова задели ее. Надежда нервно тряхнула головой, что-то обдумывая, затем расплылась в хитрой улыбке и сказала:

– Наверное, ты права, Марилена.

…Походы по бутикам стали неотъемлемой частью нашего утреннего ритуала. Когда я попыталась заметить, что моя культурная программа предусматривает нечто совсем другое, Надя заявила:

– У меня болит голова от походов по музеям, плавать на пароходике по Эльбе я не желаю, меня укачивает, церкви все до ужаса похожи одна на другую!

В этот раз я рассердилась. Умеет ли Надя быть благодарной? Почему она так ведет себя? Мне претило снова и снова отправляться в рейд по магазинам, чтобы шесть или семь часов спустя, нагруженной пакетами, брать такси и возвращаться на виллу. Надя же, казалось, испытывала особенное чувство, когда речь заходила о покупках.

– Понимаешь, – призналась она мне как-то в порыве откровенности, – я долгие годы жила в бедности, экономила и только мечтала о том, что настанет момент, когда я смогу купить все, что захочу. Сейчас у меня есть такая возможность, но она может закончиться. Поэтому я и спешу насладиться нормальной жизнью!

Она намекала на предстоящие выборы мэра Иоаннграда. Мне даже стало жаль Надю: она предстала предо мной в новом свете. Скрепя сердце, мне пришлось терпеть ее налеты на гамбургские бутики. Надя скупала все, что попадалось под руку, и под конец ее пребывания в Гамбурге на счету Гремислава почти ничего не осталось.

– Он будет очень недоволен, – проронила Надя, и я поняла, что реакция мужа ее не волнует. – Но он знает, что я такая!

…Надежда отдавала предпочтение экстравагантным нарядам от известных европейских кутюрье. Она, супруга заместителя мэра крупного европейского города, претендовала на роль эталона безупречного вкуса и новаторства в области моды.

Как-то Надя задержалась в магазинах, и я, нервничая, ждала ее в особняке – нам предстоял поход в гамбургский зоопарк. Мы договорились, что с утра она обойдет несколько торговых центров, а вторую половину дня мы уделим детям, которые с нетерпением ожидали похода в царство животных.

Надежда явилась домой со странным выражением лица. На мой вопрос, почему она задержалась и где была, она ничего не отвечала. Всей гурьбой мы отправились в зоопарк. Дети были в восторге от потрясающего зрелища, Надя абсолютно не реагировала ни на смешных обезьян, ни на крокодилов, ни даже на тарантулов и пауков-птицеедов.

…Когда дети оказались около вольера с пандами, Надя отвела меня в сторону и заговорщическим тоном произнесла:

– Я была на Репербане!

Этого мне хватило, чтобы понять причину озадаченности моей подруги. На Репербане располагаются сотни секс-шопов, кинотеатров, где показывают фильмы фривольного содержания, и прочие злачные заведения.

– Надя, – взяв ее за руку, произнесла я, – пообещай мне, что никогда больше не отправишься туда одна! Это может быть опасно!

– Еще чего, я давно хотела заглянуть в такое заведение, сейчас они и в Герцословакии имеются, но я всегда стеснялась, что меня узнают. А здесь, в Гамбурге, совсем другое дело, я тут не супруга заместителя мэра, а обыкновенная женщина! – заявила Надежда и с жаром принялась описывать мне то, что увидела в одном из специфических магазинчиков.

Я с беспокойством слушала ее сумбурный рассказ, оглядываясь по сторонам, – мне не хотелось, чтобы кто-то стал свидетелем восторженного монолога Нади. Секс-шоп произвел на нее неизгладимое впечатление, я же сказала:

– Тебе не пристало захаживать в подобные места, Надя!

– Но почему? – с детской непосредственностью возразила она. Я не нашлась с ответом. К нам подлетели Сережа и Ольга, и я сменила тему. А дома Надежда с гордостью продемонстрировала мне несколько предметов, которые она приобрела в секс-шопе.

– Как ты думаешь, я смогу провезти их через границу? – спросила она на полном серьезе. – Или, может быть, их лучше переслать по почте?

…Пребывание Буничей в Гамбурге подходило к завершению. Я не знала, что оставить напоследок и чем еще поразить воображение моих гостей. Чувствовалось, что Надя и дети пресыщены впечатлениями. Я хотела организовать поездку в комплекс развлечений «Ханза-парк» на Балтике, и дети были в восторге от этой идеи, но Надя вдруг заупрямилась.

– Когда мы были в Париже, то посещали «Евро-Диснейленд», – сказала она, – тот парк, куда ты хочешь отвезти нас, Марилена, гораздо меньше и примитивнее. Зачем тратить на это время?

Ее слова задели меня. Надя могла бы согласиться на поездку, чтобы угодить мне и воздать должное моим стараниям, но она этого не сделала, в очередной раз проявив свою заносчивость. Поэтому я остановила свой выбор на посещении гамбургской оперы. Мне казалось, что Наде, которая считала себя заядлой театралкой, это должно понравиться.

– Опера? В Гамбурге? – скривила она в ответ на мое предложение губы. – Марилена, запомни, никакая сцена мира не сравнится с театрами Иоаннграда!

Я вспылила и попыталась защитить родной Гамбург. И пускай в нем живет в три раза меньше жителей, чем в Иоаннграде, это еще не повод, чтобы с таким небрежением отзываться о его культурной жизни. Почувствовав, что она перегнула палку, Надя тотчас изменила свое мнение и сказала, что будет очень рада отправиться в оперу.

– Я взяла билеты на «Волшебную флейту», – сказала я. – Это одна из лучших опер Моцарта…

– Знаю, знаю, – прервала, не дослушав меня, Надежда. – Но я уже видела ее несколько раз. Может быть, мы пойдем на что-то другое?

Я решила проявить характер. Даже если Надя в самом деле уже видела «Волшебную флейту», она могла бы промолчать или сообщить об этом другим тоном.

– Ну хорошо, – протянула она. – Для оперы мне потребуется вечернее платье!

Это означало, что она снова собралась в поход по магазинам. Сославшись на неважное самочувствие, я осталась дома с детьми. Мы прекрасно понимали друг друга, ребята отлично говорили по-немецки – родители сдержали обещание и отдали их в школу при немецком консульстве.

…Надя приобрела роскошное платье золотистого шелка, которое, надо быть справедливой, чрезвычайно ей шло. Она превратилась в сказочную принцессу. Крутясь перед зеркалом, Надя внезапно заметила:

– Надеюсь, ты взяла места в царскую ложу?

У меня перехватило дыхание. Этим своим замечанием подруга перечеркнула все мои старания. Надя как-то сказала, что привыкла к тому, что во время посещения театра они обязательно занимают места в царской ложе. Значит, сидеть в партере или в обычной ложе, как простая смертная, ей не позволяет статус!

– К сожалению, вынуждена разочаровать тебя, – со сладкой улыбкой на устах, но с горечью в сердце сказала я. – Гамбург всегда был купеческим городом, над нами никогда не властвовал монарх, все должности были и есть выборные. Поэтому и театр у нас соответствующий – там попросту нет царской ложи. В Гамбурге все равны!

Надежда перестала любоваться на себя в зеркало и невзначай заметила:

– В гамбургском театре нет царской ложи? Я этого не понимаю! И как вы только здесь живете? Я, жена заместителя мэра, имею право на то, чтобы получить место отдельно от всех.

Я рассердилась. Кто дал Наде право критиковать наши порядки и устои жизни. Я люблю свой Гамбург, и мне импонирует то, что в театре нет царской ложи. Бывший федеральный канцлер Гельмут Шмидт с супругой во время посещения оперы, как и все, довольствуется местами рядом с обычными зрителями!

Впрочем, Надя снова превратилась в любезную и воркующую подругу, ее плохое настроение как рукой сняло, она перестала брюзжать. В театре она ревностно оценивала туалеты других дам и громко обсуждала их недостатки:

– Посмотри, и с такой фигурой она надела такое облегающее платье? А зачем эта дылда встала на каблуки, она же высокая, как пожарная каланча. А та нацепила столько драгоценностей, что стала похожей на новогоднюю елку!

Мне было чрезвычайно стыдно, я попросила Надю уняться. Некоторые из дам, ставшие жертвами ее острого язычка, были моими знакомыми или приятельницами. Надя же не видела в этом ничего зазорного. Она быстро пришла к выводу, что является самой красивой и со вкусом одетой дамой в театре.

Наконец мы оказались на местах, полилась божественная музыка Моцарта. Надя сидела с кислой миной, несколько раз демонстративно зевнула, показывая мне, что она чуть ли не наизусть знает содержание. Зато дети были в восторге – они с неподдельным интересом следили за сюжетом самой веселой и доброй моцартовской оперы – злоключениями врунишки Папагено, любовью принца Тамино к красавице Памине и кознями величавой Царицы Ночи.

Во время антракта я предложила Надежде сходить в буфет, она отказалась:

– Там такая толчея!

Зато едва опера возобновилась, я с ужасом услышала шелест – из элегантной вечерней сумочки Надежда достала завернутые в пропитавшуюся жиром бумагу бутерброды с салями и копченой колбасой, распределила их между детьми и сама с наслаждением принялась поглощать один из них. Я чувствовала, что провалюсь от стыда сквозь землю, Надя, казалось, ничего не замечала, ее совершенно не смущало то, что звучит музыка, которая сопровождается чавканьем Сережи, Ольги и ее самой.

– У меня еще один остался, ты хочешь? – спросила Надя, протягивая мне бутерброд.

Я с ужасом отказалась. В нос ударил резкий аромат, который поднимался от копченой колбасы. Но Надю это совершенно не волновало. Затем она извлекла из недр сумочки шоколадку и стала, шурша фольгой, разворачивать ее. Некоторые из зрителей завертели головами и одарили нас гневными взглядами. Мне пришлось извиняться.

Когда «Волшебная флейта» завершилась, Надя аплодировала, как и все, неистово и восторженно. Ее негативное отношение к опере только из-за того, что она видела ее уже несколько раз, исчезло. Или на смену ее настроения подействовали съеденные бутерброды?

…По дороге домой я попыталась объяснить Надежде, что у нас не принято приносить с собой еду в театр и тем более поглощать ее у всех на виду во время представления. Надя заметила:

– В буфете все так дорого, а я не хочу, чтобы мои дети голодали. У нас нет денег!

Еще бы, мелькнула у меня сварливая мысль, если ходить день и ночь по бутикам и модным лавкам и скупать одну за другой дизайнерские вещи в таком количестве, которое даже я, жена состоятельного гамбуржца, не могу позволить себе, то рано или поздно выяснится, что кредит исчерпан.

И все же, несмотря на мелкие неурядицы и легкие обиды, я была рада тому, что Надя и ее детишки провели у меня в особняке почти две недели. Дата возвращения на родину неумолимо приближалась, в последний день пребывания моих друзей я устроила званый вечер. В качестве почетных гостей были приглашены герцословацкий консул и его жена.

…Я заметила, что консульша и Надя с неприязнью относятся друг к другу – никто не хотел уступать сопернице пальму первенства. Для консульши Надя была всего лишь «женой десятого заместителя мэра», и она давала ей это понять каждым колким вопросом, интонацией и даже жестами.

Я невольно задумываюсь, что чувствует эта несносная дама, которая так обижала Надежду Бунич, сейчас, когда Гремислав стал президентом самой красивой в мире страны, а Надя – первой леди Герцословакии…

…Несмотря на противостояние двух дам, ужин удался на славу. Я не скрывала того, что главными действующими лицами являются вовсе не генеральный консул и его заносчивая супруга, а Надя и ее дети. Ужин завершился поздним вечером, и, когда гости разошлись, Надя со слезами на глазах обняла меня, поцеловала и призналась:

– Эти две недели были самым лучшим периодом в моей жизни!

Мы уложили сонных и уставших ребятишек в постель, и я чувствовала, что Наде хочется о чем-то поговорить со мной. Я заварила успокаивающий чай, и мы отправились в малую гостиную. Из-за перенесенного гепатита Наде было запрещено употреблять спиртное.

Но она хотела выговориться. В последнюю свою ночь в Гамбурге она решила посвятить меня в подробности своей жизни и своих чувств – с одной стороны, это было для меня несомненным знаком доверия, с другой – я сомневалась, стоило ли Наде быть столь откровенной.

– Ты – моя единственная подруга, – сказала она внезапно. – Я как-то говорила тебе о наших дрезденских друзьях – так вот, ты стала для меня ближе, чем Микаэла!

Эти слова были подлинным комплиментом, я и решила, что не буду прерывать Надю и позволю высказать все то, что гнетет ее.

…Надя сначала поведала мне о том, что между ней и Гремиславом нет былой любви, каждый ведет свою жизнь. Гремислав слишком много времени уделяет работе, и она часто обречена на одиночество.

…Затем Надя внезапно рассказала мне о Татиане – до этого она никогда не упоминала, что у нее была старшая сестра. Таня исчезла летом 1982 года, пропала без следа, никто так и не знает, что с ней произошло. Надя открыла мне самое сокровенное – Татиана и Гремислав симпатизировали друг другу, и Надя опасалась, что он сойдется с ее старшей сестрой.

– Если бы ты знала, Марилена, как я тогда переживала. Я плакала и желала Тане самого ужасного. Я представляла, что она… что она переходит улицу и грузовик, внезапно выруливший из-за угла, сбивает ее – насмерть! Или мне представлялось, что у нее в квартире начинается пожар и она не успевает выбраться и задыхается в густом дыму. И такое я думала о собственной сестре!

Меня поразило, с какой тоской и болью Надежда упоминает имя своей старшей сестры. Она созналась, что и увлечение гороскопами пришло к ней после того, как Таня пропала.

– Я задумалась над тем, что наши судьбы – это чья-то прихоть. Мы сами не в состоянии повлиять на то, что нас ожидает. Рано или поздно свершится все, чему суждено свершиться.

Я была поражена – как Надя могла быть такой фаталисткой? Я попыталась возразить и сказала, что каждый сам определяет свое будущее и является кузнецом своего счастья.

– Ты на редкость самонадеянна и твердолоба, как и все Овны, – только и заметила Надя. – Ты надеешься на свой огненный темперамент и не веришь в предначертания судьбы, думая, что сама в состоянии быть собственной Кассандрой. Но это не так!

…Оказывается, Надя заказывала себе и мужу личные гороскопы, и все они свидетельствовали о том, что Гремиславу суждено великолепное, хотя и чрезвычайно тернистое политическое будущее. Тогда, зная, что Гремислав может уйти из политики, я отнеслась к этим предсказаниям с недоверием – все гороскопы, если внимательно в них вчитаться, сулят богатство, покой и славу. Но теперь, когда Гремислав стал одним из самых могущественных людей планеты (возможно, что и самым могущественным!), я поражаюсь тому, насколько верны были эти предсказания. Или Надежда верила только в то, во что хотела верить?

– Нам предстоит перенести лишения, – заявила Надя. – Но я знаю, что Гремислав достигнет необычайных высот. Он рожден для этого!

Выяснилось, что Гремислав был поздним ребенком в семье – его старшие братья трагически погибли во время осады Иоаннграда вермахтом. Меня поразило, с какой страстью Надя говорит об этом.

– Он мог жениться на Тане, и тогда бы все пошло совершенно иначе, – произнесла она вдруг. – Но Таня умерла, умерла, умерла…

Стояла ночь, мы все беседовали, я спросила:

– Надя, но почему ты думаешь, что твоя сестра… Я понимаю, с момента ее исчезновения прошло четырнадцать лет, но все же…

– Я просто знаю, что она мертва! – сказала с таким убеждением и неистовством Надежда, что я испугалась. – Я желала ей смерти, и она забрала Таню. Я виновата в этом! Я – и никто другой!

…Мне пришлось успокаивать подругу, говоря, что если ее сестра и в самом деле умерла, то ее вины в этом нет – в момент исчезновения Татиана была в Экаресте, а Надя училась в Иоаннграде.

– Я виновата! – настаивала на своем Надя, и в голову мне закралась страшная мысль о том, что она и в самом деле каким-то образом причастна к смерти своей сестры.

– Я… Я должна признаться тебе в том, о чем никто не знает, – сказала Надя. Я похолодела. – Никто, ни Гремислав, ни мои родители, не в курсе этого, – прошелестела Надежда. – Таня… Я… Боже, как это сложно! Я убила ее!

…Эти слова, произнесенные в ночи, сразили меня, как выстрел. Я взглянула на свою подругу – она не обманывала меня, не шутила и не издевалась. Ее красивое лицо выражало высшую степень страдания. Я бросилась к ней и прижала к себе.

– Я убила ее, – безжизненным голосом проговорила Надя. – Я ходила к бабке…

– К кому? – изумилась я.

Надя пояснила:

– К колдунье! Я знала, что Гремислав ездил в Экарест и встречался с Татианой, причем делал это несколько раз. Она была старше меня, гораздо опытнее, красивее и… ярче. Возможно, Гремиславу требовалась именно такая женщина. Я всегда была слабым подобием своей старшей сестры, учителя постоянно сравнивали ее успехи с моими – не в мою, естественно, пользу, родители любили Таню; ко мне мама была равнодушна. Таня поступила в театральный институт, а мне пришлось довольствоваться филологическим факультетом Иоаннградского госуниверситета.

В словах Нади было столько горечи и застарелой ненависти, что я поразилась. Надежда любила сестру и страшно горевала из-за того, что та пропала без вести, но в то же время… В то же время какая-то темная часть ее души ликовала по этому поводу!

– Я решила… как это по-немецки? Привлечь? Притянуть? Заколдовать?

– Приворожить, – подсказала я Наде.

Та кивнула:

– Да, да, именно приворожить Гремислава. Я знала – еще немного, и он расстанется со мной, чтобы уйти к Татиане. Я… тогда не чувствовала к нему особой любви, но он был моим первым молодым человеком, с которым я так долго дружила. И я не желала допустить, чтобы Татиана забрала у меня Гремислава – так в детстве она забирала у меня игрушки!

В ту ночь мне пришлось узнать то самое страшное и сокровенное, что Надя таила от других – и в первую очередь от себя! – многие годы.

– Я принесла колдунье фотографии Гремислава и Татианы. Она сказала, что Гремислав вот-вот уйдет от меня и даже приворот не поможет. Татиана обладала чрезвычайно сильной энергетикой, она притягивала к себе мужчин, она была суккубом!

Я предпочла не делать по этому поводу никаких замечаний, ведь все эти колдуньи, ворожеи и маги – обманщики с прекрасным знанием человеческой психологии… Надя истово верила в то, о чем говорила.

– Колдунья сказала, что единственный выход – это… Это сделать так, чтобы Татиана никогда больше не смогла отнять у меня Гремислава. Она предложила навести на нее порчу!

– Что? – вырвалось у меня.

Неужели Надя, человек с высшим образованием, верит в подобную чепуху? Впрочем, в Гамбурге не так давно в большой моде среди богатых горожан и в особенности горожанок был шаман-африканец, который использовал в своих зловещих ритуалах магию вуду, обещая за весомый гонорар избавить всех от проблем. К нему выстраивалась очередь.

Надя по-своему истолковала мое удивление и зашептала:

– Я знала, что не имею права делать этого, но мне так хотелось… Так хотелось, чтобы Гремислав принадлежал только мне! Бабка накапала на фотографию Тани воск, прочитала заклинания, а затем пронзила ее иголкой. И фотография окрасилась кровью! Я сама это видела, собственными глазами!

– Дешевый фокус, – пробормотала я. – Дэвид Копперфильд и не такое выделывает, и все имеет простое и вполне рациональное объяснение. Наверняка бабка зажала в кулаке пузырек с кровью или краской, это трюк, рассчитанный на внушаемых и доверчивых клиентов.

– Ты не понимаешь! – с жаром воскликнула Надежда, не обращая ни малейшего внимания на мои полные здорового скепсиса слова. – Бабка сказала, что Таня умрет, – и моя сестра исчезла через семь дней! Ровно через неделю после того, как… как был совершен этот ритуал. Магия подействовала!

Надя заплакала, и на этот раз я не рискнула утешать ее.

– Сначала я не могла поверить, думала, что она развлекается где-то на курорте, а потом осознала, что Тани больше нет. И Гремислава как подменили – он ни на кого, кроме меня, больше не смотрел, и вскоре мы поженились, а затем уехали в Дрезден. Там я побывала у одной женщины, которая могла по фотографии рассказать судьбу человека. И она уверила меня, что Таня мертва и находится глубоко под землей. Но это я убила ее, я ее убила!

…Надежда уже не плакала, а только повторяла эти страшные слова. Мне сделалось жутко. Конечно, я отвергала возможность того, что некая магия телепатическим способом умертвила ее сестру или повлияла на то, чтобы ее убил кто-то другой. А что, если… Если Надя чего-то недоговаривает? Что, если она решила сама избавиться от конкурентки в лице сестры?

…Я тотчас отмела эту ужасную мысль. Надя не способна на убийство! Она говорила еще о чем-то, но я ее не слушала, пытаясь совладать с мыслями. Мы просидели до рассвета, и Надя заснула у меня на руках.

…Следующий день выдался полным суеты и неразберихи. Надя проснулась на софе и бросилась собирать вещи. Она вела себя как ни в чем не бывало, будто и не было ночного бдения и ее откровений. Она ни словом не упоминала больше свою сестру, вела себя совершенно непринужденно.

Я проводила Надю и ее детей в аэропорт, она обещала поддерживать со мной контакт, и самолет унес их в далекую Герцословакию. На этот раз Надежда сдержала свое обещание – она позвонила сразу же по прилете и прислала длинный факс.

…У нас завязалась увлекательная переписка. Выборы в Иоаннграде завершились горьким поражением патрона Гремислава. Как и обещал, Бунич ушел из политики – тогда ему казалось, что навсегда. Он отверг предложение победителя остаться в прежней должности и предпочел прозябание в неизвестности и неопределенное будущее сделке со своей совестью.

Он стал проректором по международным связям Иоаннградского университета; Надя после долгого перерыва возобновила учебу и получила диплом – без него она не могла рассчитывать на хорошую работу. Пикантность ситуации заключалась в том, что ее супруг, как проректор, поставил подпись на дипломе собственной жены.

Надя когда-то недолгое время работала коммерческим директором иоаннградского бутика, но быстро бросила это занятие, поняв, что она требуется хозяевам как защитный талисман и зиц-председатель – в то время ее муж был заместителем мэра.

Теперь же времена изменились, многие из друзей отвернулись от опального Бунича и его семьи, из влиятельного городского политика он превратился в заштатного университетского чиновника.

…Надя преподавала иностранный язык (что самое интересное, не испанский или французский – те языки, которые она изучала в вузе, а немецкий) на подготовительных курсах и подрабатывала в крупной консалтинговой компании.

…Мы обсуждали буквально все – особенности герцословацкого и немецкого менталитетов, различия в культуре, политические события, светские сплетни, погоду, книжные новинки. Мнение Нади всегда отличалось глубиной и поражало оригинальностью, и я радовалась тому, что нашла в ее лице вдумчивого собеседника.

…В марте 1998 года, когда Германия была взбудоражена внезапной и на наш западноевропейский взгляд беспричинной отставкой герцословацкого премьер-министра, так называемого «крепкого хозяйственника» и представителя крупного нефтегазового концерна, которого многие прочили в преемники Благояра Никлотовича, Надя прислала мне факс, в котором оповещала о том, что приедет через три дня.

Надежда всегда была такой – импульсивной и в то же время скрытной. Поездку она наверняка планировала заранее, а сообщила мне о ней только за несколько дней. А я ведь считала, что у нас нет друг от друга секретов!

…К моему разочарованию, в этот раз речь шла о ее коротком пребывании в Гамбурге: Надя сказала, что пробудет в Германии только три или четыре дня. Я радушно предложила ей свой кров, на что в коротком факсе в одном сложноподчиненном предложении Надежда сообщила, что этого не требуется, так как она остановится в отеле «Четыре времени года». И ни слова благодарности за мое щедрое предложение!

Отель «Vier Jahreszeiten», фасадом выходящий на Новый Юнгфернштиг и на внутренний Альстер, считался одной из лучших (возможно, даже лучшей) гостиниц ганзейского города. Если в прошлый раз Надя с детьми ютилась первую неделю в жалкой грязноватой квартирке, предоставленной ей герцословацким генконсулом, то в этот раз она решила жить, как королева.

Надя заверила меня, что встречать в аэропорту ее не надо и она сама позвонит мне. Она позвонила – и выяснилось: семейство Бунич (кроме Гремислава, который остался в Иоаннграде) находится в Гамбурге уже два дня – они прилетели раньше, чем изначально планировалось. Надя в Гамбурге целых два дня и сообщает мне об этом фактически накануне отъезда!

…Она вместе с Сережей и Олечкой нанесла мне визит. Надя выглядела не очень хорошо, она еще больше поправилась. Было заметно, что моя герцословацкая подруга чем-то встревожена.

– Гремиславу предложили место заместителя управляющего делами президента, – призналась она. – Я не хотела писать об этом, решила, что сообщу тебе при личной встрече.

Значит, Гремислав снова возвращался в большую политику. Вначале ему предлагали должность заместителя пресс-секретаря президента, но Надя уговорила мужа не принимать это назначение.

– Подумай сама, это неблагодарная нервная работа, – заметила Надя, – Гремислав будет ретушировать ошибки Благояра Никлотовича, да и возможность дополнительных заработков минимальная…

Меня поразило это заявление, но Надежда и не скрывала, что ей хочется снова жить в достатке и опустошать счет мужа:

– Представляешь, в этот раз он не дал мне свою кредитку! Наша семья достаточно прозябала в нищете, все в скором времени должно кардинально измениться! Мы переезжаем в Экарест!

…Экарест был давней мечтой Надежды. Гремислав, как коренной житель Иоаннграда, с опаской относился к шумной столице, а Надя была несказанно рада тому, что они получат казенную дачу в поселке для чиновников правительственной администрации.

– Иоаннград – это провинция, – с удивившим меня снобизмом проронила Надя. – Вся политика делается в Экаресте, и если ты хочешь заработать денег и сделать политическую карьеру, то тебе надо жить в столице.

Надя вообще переменилась – стала более нетерпимой, заносчивой и резкой. Она буквально отчитала официантку в ресторанчике, куда мы заглянули, прогуливаясь по городу, ставя ей в вину нерасторопность и грубость. Сережа и Оля долго изучали меню и заказали что-то уж слишком экзотическое и дорогое: попробовав, дети заявили, что поданные блюда на вкус отвратительны.

– Вам все же придется это съесть, – сказала я, разозлившись. Надежда заявила:

– У меня такое подозрение, что это блюдо несвежее. Я велю немедленно его заменить!

Я вышла из себя и достаточно грубо сказала, что Надя не имеет никакого права так вести себя, – мы находились в моем любимом ресторанчике, и я знала, что и обслуживание, и меню здесь безукоризненные.

…Былая непринужденность исчезла, Наде все не нравилось: улицы были полны шумного народу, гамбургский воздух – слишком задымлен, и даже в столь любимых ею бутиках лежали старые и давно не модные вещи.

– Раньше, когда скупала все без разбору, ты придерживалась другого мнения, – ядовито заметила я.

Я думала, что наша дружба подошла к внезапному завершению, но вместо этого Надя огорошила меня предложением:

– Мы приглашаем тебя и Петера к себе в гости!

Приглашение поразило и растрогало меня, и мы договорились, что приедем к Буничам летом. На этом мы с Надей расстались – она сказала, что им пора «обратно в Экарест».

…А спустя три недели мне позвонил знакомый моего мужа, гамбургский бизнесмен, и передал привет от Нади, заметив, что коробка конфет от моей герцословацкой подруги лежит у него дома.

Этот господин, конкурент Петера, столкнулся с ней в самолете, который летел до Ниццы: Надя сидела рядом с ним в первом классе и, узнав, что он из Гамбурга, спонтанно попросила передать мне привет и коробку конфет.

Надя и дети вернулись в Экарест, но всего на день, чтобы оттуда вылететь в Париж, а потом на Лазурное побережье, где они провели незабываемые шестнадцать дней. Надежда не упомянула о предстоящей поездке в Ниццу, и это снова больно укололо меня. Раньше Надя доверяла мне все свои сокровенные мысли, теперь же я не заслуживала того, чтобы она сказала мне правду!

Она не понимала, в какое неловкое положение поставила Петера и меня – у нас не принято посылать приветы через шапочных знакомых, с которыми сталкиваешься во время полета, и тем более просить их передать коробку шоколада! Этот бизнесмен потом со злой иронией напропалую рассказывал о наших «сомнительных герцословацких друзьях» и намекал на то, что мой муж сотрудничает с мафией.

...Надежда объявилась как ни в чем не бывало, прислав мне длиннющий факс с описанием своего отдыха в Ницце. По всей видимости, она напрочь забыла о том, что не поставила меня в известность касательно своих отпускных планов. Ее фраза «пасмурный и холодный Гамбург не идет ни в какое сравнение с солнечной и цветущей Ниццей» вызвала мое негодование. Еще совсем недавно мой родной город был достаточно хорош для нее и детей!

Я не знала, что и думать. Надя упорно повторяла свое приглашение, зазывая Петера и меня в Экарест. Мне приходилось бывать в герцословацкой столице, я посещала и Иоаннград, плавала на теплоходе по Дунаю и даже бывала на курорте в Варжовцах. Мне удалось познакомиться с Герцословакией, но я все еще чувствовала, что загадочная герцословацкая душа так и остается для меня тайной за семью печатями.

…Мы с Петером приняли совместное решение навестить Надю и ее семью. Более всего меня занимало предстоящее знакомство с ее мужем Гремиславом. Я попыталась вспомнить, что Надя говорила о нем.

– Его внешность сложно описать. Он невысокий, крепкий, сказать, что у него густая шевелюра, было бы огромной ошибкой.

Она ни разу не показывала мне фотографию мужа. По ее словам, он отличался целеустремленным и жестким характером. Я вспомнила, что он служил долгое время в КГБ. Надя с особой теплотой говорила о годах, проведенных в Дрездене.

– Не стоит бояться КГБ, эту организацию уважали, как уважали и нашу страну. Но Гремислав больше не хочет возвращаться туда. Это для него – завершенная глава.

Мне очень хотелось познакомиться с Надиным мужем – она часто упоминала его имя, ссылалась на его мнение. Но любила ли она Гремислава – этого я не знала.

…Надя с восторгом сообщала о переезде в Экарест, о даче, которая была им выделена, подробно перечисляла, сколько и где денег истратила и какие наряды приобрела. Рассуждения о смысле жизни и литературе уступили место пространным абзацам о нарядах, косметике и приемах на высшем уровне.

…Моя подруга кардинально изменилась, и я скучала по прежней Наде – непосредственной, тонкой и чуткой.

…В Экарест мы приехали в конце июля 1998 года, и я не знала, что нас ожидает, однако настроилась на невероятные приключения немцев в Герцословакии. В своих предположениях я не ошиблась, хотя и не предполагала в тот момент, что это станет моим последним свиданием с Надей и ее семейством…»

Надежда Сергиевна Бунич

9 – 13 сентября

– Да кому эта твоя правда нужна! – несправедливые и обидные слова Гремислава стояли в ушах Надежды Сергиевны. Он несколько раз повторил их во время разговора, который завершился бурной сценой.

…Директор КГБ Огнедар Сувор, который появился в сопровождении первого заместителя министра внутренних дел и Микаэлы Штаудхаммер, спас ее. Надежда Сергиевна уже и не представляла себе, что может произойти с ней, – в полиции ей никто не верил, они и помыслить не могли, что ее муж в самом деле президент Герцословакии.

Она помнила выражение лица полного подполковника и майорши Бабуры, когда они узрели Огнедара Сувора и заместителя министра – и того и другого регулярно показывали по телевидению. Им никто ничего не объяснял, они просто-напросто испарились из кабинета.

Надежда Сергиевна с облегчением вздохнула, Микаэла, обняв ее, заплакала.

– Надя, как я могла отпустить тебя одну? С тобой все в порядке? – повторяла она.

Через две минуты они были в лимузине, который вез их в сторону президентской дачи. Но Бунич великолепно помнила о сыне. Поэтому, заикаясь и подбирая слова, она сообщила Сувору о том, где и при каких обстоятельствах обнаружила Сергия.

Тому не требовались долгие объяснения, он заверил Надежду Сергиевну:

– Можете не сомневаться, я сейчас же займусь этой проблемой!

Он достал мобильный телефон. Надежда Сергиевна изъявила желание повидать сына, но директор КГБ был неумолим:

– Вы обязательно его увидите, я обещаю вам это, но не сейчас. Я привезу его на дачу. Мы все уладим.

Он сдержал слово, и Сергий оказался на даче спустя час с небольшим. Он по-прежнему находился под воздействием наркотиков, но Огнедар успокоил ее:

– Ничего страшного, врач сказал, что физически Сергий в порядке.

Надежда Сергиевна вспомнила ужасную картину – мертвая девица сидит в углу… Неужели это правда?

– А как быть… с той девушкой? – начала она. Повторять дважды не пришлось, Сувор все понял. Чуть улыбнувшись, он сказал:

– Вам ни о чем не стоит беспокоиться, Надежда Сергиевна. В наше время это, увы, распространенное явление – наркоманка гибнет от передозировки некачественным зельем. Такое дело сразу сдают в архив.

– Но она погибла не из-за передозировки, я видела рану у нее на шее, – попыталась было заметить Бунич, но директор КГБ прервал ее:

– О, впечатление обманчиво, Надежда Сергиевна. Девушка умерла оттого, что приняла слишком большую дозу какой-то дряни. Она сама виновата в том, что с ней произошло. Медики уверены, что это несчастный случай. А раз так, то никакого повода для беспокойства нет! Ни у вас, ни у Гремислава Гремиславовича!

Как все просто! Надежда Сергиевна знала – директор КГБ уладит все наилучшим образом.

– А как быть с… моим задержанием? – спросила она.

Огнедар Сувор рассмеялся:

– Надежда Сергиевна, забудьте об этом приключении как о страшном сне! Могу вам гарантировать, что никто из полицейских ни о чем больше не вспомнит – с ними сотрудниками КГБ проведена профилактическая беседа. Приношу извинения за грубое обращение с вами.

– Я сама виновата, – сказала Бунич. – А девушки, которых они арестовали, что будет с ними?

– Девушки? – нахмурил лоб Огнедар. – Ах, вы имеете в виду проституток? Не беспокойтесь, они даже не поняли, кто вы на самом деле. Отдаю должное вашему таланту перевоплощения – я бы никогда не узнал вас в том маскарадном костюме!

– Я не об этом, – нетерпеливо заметила Надежда Сергиевна. – Можно ли сделать так, чтобы девушки оказались на свободе? Их задержали только из-за того, что некий Арсенчик, их, так сказать, покровитель, не заплатил полицейским. Это же возмутительно! И в итоге виноватыми оказались бедняжки!

Директор КГБ обычно никогда не выказывал удивления, но слова Бунич заставили его поднять брови. Подумав, он ответил:

– Не думаю, что это станет большой проблемой, Надежда Сергиевна. Девушки выйдут на свободу.

Вот и хорошо! Бунич облегченно вздохнула. Затем на нее нахлынули воспоминания, и она осторожно спросила:

– Огнедар, как ты считаешь… Я имею в виду Сережу и эту девицу, которая… там лежала мертвой…

– Эта девица умерла от передозировки наркотиков, – смотря ей прямо в глаза, сказал Огнедар Сувор. – Что же касается всего остального, то ни вам, ни Гремиславу Гремиславовичу не надо беспокоиться. Никто и никогда не узнает правды!

Правда! Правда – страшная вещь! Получается, что Сережа… Ее родной сын…

– Я хочу знать, Огнедар, – произнесла тихо Надежда Сергиевна. – Сергий причастен к смерти той девушки? Да или нет?

Директор КГБ отвел глаза в сторону, а потом ответил:

– Отчет по этому происшествию я предоставлю Гремиславу Гремиславовичу в единственном экземпляре.

– Ты не ответил на мой вопрос! – настаивала на своем Бунич. – Да или нет?

Огнедар Сувор, не глядя ей в глаза, ответил:

– Надежда Сергиевна, есть вещи, о которых вам лучше не знать.

– Да или нет? – закричала супруга президента. Слезы душили ее.

Сувор вышел прочь. Бунич разрыдалась. Огнедар к ней несправедлив – это так характерно для зодиакального созвездия Дев: никаких человеческих эмоций, все рассматривают с точки зрения долга и безукоризненного выполнения поставленного задания. Аналитический ум и ни капельки сострадания! Огнедар и его ребята наверняка устроят все лучшим образом, но ведь она никогда не сможет забыть, что ее сын… что сын ее и Гремислава – убийца!

Как это ужасно! И почему все так произошло? Гремислав не раз говорил, что пагубная страсть Сергия к наркотикам приведет к большой беде. Гремислав, как обычно, оказался прав. Он всегда прав!

Надежда Сергиевна проследовала в спальню, где на кровати, накрытый одеялом, лежал Сергий. Она погладила его по взъерошенным светлым волосам и поцеловала. Ему – двадцать один, но он всегда будет для нее беспомощным малышом.

В спальню заглянула Ольга.

– Мама, мне надо с тобой поговорить, – сказала она. Надежда Сергиевна вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

– Ты почему так громко говоришь! – воскликнула она в коридоре. – Ты можешь разбудить Сережу!

– Его не разбудишь, это наркотический сон, – заявила дочь. – Мама, это правда?

– Что правда? – спросила Надежда Сергиевна.

– Не притворяйся, ты очень хорошо понимаешь, что я имею в виду! – сказала Ольга. – Папа уже в курсе?

Надежда Сергиевна топнула ногой и ответила:

– Ольга, запомни, ты не должна учить меня и отдавать распоряжения. Отец узнает обо всем!

– Как Сергий мог, он вовлек в неприятности всех нас, в первую очередь папу….

Так всегда – чуть что, Ольга вспоминает отца. Ей наплевать на то, что Сереже плохо и мальчик страдает, она думает о том, как это скажется на имидже отца! Чрезвычайно черствая девочка!

– Папа прав, его нужно отправить за границу, причем немедленно, – сказала Ольга.

Надежда Сергиевна заявила:

– Я никуда не отпущу от себя Сережу!

Ольга медленно ответила:

– Мама, это единственный выход. Сергий тяжело болен, ему нужно помочь. И ты это знаешь лучше меня!

Точно такие слова повторил и Гремислав, когда вернулся из Китая. Надежда Сергиевна с трепетом ждала встречи с мужем. Ее поразило, что Сергий, проснувшись, ни о чем не помнил. Он только сказал, что вместе со своей знакомой, имя которой не сохранилось у него в памяти, они оказались у нее на квартире, курили гашиш, а что произошло дальше…

Гремислав не знал жалости. Огнедар Сувор не утаил от него ни единой подробности. Не было никаких обвинений или крика, Гремислав уже все обдумал, он говорил тихо и грозно.

Итогом стало то, что Сергия немедленно отправили в Швейцарию. Гремислав был очень недоволен тем, что его жена оказалась в полиции. Надежда Сергиевна пыталась оправдываться и защищаться, но муж не желал ничего слушать.

Гремислав не пожелал говорить с сыном. Зато Ольга вилась вокруг отца, и Надежду неприятно поразило, что дочь, похоже, поддерживает все чрезвычайно жесткие меры Гремислава.

Надежда Сергиевна пыталась изменить роковое решение мужа, но он не хотел об этом и говорить. К ней в спальню пришла дочь. Она повторила то, что наверняка сказал ей отец.

– Мама, – Ольгины интонации походили на интонации Гремислава, – ты должна понять, что Сергий совершил тяжкий проступок. Если это станет известно широкой общественности, то последствия могут быть непредсказуемыми. Сергий виноват перед папой – он поставил под удар его политическую карьеру!

– Сережа ни в чем не виноват! – закричала Надежда Сергиевна. – Я не верю в то, что… что он убил ту девицу! Это мог сделать кто-то другой! Она сама могла сделать это!

Ольга ничего не возразила, только печально улыбнулась, и Бунич поняла – она не сомневается ни единой секунды в виновности брата.

– Сергию придется понести наказание, – произнесла Ольга. – В течение ближайших пяти лет он не вернется в Герцословакию, так решил папа.

– Но как же… – залепетала Надежда Сергиевна.

Гремислав так решил – этих слов было достаточно, чтобы изменить судьбу сына. Чтобы изменить ее судьбу! Гремислав никогда не принимает в расчет мнение других! Он может улыбаться, кивать в знак согласия головой, хвалить и делать комплименты – но если он принял решение, то ничто не сможет его изменить.

– Мама, – Ольга обняла Надежда Сергиевну, и та почувствовала неимоверную усталость, – Сереже требуется помощь специалистов, он будет находиться под особым контролем, он никогда больше не сможет натворить глупостей. Мы ведь не простая семья, ты понимаешь, мама? На нас не распространяются обычные законы.

– Кому нужна твоя правда! – этой фразой завершился их разговор с Гремиславом. Она потребовала от него сказать правду, и он, не сдержавшись, ответил ей именно этими словами.

Надежда Сергиевна и сама не знала, нужна ли ей истина. Гремислав прилагает все усилия, чтобы спасти их единственного сына. И он спасет его! Но что будет дальше?

Ольга тоже улетела из Экареста, потянулись однообразные и похожие друг на друга дни. Надежда Сергиевна не находила себе места. Гремислав заверил ее, что с Сергием все в порядке. Она захотела навестить Сережу в Швейцарии, но Гремислав воспротивился. Сыну, видите ли, нужно прийти в себя и оторваться от среды, к которой он привык. Это значило, что он не имеет права видеть родную мать!

Обязанности президентской супруги требовали ее пребывания в Экаресте. С двухдневным рабочим визитом в столицу прилетел немецкий канцлер Герд Шрайнер с супругой Дагмар. Герд, высокий плотный мужчина лет шестидесяти с грубым тевтонским лицом, как будто высеченным из гранита, был одним из лучших друзей Гремислава среди глав государств. Его изящная и тонкая супруга Дагмар (пятая по счету) нравилась Надежде Сергиевне. Немецкие гости остановились на одной из дач, Шрайнер прибыл с командой менеджеров крупных концернов, чтобы подписать ряд договоренностей о поставках нефти и природного газа.

Пока государственные мужи решали политические и экономические вопросы, Надежда и Дагмар взяли на себя обязанности первых леди. Надежда Сергиевна больше всего на свете хотела запереться в своей спальне, опустить жалюзи и, накрывшись одеялом с головой, плакать и думать о Сереже. Но даже этого она не могла себе позволить! Она не могла бросить Дагмар Шрайнер и ее мужа. Гремислав предупредил, что они должны помочь чете немецкого канцлера в одном пикантном деле.

Для начала Дагмар Шрайнер-Крофт и Надежда Сергиевна присутствовали на конгрессе, посвященном дням немецкой культуры в Герцословакии. Пришлось много улыбаться, отвечать на вопросы журналистов, награждать победителей. Надежда Сергиевна, облаченная в длинное красное платье с пуговицами-стразами, безукоризненно играла свою роль. Никто не мог заподозрить, что творится у нее на душе. Немочка, невысокая, тонкая, с крашеными соломенными волосами и безразмерной улыбкой, в белом брючном костюме, живо интересовалась всем происходящим. Они вручили почетные грамоты и поощрительные призы от министерства культуры Германии – гранты на трехмесячное пребывание в Берлинском Гумбольдтском университете. Последовал торжественный обед, непременное посещение соборов на Красной площади, аудиенция у патриарха и визит в Алмазный фонд – Дагмар давно хотела взглянуть на корону герцословацких королей.

Надежда Сергиевна чувствовала себя уставшей, Дагмар, бывшая журналистка (со своим мужем, в то время главой одной из немецких федеральных земель, она познакомилась на буровой платформе в Северном море), болтала без умолку, Бунич поддакивала, механически улыбалась, вяло реагировала на реплики. Впрочем, супруге немецкого канцлера и не требовался собеседник, а только тот, кто внимательно выслушает ее мнение по всем животрепещущим вопросам современности.

Гремислав с Гердом подписали сделки века, обе стороны были чрезвычайно довольны: немцы получили герцословацкий газ и заверения Экареста в поддержке Германии в ее стремлении стать постоянным членом Совета безопасности ООН, герцословацкая сторона добилась от Герда обещания, что вопросы о войне в Белохолмии и аресте миллиардера Белоцерковского больше не будут подниматься во время встреч герцословацкого президента и немецкого канцлера.

Напряженный день завершился ужином на президентской даче, присутствовали две семейные пары: Герд с Дагмар и Гремислав с Надеждой. Никакой политики, хорошее вино и много шуток. Гремислав был в ударе – рассказывал анекдоты, шутил, блистал остроумием. Герд вспоминал забавные эпизоды, которые случились с ним во время официального визита в США к президенту Джорджу Гушу.

– Он назвал меня «крокодильей головой», – хохоча, рассказывал немец. Страсть американца к подобного рода прозвищам была общеизвестна. – А я ему в ответ – «Джордж, повелитель игуан»!

– А меня Джордж как-то по телефону окрестил «страусиной ногой», – заметил Гремислав. – Ну что поделать, любит наш техасец незамысловатые ковбойские шуточки!

На следующий день обе четы отправились в Иоаннград, родной город президента Бунича. Снова состоялось подписание ряда договоренностей, немцы дали согласие на финансирование проекта по реконструкции памятников архитектуры, Шрайнеры и Буничи посетили герцословацкий музей и королевский дворец, а затем отправились на катере на прогулку по морю.

Журналисты писали о прекрасных отношениях Герцословакии и Германии, о том, что общая сумма заключенных в эти два дня договоренностей перевалила за два миллиарда евро, о культурном обмене между двумя странами.

О том, что после прогулки по Адриатике герцословацкий президент и немецкий канцлер в сопровождении супруг заглянули в один из детских домов, знали немногие. Журналисты на эту встречу допущены не были. Это было особое, приватное желание Герда и Дагмар, и Гремислав не мог отказать своему немецкому другу.

Федеральная служба охраны оцепила по периметру весь квартал, где располагался детский дом, на крышах находились снайперы – безопасность была обеспечена по самому высшему разряду.

Высоких гостей встретили дети – мальчики в наглаженных костюмчиках с галстуками, девочки – в симпатичных платьицах и с бантами в волосах. Детский дом был украшен разноцветными воздушными шарами, лозунгами и портретами Гремислава Гремиславовича и Герда Шрайнера.

Дети преподнесли президенту и канцлеру каравай, вручили Надежде Сергиевне и Дагмар цветы. Бунич видела, что немка до глубины души тронута, а в глазах канцлера мелькнули слезы.

Воспитанники детского дома продемонстрировали познания немецкого языка, разыграв несколько сценок. Канцлер и его супруга аплодировали, Дагмар поцеловала нескольких детишек, а канцлер потрепал их по волосам.

Директриса детского дома была сама не своя, когда осталась наедине с сильными мира сего. Ее информировали, в какой именно области требуется ее помощь.

– Прошу, прошу, – суетливо говорила она. – Маленькие у нас здесь…

Надежда Сергиевна увидела, как переменилось лицо обычно сурового немецкого канцлера, когда они оказались в комнате с малышами. Дети – от года до трех – играли на полу с кубиками. Когда появились гости, некоторые из малышей, те, что постарше, с любопытством уставились на незнакомых дядь и теть.

– Прошу вас, прошу вас, – повторяла, не зная, как вести себя, директриса. Она все поворачивалась к президенту Буничу и, верноподданнически заглядывая ему в глаза, спрашивала: – Гремислав Гремиславович, может быть, этот? Это Саша… Или девочка? Ирочка, например, покладистый и послушный ребенок… Если что, всегда можно ее сдать и обменять…

Надежда Сергиевна оборвала директрису:

– Спасибо, мы сами разберемся!

Директриса в ужасе стихла и вжалась в стену. Дети возобновили игры, немецкий канцлер и его жена растерялись. Бунич знала – сокровенным желанием Герда был ребенок. Несмотря на то что он женат в пятый раз, у него до сих пор не было собственных детей. У Дагмар имелась девочка от первого брака, но канцлер желал собственного малыша. Гремислав был хорошо осведомлен о мечте Герда и поэтому сам чрезвычайно тактично завел разговор о судьбах герцословацких сирот, которых усыновляют иностранцы.

Так родилась идея – немецкий канцлер возьмет к себе в семью герцословацкого малыша. Это лишний раз подтвердит, что отношения между двумя странами великолепны. Гремислав гарантировал немецкому другу и его жене полную анонимность, никто не узнает о факте усыновления до того момента, пока это не санкционируют сами Шрайнеры.

Один из малышей подполз к ноге супруги немецкого канцлера и схватил ее за туфельку. Дагмар рассмеялась, Герд взял малыша на руки.

– Это Игорек, – встрепенулась директриса, – родители у него алкоголики, отец сейчас в тюрьме, мать занималась проституцией…

– Это не переводите, – быстро произнес Гремислав Гремиславович.

Директриса обмерла. Президент заметил с мягкой улыбкой:

– Нашим гостям не требуется знать все подробности, тем более такие неприглядные.

– Да, да, конечно, – залепетала директриса.

Немцы тем временем переговаривались между собой вполголоса.

– Герд, ты же говорил, что хочешь дочку…

– Дагмар, у тебя есть девочка, может быть, остановим свой выбор на мальчике?

Посовещавшись, Шрайнеры решили взять Игорька.

– Он очень хороший мальчик, – начала директриса, – вы не пожалеете, такой тихий, добрый, спокойный…

Надежда Сергиевна была рада тому, что их визит в детдом подходит к концу. Гремислав устроил так, чтобы они могли взять с собой Игорька – сначала на какое-то время, и потом, если он им подойдет, без лишней волокиты будут подписаны надлежащие бумаги и улажены все формальности.

– В Германии мне бы никто не позволил усыновить ребенка, – смеясь, заметил счастливый канцлер. – Мне уже шестьдесят, а те кандидаты в родители, кому перевалило за сорок, всегда получают отказ.

– У нас несколько иные правила, – ответил мягко Гремислав. – Герцословацкие законы поставлены в первую очередь на службу обществу и простым гражданам. А если это не так, законы меняют. Я прав?

Его вопрос был адресован директрисе. Та в страхе затрясла головой и что-то зашептала. Немцы были в восторге.

Из Иоаннграда канцлерская чета отбыла в Берлин, а Буничи полетели обратно в Экарест. Гремислав был доволен результатами визита немецкого друга, а Надежда Сергиевна думала о том, что Герд и Дагмар вскоре обзаведутся сыном. А вот ее сын, Сережа…

Она попыталась поговорить об этом с Гремиславом, но у того не было времени. Как только самолет приземлился, Гремислав оказался в лимузине, который повез его в Экарест – предстояло решить много важных дел.

Надежда Сергиевна поняла – сегодня муж опять вернется далеко за полночь. Она пыталась говорить с Гремиславом, убеждала его, что он изматывает себя, но муж ничего не хотел слушать. Работа, работа и еще раз работа – вот его девиз! Бунич вспомнила их разговор ранней осенью 1999 года…

Гремислав в тот день вернулся необычайно рано. Он уже около года являлся директором КГБ. Надежда была не в восторге от этого назначения, да и сам Гремислав принял его без особой радости. Он не мог выбирать, отказ был бы истолкован президентом Благояром Никалотовичем как проявление нелояльности. За этим обычно следовали отставка и назначение на хлебную, но лишенную какого бы то ни было влияния должность чрезвычайного и полномочного посла в крошечном княжестве Бертране или латиноамериканской республике Коста-Бьянка. Надежда думала, что быть женой посла – не так уж и плохо. Может, это то, что ей требуется?

Но ее мужу нужно было совсем другое. Надя знала, что Гремислав жаждет большего. Он никогда не рвется вперед, он знает, что нужно терпеливо дожидаться своего часа: тех, кто подгоняет судьбу, ожидает незавидная участь. Благояр Никлотович в течение последних полутора лет снял и назначил шестерых премьер-министров, все знали: второй срок президентства старика подходит к завершению, и он мучительно ищет себе кронпринца. Благояр Никлотович заявил, что баллотироваться в президенты он больше не будет – и здоровье было не то, одна операция на сердце чего стоит, и Конституция третий срок не предусматривает, а менять ее – целая проблема, в Думе окопались враги – как явные, так и тайные, притворяющиеся друзьями и только ждущие удобного момента, чтобы предать старого руководителя страны и переметнуться на сторону нового. Благояр Никлотович принял решение, и все гадали – кто сменит его на посту президента.

Политические оппоненты воспряли к жизни, родилась новая мощная партия, ее возглавлял популярный пожилой премьер, обиженный на президента, который вопреки своим клятвам уволил его в одночасье. Многие из политической элиты спешили вступить в новую партию, чувствуя, что ее лидеры очень скоро придут к власти. В декабре предстояли парламентские выборы, а в июне грядущего года – президентские. Все эксперты были едины во мнении, что большинство мест в Думе получит партия отставного премьера, а полгода спустя он станет новым главой Герцословакии. Премьер и его соратники (влиятельные губернаторы, уставшие от капризов Благояра Никлотовича и желавшие еще больше власти и привилегий) уже делили посты и грозно заявляли, что все, вне зависимости от ранга и родственных отношений, понесут наказание за разграбление страны. Надежда мало что понимала в хитросплетениях политики, но и ей было ясно, что один клан грозит расправиться с другим.

К тому времени в премьерах два месяца ходил близкий друг Гремислава, бывший министр внутренних дел. Президент явно к нему благоволил, однако все еще колебался с утверждением его в роли наследника экарестского трона: молодой премьер не скрывал своих симпатий к недругам Благояра Никлотовича и его семьи.

Гремислав предложил Наде прогуляться. Раньше они довольно часто бродили по тропинкам сказочного леса, делясь друг с другом мыслями и переживаниями. Когда Гремислав стал директором КГБ, все изменилось: прогулки стали реже и короче. Надя оказалась полностью изолированной от внешнего мира. Она не чувствовала такого одиночества ни когда была женой вице-мэра, ни когда Гремислав стал заместителем управделами президента. Она общалась с подругами, выезжала за границу, переписывалась с Мариленой. Когда Гремислав занял кресло директора КГБ, о контактах с немецкой подругой пришлось забыть. Надя пыталась воспротивиться, несколько раз в нарушение обещания, данного мужу, звонила Марилене и даже договорилась с той, что приедет к ней в Гамбург, но мечты так и остались мечтами. Жене директора КГБ негоже было общаться с иностранцами. Надежду поразило, что Гремислав как-то полушутя-полусерьезно заметил, что Марилена может быть завербована иностранными спецслужбами.

– Это же ерунда, Гремислав! – выдохнула она тогда. – Ты знаешь Марилену, она никакая не шпионка…

Муж, скупо улыбнувшись, сверкнул сапфировыми глазами и ответил:

– Ты не знаешь Марилену, а только думаешь, что знаешь ее, Надя. А это совсем не одно и то же. Она может, и сама того не подозревая, выступать в роли источника информации. А когда американцам или англичанам, да тем же самым немцам станет известно, что она тесно общается с женой директора КГБ, они приложат все усилия, чтобы использовать этот факт против тебя, то есть против меня. Против Герцословакии!

Он запретил ей не только видеться с Мариленой, но даже переписываться и звонить. И открытку на Рождество или ко дню рождения со стандартной фразой послать было нельзя! Кругом общения Надежды стали жены высокопоставленных чиновников, но она не чувствовала себя уютно в их компании. Она была женой «выскочки», все были уверены, что Гремислав долго не продержится. Кем он раньше был? Десятый заместитель мэра, работал проректором в вузе? У него нет политического будущего!

Надежда чувствовала презрение к себе, сплетничать с супругами министров ей не хотелось, поэтому она проводила все время на даче в Астафьевском, уделяя повышенное внимание детям и домашнему хозяйству. Но Сережа и Оля выросли, порядок на даче наводили горничные. Оставалось одно – читать, смотреть телевизор и ждать возвращения с работы Гремислава.

…Погода в тот сентябрьский день стояла прохладная, чувствовалось, что еще немного, и настанет холодная осень. Они с Гремиславом неспешно прогуливались, и Надежда чувствовала, что муж хочет что-то ей сказать.

– Сегодня меня принял Благояр Никлотович, – наконец вымолвил он.

Надя закрыла глаза: отставка! Гремислав чем-то не угодил президенту и его ближайшему окружению!

– И он предложил мне новую должность, – продолжал Гремислав, – мне придется покинуть пост директора КГБ.

Надя глубоко вздохнула. Так и есть: визит к президенту означает одно – Гремислав впал в немилость, его услуги больше не требуются. И новая должность, это что – посол в Норвегии или представитель президента в Конституционном суде? Надежда ощутила внезапную и необъяснимую радость. Надо же, унылая жизнь на даче, без друзей и подруг, закончится. И слава богу, что Гремислава отправляют в отставку! Они будут жить как все нормальные люди!

– Я стану председателем правительства, – лишенным интонаций голосом произнес Гремислав. Надежде показалось, что она ослышалась. У нее закружилась голова, подогнулись ноги, во рту возникла неприятная горечь. Она посмотрела на мужа – Гремислав был на удивление спокоен, как будто он уже принял решение.

– И ты… согласился? – спросила Надежда, хотя знала, что Гремислав уже принял решение. И снова без нее! Это решение кардинально изменит жизнь, и не только Гремислава, но и ее собственную, и жизнь детей!

– Я согласился, – ответил муж. – Указ об отставке правительства уже подписан и будет обнародован сегодня вечером или завтра утром.

– Но почему ты? – задала вопрос Надежда. Она верила в него, знала, что он обладает очень многими талантами, но премьерская должность!.. – Гремислав, он ведь через три месяца и тебя выбросит! К чему этот театр?

Она поняла, что намерения Благояра Никлотовича совершенно иные, когда посмотрела его телевизионное обращение к народу: нахохлившийся, насупленный президент зачитал по бумажке указ об отставке правительства. Показали кадры, запечатлевшие заседание правительства: уволенный премьер, друг Гремислава, в полнейшей растерянности. Чуть заикаясь, он освобождает кресло для своего преемника.

– Разрешите представить вам нового главу кабинета… Гремислава Гремиславовича Бунича… Желаю вам, Гремислав Гремиславович, успехов на премьерском поприще… Надеюсь, что у вас будет возможность улучшить жизнь в Герцословакии… И время осуществить это…

Экс-премьер был обижен, и слова его звучали как предостережение: и тебе грозит такая же незавидная участь, и ты не продержишься дольше пары месяцев, и ты станешь пешкой в чужой игре, и тебя выставят за дверь как нашалившего двоечника, даже не поблагодарив и не предупредив заранее об отставке.

Надежда Сергиевна в тот вечер долго плакала, ей было жаль Гремислава, жаль себя и детей. Но что она могла изменить?

Гремислав превосходно справился с поставленной задачей – на выборах в Думу победила новая, в большой спешке созданная марионеточная партия, президент был этим очень доволен.

В канун Нового года Гремислав сказал:

– Благояр Никалотович уходит в отставку, Надя. Я становлюсь исполняющим обязанности президента.

Она не могла поверить в то, что это правда. Гремислав снова принял решение и сообщил ей об этом только тогда, когда пути назад уже не было.

– Гремислав, я прошу тебя, – простонала она, – может, не надо?

Она надеялась, что с отставкой Гремислава все закончится – она чувствовала завистливые взгляды, фальшивые улыбки и затаенную ненависть. А что произойдет, если Гремислав займет должность президента?

– Надя, уже все решено, – сказал муж. – Благояр Никалотович объявит о своей отставке через полчаса.

Так и произошло – потрясенные дикторы зачитали экстренное сообщение: первый президент Герцословакии Благояр Никлотович добровольно слагает с себя полномочия, и его преемником становится премьер-министр Гремислав Гремиславович Бунич. Президентские выборы в связи с отставкой действующего президента переносятся с июня на март.

Показали кадры официальной хроники – старый президент, в тяжелом пальто и огромной меховой шапке, медленно выходит из дверей своего кабинета. На пороге он останавливается, в последний раз окидывает всех взглядом, пожимает Буничу руку и говорит:

– Гремислав Гремиславович, храните Герцословакию!

В нарушение всех традиций за несколько минут до полуночи показали два видеообращения – старого президента и его преемника. Благояр Никлотович произнес сакраментальные слова:

– Начинается новый год, новый век, новое тысячелетие… Я принял решение уйти в отставку…

Его сменил Гремислав, который выглядел подростком по сравнению с больным и словно окаменевшим Благояром Никалотовичем. Бунич произнес всего несколько фраз. Он совсем не походил на властелина огромной державы и в роскошном кресле сидел напряженно и выглядел не столь величественно и помпезно, как его предшественник. Впрочем, оба обращения они увидели в воздухе – вертолет нес их к войскам, расквартированным в Белохолмии. Это была идея Гремислава, начиналась предвыборная кампания, и его целью стала абсолютная победа в первом туре.

Так в итоге и произошло. Народ поверил Гремиславу, понял, что Бунич олицетворяет собой новую власть. Гремислав никогда не допускал критических замечаний в адрес Благояра Никлотовича, хотя был не согласен со многими его действиями и назначениями. Надежда знала: Гремислав дал обещание своему предшественнику, что в первые несколько лет оставит всех на своих местах. Передача власти не должна выглядеть как изгнание представителей старой элиты. Гремислав сдержал обещание, и первым его указом на посту исполняющего обязанности президента Герцословакии было предоставление Благояру Никалотовичу и его семье полной юридической неприкосновенности.

Надежда Сергиевна многое пережила с тех пор. По совету имиджмейкеров мужа она старалась держаться в тени, и все же ей приходилось регулярно принимать участие в торжественных мероприятиях и летать с Гремиславом за границу.

Надежда Сергиевна зашла в кабинет мужа. Она знала, что ей надо искать. Гремислав обмолвился, что о содержании отчета, предоставленного ему директором КГБ, никто не должен знать. Он даже ей не дал его прочитать.

А ведь там идет речь о Сергии! Как он может поступать так с ней! Сережа – не только его, но и ее сын. Она и мысли допустить не могла о том, что Сергий… Что он виноват! Это ужасная ошибка!

Гремислав, как обычно, работает допоздна. На днях им предстоит официальный визит в Великобританию, ей придется отправиться вместе с мужем. Надежда Сергиевна повернула ключ в двери и подошла к столу. Все в идеальном порядке, и она не знает, где ей искать!

Она открыла первую попавшуюся кожаную папку. Нет, не то, это проект соглашения с английским правительством. Куда он мог положить отчет? Бунич методично перерыла все папки – отчета не было. Ящики стола были заперты, но она знала, где лежат ключи. Гремислав полностью ей доверял, прислуга была проверенной.

Надежда Сергиевна выудила связку ключей с книжной полки, дрожащими пальцами открыла первый ящик. Снова бумаги! Но ничего похожего на отчет директора КГБ. Его не было ни в одном из четырех ящиков. Но тогда где он?

Тут она поняла – Гремислав носит его с собой. Надежда Сергиевна закусила губу. Что же ей делать? Есть только один выход – дождаться возвращения мужа. Она была сама не своя, каждая минута казалась ей часом.

Она смотрела новости, пыталась получить удовольствие от старой герцословацкой комедии, но все было напрасно. Сердце стучало, как бешеное, Бунич думала о том, что ей предстоит сделать.

Гремислав вернулся в десять минут первого. Она встретила его, поцеловала. Объемистый портфель мужа один из телохранителей понес в кабинет, сам Гремислав, как это за ним водится, отправился в бассейн. Надежда Сергиевна убедилась, что муж наслаждается плаванием – это помогает ему снять стресс и поддерживать физическую форму. Обычно на это у него уходит около сорока минут.

Она проскользнула в кабинет и увидела черный портфель, который стоял около кресла. Надежда Сергиевна раскрыла его – и снова масса бумаг! Отчет находился в неприметной темно-красной папке. Надежда Сергиевна спрятала его под халатом и торопливо вышла из кабинета. Затем вспомнила, что так и оставила портфель открытым. Гремислав непременно заметит это! Она в страхе вернулась и защелкнула застежки. В этот момент в кабинет вошла одна из горничных, на подносе у нее стояла пиала с зеленым чаем.

Надежда Сергиевна подпрыгнула и отпрянула от портфеля. Что девица заметила? Видела ли, как она прикасается к портфелю? Если и видела, то не подала виду.

– Прошу прощения, Надежда Сергиевна, Гремислав Гремиславович просил приготовить…

– Гремислав Гремиславович сейчас в бассейне! – выпалила Бунич. – Вы что, не знаете этого?

Папка предательски выскользнула и с шелестом упала на пол. Горничная непонимающе посмотрела на хозяйку. Надежда Сергиевна, чувствуя, что дрожит, махнула рукой:

– Его здесь нет, оставьте меня в покое!

Горничная снова извинилась, но на ее лице Бунич заметила гримасу оскорбленной добродетели. Наверняка будет сплетничать и расскажет своим подружкам о том, что «наша мне нагрубила». Гремислав уже много раз просил ее быть предельно любезной с персоналом, но это у него получается сохранять хорошее настроение и ровный тон даже после восемнадцатичасового рабочего дня.

Надежда Сергиевна негнущимися пальцами подняла с ковра папку. Бунич видела, как горничная выпучила глаза, когда папка вылетела из-под халата. Только бы она держала язык за зубами! В конце концов, горничной никто не поверит!

Бунич выбежала из кабинета мужа, поднялась в спальню и заперлась в ванной. Присев на край мраморной лохани, она раскрыла папку. Итак, что же Гремислав скрывает от нее? Он упорно не желал показывать ей отчет, уверяя, что там нет ничего важного, мол, и так все известно…

В глаза бросилось: «Совершенно секретно. Единственный экземпляр». Огнедарик Сувор постарался, он знал, что Гремислав любит конфиденциальность. Надежда Сергиевна вчиталась – речь шла не только о смерти девицы, которую она обнаружила в квартире вместе с Сергием. И девица эта скончалась вовсе не от передозировки наркотиков, как уверял ее директор КГБ. Она так и знала, что Огнедар подчиняется только одному человеку – Гремиславу! Он обманул ее!

Девица была убита! Кто-то перерезал ей горло! Как и Драге Ковтун и еще нескольким человечкам. Все они обнаружены перед портретами, исполненными неким Стефаном д’Орнэ. Но какая между ними связь?

Сувор сообщал, что последний портрет из цикла «Человеческие добродетели» находится в частной коллекции и принадлежит Аристарху Аристарховичу Богдановичу. Надежда Сергиевна скрипнула зубами. Надо же, этот возмутитель спокойствия и герцословацкий Мефистофель и здесь успел отличиться! Может быть, это его очередная интрига?

Богданович когда-то набивался им в друзья, именно при его финансовой поддержке на парламентских выборах победила президентская коалиция. Аристарх Аристархович хотел большего – после отставки Благояра Никлотовича он возомнил, что Гремислав станет послушной марионеткой в его руках, а истинным правителем Герцословакии сделается именно он! Гремиславу пришлось объяснить олигарху, что тот ошибается. Богданович перекинулся в оппозицию, начал крутить по одному из федеральных каналов, который был в его собственности, передачи, в которых Гремислава обвиняли во всех смертных грехах. Пришлось положить конец этой вакханалии: канал у Богдановича отобрали, большую часть незаконно нажитых богатств тоже, Аристарх Аристархович сбежал в Англию и попросил политического убежища. С тех пор сидит в Лондоне и время от времени подает голос, чтобы в очередной раз обвинить герцословацкого президента в проведении тоталитарного курса и подавлении демократии.

Надежда Сергиевна терпеть не могла Богдановича, Гремислав разделял ее чувства. И с каких пор этот тип стал демократом и приверженцем равноправия? Когда до недавних пор, пользуясь хорошими отношениями с Благояром Никалотовичем и его семьей, прибирал к рукам сомнительным способом самые рентабельные предприятия и разорял конкурентов, он не заботился ни о законности, ни о соблюдении конституционных прав. А сейчас изображает из себя жертву режима!

Богданович слишком умен, недаром он доктор физико-математических наук и профессор, когда-то возглавлял научно-исследовательскую лабораторию, и к тому же он – Водолей. Это знак гениев и злодеев. Именно таким он и является, этот Аристарх Аристархович: и гений и злодей.

Так какое ко всему этому отношение имеет опальный экс-миллиардер? Надежда Сергиевна перевернула несколько страниц и едва не вскрикнула. Фотографии чемодана, в котором были обнаружены останки Тани. Она вчиталась.

Таня была убита, сомнений нет. Кто-то нанес ей черепно-мозговую травму, ставшую причиной смерти. Кто это сделал, вряд ли можно установить. Надежда Сергиевна прочитала два последних абзаца.

Этого не может быть! Она почувствовала головную боль, которая пронзила виски. Она услышала голос Гремислава:

– Надя, ты здесь?

Золоченая дверная ручка плавно пошла вниз, Надежда Сергиевна в ужасе подумала: а что, если она не закрыла дверь? Тогда Гремислав обнаружит ее на краю ванны с секретными документами в руках. Но этого не произошло, дверь была на запоре, Гремислав повторил:

– Надя, ты здесь?

Надежда Сергиевна моментально захлопнула папку, несколько листов выпорхнули и приземлились в ванне и на пушистом коврике. Запинаясь, она ответила, стараясь придать голосу беспечность и невозмутимость:

– Гремислав, я купаюсь, в чем дело?

Она вытащила листы из ванны, открыла сверкающий кран, упругая струя воды ударила в дно, брызги попали ей в лицо и осели на волосах. Надежда Сергиевна опустилась на коврик и прислонилась спиной к мраморной облицовке.

– Мне хотелось бы поговорить с тобой, Надя, – ответил из-за двери Гремислав. – Это касается нашей программы в Лондоне. Мне не хочется, чтобы ты опять проявила самодеятельность. Учти, там не будет вездесущего КГБ, и если ты опять решишь отправиться в народ, то беды не миновать! И, что самое худшее, скандала тоже! Британская пресса, в отличие от нашей, молчать не будет!

– Я выйду через десять минут, – помертвевшими губами произнесла Надежда Сергиевна.

Она неловко собрала листы, заметила, что на них остались мокрые разводы. Да что же она делает! Бунич судорожно засунула листы в папку. Затем снова прочитала два последних абзаца.

Это не галлюцинация и не дурной сон. Это правда. И Гремислав знал об этом! Он знал – и молчал! Разумеется, молчал, ибо что он мог сказать ей? Но ведь это…

Это так ужасно! Теперь ей стало понятно, почему Огнедар Сувор, директор КГБ, составил отчет в единственном экземпляре – только для своего шефа. Надежда Сергиевна всхлипнула. Гремислав не должен ничего заподозрить!

Она скомкала полотенца, намочила волосы. Пусть все выглядит так, как будто она принимала ванну. Папку с отчетом Бунич свернула и спрятала в навесной шкафчик с лекарствами. Нет, Гремислав может найти!

Подумав, она приподняла коврик и положила отчет на мраморную плитку, закрыв его сверху ковриком. Ей нужно отнести папку на место. Она дождется, пока Гремислав заснет, и спустится вниз. Хорошо, что муж не страдает бессонницей, он проваливается в сон, как только кладет голову на подушку.

Обернув голову полотенцем, Надежда Сергиевна вышла из ванной. Гремислав лежал в кровати, на одеяле покоился иллюстрированный журнал на английском. Ее муж упорно осваивал английский язык и за последние полтора года достиг больших успехов. Гремислав хочет поразить иностранных журналистов и ответить на некоторые вопросы на языке не по-герцословацки, а по-английски.

Муж спал. Надежда Сергиевна положила на тумбочку журнал и накрыла Гремислава одеялом. Вот и хорошо, значит, разговор отменяется. Она прошла в ванную, вынула отчет из-под коврика и спустилась в кабинет.

Она положила папку на место, закрыла портфель и вернулась в спальню. Гремислав посапывал, Бунич выключила свет и нырнула в постель.

Гремислава совесть не мучит, он хорошо спит, а она никак не может забыть о том, что прочла в отчете. Надежда Сергиевна накрылась одеялом с головой, головная боль усилилась. Пойти и выпить аспирину? Нет, Гремислав может проснуться, а ей не хочется говорить о визите в Англию – только не сейчас!

Строчки отчета всплыли у нее в памяти. На поверхности чемодана с телом Тани были обнаружены отпечатки пальцев, их удалось идентифицировать. В осторожных выражениях директор КГБ сообщал, что они принадлежат не кому иному, как самому Гремиславу Гремиславовичу.

Надежда Сергиевна несколько раз перечитала это невероятное заключение. Отпечатки пальцев Гремислава были в базе данных КГБ – он, как сотрудник, подлежал дактилоскопии в обязательном порядке.

Гремислав имел отношение к исчезновению Тани! Как она могла забыть о том, что у них был роман! И его поездки в Экарест – якобы по делам службы… Так и есть, он был в отъезде в тот день, когда Таня исчезла. А затем рьяно принялся за поиски ее сестры.

Мерное дыхание мужа доносилось до Надежды. Факт нельзя игнорировать – Гремислав что-то знает об исчезновении Татианы, он знает это уже двадцать с лишним лет, но делает вид, что ему ничего не известно!

Неужели все эти годы она жила с… с человеком, который причастен к трагической судьбе Тани? Как его отпечатки пальцев попали на поверхность чемодана? Объяснение может быть только одно.

Бунич перевернулась на другой бок. Объяснение может быть только одно – Гремислав и убил Татиану! Ей сделалось очень страшно. А Сергий, их сын? Неужели он пошел по стопам отца?

Она не хочет в это верить! Двое самых любимых в ее жизни мужчин – Гремислав и Сергий – замешаны в убийствах! Доказательства до такой степени неопровержимы, что становится жутко.

Ее муж – убийца? Ее сын – убийца? И что ей теперь делать? Сергий мог находиться под воздействием наркотиков, когда совершал эти ужасные поступки. Но Гремислав… Он даже выпивает редко. Если он что-то и сделал, то осознанно. Тот, кто убил Таню, не просто бросил ее тело, а приложил все усилия, чтобы скрыть его на долгие годы.

Надежда Сергиевна начала отчаянно молиться. Боже, сделай так, чтобы все это оказалось неправдой! Сделай так, чтобы я не читала этого отчета! Сделай так, чтобы все стало, как прежде.

Она знала, что так, как прежде, уже никогда не будет.

Серафима Ильинична Гиппиус

13 – 15 сентября

– Дорогая Серафима Ильинична, это для нас огромная честь, – буквально пропел Стефан д’Орнэ и склонился над моей рукой. Создалось впечатление, что меня встречает посланец преисподней – внук художника был во всем черном и походил на мелкого беса, искушающего слабых плотью грешников.

Его матушка, Весняна Стефановна, выступала в роли вдовствующей императрицы – надо заметить, что она не являлась вдовой и вообще не была замужем: никто толком не знал, от кого она родила единственного сына.

Я так и знала, что семейство д’Орнэ клюнет на мое предложение. Я решила попортить им нервы, нагнать страху и посмотреть, какова будет реакция.

После визита в квартиру моего бывшего супруга Сильвестра Чернышка, ставшего жертвой убийства, произошло еще одно злодеяние, и снова жертва оказалась перед портретом, написанным д’Орнэ.

Пятая жертва звалась Вавилом Сосняком – он был, пожалуй, самым известным пластическим хирургом в столице. Сосняк руководил частной клиникой красоты; к нему выстраивались длинные очереди из тех, кто страстно желал омолодить, увеличить или уменьшить, а также подтянуть, затянуть, утянуть или втянуть какую-либо часть своего «звездного» организма.

Сосняку принадлежала картина, изображавшая русского царя Иоанна Грозного: сам хирург был человеком холерического темперамента, в молодости он даже провел некоторое время в колонии из-за того, что едва не убил свою жену. Иоанн Грозный, как известно, тоже обладал не сахарным характером и подозревался в том, что отправил на тот свет родного сына.

Убийство Сосняка взбудоражило столицу, многие задавались вопросом, кто же их будет теперь оперировать. Мне были непонятны страдания этих людей – я исключительно довольна своим внешним видом и знаю, что мужчины находят мою красоту неотразимой, а интеллект – пугающим.

По совету генерала Сувора я навестила Ирика Тхарцишвили (он прилетел из столицы Коста-Бьянки Эльпараисо) и завела с ним разговор о Татиане Шепель. Он ничего не помнил, и только когда я показала ему фотографию, скульптор изрек:

– Ах, Фима, ты права, в самом деле было что-то подобное… Но имя девушки я забыл. Восторженная молодая студенточка… Я познакомился с ней… Где же мы познакомились?

У меня создалось впечатление, что Ирик меня обманывает. Он всегда хвалился отличной памятью, а тут пытался внушить мне, что забыл Татиану Шепель. Больше я ничего не смогла из него вытянуть, и под конец разговора Ирик с испугом в голосе спросил меня:

– А зачем тебе все это, Фима?

– Так ведь именно эту несчастную обнаружили у меня в колодце, – сказала я.

Ирик побледнел и прошептал:

– Какой ужас!

Раньше я никогда не замечала за Ириком интереса к чужим трагедиям. И почему он так реагирует на мои слова? Мне не хотелось думать, что знаменитый скульптор причастен к убийству Татианы.

– У тебя пропадал чемодан, Ирик? – спросила я скульптора.

Тот дернулся и залепетал:

– Чемодан, какой чемодан?

– С наклейкой Нью-Йорка, куда ты регулярно летаешь, – заявила я.

Тхарцишвили был близок к обмороку, но уперся рогом и все отрицал. Очень подозрительно! Но не верится мне, что он убийца…

Хотя и сбрасывать его со счетов я не могла. Он был с ней знаком, причем достаточно близко, даже если сейчас и пытается убедить меня в обратном. Это крайне подозрительно. Как подозрительно и то, что тело Шепель было завернуто в клеенку, остатки которой находились на даче Подтягича, а затем исчезли.

Ирик мне лгал. А на следующий день после разговора со мной он внезапно улетел в Лондон. Это что, бегство от моих расспросов?

– Не думаю, что они причастны к убийству, – анализируя факты, заметил Браня. – И Фима, в который раз прошу тебя – предоставь мне возможность вести расследование. Это чревато неприятностями, и я не хочу, чтобы ты подвергала себя опасности!

– А я, Браня, не хочу, чтобы опасности подвергал себя ты, – ответила я.

Дусик хихикнул, и старый генерал сурово посмотрел на него.

Сувор запретил мне выходить из квартиры, но я не принадлежу к женщинам, которым можно указывать, что им делать. Браня заботится о моей безопасности, но, как известно, дорога в ад вымощена именно благими намерениями. Поэтому, воспользовавшись тем, что Сувор отправился к кому-то из своих информаторов, я поручила Василиска заботам славного малыша Дусика и отправилась на охоту.

Я позвонила Стефану д’Орнэ и сладким голосом произнесла:

– Дорогой Стефан, я хочу написать книгу о вашем замечательном пращуре!

– Что? – буквально взвизгнул д’Орнэ. Мне показалось, что в его голосе я уловила страх. Ага, главное – это вывести клиента из равновесия. – У него же была такая занимательная судьба, – плела я тонкую паутину. – Он жил и творил в столь неоднозначное и интересное время. А его дружба с Карпушинским, и цикл картин «Человеческие добродетели»… И, наконец, убийства!

– Какие убийства? – вырвалось у Стефана. Я сожалела, что не могла видеть его лица, но наслаждалась голосом – испуганным и дрожащим.

– Да хоть те, которые сейчас происходят, вы же в курсе, милый, что кто-то убивает почтенных граждан нашей столицы около картин, принадлежащих кисти вашего дедули? Я давно хотела написать детектив, так почему бы и не взяться за этот изумительный сюжет, который подсказывает нам сама жизнь…

– Серафима Ильинична, – Стефан уже опомнился от неожиданности, и его голос зажурчал, как неисправный унитаз, – мы польщены, моя матушка давно носилась с идеей такой книги, все дело в том, что мы не могли найти человека, чей талант в литературе оказался бы равен гению моего деда… И мы признательны вам за то, что вы проявили интерес к судьбе Стефана-старшего…

Я поморщилась. Оказывается, мой талант в литературе сопоставим с гением его сумасшедшего дедушки! Если учесть, что о Стефане-старшем до последнего времени мало кто знал, за исключением искусствоведов, то комплимент вышел весьма сомнительным.

– И все же, и все же, и все же, – щебетал Стефан, – до того, как вы приступите к работе над книгой, которая, я уверен, позволит вам достичь вершин литературной славы, дорогая Серафима Ильинична…

«Я их уже достигла», – так и вертелось у меня на языке, но я промолчала.

– …прежде чем вы приступите к работе над этим монументальным трудом, вы должны посетить нас, моя матушка может рассказать вам очень многое о судьбе своего отца…

Это мне и требовалось. Тщеславие и страх – вот те чувства, играя на которых вы можете добиться от других всего, чего только пожелаете.

– Я загляну к вам сегодня же, – заявила я. – Мне так хочется скорее приступить к работе над книгой о вашем дедушке, что я не могу ждать!

И вот я оказалась в экарестской квартире-мастерской семейства д’Орнэ. Старушка с сыном занимали последний этаж стеклянного небоскреба. У порога меня встретил улыбающийся Стефан. Он немедленно приложился к моей руке и стал осыпать меня комплиментами.

Его матушка ждала меня в зале для приемов – она восседала в кресле, похожем на трон. Весняна, во всем фиолетовом, походила на куст пышноцветущей сирени. Она протянула мне сухонькую ручку, сверкающую аметистами, и произнесла:

– Дорогая Серафима, когда Стефан сообщил мне о вашем заманчивом предложении, я поняла: вы – тот самый человек, который нам нужен. Но скажите, зачем вам уделять внимание убийствам?

Старуха тоже была напугана. Чего они так боятся – того, что всплывет правда об их предке? Если вдруг выяснится, что Стефан-старший был маньяком, убивавшим парижских проституток, то это только поднимет в цене его полотна!

– Я хочу узнать правду, – заявила я без обиняков. Весняна улыбнулась и посмотрела на сына. Тот дернулся и предложил мне кофе.

– Вот именно, нам нужна только правда, – продолжала старуха. – Дорогая Серафима, вы, как человек тонкой душевной организации, опытный психолог и изумительный знаток герцословацкого языка, сможете рассказать правду о моем отце! Он, как и Ван Гог, при жизни влачил жалкое существование, и только смерть сделала его знаменитым!

Стефан поставил передо мной серебряный поднос с чашечкой кофе. Я обратила внимание на то, что у д’Орнэ нет горничной и вообще домашней прислуги. Обычно такие, как они, любят окружать себя дворецкими, экономками и секретарями.

– Вы не держите прислугу? – спросила я, прервав монолог Весняны.

Она запнулась и ответила:

– Дорогая Серафима, я еще в состоянии сама заботиться о нашем семейном гнезде! А прислуга вечно сует свой нос в чужие дела, пришлось недавно уволить одну любопытную Варвару… Сейчас я делаю все самолично!

Меня терзали сомнения – не верилось, что Весняна драит кухонную плиту или туалет. Старухе уже за восемьдесят, она постоянно посещает различные приемы и презентации. И уж точно не ее сын ведет домашнее хозяйство.

– Каким был ваш отец? – спросила я.

Весняна тотчас пустилась в воспоминания: по ее словам выходило, что Стефан-старший был великолепным человеком, чудесным отцом и гениальным художником. Я вспомнила рассказ братца Илюшечки – в Париже д’Орнэ задержали около тела убитой девицы, он писал ее кровью картину.

– А что вы скажете о цикле «Человеческие добродетели»? – спросила я. Стефан-младший натужно рассмеялся:

– Серафима Ильинична, эти картины – венец творчества моего деда! Ни до, ни после этого он не создал ничего сопоставимого с ними по своей внутренней силе.

Так, так. Д’Орнэ упорно обходят все опасные темы. Я заговорила о Савве Карпушинском и его сыне Бобби. Весняна заметила:

– Бобби был распутным и испорченным молодым повесой, он дурно влиял на моего отца. Но именно благодаря ему и возник цикл «Человеческие добродетели».

– А правда, что Бобби причастен к смерти своего отца? – спросила я.

Весняна, поджав губы, ответила:

– Не удивлюсь, если это так! Семейство Карпушинских вообще было странным: матушка увлекалась мистикой и медленно сходила с ума, Савва зарабатывал деньги и пил, их сынок Бобби транжирил состояние и мечтал о том, что когда-нибудь получит миллионы отца. Он их и получил, но не успел насладиться богатой жизнью – грянула революция!

Мы еще немного поболтали, я чувствовала, что д’Орнэ упорно что-то скрывают от меня. Но что именно? Они создают благостный и величественный портрет Стефана-старшего.

– Я заметила у вас несколько его картин, вы разрешите мне полюбоваться на них?

Стефан-младший любезно проводил меня в холл, стены которого украшали шедевры его деда.

– Вам очень повезло, что уцелело так много полотен, – заметила я. – И как это только получилось?

Стефан быстро ответил:

– Это в самом деле чудо, Серафима Ильинична, мы считали, что полотна моего деда все погибли, за исключением нескольких, которые находились в запасниках музеев и частных коллекциях. Мы с матушкой думали, что ничего не осталось, хотя дед был чрезвычайно плодовитым художником, им было написано не менее трех сотен картин. В начале девяностых мне посчастливилось наткнуться на одного парижского антиквара, чердак дома которого был заставлен полотнами моего деда! Старик знал Стефана-старшего, преклонялся перед его талантом, поэтому перед возвращением дедушки в Герцословакию он купил все его картины и сохранил таким образом для потомков. Антиквар завещал их моей матушке.

– Сказочное везение, – пробормотала я. Что-то смущало меня во всей этой истории. – Прямо как в лотерею пятьдесят миллионов выиграть!

– О, это в самом деле так! Открою вам секрет, долгое время моя матушка и я были уверены, что картины Стефана, написанные им после возвращения на родину, погибли во время блокады Иоаннграда. И вот на днях мне позвонили и сообщили, что в подвале одного из старинных особняков, который сейчас ремонтируют, наткнулись на несколько просмоленных ящиков. Я уже был в Иоаннграде – без сомнения, это картины моего деда, причем как завершенные, так и наброски и эскизы. Нам предстоит кропотливая работа по их реставрации, картины просто в отвратительном состоянии.

Стефан, извинившись, оставил меня созерцать шедевры деда. Картины не произвели на меня впечатления, но я вспомнила, что каждая из них стоит несколько сот тысяч долларов. Наследие безумного Стефана позволило его дочурке и внуку жить, не заботясь о завтрашнем дне.

Я ковырнула ногтем холст. Увы, я ничего не понимаю в живописи! До меня донеслись возбужденные голоса – сынок о чем-то совещался с матушкой. На цыпочках я подошла к залу.

– Говорю тебе, мама, нам нечего ее бояться. Эта идиотка так же разбирается в живописи, как свинья в апельсинах!

И куда только делся галантный внук модного художника? Это он обо мне-то так говорит?

– Стефан, это опасно! Она не должна написать эту книгу, ты понял? Сделай так, чтобы она забыла о своей идее!

– Мама, как я это сделаю? Убью ее, что ли?

Возникла пауза, я уж было решила, что Стефан сейчас появится из-за угла и наткнется на меня. Но вместо этого раздался скрипучий голос Весняны:

– Если понадобится, и убьешь!

– Мама, что такое ты говоришь! Пусть пишет о Стефане, создаст нам лишнюю рекламу…

– С этими убийствами нам предостаточно рекламы, – возразила старуха. – Если кто-то начнет во всем копаться, это может стать опасным. Серафима здесь неспроста, она что-то вынюхивает. Где она? Пора ее выпроваживать.

Стараясь как можно меньше шуметь, я вернулась в холл и придала своему лицу благоговейно-восторженное выражение. Стефан д’Орнэ подошел ко мне, я с энтузиазмом воскликнула:

– О, я в восхищении от этого полотна! Сколько оно стоит? Я хочу непременно купить его.

– Центр Пола Гетти предлагал нам семьсот тысяч, но мы отказались, – скромно заметил Стефан. – Это любимое полотно моей матушки, и она не желает расставаться с ним ни за миллион, ни за миллиард!

– В самом деле? – протянула я.

Меня всегда раздражали люди, которые заявляют, что не сделают чего-либо ни за миллион, ни за миллиард. А предложи я старухе Весняне в самом деле миллиард долларов за шедевр ее папочки, небось она бы вприпрыжку понеслась вслед за мной, умоляя прикупить и парочку других картин – за такую же цену!

Стефан-младший мягко посмотрел на меня и, чуть улыбнувшись, добавил:

– Серафима Ильинична, мы были чрезвычайно рады вашему визиту. Моя матушка вам благодарна – наконец нашелся талантливый человек, который решил увековечить память моего деда! Мы всегда к вашим услугам – возможно, вам потребуется консультация или вы захотите посетить картинную галерею…

Вспомнив, чем закончился мой последний поход в картинную галерею д’Орнэ, я содрогнулась. Стефан недвусмысленно намекал мне, что настала пора прощаться. Как бы не так! Я спросила:

– А где у вас… эгм… ванная комната?

Внук художника любезно указал на дверь, я исчезла за ней. Выждав две или три минуты, я выглянула в холл – Стефана поблизости не было. Я выскользнула из ванной и прошла мимо зала – мамаша и сын о чем-то шептались. Широкая лестница вела на второй этаж – там, по словам Стефана, располагались покои матушки и его мастерская. Занятно, что Стефан-младший не пошел по стопам деда, – свою жизнь он положил на то, чтобы нести в широкие народные массы творчество Стефана-старшего. И какой художник способен на это?

Я бесшумно поднялась на второй этаж – стены были увешаны полотнами д’Орнэ. Заглянула в одну из комнат – спальня Весняны: огромная кровать, все в зеркалах. Другая дверь вела в кабинет ее сыночка – несколько компьютеров, современная оргтехника. Я бы с удовольствием покопалась в ящиках письменного стола, но у меня не было времени!

Распахнув еще одну дверь, я зажмурилась – в глаза мне ударил яркий свет. Я оказалась в огромном помещении с панорамным окном, сквозь которое падали лучи осеннего солнца. Это мастерская!

Мое внимание привлек странный макет, который располагался посреди помещения – изображение огромного дворца. Я невольно залюбовалась этим архитектурным чудом. По фасаду шла надпись золотыми буквами «Палаццо Великих Грехов».

Вот оно что! Об этом мне твердил братец Илья – Мария Станиславовна фон Фальц-Фейн, супруга Саввы Карпушинского, желала возвести в Иоаннграде дворец, где бы пропагандировались вседозволенность и греховность. Неужели Стефан и его мамочка решили воплотить эту сумасшедшую идею в жизнь?

На стенах красовались шедевры д’Орнэ, несколько холстов были прикрыты белой тканью. Мне стало любопытно – что же такое пишет Стефан-младший? Я осторожно сбросила одну из простыней и ахнула: передо мной находилась наполовину законченная картина, как две капли воды похожая на ту, что висела на стене.

Я поспешно стянула другую простыню – и еще одна замечательная копия!

Чем же занимается Стефан-младший? Но я уже слишком долго осматривала мастерскую, хозяева, наверное, уже обыскались свою гостью.

Я вышла из мастерской и нос к носу столкнулась со Стефаном.

– Серафима Ильинична, что вы здесь делаете? – в его голосе звучало неприкрытое раздражение.

– Я… заблудилась, – выпалила я первое, что пришло мне в голову. – У вас такая огромная квартира, что я… не знала, куда идти!

– Это моя мастерская, – сказал Стефан. – Тут я реставрирую шедевры моего деда. Знаете, многие из них находятся просто в плачевном состоянии, поэтому я возвращаю им изначальный облик!

Как бы не так, подумала я. Ты можешь рассказывать эти сказочки кому-нибудь другому. Я видела картины – но только не те, которые ты якобы реставрируешь, а те, которые сам создаешь, копируя технику деда!

– Мне пора, – заявила я. Мне не понравилась ухмылка Стефана. Д’Орнэ взял меня за руку (и от этого мурашки пробежали по моей спине) и проникновенным голосом сказал:

– Дорогая Серафима Ильинична, моя матушка приглашает вас отобедать с нами!

Что они задумали? Еще десять минут назад его мамаша хотела, чтобы я побыстрее убралась, а теперь они приглашают меня на обед. И как это она успела так быстро сварганить закусон?

– Прошу вас, не отказывайтесь, – произнес Стефан, и я ощутила, что попадаю под его обаяние. Этот д’Орнэ умеет убеждать женщин! Мне вспомнилось, что его дед был, вероятно, причастен к убийствам несчастных парижских проституток. Кто знает, может, внук унаследовал его страсть к крови?

Стефан отконвоировал меня в столовую: его мамаша уже суетилась, расставляя тарелки. Она сама готовит обед? Я отказываюсь в это верить! Почему они не допускают в свою квартиру прислугу – боятся, что та может увидеть что-то, чего видеть вовсе не должна?

– Вы ведь любите грибной супчик? – спросила Весняна. Она водрузила на стол пузатую супницу. – Стефан, милый, мы тебя ждем!

Весняна поставила передо мной полную до краев тарелку, я занесла ложку… И вдруг обратила внимание, что края моей тарелки покрыты странным беловатым налетом. Очень похоже на соль или муку. Весняна не умеет мыть посуду? Что-то сомневаюсь в этом, у них наверняка имеется посудомоечный автомат, который без проблем справляется с поставленной задачей.

Я заметила, что ни Весняна, ни ее сынок не прикасаются к своему «грибному супчику». Или эта трапеза только для меня? Мой последний обед в кругу семейства д’Орнэ. Кто знает, что старуха напихала в супчик, и из каких грибов он приготовлен – часом, не из бледных ли поганок и ядреных мухоморов?

А порошок в моей тарелке, это что – соль или крысиный яд? Я не желала испытывать судьбу. Весняна обиженно произнесла:

– Серафима, вам не нравится мой супчик, я его сама готовила, так старалась!

Мне стало плохо. Я уже не сомневалась в том, что в супе содержится какая-то гадость, которая или усыпит меня, или отправит на тот свет. Ведь старуха хладнокровно заявляла сыну, что, если понадобится, он меня должен убить! Сын оказался жидковат на расправу, и она решила взять инициативу в свои руки!

Я ощутила тонкий аромат горького миндаля, который поднимался от тарелки с грибным супчиком. Или это мое расшалившееся воображение?

– А вы? – спросила я внезапно пересохшими губами.

Стефан ответил:

– Я пока не хочу есть. А маме нельзя, у нее особая диета!

Они хотят, чтобы этот деликатес, приправленный ядом, хлебала я одна!

– Серафима, да на вас лица нет, – участливо сказала Весняна. – Принести вам минеральной воды? Или, может быть, средство для улучшения пищеварения?

Не дожидаясь моего ответа, старуха подскочила и весьма резво для своего возраста и хворей исчезла на кухне. Я поспешила вслед за ней. Стефан пытался остановить меня, уверяя, что «мамочка сейчас все вам принесет».

Я попала в огромную кухню, мечту любой хозяйки: сверкающие кастрюли, самая современная техника, несколько холодильников. Весняна сыпала в бутылку с минеральной водой порошок из бумажного пакетика. Я похолодела. Мои опасения подтвердились! Старуха встряхнула бутылку и причмокнула губами.

– Что это вы сделали? – спросила я, и Весняна от неожиданности выпустила бутылку из рук. Та покатилась по столу, вода пролилась на пол.

– Серафима, я хотела принести вам минеральной воды, – запричитала старуха. – Какая я неловкая! Вы уже отведали супчика? Уверена, что он вам понравится! А для хорошей работы желудка вам просто необходимо выпить водички. Или вы желаете чая?

– Вы что-то сыпанули в бутылку, – прошептала я.

Старуха расплылась в фальшивой улыбке и сказала:

– Дорогая, вы это о чем? Я добавила в воду немного… сахара.

– Серафима Ильинична, супчик ждет вас, – раздался за моей спиной вкрадчивый голос Стефана.

Я подпрыгнула от ужаса. Внук художника наступал на меня. С противоположной стороны ко мне приближалась Весняна. В руке у нее был бокал, наполненный мутноватой минеральной водой.

– Выпейте, Серафима, и вам сразу станет лучше, а то вы такая бледная, сразу понятно, что у вас проблемы с пищеварением, – ворковала старуха, протягивая мне бокал с водой. Они хотят убить меня! Я больше не сомневалась в этом.

Д’Орнэ взяли меня в кольцо. Стефан улыбался, но в его темных глазах сверкала ненависть, пальцы старухи, увенчанные перстнями, больше походили на когти хищной птицы. Я попятилась, мамочка и сынок продолжили наступать на меня.

– Серафима Ильинична, вам нечего бояться, всего один глоток, – заявил Стефан. Он взял у матери бокал с водой и поднес его к моему лицу. – Что вам стоит, милая! Это избавит вас от всех забот…

– И нас от множества проблем, – пела старуха.

У меня кружилась голова, я ощутила непреодолимое желание осушить стакан. Старуха и ее сынок подчиняют меня своей воле, они обладают навыками внушения!

– Выпейте, выпейте, выпейте, – Стефан вплотную приблизился ко мне. Я взяла у него бокал и поднесла ко рту. Что я делаю, это принесет мне погибель!

В спину впилось что-то острое, я завопила, решив, что они решили меня зарезать. Пальцы разжались, стакан выпал из моей руки, раздался звон разбитого стекла.

– Что вы наделали! – закричал, багровея, Стефан. – Серафима Ильинична, какая же вы, право, неловкая!

Наваждение прошло, если они и пытались подчинить меня своей воле и заставить выпить стакан с отравой, то у них ничего не получилось. Я обернулась и увидела на столе нож, острие которого и уперлось мне в поясницу. Я схватила его, Весняна отпрянула.

– У меня нет времени, пора домой, – произнесла я.

Старуха позеленела и проскрипела:

– А как же супчик, Серафима? Вы должны его попробовать!

– Нет! – закричала я, оттолкнув Стефана, побежала прочь из кухни. Меня била дрожь, я все думала, что д’Орнэ сейчас набросятся на меня и попытаются задушить. У них ничего не получится, я вооружена! И, кроме того, мы в разных весовых категориях, если понадобится, я справлюсь и с Весняней, и с ее тощим сыночком.

– Ну куда же вы, Серафима Ильинична? – Внук художника устремился за мной. Я вертела многочисленные замки, пытаясь открыть входную дверь. – Вы уже покидаете нас?

– Я забыла, мне надо… к зубному врачу, – сказала я. – Откройте мне немедленно дверь, или я закричу!

– Стефан, она же уходит! Сделай что-нибудь! – воскликнула старуха. Сын, цыкнув на мамашу, распахнул дверь. Я вылетела из квартиры д’Орнэ с зажатым в кулаке ножом.

– Заходите еще! – пропищала старуха из-за спины сына. – Завтра у нас будут телячьи мозги с тминно-яблочным соусом, вы просто пальчики оближете! Серафима, мы вас ждем!

Я побежала вниз по лестнице. Задыхаясь, остановилась двумя или тремя этажами ниже. Ну вот, забыла у них свое пальто и мой любимый шарфик, но не возвращаться же из-за этого в логово к убийцам! Я прислушалась – мне показалось, что за мной гонятся Стефан и его мамаша. Вот ведь семейство: старуха прямо ведьма, а сыночек – подручный дьявола.

Я вызвала лифт, двери распахнулись, перед моими глазами возник субъект с собакой. Я поздоровалась, попутчик с опаской посмотрел на меня. Я сообразила, что до сих пор держу в руке нож.

– Сувенир от хозяев, – сказала я. – Знаете, был такой забавный праздник…

Гражданин прижал к себе собаку и в страхе посмотрел на меня. Еще бы, какое, наверное, ужасное впечатление я произвожу на него: безумная тетка с растрепанными черными волосами, с ножом в руке, мелет чушь!

Я вернулась домой, Браня уже был там. Он обнял меня и провозгласил:

– Фима, почему ты не послушалась меня? Я же велел тебе оставаться здесь и не высовываться! Я уже отчитал его, – он указал на смущенного Дусика. – Как он посмел отпустить тебя одну?

Я рассказала о своем визите к д’Орнэ. Сувор хватался за сердце и порывался пойти «проучить этих отравителей».

– Браня, сейчас мы уже ничего не докажем, – сказала я. – Они наверняка вылили «грибной супчик», сдобренный крысидом, следов не осталось. И будут уверять, что у меня разыгралось воображение или временно помутился рассудок. И свидетель у них есть – сосед с собакой, который подтвердит, что я с ножом в руке разгуливала по подъезду.

– Значит, так, Фима! – сказал дядя Браня. – Больше никакой инициативы! У нас и так достаточно неприятностей. Я только что узнал, что его объявили в розыск, – он указал на Дусика.

Бедный малыш со слезами на глазах простонал:

– Серафима Ильинична, что же мне теперь делать? Меня подозревают в убийстве Заревласты и ее студента! Но, клянусь вам, я невинная жертва…

– Тоже мне, невинная жертва, – хмыкнул генерал. – Ты вовлек Серафиму Ильиничну во все эти неприятности, и теперь мы носимся с твоими проблемами. То киллер за тобой охотится, то полиция. Итак, командование я беру на себя. Фима, ты не имеешь права покидать пределы этой квартиры без моего особого разрешения. Димитрий, ты обязан заботиться о безопасности Серафимы Ильиничны. Все понятно?

Браня заботился о моем благополучии, но мне показалось, что он переигрывает. Мне требуется сильный мужчина, но я не люблю, когда мне указывают, что именно нужно делать!

Раздался телефонный звонок. Браня строго посмотрел на меня и сказал:

– Фима, кто это?

– Пока я не возьму трубку, не могу знать, – ответила я раздраженно. Генерал со своими мерами тотальной безопасности начинал действовать мне на нервы.

– Але! – произнесла я.

Непонятный голос, ни мужской, ни женский, выдохнул:

– Если хочешь узнать больше о тайнах семейства д’Орнэ, то приходи сегодня в полночь к их галерее.

– Кто это? – спросила я, понимая, что подобные личности обычно никогда не представляются. В ответ раздались телефонные гудки.

– Ну что? – поинтересовался Браня. Мое раздражение улеглось, я снова почувствовала себя тонкой и ранимой девицей. В сущности, я такой всегда и была. И если бы не Браня…

– Мне второй раз в жизни позвонил аноним, – сказала я, а в ушах все еще стоял странный визгливый голос таинственного собеседника. – Впервые это было лет семнадцать назад, мне сообщили, что мой муж прохлаждается с любовницей в Гаграх, и вот теперь…

Я пересказала странную фразу, которую сообщил мне звонивший. Дядя Браня спросил:

– Фима, кто в курсе, что ты живешь на квартире у сестры?

– Да никто вроде бы, – ответила я. – Рая Блаватская…

И осеклась. Раиса! Она же клятвенно обещала мне – никто от нее не узнает, что я живу у Вероники!

– Рая Блаватская, – протянул Сувор. – Ну, тогда я могу быть спокоен – о том, что ты сбежала из Перелыгина и живешь на квартире старшей сестры, знает не больше полутора миллионов человек.

Гнев Брани был праведным и совершенно оправданным. О том, что я удрала в Экарест, теперь не знают разве что в Центре управления полетов на Байконуре и в камбоджийском посольстве на Мальте.

– Рая, значит, Блаватская, – повторил Сувор. Он еле сдерживался. – Фима, это же твоя безопасность! А теперь все усилия пошли прахом!

– Бранечка, я не знала… я думала, что Рая… Извини меня…

Браня мгновенно смягчился и сказал примирительным тоном:

– Ничего страшного, Фима. Чему быть, того не миновать. Но в следующий раз, прежде чем позвонить Рае Блаватской, хорошо взвесь все «за» и «против». Значит, кто-то хочет раскрыть тебе страшные тайны семейства д’Орнэ?

Я вкратце поведала Браниполку Иннокентьевичу и Дусику о том, что обнаружила в мастерской Стефана-младшего.

– И я уверена; он не реставрирует картины деда, а копирует их! – воскликнула я. – Браня, это ведь так просто: Стефан-младший под руководством своей мамаши подделывает картины Стефана-старшего, которые потом они сбывают за сумасшедшие деньги богатым простакам. Теперь мне понятно, почему они не согласились продать одно из полотен американскому музею за семьсот тысяч долларов. Вовсе не из-за того, что Весняна не желает расстаться со своим любимым полотном, они знают: картина будет подвергнута серьезной экспертизе.

– Если это так, Фима, – сказал Браня, – то у д’Орнэ имеются весьма веские причины желать твоей смерти. На карту поставлены многие миллионы!

– Ну конечно! – заявила я. – Они якобы находят из года в год все новые и новые затерянные шедевры Стефана-старшего, а на самом деле их создает его внук! Он искусно копирует стиль деда, и на этом они зарабатывают очень большие деньги!

– Серафима Ильинична, – подал голос Дусик. Мальчик кутался в шелковый халат. – Мне очень страшно, они… они ужасные люди!

– Не то слово! – хмыкнула я. – И я могу вполне себе представить, что Стефан по какой-то только ему ведомой причине убивает людей, которые купили картины его деда. Маманя и сынок просто свихнувшиеся личности! Они готовы лишать жизни людей ради достижения своих сомнительных целей.

– Думаю, в этом что-то есть, – произнес Сувор. – Первое убийство произошло на открытии галереи, и несмотря на то, что торжественная презентация была сорвана, это создало им дополнительную рекламу.

– Подозреваю, что так оно и есть, – мрачно констатировала я. – Стефан-старший был не в своем уме, и его отпрыски тоже могли унаследовать от него безумие. Не забывай, Браня, Стефан-младший тем летом, когда исчезла Татиана Шепель, жил в Перелыгине, и он же имеет отношение к смерти ювелира Кацнельсона…

– Все сходится, – произнес генерал. – Фима, я тебя никуда не отпущу! На встречу с информатором пойду я!

– Браня, он – или она! – будет ждать именно меня, – я решила не сдаваться.

– Тогда идите вместе, – выпалил Дусик. Я с благодарностью потрепала малыша по щечке. Идея была хорошей.

– Не нравится мне все это, – проворчал Браня. – В полночь около галереи. Это вполне может быть ловушкой.

И все же мы отправились на встречу с анонимом. В переулке, где располагалась галерея д’Орнэ, горело несколько мощных фонарей, я топталась на ступеньках. Моросил дождик, было холодно, но меня согревала мысль о том, что Браня со мной. Он притаился за углом, сказав, что не спустит с меня глаз.

Часы показывали пять минут первого. Кто мог позвонить мне? Недруг д’Орнэ? Бывшая горничная? Я услышала гудение мотора и шорох шин – из проулка вынырнула темная машина. Погашенные фары, человека, который находился за рулем, не разглядеть.

Автомобиль остановился, дверца открылась. Я ждала, что аноним появится из салона, но этого не произошло.

Поэтому я двинулась к автомобилю. Внезапно дверца захлопнулась, в лицо мне ударил яркий слепящий свет фар. Машина рванула с места и понеслась прямо на меня. Раздался звериный крик, кто-то кинулся на меня и отбросил в сторону.

Мой славный рыцарь Браня! Он спас мне жизнь! Я лежала на мокром асфальте – а черный автомобиль несся на Браню. Боже мой, он не успеет отскочить!

Я увидела, как генерал Сувор отлетел в сторону, машина дала задний ход и, развернувшись, скрылась в том же проулке, откуда и появилась. Недвижимая фигура распласталась на ступеньках. Я на карачках подползла к Бране.

Он был недвижим. Господи, за что ты так наказываешь меня? На его месте должна была оказаться я!

Дрожащими руками я перевернула генерала. Его лицо было в крови.

– Бранечка, – закричала я, чувствуя, что сердце мое окаменело. – Бранечка, ответь мне, прошу тебя! С тобой все в порядке? О, ты не можешь умереть, Бранечка! Ты мне нужен! Ты так мне нужен! Скажи хотя бы слово!

Браня молчал, и я поняла, что старый генерал мертв.

Отрывки из книги Марилены Финч «Доверительные отношения»

«…В Экарест мы прилетели в конце июля. Рейс Люфтганзы доставил нас из Франкфурта в герцословацкую столицу. Надя сообщила, что обязательно встретит Петера и меня. Я была взволнована предстоящим свиданием с моей герцословацкой подругой и ее семьей. Наконец-то нам представится возможность познакомиться с ее Гремиславом!

Лайнер совершил посадку в Шендраметьево-2. Мы покинули самолет одними из первых. Я сразу заметила Надю – она ждала нас у подножия трапа. Как же она похорошела и постройнела! Надежде удивительно шел приталенный горчичного цвета брючный костюм из шелка, шею обвивал тонкий газовый шарфик, темно-желтый, – мой прощальный подарок!

Надя держала в руках изысканный букет – роскошные бордовые розы. Она расцеловала меня и Петера и указала на стоящего за ней мужчину:

– Это Гремислав.

Я онемела – супруга Нади я представляла совсем не таким! Передо мной возвышался субъект, больше похожий на персонажа «Крестного отца», – широкоплечий, с бритой головой и маленькими заплывшими глазками. И это Гремислав?

– Гремислав, один из помощников моего мужа, – небрежно бросила Надя. Все разъяснилось – я уж подумала, что это и есть ее муж, а это всего лишь его тезка.

Гремислав немедленно занялся нашими бумагами – мы с Петером отдали ему паспорта и таможенные декларации, Надя, взяв меня под руку, сказала:

– Зачем вам вместе со всеми толкаться в очереди, Гремислав все уладит!

Все же хорошо иметь в подругах жену одного из высокопоставленных герцословацких чиновников! Мы прошли в VIP-зал, и через десять минут Гремислав принес наши документы – со всеми нужными печатями и отметками о въезде.

– Мой Гремислав, к сожалению, не мог поехать в аэропорт, – заметила Надежда. – Но он очень рад вашему визиту. В какой гостинице вы остановились?

Мы условились с Надей, что жить будем не у них на даче в Астафьевском, а в одном из столичных отелей. Мне не хотелось стеснять подругу, тем более я не знала, как отнесется к нашему визиту ее муж, это уже был не их собственный особняк, а казенная дача. И все же меня немного уколола та легкость, с которой Надя согласилась с тем, чтобы мы сняли номер в «Метрополе».

Охранник позаботился о нашем багаже: нас ожидала черная «Ауди» с правительственными номерами, как не без гордости и непонятного мне кокетства, заметила Надя. Моя подруга очень быстро освоилась с ролью столичной дамы и привыкла ко всем тем многочисленным преимуществам, которые принесла ее семейству работа Гремислава в президентском аппарате.

…Мне пришла на ум одна из тем, что мы обсуждали в наших письмах: Надя клеймила власть имущих в своей стране и отстаивала идею, что все должны быть равны, и привилегий у чиновников должно быть по минимуму. Я с грустью поняла: моя подруга изменила свою точку зрения: одно дело, когда ты рассуждаешь абстрактно, имея в виду совершенно чужих людей, и совсем другое – когда требуется отказаться от собственных привилегий.

Машина была оснащена радиотелефоном и особым сигналом-маяком, который позволял автомобилю передвигаться по столице, игнорируя правила дорожного движения.

…Я напомнила Наде о ее мыслях касательно привилегий – она нахмурилась и ответила:

– Так мы полдня будем добираться до Астафьевского, Марилена! И вообще, у нас по сравнению с другими привилегий-то почти и нет!

Эта тема была ей неприятна, и Надя начала расспрашивать нас о том, как прошел полет. Я не была в герцословацкой столице уже несколько лет, Экарест с тех пор разительно переменился. Он чем-то напоминает мне Берлин: обе столицы меняют привычный облик, и здесь и там идет интенсивное строительство, эклектика приходит на смену монументальному имперскому стилю, а чувство реальности уступает место визионерству, грандиозным проектам и сомнительным архитектурным экспериментам.

Мы заехали в гостиницу, где оставили вещи; потом наш путь лежал в Астафьевское. Надя без умолку болтала, рассказывая о том, как они обосновались в Экаресте.

…Попасть на территорию правительственного поселка, обнесенного высокой стеной, можно было, преодолев несколько КПП. Все это живо напомнило мне поездку в Восточный Берлин в 1977 году – я навещала престарелую тетку, которая осталась в ГДР. Только тогда, чтобы оказаться в социалистической Германии, я миновала пропускной пункт Чарли, сейчас же я ехала в гости к герцословацкой подруге Наде.

– Подобные меры безопасности необходимы, – пояснила Петеру и мне Надежда. Она заметила, как мы были удивлены всеми этими полосатыми шлагбаумами и молодыми военными с автоматами.

…Я не стала говорить Наде, что немецкие политики живут в обыкновенных домах и квартирах, у нас никому бы не пришла в голову идея создать своего рода изолированный мирок для «слуг народа» и стеной отгородить его от всей остальной страны.

Машина провезла нас по уютным, обсаженным яблонями улочкам. Коттеджи были похожи друг на друга. И вот мы остановились около одного из них – некоего подобия швейцарского шале с крышей, достающей практически до самой земли, деревянным фронтоном и резным балконом.

…На пороге нас встретили дети – я была чрезвычайно рада снова увидеть подросшего Сергия и похорошевшую Ольгу. Мы прошли в холл. Навстречу нам по лестнице со второго этажа неспешно спускался невысокий моложавый мужчина, одетый в черные брюки и светло-синюю рубашку-поло.

Увидев нас, он на мгновение замер на одной из ступенек, и я почувствовала на себе изучающий взгляд его удивительных сапфировых глаз. Это и был Гремислав – я узнала его по описанию Нади.

…Он в самом деле оказался невысокого роста, отличался крепкой фигурой, без малейшего намека на отвислый живот (столь характерный для многих герцословацких политиков), и его светлые волосы (Надя права!) на лбу и висках изрядно поредели. Гремислав выглядел много моложе своих сорока пяти, мне внезапно показалось, что я вижу перед собой подростка, который вдохновенно играет роль взрослого мужчины.

Гремислав быстро сбежал по лестнице вниз и, протягивая мне руку, сказал по-немецки:

– Добрый день, рад познакомиться с вами, Марилена. Надя много мне о вас рассказывала.

…У него был приятный тихий голос. Но более всего меня завораживали его глаза – Надя как-то упоминала, что у Гремислава это самая запоминающая часть лица. Глаза были удивительно синего цвета – как небо над Гамбургом ранней осенью перед самой грозой или норвежские фьорды поздней зимой. Чуть скошенные к вискам, они лучились умом и энергией. Гремислав хорошо владел своей мимикой, он мог отлично скрывать мысли и истинные намерения, но глаза жили отдельной жизнью, они всегда выдавали своего хозяина.

…Это были глаза хищника, но – удивительно! – я не испытала страха. Гремислав сразу же очаровал меня, Надя часто говорила: ее муж обладает удивительным даром нравиться буквально всем и подчинять собеседника своей воле. Я позднее убедилась в правоте ее слов: Гремислав никогда не давил авторитетом своего мнения, он подталкивал человека к нужному решению, и тот в итоге принимал его сторону, и сам не понимая, почему он это делал.

Он поздоровался с Петером, и я заметила, что и мой муж попал под чары супруга Нади. Я задалась вопросом: природное ли это его качество или манера поведения, которую он усвоил в течение многих лет работы в КГБ? К такому человеку сразу испытываешь безграничное доверие, воспринимаешь его как друга и невольно соглашаешься с ним.

…Гремислав сверкнул глазами, и я поняла, что мы ему тоже понравились. Он задал несколько банальных вопросов – «как долетели», «какая погода в Гамбурге», «понравился ли нам обед в самолете». Он говорил по-немецки бегло, строил фразы безукоризненно, однако герцословацкий акцент был неискореним.

– Папа, потом будешь допрашивать Марилену! – загалдели дети. Они обращались с отцом как со сверстником, что свидетельствовало: они не боялись Гремислава, и между ними установились дружеские отношения.

Сергий и Ольга увлекли меня на второй этаж, желая во что бы то ни стало показать свои комнаты. Наде не понравилось, что ее отпрыски полностью завладели вниманием немецкой гостьи, и она провозгласила:

– Сейчас будем обедать!

…Семейство Бунич проявило истинное герцословацкое гостеприимство: огромный, застеленный накрахмаленной белой скатертью стол ломился от угощений. Я заметила – Наде по хозяйству помогают две женщины. Ну что же, Надежда никогда и не скрывала, что ненавидит домашние хлопоты и с удовольствием перепоручает их приходящей прислуге.

На первое подали щавелевый суп – Надя запомнила, что это мое любимое блюдо. На второе – жареного молочного поросенка и осетрину. Глаза разбегались от огромного количества закусок: раковые шейки, белужья икра, масса овощных салатов. Мы с Петером растерялись: я не привыкла есть так много и калорийно. Однако мне не хотелось обидеть Надю, поэтому я смело накладывала себе на тарелку каждого из деликатесов понемножку. Я уже знала, что герцословаки очень хлебосольны, и если отказаться от какого-либо блюда, это может быть истолковано как недовольство кулинарным мастерством хозяйки. И все же я с ужасом вспомнила поездку по Дунаю – на теплоходе нас просто закармливали до такой степени, что последние два дня путешествия я не принимала участия в экскурсиях и культурной программе, а лежала в каюте, испытывая неимоверные желудочные колики и бегая в туалет каждые десять минут – герцословацкая пища оказалась для меня и еще дюжины немецких гостей слишком жирной и плотной.

…Надя отчитала Гремислава за то, что он забыл поставить в морозилку спиртное, поэтому нам пришлось довольствоваться теплым шампанским.

На десерт, помимо ягодного мороженого, подали яблочный пирог, странный торт безе (то ли «Экарестский», то ли «Киевский» – я не рискнула его пробовать, узнав, что он сделан из огромного количества яичных белков и сахара) и приторные пирожные-орешки.

Мы вручили главе семейства Бунич наши подарки – Гремислав получил бутыль ирландского виски и красивую китайскую вазу. Надя как-то упомянула в письме ко мне, что ее супруг обожает все, что связано с домашним уютом и семейным комфортом. Ему нравится красивая посуда, различные безделушки, цветы. Она заявляла, что в этом он превзошел даже ее саму, и объясняла все очень просто: родившиеся в зодиакальном созвездии Весов тяготеют к красивой обстановке, у них необычайно сильно развито чувство прекрасного.

…Не знаю, насколько правдивы подобные астрологические характеристики, однако Гремислав был искренне рад нашему презенту. После обильного обеда мой муж предложил посидеть на балконе и насладиться июльской погодой.

На лице Надежды отразилось замешательство и даже ужас. Она прошептала что-то нечленораздельное, Гремислав, тонко усмехнувшись, пояснил нам:

– К сожалению, это вряд ли возможно, балкон у нас не приведен в порядок.

Надя сурово посмотрела на супруга, в отличие от него такое признание далось ей нелегко. Я поняла – наш приезд означал для моей герцословацкой подруги стрессовую ситуацию, она не хотела ударить лицом в грязь перед иностранцами, тем более что постоянно сравнивала мой гамбургский особняк и свою подэкарестскую дачу.

– Ничего страшного, – нашелся Петер. – Тогда выйдем на террасу!

Надежда с облегчением перевела дух, ее реноме хорошей хозяйки было спасено! Я затем тайком заглянула на балкон – моему взору предстала унылая картина: он был забит старыми и ненужными вещами. Надя нерачительно использовала его как чердак или кладовую.

…Мы вышли на террасу и разговорились. Я довольно часто беседовала с герцословаками и уже могла себе представить, какую именно точку зрения они будут отстаивать. Меня поразило, что очень многие испытывают тоску по социализму, они идеализируют тоталитарную систему, предпочитая не вспоминать о преследовании инакомыслящих и всеобщем многолетнем дефиците, подчеркивая то, какой сильной была их страна, вернее, как прислушивались к ее мнению в мире и как ее боялись.

Гремислав же обладал совершенно оригинальным взглядом на события последнего десятилетия. Бунич говорил страстно, было видно, что он в самом деле верит в то, что излагает. Моего мужа и меня поразило: Гремислав делился не разрозненными мыслями по различным вопросам, он обладал особым мировоззрением.

Я была согласна далеко не со всем, о чем говорил Гремислав, однако поняла – он всем сердцем любит Герцословакию и желает ей самого лучшего. Он готов пожертвовать собой ради того, чтобы сделать страну богатой и процветающей.

…Беседуя с Буничем, я все же задалась невольным вопросом: достаточно ли одной безграничной любви к родине, чтобы кроить ее по собственному пониманию? Не требуется ли для этого что-то еще? И не может ли чрезмерная любовь вкупе с имперскими стремлениями и постепенным свертыванием свобод нанести в конечном итоге стране вред и не только не усилить ее, но, наоборот, ослабить и ввергнуть в пучину многолетних бедствий? Но вряд ли кто-то мог дать ответ на этот вопрос, актуальный не только для Герцословакии, а и для всего остального мира.

…Надежда взяла на себя нашу культурную программу, она хотела быть радушной хозяйкой, и ей это удалось. В Экаресте оказалось так много музеев, памятников и иных достопримечательностей, что мы с Петером выдохлись к концу первой недели. Надя была непреклонна – мы должны посетить все то, что она запланировала.

Гремислав не сопровождал нас, это и понятно: он работал. Его соседями в Астафьевском являлись известные герцословацкие политики, и мне было любопытно взглянуть на них в жизни. Обычно я видела их на экране телевизора, где они, облаченные в дорогие темные костюмы, вещали об экономике или социальных преобразованиях.

Теперь же они предстали в совершенно ином свете. Гремислав был чрезвычайно коммуникабельным, он знал всех или почти всех, поддерживая с каждым ровные, дружеские отношения. В то же время было ясно, что на самом деле Бунич – интроверт и напускная любезность и сердечность являются вежливой маской.

Дача Буничей всегда была полна гостей, Гремислав представил меня всем своим соседям. Мне было жаль Надю – Гремислав мог пригласить к себе дюжину коллег, они приезжали поздно вечером или ночью, и ее обязанности заключались в том, чтобы накрыть на стол, накормить и напоить всех и следить за тем, чтобы гости были довольны.

Гремислав старался рационально задействовать каждую секунду, мне казалось, что темп его жизни постоянно нарастает и он движется вперед, оставляя других далеко позади. Эта стремительность была характерна и для его мыслей, и для его действий: иногда создавалось впечатление, что Гремислав колеблется, страшась или не рискуя принять решение, но это было не так. Бунич принимал решение мгновенно, но позволял другим внести свои предложения и высказать собственное мнение. В итоге последнее слово оставалось всегда за ним, и в жизнь воплощалось именно его предложение.

…Он уделял внимание своему здоровью, регулярно посещая спортивный центр Газпрома, расположенный на территории Астафьевского. Надя гордилась тем, что ее супруг выглядит много моложе своих лет, не обрюзг и не заплыл жиром.

– Однажды Гремислав поправился на пятнадцать килограммов, это было в период нашей жизни в Дрездене, он тогда увлекся пивом и мог за вечер выпить четыре-пять литров. Я сказала ему, что разведусь, если он не забудет об этой ужасной привычке и не избавится от живота, – поведала мне Надя.

Несмотря на то что мы видели Гремислава в основном по вечерам, он постоянно и незримо опекал нас. Он живо и неподдельно интересовался нашими впечатлениями от герцословацкой столицы, всегда терпеливо выслушивал и давал советы.

Несколько раз получилось так, что Надя не нашла для нас с Петером времени – помимо заботы о своих немецких гостях, ей требовалось вести домашнее хозяйство и контролировать детей. Узнав, что Надя отпустила нас одних в город, Гремислав чуть заметно нахмурился, наморщил лоб, но ничего не сказал. Однако Надя заметила его недовольство и с тех пор не оставляла нас в одиночестве.

...Сергий и Ольга учились в школе при немецком посольстве и говорили по-немецки практически без акцента, гораздо лучше, чем их родители. Меня смущало то, что подростки включают магнитофон на всю мощность и дача ходуном ходит от ритмов западной поп-музыки или последних герцословацких хитов. Надя безуспешно пыталась с этим бороться, но лишь вмешательство Гремислава на некоторое время позволяло нам насладиться тишиной.

– Дети слушаются только его, – как-то пожаловалась мне Надя. – А прислуга Гремислава боготворит! Не удивлюсь, если горничные тайно в него влюблены, – с горечью добавила она.

Я попыталась утешить подругу, с моей точки зрения, она была несправедлива к мужу. Надя давала понять людям – их мнение ей безразлично. Я заметила, что иногда она вела себя высокомерно и по-барски. Детям и прислуге это, конечно же, не нравилось, и они по-своему мстили ей, вежливо бойкотируя Надю. Гремислав же, наоборот, был всегда приветлив, внимательно выслушивал всех и сочувствовал. Я посоветовала Наде изменить линию поведения, и она даже обиделась на меня:

– Ты считаешь, что я неправильно себя веду? Ты прямо повторяешь слова Гремислава!

…Прежнее увлечение Надежды – походы по дорогим магазинам – переросло в манию. Она таскала меня по экарестским бутикам и заставляла высказывать мнение по поводу того, идет ли ей эта блузка или перчатки. И, несмотря на мой вердикт, по большей части негативный, Надя скупала все, что попадалось под руку. Гремислав был недоволен постоянными тратами жены, но поделать ничего не мог.

…Как-то Надя сказала:

– Завтра мы поедем в монастырь Святого Духа!

Я попыталась возразить, сославшись на то, что и Петер, и я были в этом монастыре уже несколько раз. Но Надя была неумолима. Она даже чуть не расплакалась, заявив:

– Марилена, почему ты такая упрямая! Прошу тебя, поедем! Для меня это очень важно!

Не желая доводить подругу до слез (хотя я не была согласна с обвинением в упрямстве), я согласилась на поездку. Надя обняла меня и произнесла:

– Завтра исполнится пятнадцать лет с того дня, как исчезла Татиана…

…Мне стало понятно стремление Надежды посетить святое для герцословаков место. При этом я не могла понять, как увлечение астрологией, хиромантией и гаданием на картах может соседствовать с догмами православной церкви. Это в который раз свидетельствовало, что герцословацкая душа для иностранца непостижима и таит в себе множество загадок и еще больше противоречий.

Надя читала гороскопы во всех глянцевых журналах, тщательно их сравнивала и наряду с этим ходила в церковь, истово веря в то, что написано в Библии. Эта вспышка религиозности больше походила на экзальтацию, и мне в голову закрадывалась мысль о том, что Надя увлечена именно мишурными и по-византийски пышными обрядами, которые затмевают для нее простые и непреложные истины христианства.

…По дороге в монастырь мы заехали в шикарный офис, в котором располагалась резиденция самого известного тогда астролога. Меня смутило, что перед посещением монастыря мы оказались на приеме у шарлатана, который запудривал мозги богатым и влиятельным клиентам, беря за свои услуги колоссальный гонорар.

Надя настояла на том, чтобы я сопровождала ее. Мы попали в обставленный с новогерцословацким вкусом офис астролога, Наде не пришлось дожидаться очереди, господин астролог без промедления принял ее.

Я увидела высокого и худого мужчину, по безволосому, бледному и костлявому лицу которого было трудно определить, сколько ему лет – то ли тридцать, то ли пятьдесят. Его кабинет был увешан старинными пергаментами, магическими символами, а потолок представлял собой стилизованное изображение древней астрономической карты и двенадцати созвездий.

Астролог был облачен в некое подобие римской тоги из шелка нежно-голубого цвета, на шее у него болтался сверкающий камень, очень похожий на желтый бриллиант, но если это было так, то он обошелся астрологу в целое состояние. Меня уже не смущали роскошь и богатство герцословацкой столицы, которые без стеснения соседствовали с нищетой и человеческим отчаянием.

Астролог молитвенно сложил ладони, поблескивающие драгоценными перстнями, и пронзил меня острым взглядом. Затем он что-то сказал, но из-за слишком быстрого темпа речи я не поняла, что именно. Подобные личности, делавшие свой бизнес в первую очередь на человеческих слабостях и глупостях, были знакомы мне по Гамбургу.

…Звездочет вручил Надежде ее личный гороскоп, и мы наконец-то покинули его заведение. Надя была на седьмом небе от счастья, она верила астрологу и считала его лучшим в мире специалистом.

– Я вижу, что ты относишься к этому скептически, – вздохнула Надежда. – Мессир сказал – в следующем году тебе лучше не садиться в самолет.

Ну да, астролог решил произвести на меня впечатление и превратить в свою клиентку. Не получится! Каково же было мое удивление, когда год спустя я сломала ногу, и нам с Петером пришлось отменить полет в Японию. Самолет, на котором нам было суждено отправиться в Токио, рухнул в океан. Только тогда я вспомнила предсказание астролога, к которому отнеслась как к назойливой саморекламе. Быть может, Надя была права, считая его специалистом в области потустороннего и необычайного?

…Как бы то ни было, в тот момент я ни о чем таком не думала; посетив астролога, мы поехали в монастырь Святого Духа. Надя избрала этот день, чтобы доверить мне свои проблемы.

– Гремислав меня не любит, – сказала она совершенно неожиданно, когда мы прогуливались по монастырю. Я стала ее убеждать, что она ошибается. – Он меня не любит, и самое страшное, что я, похоже, тоже не люблю его, – продолжала моя подруга. – Он уделяет все свое время работе, а если оказывается дома, то возится с детьми. Я, его жена, как будто не существую!

Мне показалось, что Надя несправедлива к мужу, и я сказала ей об этом.

– Да что ты знаешь! – вспылила Надя.

Она поведала мне о том, что ее угнетало больше всего: Гремислав требовал от нее, чтобы она поднималась рано утром и подавала ему завтрак. Она же считала, что он и сам в состоянии приготовить себе кофе и бутерброды, и ей вовсе не нужно продирать глаза вполшестого.

Я заверила Надежду, что знаю очень много глав немецких семей, причем чрезвычайно обеспеченных и занимающих высокое социальное положение, которые придерживаются подобного распорядка. Надя была поражена. Я сказала ей, что она должна относиться к требованию Гремислава с пониманием, в конце концов, он просто хочет ее видеть около себя по утрам – разве это ей не льстит?

Надя не желала признавать смехотворность своих упреков. Она заявила:

– И вообще, он – вампир!

– Это что, друидский Зодиак? – осведомилась я. – Или персидская магия?

Надежда упрекнула меня в черствости: по ее словам, Гремислав всегда делает так, как считает нужным, не советуется с ней или советуется, уже приняв окончательное решение. Гремислав малоэмоционален, и его самоконтроль и сдержанность, переходящая иногда в холодность и безразличие, подавляют Надежду.

– Гремислав никогда меня не хвалит, никогда не делает мне комплиментов и не обращает внимания на мои кулинарные изыски! Он абсолютно не занимается домашним хозяйством, считает, что это – удел женщин… Представь себе, мы никогда не ссоримся! – привела решающий аргумент Надежда. – Гремислав всегда гасит конфликт, он выбивает у меня почву из-под ног, он сводит на нет любое мое недовольство!

– Надя, помилосердствуй, – изумилась я. – Миллионы семей мечтают именно о том, что ты так ненавидишь. Разве это не замечательно – жить без ссор и конфликтов?

– Это настоящая пытка! – взвилась Надежда. Мои слова задели ее за живое. – Это ведь ненормально, если супруги не ссорятся! Они должны бить посуду, швырять в стену радиоприемник или стулья, обвинять друг друга бог знает в чем. У нас с Гремиславом такого никогда не было! Ни одного раза за почти пятнадцать лет нашей семейной жизни! Знаешь, как я называла его раньше, когда мы жили в Дрездене? Морозильником!

Невероятная метафора рассмешила меня. Кто бы мог подумать, что жена именует мужа не «котиком» или «медвежонком», а морозильником!

– А он как-то заявил, что ему при жизни надо поставить памятник, так как он единственный человек, который выдержал меня дольше двух недель!

Гремислав, как обычно, проявил свое специфическое чувство юмора. Я заметила, что Бунич – тонкий наблюдатель, склонный к искрометным импровизациям и сарказму, однако это свойство он показывает только в кругу близких знакомых и друзей.

Я попыталась понять Надю – они с Гремиславом были разными. Удивительно, что они вообще решили заключить брачный союз. И в то же время я не сомневалась, что их брак был счастливым и удачным.

– Гремислав любит тебя, – сказала я, и Надя посмотрела на меня – ее глаза лучились скрытой радостью.

– Ты так думаешь? – спросила она, и я ответила ей, что уверена в этом.

– Гремислав любит тебя и детей, и ты тоже его любишь, иначе бы подобные мелочи не занимали тебя, – успокоила я Надежду.

...Посещение монастыря превратилось в бесконечную исповедь Надежды, но я не могла бросить подругу на произвол судьбы и старалась убедить ее в том, что она и Гремислав – идеальная пара.

По дороге в Экарест Надежде вдруг пришло в голову посетить детский приют. Она загорелась идеей помочь нуждающимся, и мы оказались в небольшом обшарпанном здании, где воспитывались сироты. Заведение это произвело на меня тягостное впечатление, Надя оживленно говорила о милосердии и необходимости оказывать помощь страждущим. Она пожертвовала большую сумму и решила, что на следующий день пришлет в приют старую одежду Сергия и Ольги.

Я до сих пор помню глаза детей, которые являлись воспитанниками этого приюта. Он существовал при поддержке герцословацкой православной церкви – ребята попадали туда из неблагополучных семей. Я поразилась тому, сколько в Герцословакии нуждающихся, и причем большая их часть – дети.

Впрочем, Надин порыв к активной помощи бездомным детям прошел очень быстро. На следующий день она уже не вспоминала о приюте, а когда я напомнила ей об этом, она заверила меня, что непременно соберет несколько ящиков с одеждой. Насколько мне известно, этого так и не произошло.

…Незадолго до завершения нашего пребывания в Герцословакии Надя огорченно сказала:

– Мне придется идти на этот прием!

В ее словах было столько горечи, и я поинтересовалась, что она имеет в виду. Надежда чрезвычайно неохотно принимала участие в светской жизни, она не сумела освоиться в столичном обществе, и Экарест оставался для нее чужим городом.

Надя пояснила:

– Прием устраивает Аристарх Богданович!

Она буквально выплюнула это имя и фамилию. О Богдановиче я, разумеется, слышала – это был наиболее знаменитый герцословацкий олигарх. Западные газеты открыто писали, что он выступает в роли спонсора семейства Благояра Никлотовича, именно при его финансовой и информационной поддержке президент был переизбран на второй срок. Надя не испытывала к этому человеку ни малейшей симпатии, да и Гремислав, как я поняла, не желал причислять его к числу своих знакомых. Это было удивительно – все те, кто хотел сделать карьеру и удержаться в своем кресле, заискивали перед Богдановичем.

– Он дает бал, – пояснила Надя. Я подумала, что ослышалась или что моя герцословацкая подруга подобрала неверное слово. Когда я поправила ее и сказала, что Богданович, видимо, устраивает прием или вечеринку, Надя упрямо повторила: – Он дает бал!

Меня поразило это словосочетание – кто в наше время в состоянии «дать бал»? Разве что английская королева или Великий князь Бертранский! От всего этого повеяло средневековой пышностью и аристократическим снобизмом.

– День рождения его очередной жены, – с сарказмом заметила Надя. – Она – Лев, поэтому такая тяга ко всему помпезному и сверкающему. Мы просто не можем проигнорировать сие событие! Оно гораздо выше по статусу, чем новогодний прием у президента!

Именно это и злило Надю – ей не хотелось оказаться в числе гостей Аристарха Богдановича, но другого выхода у нее и Гремислава не было.

– И как только его терпят! – в сердцах выпалила Надежда. – Таня же разумный и трезвомыслящий человек, к тому же – Козерог!

Я сначала не поняла, кого Надежда имеет в виду. Потом меня осенило – она вела речь о дочери президента Благояра Никлотовича. Утверждалось, что именно она убедила своего могущественного отца наделить Аристарха Богдановича властью и назначить его на пост заместителя главы Совета безопасности Герцословакии. Не знаю, сколько в этих досужих домыслах правды, но меня поражало то, что в герцословацкой политике наиболее важным фактором являлся вовсе не талант, компетентность или опыт, а связи, близость к влиятельным временщикам наподобие Богдановича и безусловная лояльность к президенту.

– А ты ее знаешь? – осторожно поинтересовалась я.

Надя внимательно посмотрела на меня, колеблясь с ответом. Она так и не ответила на мой вопрос, но я поняла – судя по тону, с которым Бунич говорила о дочери президента и о нем самом, Надежда хорошо знала это семейство. Мы больше никогда не возвращались к этой теме, я уверилась, что Надя многого недоговаривает.

Аристарх Богданович «давал бал», появиться на котором было делом чести каждого из экарестских чиновников. Приглашенные были обязаны прийти в нарядах двадцатых или тридцатых годов. Надя внезапно сказала:

– Ты поедешь со мной! Гремислав, слава богу, уезжает с командировкой на Дальний Восток, он очень рад тому, что у него нашелся предлог, дабы избежать приема у Богдановича!

Надя нещадно критиковала олигарха, припоминая ему все – влияние на президента и его дочь, колоссальное богатство и даже еврейское происхождение. И тем не менее она рьяно принялась за поиски подходящего одеяния для бала.

– Но если тебе настолько претит этот бал, почему ты просто не откажешься идти на него? – спросила я. Мой вопрос был слишком наивным, он смутил Надю. Она долго думала, а затем выпалила:

– Потому что так надо! Ты этого не поймешь, Марилена, но по-другому нельзя!

Я в самом деле не понимала и хотела отказаться от сомнительной чести участвовать в костюмированном шоу у герцословацкого олигарха, но Надя так меня упрашивала, что пришлось согласиться. Мы отправились в утомительный поход по бутикам, чтобы обзавестись нарядами.

…Никогда не забуду этого необычайного бала! Особняк Богдановича походил на версальский дворец. Подобное великолепие я видела только однажды, когда вместе с Петером оказалась во дворце одного из саудовских шейхов. Загородная резиденция Богдановича блистала мрамором и позолотой, а в саду бил каскад фонтанов, не уступающих по своему великолепию петергофским.

Многие из гостей прибыли на ретро-автомобилях, дамы были в вечерних туалетах давно минувшей эпохи, мужчины облачились в смокинги и фраки.

Гигантский зал для приемов был полон гостей, представлявших самый цвет герцословацкой политики и культуры. Хозяева приема – невысокий, полноватый, холеричный субъект Аристарх Богданович и его молодая супруга, привлекавшая внимание раритетными жемчугами вокруг тонкой алебастровой шейки, – фланировали по залу, принимая бесконечные комплименты.

Надя чрезвычайно тепло поздравила именинницу, причем никто бы не мог догадаться, что еще десять минут назад, в лимузине, она жаловалась на судьбу и уверяла меня, что ей не хочется присутствовать на приеме.

Это и в самом деле был бал: я стала свидетельницей уникального явления. Мы провели в особняке олигарха около часа, потом нам удалось незаметно ускользнуть. Надя, к моему удивлению, была довольна тем, что все прошло без проблем.

– Одного его слова достаточно, чтобы разрушить карьеру Гремислава, – призналась она.

…Наступали последние дни нашего пребывания в Экаресте. Семейство Бунич устроило выезд на природу – Гремислав, к сожалению, не мог присоединиться к нам. Последний раз я видела его в необычной обстановке. За день до отлета мы с Петером получили от него приглашение в ресторан.

Ресторан назывался «Луи Четырнадцатый», и его интерьер поражал роскошью и богатством. Облаченный в сверкающую ливрею метрдотель провел нас по залу, уставленному мебелью из черного дерева. С потолка свисали хрустальные люстры, стены были обиты пурпурным бархатом.

Гремислав ждал нас за столом. Он просматривал иностранный журнал. Все это походило на часть невероятного спектакля – Бунич, облаченный в безукоризненный английский деловой костюм, сидел в кресле, более похожем на королевский трон. Гремислав поспешно отложил журнал и, привстав, приветствовал Петера и меня.

На мгновение мне показалось, что Гремислав чувствует себя очень уютно в роскошной и опереточной обстановке элитного французского ресторана. И в то же время он, одетый в серо-жемчужный костюм, белую рубашку с неброским темно-синим галстуком, совершенно не вписывался в шикарный антураж «Луи Четырнадцатого».

Мне моментально пришли на ум его слова о герцословацком короле. Я подумала, что из Гремислава получился бы завидный монарх – современно мыслящий, просвещенный, умный и тем не менее прекрасно соответствующий незыблемым традициям тысячелетнего герцословацкого абсолютизма.

В распоряжении Гремислава было не много времени, он поблагодарил нас за то, что мы приняли приглашение его жены и приехали в Герцословакию.

– Уверен, что ваш следующий визит не за горами, – с легкой улыбкой сказал он и пообещал свозить нас в родной ему Иоаннград.

…Надя устроила прощальный ужин и на следующий день проводила нас в Шендраметьево.

– Гремислав был очень вам рад, – обнимая и целуя меня, сказала она. – И я тоже. В ноябре я хочу с детьми прилететь в Гамбург.

Мы с мужем заверили Надежду, что будем рады увидеть ее через три с небольшим месяца. С легким сердцем мы уселись в самолет. Никто и не подозревал: больше я Надю не увижу…»

Серафима Ильинична Гиппиус

15 – 18 сентября

– Браня! – Мне показалось, что время застыло. Я подняла голову и посмотрела на равнодушные звезды, которые сияли с темного сентябрьского неба. Боже, сделай так, чтобы это было дурным сном! Он не может умереть! Я готова заплатить любую цену, но только оставь его в живых!

Я бросилась на грудь старому генералу и заплакала.

– Браня, я люблю тебя! – меня душили рыдания. Машина, которая сбила Сувора, давно скрылась. Я была одна, совершенно одна. – Ты слышишь, Браня?

Тьма, пришедшая из самых глубин Тартара, накрыла ненавидимый и обожаемый мною город; ударили фиолетовые молнии, грянула буря столетия; я умерла и попала в седьмой круг ада; вокруг меня метались призрачные тени, слышались стенания и мольбы о помощи; величественные слоны, на которых покоится наш мир, согнули колени; вековечная черепаха, на чьем панцире они стояли, вздохнула в последний раз и погрузилась в безбрежный и соленый океан, полный крови и слез, и увлекла нас за собой в первозданную тьму; как жена Лота, я обратилась в соляной столб и поняла – сердце мое распалось на протоны и нейтроны, но ничто не могло утолить вселенской печали!

Одним словом, для меня наступил большой-пребольшой трандычок!

– Бра-неч-ка!

Он меня не слышал. Он был мертв. Я знала это: влюбленные такое чувствуют, и я доверяла интуиции.

– Я люблю женщин Модильяни, – раздался приглушенный голос.

Я содрогнулась – голос шел с неба. Неужели мои молитвы услышаны, и после Моисея я – второй человек, к которому бог обратил свои слова? Но где же неопалимая купина и благостный шорох крыльев шестикрылого серафима или хотя бы голубь с оливковой веточкой в клюве?

Я подумала, что небеса сейчас разверзнутся, засверкают молнии и грянет гром. И вправду раздался трубный глас, который заставил меня вздрогнуть всем телом. Сейчас грянет хор архангелов, луна падет на солнце, земля разверзнется, мертвые присоединятся к живым, и начнется Страшный суд!

Секундой позже я поняла, что это вовсе не трубный глас, а сигнал грузового автомобиля с соседней улицы.

Опустив глаза, я стала свидетельницей чуда: веки Брани дрогнули, и он открыл глаза. Боже, ты услышал мои молитвы! Ты воскресил его, как Лазаря! Я верую, я верую!

Кряхтя, Сувор попытался встать.

– Фима, с тобой все в порядке? – спросил он. Я обняла его и залилась слезами. Он гладил меня по волосам и приговаривал: – Ну, девочка моя, успокойся, со мной ничего не случилось…

– Как? – Я отпрянула от Брани и посмотрела на него. – Разве ты не… умер? И не воскрес под моими молитвами?

Генерал хитро посмотрел на меня и сказал:

– Фима, мне было чрезвычайно лестно узнать, какие чувства ты испытываешь ко мне. Но ты плохо думаешь о генерале Суворе, если считаешь, что его можно так просто лишить жизни.

Я тряхнула Браню за плечи и возопила:

– И ты все это время лежал с закрытыми глазами и слушал, как я надрываюсь? Браниполк, как это низко!

– Как это прекрасно! – с поэтической задумчивостью ответил генерал. – Мне казалось, что я слышу голос ангела, и мне так не хотелось открывать глаза. Кстати, Фима, мои слова о женщинах Модильяни – чистая правда!

Я покраснела. И как можно сердиться на Браню. Он ведь только что спас меня от смерти и бросился под автомобиль!

– Ты заметила номер? – деловито спросил генерал. Я помотала головой. О таких мелочах я и не думала.

– Ничего страшного, уверен, что это не помогло бы, – правильно истолковав мое молчание, продолжил Браня. – Тот, кто выманил тебя, добивался одного…

Я вздрогнула. Браня прав: если бы не его героизм, то этот некто, сидевший за рулем черной машины, сбил бы меня. Произошел бы нелепый несчастный случай – и вся Герцословакия вкупе с прогрессивным человечеством скорбела бы по великой писательнице Серафиме Гиппиус.

Я помогла Бране подняться. У него было несколько ссадин на лице, я уверяла его в необходимости показаться врачу.

– Есть еще порох в пороховницах, Фима, – ответил мой галантный кавалер. Мы поковыляли к моему автомобилю, припаркованному неподалеку.

Дусик встретил нас причитаниями. Генерал рявкнул:

– Никакой суеты, Димитрий! Со мной все в порядке!

Я промыла раны на лице Брани, он снял рубашку, и я стыдливо отвела взор. Тело у генерала было вовсе не старческим, а тренированным и поджарым. Я продезинфицировала порезы и смазала бальзамом синяки.

Мне представилась прелестная картина: верная жена дожидается возвращения своего храброго мужа с поля брани. Она смотрит из башни замка вдаль денно и нощно. Наконец она видит исхудалую взмыленную лошадь, которая бредет по направлению к воротам. И в седле – ее герой! Его раны кровоточат, его товарищи погибли, но он остался в живых и разгромил супостата. Верная жена помогает мужу сойти с седла, и лошадь падает замертво. Они поднимаются по витой лестнице в опочивальню, где при свете оплывающих свечей жена поливает раны мужа целебным раствором и умащивает его тело благовониями. Затем…

Я взнуздала разыгравшееся воображение и внезапно ощутила, что Браня поцеловал меня. Когда и кто целовал в последний раз меня, Серафиму Гиппиус? Я закрыла глаза и не стала сопротивляться.

Дусик, который как раз разыскал пластырь, появился в самый неподходящий момент. Браня крякнул, я томно вздохнула.

– Сожалею, что вынужден вам помешать, – сказал негодный мальчишка, протягивая пластырь, и подмигнул мне. Я велела Дусику не путаться под ногами.

– Браня, необходимо обратиться в полицию… – сказала я.

Генерал заявил:

– Фима, о чем ты? И что ты расскажешь – всю историю с самого начала?

– Но кто хотел убить меня? – прошептала я, утыкаясь лицом в плечо моего генерала.

Сувор приголубил меня и ответил:

– Тот, кто чувствует, что наше расследование стало для него опасным. Могу только сказать – действовал дилетант. Если бы… Если бы работали ребята из моего ведомства, Фима, то ни ты, ни я не были бы сейчас в живых.

– Стефан д’Орнэ! – крикнула я.

Генерал похвалил:

– Я тоже так думаю, Фима. Художник и его мамаша забеспокоились.

– Значит, мы на верном пути! – сказала я. Мне подумалось, что сейчас самый удачный момент для того, чтобы Браня снова поцеловал меня. Вместо этого генерал заявил:

– Фима, у тебя есть подруга за границей?

– За границей? – удивленно переспросила я. – Есть, и не одна! А в чем дело?

– А как у тебя с визой? – продолжал пытать меня Браня.

Я пояснила ему, что с этим проблем нет: Серафима Гиппиус за границей – желанная гостья. Пришлось раскрыть небольшой секрет моего перманентного благосостояния – в Германии, Франции, Англии и Австрии у меня имелась кое-какая недвижимость. Так, сущие пустячки, пара домишек, купленных с зарубежных гонораров: я их сдаю и получаю регулярный доход. Помимо всего прочего, я обладаю немецкой и английской мультивизами и могу в любой момент оказаться в Европе.

– Вот и хорошо, – успокоился Браня, – значит, завтра и полетишь!

– Куда полечу? – ужаснулась я.

Генерал отчеканил:

– Да хоть куда! Главное – подальше от Экареста! Я не хочу, чтобы ты подвергала себя опасности, Фима!

Я потеряла дар речи! В балладах такого не бывает – рыцарь никогда не отсылает свою верную подругу за тридевять земель.

– Браня, я никуда не поеду, – произнесла я с детским упрямством. – Я хочу остаться в Экаресте с тобой. Ты не желаешь, чтобы я подвергала себя опасности, но и я не хочу, чтобы ты оказался в беде!

Спорить с Браниполком было невозможно. После двух поцелуев я разрешила убедить себя: отдых за границей – это то, что мне надо.

– Мы с Димитрием возьмем расследование в свои руки, – провозгласил генерал.

Дусик побледнел и пискнул:

– А так ли необходимо, чтобы я тоже принимал в этом участие? Может быть, мне тоже пора за границу…

Он осекся под немигающим взором Брани. Генерал повелевает мне покинуть театр военных действий и укрыться в глубоком тылу. Как бы не так! Мне пришла в голову замечательная идея.

– Я поеду в Париж, – проворковала я. Браня расцвел и, назвав меня умной девочкой, велел укладывать чемоданы.

В Париже у меня имелась троюродная тетка по отцовской линии. Тетя Лили была бы несказанно рада моему визиту, но она даже и не узнает о том, что я в Париже!

Через день я оказалась во французской столице. В аэропорту Шарля де Голля я направилась к окошку Эр Франс и поинтересовалась, есть ли свободные места на рейс до Лондона.

Купив билет в английскую столицу, я позвонила генералу Сувору.

– Все в полном порядке, – отрапортовала я. – К сожалению, у тетушки временные проблемы с телефоном, так что звонить буду я сама. С сегодняшнего дня начинаю прожигать жизнь.

– Фима, – услышала я голос любимого генерала, – отдыхай и ни о чем не думай! И запомни – я люблю…

– …женщин Модильяни, – завершила я реплику Брани.

Сувору вовсе не надо знать, что я полечу в Великобританию. Пусть думает, что я гуляю по Парижу. У меня имелось три причины переправиться через Ла-Манш: завтра туманный Альбион примет чету Бунич, которые прибудут с официальным визитом, в Лондоне проживает Аристарх Аристархович Богданович, человек, которому принадлежит последняя картина из цикла «Человеческие добродетели», и там же сейчас находится Ирик Тхарцишвили, с которым я жаждала побеседовать о его отношениях с Татианой Шепель.

Я знавала Аристарха Аристарховича во всех ипостасях – начинающим бизнесменом, олигархом в зените славы и опальным олигархом. На данный момент он утратил статус олигарха, но это не мешало мне возобновить с ним общение.

В Лондоне я навестила принадлежащий мне «кривой домишко» – четырехэтажный, на восемь семей. Управляющий не ожидал увидеть герцословацкую хозяйку (обычно я всегда предупреждаю о том, что пожалую в гости) и перепугался, что выглядело весьма подозрительно.

– Отчет с января по июль смотреть не буду, – успокоила я его, трясти бухгалтерские книги не было времени, а ведь житель коварного Альбиона наверняка меня обжуливает, – деньги переводите, как всегда, на мой счет в банк!

Я поселилась в небольшой гостинице, накупила газет и принялась их внимательно изучать. Все писали об одном и том же – английские умы занимал визит герцословацкого президента и его супруги.

Первым делом я решила разделаться с Ириком. Он попросту сбежал от меня в Лондон и думает, что сумеет тем самым уйти от вопросов!

Ирик обитал в фешенебельном районе Челси: Тхарцишвили намеревался подарить английской столице семнадцатиметровую чугунную статую королевы Виктории. Англичане как могли отказывались «от небывалой чести», но Ирик был неумолим. Я без труда отыскала виллу эпохи Георга Третьего и позвонила.

– Ху ыз зыс? – спросил в домофон Ирик.

Я сладко ответила:

– Не ху, Ирик, а твоя судьба, мой хороший! Отворяй девушке герцословацкого генерала!

Тхарцишвили взвизгнул и отключился. Не ожидал, что я приеду за ним в Лондон!

Я снова нажала кнопку звонка и произнесла:

– Ирик, если ты немедленно не откроешь, то я вызову полицию и скажу, что ты укрываешь у себя на вилле террористов, которые хотят убить президента Бунича.

Ирик знал: я способна и не на такое. Он появился через десять минут в халате из бордового плюша. Тхарцишвили сразу заметил:

– Фима, я не один!

– Еще бы, – хмыкнула я. – Ты наедине со своей музой!

Муз было целых три – две негритянки (я почему-то сразу вспомнила ненавистную Беверли) и китаянка. Девицы исчезли, и я, не давая Ирику опомниться, сказала грозным тоном:

– Мне все известно!

Тхарцишвили побледнел и застонал:

– Фима, прошу, не губи! Не рассказывай Ларе о девочках! Это… натурщицы!

Лара, жена Ирика, отличалась сварливым характером и тяжелой рукой. Она поколачивала Тхарцишвили и грозилась, что если узнает о его очередной интрижке, то сделает ему харакири.

– Ну почему не рассказывать? – Я схватила телефон. – Прямо сейчас и позвоню, и в подробностях опишу, что здесь увидела. Тут их был целый табун, твоих… хм, натурщиц! Так и скажу – восемь штук!

– Фима! – Ирик обмяк в золоченом кресле.

– А автомобиль еще с пятью как раз остановился около виллы, когда я к тебе пришла!

– Что тебе надо? – скульптор едва не плакал.

– Правду о Татиане Шепель! – заявила я.

Ирик насупился и произнес:

– Я не имею к этому ни малейшего отношения, клянусь!

– Неужели? – всплеснула я руками. – Кажется, Лара сейчас дома?

Я сорвала трубку телефона, Ирик взревел:

– Фима, теперь я понимаю, почему все твои пять браков распались! Как можно ужиться с такой мегерой, как ты!

Обидевшись, я стала набирать экарестский номер. Ирик моментально понял свою ошибку и, брякнувшись на колени, произнес:

– Умоляю, Фима, не делай этого! Я тебе уже все сказал, эта студентка мне на шею сама вешалась, но она не в моем вкусе! Между нами ничего не было!

– Ларочка, это я, Фима Гиппиус! – произнесла я, услышав голос Ириковой жены. – Как дела, ласточка? Хочешь, я сообщу тебе приятную новость?

Ирик застонал:

– Фима, ну ладно, я забыл, бес меня с этой студенткой попутал…

– Знаешь, где я сейчас? На вашей лондонской вилле! Ты спрашиваешь, как тут Ирик? Ну что же, придется тебе настроиться на страшную правду…

– Фима! – заплакал скульптор. – Я влюбился в Татиану, я даже хотел развестись с Ларой ради нее…

– А правда такова, что твой муж усердно работает, – сказала я. – Пришла к нему, а он в мастерской… ваяет. На него муза снизошла… И не одна причем…

Я завершила разговор с Экарестом и назидательно произнесла:

– Итак, Тхарцишвили, все в подробностях и по порядку! Иначе перезвоню Ларе!

Ирик поведал мне следующее. Он познакомился с Таней Шепель в начале июля 1982 года. Она до такой степени вскружила ему голову, что он был готов ради нее пожертвовать всем. И студентка потворствовала этому и приняла предложение переехать к Ирику на дачу!

Она пропала в тот день, когда собиралась перебраться к нему.

– Чемодан! – провозгласила я. – Ее тело покоилось в твоем чемодане!

– В моем, – признал Ирик. – Я сам ей его подарил, чтобы она собрала вещички. Но, Фима, я же не такой дурак, чтобы, убив Таню, прятать ее труп в свой же чемодан!

Тхарцишвили не производил на меня впечатления дурака или лгуна. Или он что-то недоговаривает? Может быть, он все-таки убил Татиану? Или… Его ревнивая Лара?

– Не убивал я ее, клянусь здоровьем бабушки! – заохал Ирик.

– Твоя бабушка померла двадцать лет назад, – отрезала я. – Колись, Тхарцишвили! Я же вижу, ты что-то замалчиваешь!

Поплакав и постенав, Ирик доложил:

– До меня у Татианы был другой поклонник. И очень ревнивый. Он обозлился на нее за то, что Таня ушла от него ко мне…

– Имя! – потребовала я и снова подняла трубку телефона. – И не говори, что не знаешь!

Скульптор просвистел:

– Стефан д’Орнэ! Он тогда крутил роман к Грозданой Дрежневец, та по нему с ума сходила, хотела даже развестись с Юрасом, да Лагодум Ильич запретил… А Стефана, понятное дело, все к молоденьким тянуло… Вот он с Татианой и куражился…

Вот это да! Стефанчик-то вот какой у нас живоглот! И с дочерью генсека, и с молоденькой любовницей… А та его бросила и ушла к Ирику! Чем не повод для убийства?

Выжав из Ирика все, что было возможно, я отправилась в гостиницу. На повестке дня был Аристарх Аристархович Богданович.

Узнать, где он обитает, было несложно. О его эксцентричных выходках писала бульварная пресса: то он приобрел на аукционе каплевидный розовый бриллиант весом в восемьдесят пять каратов за сто миллионов долларов, то объявил о том, что будет баллотироваться на пост президента Герцословакии, то потребовал от королевы Елизаветы не принимать Гремислава Бунича.

В Англии привыкли к тому, что у них имеется собственный олигарх, хотя бы и герцословацкого происхождения. Аристарх Аристархович время от времени устраивал пресс-конференции, грозился представить компромат на Бунича, а в сущности, вел беззаботную и сытую жизнь беглого миллиардера.

Он обитал неподалеку от английской столицы, где купил замок, принадлежавший раньше герцогам Уэстмондрским. Богданович получил политическое убежище и являлся постоянным героем бульварной прессы и официального Лондона.

Я решила, что нанесу Богдановичу визит вежливости. Он когда-то восхищался моим литературным талантом и говорил, что двери его дома всегда открыты для Серафимы Гиппиус.

Следующий день прошел полностью под знаком визита Буничей. Лайнер герцословацкого президента приземлился в аэропорту Хитроу во второй половине дня. Президент был, как всегда, элегантен, а Надежда Бунич поразила британских журналистов своим нарядом – нежно-розовой расцветки тонким летним пальто, белыми перчатками по локоть и гигантской круглой шляпой.

Буничей встречал кислолицый принц Чарльз, затем последовала поездка в Лондон и встреча с премьер-министром Клэром на Даунинг-стрит, десять. Вечером президента и его жену ждала английская королева.

Я наблюдала по телевизору за тем, как Бунич свободно общается с англичанами без переводчика, однако основное внимание было сосредоточено на вечернем туалете его супруги. Она решила перещеголять своими нарядами саму Елизавету Вторую: королева была в атласном платье небесно-голубой расцветки, жемчужной тиаре и с неизменной сумочкой в руках. Меня всегда волновал вопрос – чего это королева таскает с собой в сумочке по всему глобусу? Она же никогда без нее не появляется на публике! Наверняка это государственный секрет, тщательно охраняемый английскими спецслужбами. Носовой платок (но вы видели хотя бы раз, как сморкается королева?), кошелек (Елизавета не ходит в супермаркет!), пудреница, зеркальце и губнушка (ее величество уже не в том возрасте, чтобы так трястись над своей красотой…). Я представила себе, как королева, когда остается одна, вытаскивает из сумочки початую бутылку старого доброго шотландского виски (или ирландского эля) и с непередаваемым наслаждением прикладывается к горлышку – одним словом, релаксирует и снимает монарший стресс!

Президент, как и предписывал церемониал, появился во фраке, его жена – в длинном золотистом, расшитом жемчугом платье с меховым палантином: Буничи умудрились нарушить придворный этикет и опоздали на одиннадцать минут. По меркам Букингемского дворца – подлинное преступление! Президент улыбался и обменивался любезностями с королевой, а его жена беседовала с принцем Филиппом.

Номер Аристарха Аристарховича не значился ни в одном из телефонных справочников. Поэтому мне не оставалось ничего иного, как отправиться в пригород Лондона, чтобы навестить экс-олигарха.

Словоохотливые жители небольшой деревушки пояснили мне, как пройти к «замку сумасшедшего герцословака». Величественная крепость возвышалась на зеленом холме, я подошла к витым воротам и позвонила.

Ответа не последовало. Странно, разве Богданович не держит прислугу? В его замке не меньше пятидесяти комнат, кто заботится обо всем этом великолепии?

Ворота оказались закрытыми, никто не реагировал на мои звонки. Я решила обойти замок по периметру – быть может, мне удастся проникнуть в логово Аристарха Аристарховича.

Моя настойчивость была вознаграждена – в увитой плющом стене я обнаружила неприметную калитку, которая была приоткрыта. Через нее я попала на конюшню. Богданович в последнее время увлекся верховой ездой.

Двор был пуст. Создавалось впечатление, что в замке никого нет. Я толкнула одну из стеклянных дверей, и та подалась.

Замок был обставлен скромно, но со вкусом. Олигарх купил его у разорившихся герцогов вместе с обстановкой, которая разительно отличалась от интерьера его подэкарестского дворца.

Я миновала анфиладу комнат – все они были пусты. Наконец я оказалась перед огромной дубовой дверью, на которой была изображена клыкастая кабанья голова.

– Аристарх Аристархович! – произнесла я. До меня донесся шорох, за дверью кто-то находился. Значит, в замке кто-то есть!

Дверь тихо скрипнула, и я прошла в кабинет Богдановича. Сам олигарх сидел ко мне спиной в большой кресле. А на стене красовался шедевр Стефана д’Орнэ.

Он изображал римского папу Александра VI, в миру – Родриго Борджиа. Его фамилия стала нарицательной для обозначения человеческой подлости, коварства, беспринципности и стремления достичь земного величия любыми путями, в том числе и посредством убийства.

Богданович был внешне очень похож на римского папу. Родриго Борджиа упрекали в том, что он забыл о святости своего положения и думал в первую очередь о личной выгоде. В этом у него было много общего с Аристархом Аристарховичем. Как и в неискоренимой страсти к женскому полу. У папы имелась куча незаконнорожденных детей, в том числе интриган Чезаре и отравительница Лукреция, Богданович же был женат в шестой или седьмой раз.

Папе не повезло – в историю он вошел как глава самого кровожадного и сребролюбивого семейства за всю историю человечества. Стефан д’Орнэ выбрал его как олицетворение человеческой гордыни. Борджиа был уготован бесславный конец – по слухам, он по ошибке отпил из бокала отравленного вина, предназначавшегося вообще-то кому-то из не согласных с ним кардиналов.

На самом деле Борджиа не повезло вдвойне: их обвинили во всех мыслимых и немыслимых грехах, хотя в действительности они были не лучше и не хуже многих своих современников. Александр Шестой разделил судьбу Ричарда Третьего и Бориса Годунова: его сделали «козлом отпущения» и обвинили даже в том, чего он не совершал. То же самое произошло и с Аристархом Аристарховичем – он сам способствовал демонизации своего образа, и в итоге это бумерангом ударило по нему: на Богдановича возложили ответственность за финансовый кризис и разгул коррупции в Герцословакии.

Кажется, Стендаль назвал папу Борджиа самой совершенной реинкарнацией дьявола в человеческом обличье. Забавно, что многие придерживались точно такого же мнения относительно Аристарха Аристарховича, и первым был он сам.

– Господин Богданович, – прокашлявшись, сказала я. – Прошу прощения за незаконное вторжение на территорию вашего поместья, но мне необходимо поговорить с вами!

Олигарх не отвечал. Он сидел ко мне спиной, я видела его пухлую ручку, которая покоилась на подлокотнике кресла, и лысину, обрамленную иссиня-черными волосами.

– Аристарх Аристархович, – продолжила я и подошла к миллиардеру. Я снова услышала шорох, и меня охватил страх. Стеклянная дверь террасы была приоткрыта, и мне показалось, что снаружи мелькнула чья-то тень.

Я обогнула письменный стол и увидела, почему Аристарх Аристархович не отвечал. Он был мертв. Кто-то перерезал ему, как и всем прочим жертвам, горло. Я приглушенно вскрикнула.

Затем обернулась. На террасе кто-то притаился. Наверняка убийца! Я спугнула его. И что же мне теперь делать?

Зажав в руках золоченые ножницы, я осторожно подошла к стеклянной двери и распахнула ее. Я хочу знать, кто стоит за этими преступлениями!

Некто, уловив мое движение, резво побежал прочь. Я двумя гигантскими прыжками настигла убегающего, мои пальцы схватили этого человека за плечо. Я занесла над его головой руку с ножницами.

– Вы с ума сошли! – раздался властный голос. Человек, который убегал от меня, обернулся. Несмотря на то что он был облачен в джинсы и клетчатый пиджак, я узнала его.

Точнее, ее. Тяжело дыша, передо мной стояла супруга президента Герцословакии Надежда Сергиевна Бунич.

Надежда Сергиевна Бунич

13 – 18 сентября

Надежда Сергиевна забылась сном только под самое утро. Когда она открыла глаза, Гремислав исчез – часы показывали половину одиннадцатого, и супруг уже давно был в президентском дворце.

В тот день Надежда Сергиевна была недовольна буквально всем. Кофе слишком холодный, блинчики подгорелые, заметки в прессе неинтересные, а звук пылесоса мешал ей сосредоточиться.

Она никак не могла забыть слова секретного отчета, который обнаружила среди бумаг Гремислава. На чемодане, в котором покоилось тело Татианы, имелись его отпечатки.

Как это можно объяснить? Надежда Сергиевна боялась признаться самой себе, что есть только одно логическое объяснение – Гремислав… Гремислав имеет непосредственное отношение к смерти ее сестры!

Она еле дождалась возвращения мужа, твердо решив, что задаст ему вопрос напрямую. Она так и спросит Гремислава: «Что это значит?»

Но вместо этого муж стал давать ей наставления по поводу визита в Великобританию. Когда он спросил, есть ли у нее вопросы, Надежда Сергиевна уже раздумала спрашивать его о судьбе Татианы.

Она сделает это, когда они вернутся из Лондона! Тогда она потребует от Гремислава объяснений. И он расскажет ей всю правду, какой бы ужасной она ни была!

Накануне визита к Надежде Сергиевне пожаловали модельеры. Они представили ей коллекцию из двадцати пяти нарядов, предназначенных для трех дней пребывания в Англии.

К подобного рода визитам готовились загодя, Надежда Сергиевна никогда не позволяла диктовать себе, какое платье лучше надеть.

– Семь вечерних платьев, – перечислял модельер, – по количеству официальных мероприятий, шесть деловых костюмов, два платья для коктейлей…

Венцом коллекции был наряд, выполненный из невесомой золотистой ткани для приема у ее величества королевы. Надежда Сергиевна предвкушала визит в Букингемский дворец. Бунич осталась довольна работой модельеров.

На следующий день лайнер, на борту которого находились президент Герцословакии и его супруга, направился в Великобританию. Надежда Сергиевна решила произвести на англичан впечатление: по совету дизайнеров она появилась на публике в изумительной шляпке.

Их встретил наследник престола принц Уэльский Чарльз, проводивший Буничей в резиденцию премьера Алана Клэра. Супруга премьер-министра немедленно сделала Надежде Сергиевне комплимент по поводу ее экстравагантного туалета. Засверкали фотовспышки, Бунич улыбнулась.

Заголовки вечерних газет шокировали ее. Англичане, как она и рассчитывала, не оставили без внимания старания модельеров, отметили безукоризненный вкус Гремислава и то, что бронированный лимузин герцословацкого президента «по размерам не уступает железнодорожному вагону». Особый восторг журналистов вызвало то, что Гремислав общался с премьером Клэром без переводчика и продемонстрировал хорошее знание британского английского.

Но боже, что писали газеты о наряде самой Надежды Сергиевны! «Алиса в стране чудес!», «Шляпа жены герцословацкого президента в два раза больше, чем у королевы», «Бунич одета, как шестилетняя подружка невесты». Надежда Сергиевна была возмущена – англичане в который раз подтвердили, что у них напрочь отсутствует вкус.

Самая важная часть мероприятия, прием у королевы, состоялся чуть позже. Президента и его жену встречала королева Елизавета и ее супруг принц Филипп – в честь герцословацкого лидера прошел парад на плацу парадов конной армии в самом центре британской столицы. Гремислав в одной карете с королевой направился в Букингемский дворец, Надежда Сергиевна составила компанию герцогу Эдинбургскому. Гремислав оживленно беседовал о чем-то с ее величеством, Надежда общалась с принцем Филиппом: переводчик ей не требовался, они говорили на французском о скачках в Дерби и последнем фильме Педро Альмадовера.

Надежда Сергиевна с удовлетворением отметила, что ее наряд превзошел по пышности и изысканности королевский. Жаль, что протокол запрещал ей, как королеве, надеть, к примеру, бриллиантовую диадему. Или хоть бы жемчужную!

Следующий день был полностью посвящен общению с премьер-министром. Гремислав вел важные переговоры, а Надежда Сергиевна осматривала достопримечательности Лондона.

Некоторый диссонанс внесла пресс-конференция, которую дал Богданович. Олигарх, воспользовавшись тем, что герцословацкий президент, с политикой которого он был не согласен, находится в Лондоне, собрал журналистов и в тысячный раз предъявил Экаресту обвинения во всех возможных грехах. Надежда Сергиевна была до крайности возмущена – Богданович снова сочинял небылицы о ее муже!

Но Гремислава трудно было смутить подобной выходкой. Он с улыбкой заметил, что любой гражданин Герцословакии, в том числе и тот, что находится в международном розыске по обвинению в мошенничестве, хищении в особо крупных размерах и присвоении государственных средств, а именно это экарестская прокуратура инкриминировала опальному миллиардеру и безуспешно требовала его выдачи от Лондона, имеет право высказать свое мнение о политике правительства.

– Но если у господина Богдановича есть какие-то реальные предложения, то он может вернуться в Экарест, где представители Генеральной прокуратуры его со вниманием выслушают и учтут все пожелания, – заверил журналистов Гремислав.

Поздно вечером в ее комнате в отеле «Дорчестер» раздался звонок. Надежда Сергиевна удивилась – скорее всего, звонила Ольга. Надежда думала о разговоре, который предстоит ей и Гремиславу после возвращения в Экарест. Она не имеет права больше тянуть! Ей хочется знать правду!

– Надежда Сергиевна, – раздался мужской голос, – вас беспокоит Аристарх Богданович.

Бунич почувствовала приступ дурноты. Что надо этому странному типу? И как он узнал ее номер телефона?

– Вы наверняка хотите знать правду, всю правду, – произнес олигарх. – Правду о вашем муже и вашей пропавшей сестре. Я не ошибся?

Надежда Сергиевна боролась с искушением положить трубку. Однако вместо этого она крепко прижала ее к уху и слушала Богдановича.

– Я знаю, что хотите, – произнес тот. – Нам надо встретиться…

– Что? – вырвалось у Бунич. Она и представить себе не могла, что Аристарх Аристархович окажется до такой степени беспардонным. И это он ей, супруге президента Герцословакии, назначает встречу? Да как он смеет!

– Это в ваших интересах, Надежда Сергиевна, – продолжал Богданович. – Я буду ждать вас завтра. За вами заедет моя машина и доставит вас ко мне в замок. У вас есть время решить, хотите ли вы знать правду или нет.

И он повесил трубку! Надежда Сергиевна пылала праведным гневом. Первым ее желанием было отправиться к Гремиславу и рассказать о том, кто ей только что позвонил. Что Богданович возомнил о себе? Что она, жена герцословацкого президента, бросится на тайную с ним встречу по его первому зову? И о чем он может рассказать ей?

Надежда Сергиевна провела тревожную ночь. Она твердо решила, что забудет о звонке олигарха, но это ей не удалось. Она проворочалась без сна до самого утра, пытаясь понять, что же такого ей хочет сообщить Богданович.

На следующий день она сказала Гремиславу, что неважно себя чувствует. Такое иногда с ней приключалось, последствия катастрофы давали о себе знать. На вечер был запланирован отлет в Экарест, до этого она и Шерри Клэр, жена премьер-министра, собирались посетить музей мадам Тюссо и хоспис для больных СПИДом. Надежда Сергиевна произнесла:

– Гремислав, я хотела бы провести этот день в постели. Думаю, что Шерри поймет…

Все официальные мероприятия были отменены. Надежда Сергиевна заперлась в номере и следила за часами. Богданович сказал, что автомобиль будет ждать ее в полдень. Требовалось незаметно выскользнуть из президентского номера.

Она выбрала одежду попроще, смыла косметику, растрепала волосы. Лондон – не Экарест, ее мало кто знает в лицо. Надежда Сергиевна осталась довольна результатом. И пускай она обещала Гремиславу больше не устраивать самодеятельность и не подвергать себя опасности, она должна встретиться с Богдановичем!

Он стоит за всеми событиями последних дней! Именно ему на руку скандал с семейством герцословацкого президента. Он хочет дискредитировать Гремислава любыми способами. Но это у него не получится! Она так и скажет Аристарху в лицо.

Надежда Сергиевна спустилась по лестнице в холл гостиницы. На нее никто не обратил внимания. А какая бы поднялась суета, если бы они узнали в ней Надежду Бунич!

Она вышла на улицу.

Перед входом в отель затормозил длинный черный лимузин. Его дверца распахнулась, Надежда Сергиевна послушно села. Только оказавшись в салоне, она со страхом подумала, а вдруг ее похитят? Кто знает, на что способен обидчивый олигарх! Водолеи – они все такие, всегда опережают на шаг своих врагов!

– Выпустите меня! – сказала Надежда Сергиевна и дернула ручку. Лимузин уже двигался по улицам Лондона. Водитель успокоил ее по-английски:

– Мадам, повода для волнения нет. Господин Богданович ждет вас.

Бунич уже не была уверена, что идея сбежать из гостиницы и отправиться к Аристарху Аристарховичу была удачной. Если Гремислав узнает… Но он никогда ни о чем не узнает!

Она откинулась на мягком сиденье и закрыла глаза. Богданович не посмеет причинить ей вред, он понимает, что в таком случае его не спасут ни статус политического беженца, ни остатки его миллиардов. Гремислав не пощадит человека, который обидит его жену.

Надежда Сергиевна с нежностью подумала о супруге. Она все еще любит его, как в первый день… Внезапно Бунич вспомнила о своей сестре. Ей хотелось знать правду! И она ее узнает!

Лимузин выехал за город, мелькали зеленые поля и симпатичные домишки. Они миновали английскую деревушку, и Надежда Сергиевна увидела замок на холме. Вот она, резиденция Богдановича!

Ворота замка были открыты. Лимузин остановился, водитель распахнул перед ней дверь и произнес:

– Господин Богданович ждет вас!

Надежда Сергиевна огляделась вокруг. Странно, что ее никто не встречает. Лимузин выехал со двора, ворота медленно закрылись. Бунич подошла к массивной входной двери, толкнула ее – та оказалась открыта.

Богдановича нигде не было. И вообще, замок производил впечатление вымершего. Надежда Сергиевна испытала неприятное чувство – это что, дурная шутка или ловушка? Зачем кому-то привозить ее за город в пустое поместье?

Она поднялась на второй этаж. Никого! И что ей теперь делать? Вызвать такси? Она подняла трубку одного из телефонов – гудков нет. Надежда Сергиевна спустилась вниз и выбежала во двор. Она не желает оставаться здесь ни минуты дольше!

Внезапно она увидела олигарха сквозь стеклянную дверь террасы – Богданович сидел в кресле. Надежда Сергиевна постучала по окну, но миллиардер не реагировал. Он что, спит?

Она попыталась открыть дверь террасы, но у нее ничего не получилось. Пришлось снова вернуться в дом, поплутать минут десять по лабиринту комнат, и вот она оказалась в кабинете олигарха.

– Аристарх Аристархович! – крикнула она, подходя к сидящему в кресле Богдановичу. – У вас совершенно отсутствует чувство юмора! Для чего вы притащили меня сюда, если даже не встречаете? Или вы думаете, что можете со мной обращаться таким образом? Вы забыли, кто вы и кто я…

Богданович ничего не ответил. Надежда Сергиевна набрала в легкие воздуха, чтобы разразиться гневной тирадой и высказать ему все, что она о нем думает, как вдруг заметила, что олигарх…

Мертв! Кто-то перерезал ему горло! Надежда Сергиевна вскрикнула.

– Богданович, что с вами? – спросила она и дотронулась до руки, которая покоилась на подлокотнике кресла. Чуть теплая. – Вы снова разыгрываете меня? Ну, скажите что-нибудь!

Но олигарх молчал. И как он мог что-то ответить, если был убит. Надежда Сергиевна не знала, что ей делать. Вызвать Службу спасения или полицию? И что она скажет: я обнаружила олигарха мертвым в его собственном замке? Здравствуйте, я Надежда Бунич, жена президента Герцословакии, очень приятно познакомиться. А человек, который сидит мертвый в кресле, политический оппонент моего мужа.

Надежда Сергиевна услышала шаги и заметила, как поворачивается дверная ручка – кто-то через секунду окажется в кабинете и увидит ее! Она толкнула стеклянную дверь террасы и выскользнула наружу. Надежда была уверена, что убийца вернулся.

Ей стало любопытно. Кто убил Богдановича? И почему? Она, прижавшись к увитой плющом стене, заглянула в кабинет и разглядела массивную фигуру. Надежда Сергиевна затаила дыхание. Вот он, наглый убийца!

Стеклянная дверь распахнулась, и кто-то с гиканьем и воплями бросился на нее. Бунич побежала изо всех сил, ей не хотелось стать новой жертвой. Но некто догнал ее, схватил за шиворот и развернул к себе. Взметнулась рука с зажатыми в кулаке ножницами, Надежда Сергиевна посмотрела в лицо убийце.

Перед ней возвышалась грандиозная писательница Серафима Ильинична Гиппиус. Надежда Сергиевна рассчитывала увидеть кого угодно, но только не ее. Писательница в недоумении посмотрела на нее, опустила руку и произнесла:

– Это в самом деле вы?

Серафима Ильинична Гиппиус

18 сентября

Я ожидала увидеть кого угодно, но только не Надежду Бунич. Или это маскарад и кто-то притворяется женой президента? Поэтому мне не пришло в голову ничего оригинальнее, чем спросить:

– Это в самом деле вы?

Я думала, что президентша язвительно ответит мне, или заплачет, или проигнорирует вопрос. Ее реплика меня поразила.

– Вы кто по знаку Зодиака? – деловито спросила она.

Как будто мы находились на приеме в президентском дворце, а не в лондонском поместье Аристарха Богдановича, который собственной персоной (и совсем мертвый!) покоился под портретом папы Александра VI в десяти шагах от нас.

Я посмотрела на президентшу, думая, что ослышалась. Она нетерпеливо повторила свой вопрос:

– Так кто вы по знаку Зодиака? Если не знаете, назовите мне дату вашего рождения!

– Те…лец, – произнесла я. Бунич кивнула головой, как будто именно этого и ожидала.

– Год! – потребовала президентша.

Я проблеяла:

– Что за год?

– Год по китайскому календарю!

– К…ро…лик…

– Это все объясняет, – заметила она, хотя на самом деле это все запутывало.

– Надежда Сергиевна, что вы здесь делаете? – спросила я.

Бунич ответила:

– А вы?

– Я думала, что вы и есть… убийца.

– Что за совпадение! Я была уверена, что это вы прикончили олигарха.

Я содрогнулась. И что прикажете делать? Вы сталкиваетесь нос к носу с женой президента своей страны, причем около хладного трупа опального олигарха.

– И не смотрите на меня так, – сказала Надежда Сергиевна. – Не убивала я его. Когда я пришла, то он был уже мертв. И вообще, я ничего не понимаю!

– Я тоже. – Я в самом деле ничего не понимала. – Но объясните мне, Надежда Сергиевна, разве вы сейчас не должны быть где-нибудь на приеме у королевы или обедать с английским премьером и его супругой?

Бунич поморщилась и со смешной гримаской на лице пояснила:

– Что-то в этом роде, Серафима Ильинична. Но Богданович позвонил мне и сказал, что… Но это совершенно не важно! Мне пора!

Она направилась прочь. Я закричала:

– Надежда Сергиевна, что вы намерены делать? Отправиться в Лондон на пригородном автобусе?

Она развернулась и заявила:

– Серафима Ильинична, не вмешивайтесь не в свои дела. И вообще, забудьте, что видели меня здесь. Сейчас мы разойдемся в разные стороны…

Я бросилась за Бунич. Президентша пролепетала:

– И не преследуйте меня!

– Я вас не преследую! – рявкнула я. – Перестаньте вести себя как избалованный ребенок.

Мы оказались около калитки, через которую я проникла на территорию поместья Богдановича. Она оказалась заперта! Всего пятнадцать минут назад она была открыта, а теперь на железной цепи висел внушительных размеров замок.

Я услышала полицейские сирены. Надежда Сергиевна испуганно на меня посмотрела и прошептала:

– Что за несносная женщина, зачем вы вызвали полицию?

– Никого я не вызвала, – ответила я, чувствуя, что во рту у меня пересохло.

Вот это ситуация! Я нахожусь в компании жены президента Бунича, в кабинете замка лежит убитый олигарх, а единственная калитка заперта. И к тому же приехала полиция!

– Но если не вы, то кто? – Надежда Сергиевна больше не походила на надменную президентшу, она превратилась в испуганную миловидную женщину.

– Не знаю, – честно ответила я. – Возможно, это сделал… убийца!

– Убийцы никогда не вызывают полицию, – упрямо проговорила Надежда Сергиевна.

– Вы в этом уверены? – спросила я. – Вы знакомы с убийцей и его повадками? Сейчас не время рассуждать, надо действовать!

Бунич схватила меня за руку и произнесла жалобным голосом:

– Серафима Ильинична, вы должны мне помочь! Нельзя, чтобы полиция задержала меня. Вы представляете, какой будет скандал! Прошу вас, сдайтесь полиции! Тогда у меня будет возможность незаметно скрыться!

Рев сирен нарастал. Похоже, к замку Богдановича съехался весь Скотланд-Ярд.

– Спасибо за то, что верите в меня, Надежда Сергиевна, – произнесла я с апломбом, – но я предпочту не иметь дела с английской полицией.

Президентша заломила руки и застонала:

– Боже мой, я же обещала Гремиславу, что больше не буду ввязываться ни в какие истории. Сначала экарестская полиция, теперь английская полиция…

Я навострила уши. Похоже, президентша могла бы многое мне рассказать!

– Никакой паники, – заявила я и потрепала Надежду Сергиевну по плечу.

Она сказала:

– Все вы такие, Тельцы. Никогда не можете реально оценить опасность. Боже, что с нами будет! Нас арестуют, пресса поднимет вселенский шум, Гремиславу придется уйти в отставку… И все из-за вас, Серафима Ильинична!

– Из-за меня? – удивилась я. – Не стоит умирать раньше времени! В этой жизни гораздо больше поводов для огорчений, чем смерть Аристарха Аристарховича, пускай и столь незавидная. В курсе ли вы, к примеру, что в центре нашей Галактики имеется черная дыра, которая пожирает постепенно всю материю? Рано или поздно ее жертвой станет и Солнечная система, и изменить свою участь мы не в состоянии! И это обязательно произойдет, если, конечно, жизнь на Земле не исчезнет намного раньше, в результате столкновения с астероидом. Если и стоит из-за чего-то огорчаться, то именно из-за этого! А пока Финнеган жив, рано справлять по нему поминки!

Эти эсхатологические новости сообщил мне знакомый астрофизик, один из гостей «Ярмарки тщеславия».

Выражение лица Надежды Сергиевны подсказало мне, что судьба Млечного Пути, медленно, но верно уничтожаемого черной дырой, ее не заботит.

– Впрочем, пара миллиардов лет у нас в запасе имеется, – стушевалась я.

– Что нам делать? – закричала президентша. – Вы писательница, ведущая программы, у вас всегда должен быть ответ на самый сложный вопрос!

– Следуйте за мной! – Я потащила президентшу за руку по направлению к конюшням. Бунич спросила:

– Вы что, с ума сошли?

– Если мы будем стоять во дворе, то нас обнаружат и арестуют через три минуты, – заметила я. – Быть может, даже через две с половиной.

Мы оказались на конюшне. Когда-то в детстве я занималась конным спортом. Я посмотрела на Бунич и спросила:

– Вы умеете ездить верхом?

Надежда Сергиевна в страхе ответила:

– Что вы задумали? Сейчас не время для таких глупостей! Лучше предложите вариант спасения!

– Это и есть наше спасение, – сказала я и указала на лошадей. – Или вам приходит на ум что-то иное?

Лошади приветствовали нас тихим ржанием. Я выразительно посмотрела на Надежду Сергиевну.

– Пока полиция будет осматривать дом, мы на лошадях спустимся вниз по холму, – сказала я. – Надежда Сергиевна, решайтесь!

Президентша замотала головой:

– Ни за что! Это настоящее безумие! И вообще, Тельцы на такое не способны! Наверняка у вас сильный Юпитер – вы склонны командовать и повелевать.

Я потрепала лошадку по гриве и ответила:

– Надежда Сергиевна, у нас мало времени. Или вы хотите, чтобы вас, жену герцословацкого президента, и меня, знаменитую писательницу, задержали на конюшне убитого невесть кем олигарха?

Мне удалось убедить президентшу, потому что две минуты спустя лошади во весь опор уносили нас от дома Аристарха Аристарховича. Бунич отлично перенесла путешествие, я же вспомнила беззаботное и счастливое детство. Мы достигли подножия холма и оказались около высокой изгороди.

– Я больше не могу! – простонала Бунич. – Я упаду! Боже мой, я и так чувствую себя ужасно!

Моя кобылка перемахнула через изгородь, и я оказалась на свободе. Раздался истошный крик, и Надежда Сергиевна присоединилась к моей компании.

– А теперь можно и отпустить лошадок, – сказала я. – А из вас вышла бы неплохая амазонка!

Надежда Сергиевна простонала:

– Что вы за женщина, Серафима Ильинична! А еще писательница! Впрочем, спасибо вам!

Я помогла Бунич спешиться, она внезапно расплакалась:

– Помогите мне, Серафима Ильинична! Не бросайте меня одну!

– Я вас не брошу, – пришлось мне уверить президентшу. Мы оказались на лугу. Я указала на ферму в отдалении и сказала: – Нам нужно туда!

Сорок минут спустя мы добрались до фермы. По дороге Надежда Сергиевна рассказала мне удивительные происшествия последних дней. Она знала, что я обнаружила чемодан с останками ее сестры.

– Надежда Сергиевна, – заявила я. – Я не верю, что ваш супруг причастен ко всему этому. Кто-то очень хотел, чтобы вы оказались около тела Богдановича, этот тип запер калитку и вызвал полицию. Вас могли бы арестовать на месте преступления…

Надежда Сергиевна содрогнулась. Я продолжала:

– Скорее всего, дело огласки не получило бы, но поползли бы слухи.

– Но зачем кто-то хотел, чтобы меня арестовали около тела Аристарха? – произнесла президентша. Я ответила:

– А вот в этом должны разобраться вы и ваш супруг. Сдается мне, кому-то хочется скандала.

Я попросила у хозяев фермы разрешения воспользоваться их телефоном. Надежда Сергиевна заявила:

– Я не буду звонить Гремиславу, я обещала ему… Он будет вне себя…

– Вне себя Гремислав Гремиславович будет, если нас поместят в английскую каталажку, – сказала я и сняла трубку с допотопного черного аппарата. Надежда Сергиевна растерялась:

– Но куда звонить, я не знаю ни одного номера…

– Звоните в Экарест, – велела я. – Там разберутся!

Нас забрали ровно час спустя. К ферме подъехало два неприметных автомобиля. Хозяева фермы были очень удивлены. Я пояснила им:

– Это такой сервис: если туристы потеряются, то им надо позвонить в агентство, и за ними заедут.

Надежда Сергиевна настояла, чтобы я села в одну с ней машину.

– Гремислав Гремиславович очень беспокоится, – сказал один из молодчиков. Я напомнила Бунич:

– Надежда Сергиевна, не забывайте, о чем мы с вами говорили…

Автомобили доставили нас в герцословацкое посольство. Там царила страшная суета – еще бы, едва за нами закрылись ворота, из здания резвой походкой вышел энергичный президент Бунич. Его лицо выражало сосредоточенность.

– Гремислав… – только и прошептала Надежда Сергиевна, выходя из автомобиля.

Президент вежливо поздоровался со мной и сказал:

– Надежда, нам есть о чем поговорить.

Его чересчур спокойный тон не предвещал ничего хорошего. Президентша простонала:

– Гремислав, я все тебе объясню, это ужасное недоразумение, Серафима Ильинична может это подтвердить, я не причастна к смерти Богдановича, клянусь тебе…

Президент нахмурился, его сапфировые глаза сверкнули, и он сказал:

– Надежда, не сейчас и не здесь. Переодевайся, через двадцать минут к нам заедут премьер Клэр и его супруга.

Я видела, что президент крайне недоволен произошедшим, но он не позволял эмоциям взять над собой верх. Я распорядилась:

– Надежда Сергиевна, живо в ванную!

Президентша воспрянула духом и скрылась. Гремислав Гремиславович, чуть склонив набок голову, произнес:

– Благодарю вас, Серафима Ильинична.

Я польщенно рассмеялась. Президент добавил:

– К сожалению, вынужден покинуть вас, так как у меня напряженная программа…

– Гремислав Гремиславович, – пропела я и взяла президента под локоток. Если он и удивился, то ничем не выказал этого. Зато мне было хорошо видно, как выпучили глаза охранники и посол, который выглядывал из двери. – Я голосовала за вас, – продолжала я. – И вы так мне нравитесь!

Президент скупо улыбнулся. Я вцепилась в рукав его антрацитового пиджака и продолжила:

– Мне надо вам кое-что рассказать. Ваша жена – замечательная, смелая, хотя и немного безалаберная женщина. Но главное – она вас любит.

Президент Бунич кашлянул и заметил:

– Еще раз благодарю вас, Серафима Ильинична… – Но отделаться от меня было делом не таким-то простым, даже для президента. Я сказала:

– Вы ведь не будете против, если я немного задержусь у вас?

Бунич едва не поперхнулся от моего заявления. Я успокоила его:

– Вы не должны быть строги к Надежде Сергиевне. Ей есть что рассказать вам, и мне тоже. Кстати, я проголодалась!

Президент иронично заметил:

– В таком случае, Серафима Ильинична, вы можете отобедать с нами и Клэрами.

Я не стала долго ломаться и приняла приглашение президента. Через четверть часа пожаловал английский премьер с супругой. Когда Клэры отбыли, Надежда Сергиевна воскликнула:

– Серафима Ильинична! Что вы сказали Гремиславу? Он больше на меня не сердится!

– Я сказала, что обожаю вашего супруга, – призналась я. – Вы меня не ревнуете? И кстати, Надежда Сергиевна, скажите, в президентском лайнере найдется для меня местечко?

Вечером герцословацкий президент с супругой отбыли на родину. Мировой новостью номер один стало обнаружение тела олигарха Богдановича. Все смаковали пикантную подробность – опального миллиардера лишили жизни в самый неподходящий момент: с официальным визитом в Лондоне находился президент Бунич.

– А теперь, милые дамы, я хочу знать всю правду, – сказал президент, когда Надежда Сергиевна и я очутились в его кабинете в салоне самолета. Мы находились на высоте десяти километров. – Надя, объясни мне, что ты делала в поместье Богдановича? И что делали там вы, уважаемая Серафима Ильинична?

Президент походил на строгого, но справедливого учителя. Я почувствовала себя нашкодившей троечницей. Надежда Сергиевна взглянула на меня и ответила:

– Гремислав, нам в самом деле предстоит очень серьезный разговор. И я хочу, чтобы Серафима Ильинична при нем присутствовала. Речь пойдет о Тане… О моей сестре!

Президент откинулся на спинку кресла, его глаза замерцали.

– Гремислав, – выпалила Надежда Сергиевна, – ответь, прошу тебя, какое отношение имеешь ты к исчезновению моей сестры? Ты ведь был в те дни в Экаресте. Я знаю это! Только прошу, скажи мне правду!

Гремислав Гремиславович выразительно посмотрел на жену, затем на меня и сказал:

– Ты требуешь от меня правды, Надя? Ну что же, ты ее получишь!

И от его слов у меня по спине побежали мурашки.

Дусик Стрешневич

15 – 18 сентября

Мелькали черно-белые кадры, завершилась передача о героях первой революции 1918 – 1919 годов, окончившейся полным фиаско: они эмигрировали, дождались второй революции (после низвержения монархии в 1946 году), вернулись в социалистическую Герцословакию и попали в молох репрессий нашего «карманного диктатора» Теодора Хомучека. Я много узнал об отце дяди Брани Иннокентии Суворе.

Появился и его сын. Генерал выключил телевизор и прокашлялся.

– Так вот, Дусик… Димитрий! – исправился дядя Браня. – Мне только что звонила Фима… то есть Серафима Ильинична. Она в Париже, в полной безопасности. Я очень этому рад!

Генерал Сувор явно собирался сообщить мне что-то важное. Я погладил Василиска, который храпел на моих коленях. Дядя Браня не заставил долго ждать:

– Фима обладает поразительной способностью попадать в самые невероятные истории. Теперь я спокоен – за границей с ней ничего не случится. А это значит, Дусик… тьфу, Димитрий, что настала пора взяться за расследование нам, мужчинам.

– Браниполк Иннокентьевич, вы уверены? – робко спросил я. – Может, дождемся возвращения тети… то есть Серафимы Ильиничны?

Но мои доводы на генерала не подействовали, Сувор рвался в бой. Весь в своего краснознаменного папашу! Но ведь у меня нет в роду героев и полководцев!

– Подумайте о том, что вы еще плохо ходите, и вообще это опасно.

Мои увещевания не возымели эффекта. Дядя Браня желал найти того, кто покушался на жизнь тети Фимы. Вот она, невероятная сила любви!

– Мне удалось кое-что выяснить, – заявил дядя Браня. – Художник Стефан д’Орнэ сдал вчера в ремонт зарегистрированную на его мамашу черную «Лексию». Он якобы попал в аварию…

Дядя Браня выдержал многозначительную паузу, а затем добавил:

– Он сейчас в Лондоне, улаживает финансовые дела. Это точно он! Он пытался переехать Фиму!

Я потрепал Васисуалия Лоханкина по холке.

– Серафима Ильинична просила вас ни во что не вмешиваться, – сказал я жалобно. – Вы не можете нарушить слово, которое дали женщине!

Но переубедить дядю Браню было невозможно. Он решил во что бы то ни стало до возвращения тети Фимы из Парижа найти убийцу и передать его в руки правосудия. Два дня спустя он заявил:

– Так, Димитрий, собирайся, ты должен мне помочь!

– Но, Браниполк Иннокентьевич, за мной охотится киллер, мне нельзя выходить из квартиры…

Генерал столь выразительно посмотрел на меня, что я не мог не подчиниться его диктату.

– Стефан вот-вот приедет из Лондона, он там якобы с деловой поездкой, – сообщил генерал. – Самое время действовать. Я уже договорился с его мамашей о встрече. Они примут нас в галерее.

– Что вы собираетесь делать? – спросил я.

Дядя Браня не без гордости ответил:

– Купить у него пяток-другой картин за несколько миллионов. Он как об этом узнал, так сразу предложил обсудить детали сделки и осмотреть коллекцию его дедушки.

– Вы в самом деле… – начал я. Дядя Браня пояснил:

– Ничего не в самом деле! Этот Стефан из разряда трусливых и истеричных типов. Стоит его хорошенько пугнуть, как он все выложит!

Я не был уверен в том, что тактика Сувора сработает. Все же если он прав, то д’Орнэ вполне мог покушаться на тетю Фиму. Такой человек не остановится перед тем, чтобы заставить замолчать навсегда тех, кто знает о нем слишком много.

Мы оказались в галерее д’Орнэ. Дядя Браня вырядился в бордовый шелковый костюм, надел черную широкополую шляпу и пальто и нацепил солнцезащитные очки. Ни дать ни взять мафиози!

– Браниполк Иннокентьевич, у вас прямо-таки талант перевоплощения! – воскликнул я. Польщенный генерал ответил:

– Ну что же, Димитрий, тряхнем стариной и выведем прохиндеев на чистую воду!

Мне было поручено изображать его телохранителя. Я не знал, что мне следует делать, но утешал себя мыслью, что и Стефан д’Орнэ не имеет ни малейшего понятия о наших планах.

Художник встретил нас с распростертыми объятиями. Дядя Браня вальяжно проговорил:

– И где эти ваши… шедевры?

– Прошу! – Стефан взмахнул тонкой рукой. Мы были в галерее в полном одиночестве.

– У нас вы можете найти любую картину по своему вкусу, – уверял нас д’Орнэ. – Я только что вернулся из Европы, наследием моего деда заинтересовались тамошние коллекционеры…

– И где вы были? – мимоходом спросил дядя Браня. Стефан, поколебавшись, ответил:

– В Лондоне!

Мы ходили из зала в зал. Наконец дядя Браня изрек:

– Я ничего в живописи не понимаю, но мне хотелось бы чего-то… необычайного и единственного в своем роде!

– Уверяю вас, мой дед был чрезвычайно оригинальным художником, – сказал д’Орнэ. – Но только ради вас… Я как раз реставрирую полотна Стефана-старшего, которые обнаружились во Франции, и уверен, что найду картину и по вашему вкусу!

– А если не найдете, то сами ее нарисуете? – спросил неожиданно дядя Браня.

Д’Орнэ дернулся и сказал:

– Что вы имеете в виду?

Дядя Браня небрежно постучал по одной из картин:

– А то, что все это – подделка. Вы искусно копируете творчество вашего деда, не так ли? У вас имеется всего несколько картин, которые были написаны на самом деле им, а все остальное – это фикция. Ведь так?

В темных глазах Стефана мелькнул страх, он фальшиво произнес:

– О чем это вы? Я совершенно не понимаю, что вы имеете в виду…

– Прекрасно понимаете! – рявкнул дядя Браня и снял очки. – Как и то, что именно вы пытались убить Серафиму Ильиничну Гиппиус!

– А вот в этом вы ошибаетесь! – раздался скрипучий старческий голос.

Я обернулся и заметил старуху, мамашу Стефана-младшего и дочку Стефана-старшего. Весняна, вся в белом, сжимала в руке, обтянутой кожаной перчаткой, пистолет.

– Это я была за рулем, – сказала со смешком старуха. – Мне очень жаль, что я не смогла отправить сию любопытную особу на тот свет! Она этого заслуживает! И тебя надо было додавить, назойливое насекомое!

Стефан подошел к ней и произнес:

– Мама, они все знают.

– Я слышала, – сказала старуха. – Эй ты, думаешь, что я не умею стрелять? Ничего подобного!

– Не сомневаюсь, что вам приходилось уже убивать людей, – произнес дядя Браня. Старуха осклабилась. Я похолодел.

– Вы слишком много знаете, – проскрипела она. – Слишком много!

– Мама, – нерешительно произнес Стефан, – быть может, они блефуют?

Старуха заявила:

– Мне все равно, что им известно. Стефан, запомни, они хотят разрушить то, над чем я работала долгие десятилетия!

– Значит, картины поддельные? – произнес я.

У меня от страха подгибались коленки. Дядя Браня держался бодро, но я заметил, что и он не рад встрече с сумасшедшей старухой. Весняна заправляет всем! Она руководит слабовольным сыном, и вместе они занимаются мошенничеством!

– Кроме трех, – сказала дочь художника. – Полотна, созданные отцом в парижский период, остались во Франции и просто исчезли! Может, они и лежат на каком-нибудь чердаке, хотя скорее всего их выбросили на свалку! А то, что отец создал после возвращения в Герцословакию, было уничтожено во время войны. В наш дом попала бомба, и мне удалось спасти только три картины! Только три!

Я поразился тому, какая непередаваемая горечь сквозила в ее словах.

– Я не умела рисовать, а вот мой сын, внук великого Стефана… Я помогла ему восстановить картины деда! Я помнила все их наперечет, каждый мотив и цветовую гамму! А то, что не помнила, мы изобрели вместе, и получились шедевры, ни в чем не уступающие полотнам Стефана-старшего!

– Это обман, – сказал дядя Браня. – И вы поставили его себе на службу.

– Мы никого не обманывали, – заметил Стефан. – Те, кто хотел, сами обманывались. Они поверили в то, что мы нашли шедевры дедушки! Мама права – на этом можно заработать огромные деньги!

– Чем вы и занимались, – проронил дядя Браня. – Скажи, Стефан, зачем ты убил ювелира Кацнельсона?

Д’Орнэ вздрогнул, а его мамаша прошипела:

– И что вы еще знаете?

– Мама, молчи! – закричал Стефан.

Старуха возразила:

– Нам нечего боятся, сынок, обещаю тебе, что они не выйдут из галереи… Живыми, во всяком случае! А что касается ювелира… Так было надо! Старик собирал драгоценности, а нам были нужны деньги на то, чтобы воссоздать шедевры моего отца!

Старуха ткнула в меня пистолетом и сказала:

– А ну, пошли! И твой дружок тоже! Я не привыкла повторять два раза! Быстрее, шевелите ногами!

Она отконвоировала нас на второй этаж, в небольшую комнатку, заставленную мольбертами и неоконченными полотнами.

– Посидите пока здесь, – сказала она и повернула в двери ключ.

Дядя Браня потер в возбуждении руки:

– Ты видишь, Димитрий, мы напали на верный след! Они и не скрывают того, что промышляют убийствами! Они подделывают полотна д’Орнэ, на их совести убийство ювелира Кацнельсона, они прикончили и Татиану Шепель, и людей около картин! Их обуяла мания величия! Ради славы они готовы на все!

Я взглянул в окно – можно ли отсюда выбраться? Дядя Браня покачал головой:

– Подожди, впереди самое интересное.

– Но они хотят нас убить! – воскликнул я. Дядя Браня ответил:

– Не сомневаюсь, что хотят.

Дверь распахнулась, появилась старуха Весняна в сопровождении державшего поднос с бокалами Стефана. Она направила на нас пистолет, а Стефан подал два бокала, наполненные мутноватой жидкостью.

– Пейте! – заявила старуха.

– Что это? – спросил я.

Весняна рассмеялась:

– Не беспокойтесь, долго мучиться не будете!

– Мы знаем абсолютно все, – сказал дядя Браня. – Зачем вы убиваете владельцев картин? Ваш Стефан был умалишенным, и вы тоже свихнулись. Человеческая жизнь для вас ничего не значит!

Старуха, казалось, его и не слушала, она, как в трансе, продолжала:

– Стефан решил воссоздать цикл «Человеческие добродетели»…

– И при этом использовал в качестве объектов вдохновения ваших клиентов? – спросил дядя Браня. – Вот почему картины, якобы созданные в начале века, так похожи на некоторых из наших современников. Вы с самого начала жаждали крови! Вы планировали убийства заранее! О, я чувствую, что это так!

Стефан порывался что-то сказать, но старуха не дала сыну и слова вставить. Она завопила:

– Дались вам эти убийства! Какая разница, кто их совершил! Мой отец – самый гениальный художник за всю историю человечества! В его бедах виноваты Карпушинские, они беззастенчиво использовали талант Стефана, эксплуатировали его и свели в итоге с ума! Даже потом, когда мы вернулись в Герцословакию, папа уверял, что к нему является дух покойной Марии Карпушинской и ее сыночка Бобби! Вот истинные виновники трагедии! Перед самым началом войны отец создал седьмую картину из этого цикла, но она бесследно исчезла! Это самое великое из того, на что был способен художник! Он окончательно помутился рассудком…

– И вы тоже, – сказал дядя Браня.

Он протянул руку к подносу с бокалами и резким движением смел их на пол. Старуха расхохоталась:

– Не хотите по-хорошему? Уверяю вас, яд действует быстро. Вы заснете и больше никогда не проснетесь. Но раз так… Стефан, где моя сигарета?

Сын вытащил из кармана пиджака пачку сигарет и зажигалку.

– Вы всегда курите перед тем, как совершить убийство? – осведомился я.

Старуха брезгливо посмотрела на меня.

– У вас есть две минуты, – заявила она. – А затем… Затем я вас убью. Стефан слишком мягкотелый, не представляю, что он будет делать без меня…

– Без вас он не стал бы убивать и подделывать картины, – произнес дядя Браня. Старуха жадно затянулась, тонкая сигарета в ее руке задрожала.

– Что вы в этом понимаете! Так надо! Все, что мы совершили, сделало папу и его картины знаменитыми!

– Но нет никаких картин, – продолжал гнуть свое дядя Браня. – Наследия Стефана д’Орнэ не существует! И скоро об этом узнают все!

– Никто ничего не узнает! – просипела старуха.

Она закашлялась. Я понял, что настал мой смертный час. Весняна продолжала судорожно кашлять, сигарета выпала у нее из руки, и старуха осела на пол.

Стефан удивленно посмотрел на матушку: лицо Весняны посинело. Дядя Браня ринулся к ней, пытаясь завладеть пистолетом.

– Мамочка, что с тобой? – плаксиво произнес Стефан. Он выхватил пистолет из ее скрюченной руки и выстрелил в воздух. Я закричал, дядя Браня остановился.

– Ну, ты, помоги мне! – взвыл художник. – Моя мамочка, что с ней?

– Скорее всего, сердечный приступ или удар, – сказал дядя Браня. – Старушка переволновалась и не успела нас убить. Минздрав предупреждает – курение опасно для вашего здоровья! Господи, что это такое?

Взметнулся бордовый язык пламени. Сигарета, которая стала последней в жизни Весняны д’Орнэ, приземлилась на простыню, что закрывала одну из поддельных картин. Теперь простыня пылала.

– Удар? – произнес странным голосом Стефан. Он склонился над матерью. – Кажется, не дышит.

Художник подскочил. Комнатка начала заполняться дымом, огонь с простыни перекинулся на другие картины.

– Она умерла, – сказал он. – Как же я мечтал об этом! Она наконец-то умерла!

– Пожар! – завопил я. – Нам нужно как можно скорее покинуть помещение!

Стефан словно очнулся, он вылетел за дверь, и я услышал, как лязгнул замок. Он запер нас!

Я забарабанил в дверь:

– Эй, д’Орнэ, мы же здесь сгорим заживо! И твоя галерея сгорит!

– Пусть горит! – раздался безумный хохот. – Я начну новую жизнь! Не будет больше диктата матери, убийств и фальшивых картин! Я совершенно свободен!

– Свихнулся окончательно, – сказал дядя Браня. Клубы едкого дыма заполнили крошечное помещение. У меня слезились глаза. Еще минута, и мы задохнемся!

Дядя Браня схватил одну из картин в тяжелой раме и со всего размаха бросил ее в окно. Стекло, зазвенев, разлетелось.

– У нас один путь, – сказал он. Я со страхом посмотрел вниз – от земли нас отделяло не меньше семи метров.

– А Весняна, – указал я на старуху, скрытую в клубах едкого дыма. Дядя Браня метнулся к ней и сказал:

– Стефан прав, она умерла. Помочь ей ничем нельзя!

Я почувствовал невыносимый жар, комната была объята пламенем.

– У нас нет времени на размышления. – Дядя Браня подтолкнул меня к разбитому окну.

Серафима Ильинична Гиппиус

19 сентября

– Это просто безумие! – провозгласила я в который раз. Браня улыбнулся и ответил:

– Не в большей степени, Фима, чем твои лондонские приключения!

– Вы могли погибнуть! – продолжала я. Браня, живой и невредимый, расположился на диване, Дусик с поломанной ногой сидел в кресле. Василиск примостился у него на животе и пыхтел, как мини-генератор.

– Ты тоже могла погибнуть, Фима, – сказал Сувор.

Я не знала, что ему ответить. Очутившись в Экаресте, я узнала о пожаре в галерее д’Орнэ – здание сгорело почти полностью, и все шедевры были уничтожены. Но если бы только это! Дусик и Браня оказались на месте происшествия!

Разговор с президентом окончательно разъяснил все тайны. Гремислав Гремиславович исповедовался перед супругой. Он в самом деле был в Экаресте тридцатого июля 1982 года, в тот самый день, когда исчезла Татиана. Она сказала ему, что больше не хочет его видеть. У нее появился новый поклонник. Она укладывала чемодан в тот момент, когда Гремислав пришел к ней на квартиру. Он и сам понимал, что так больше продолжаться не может. Они мирно расстались, и Бунич помог ей вынести чемодан на улицу. Татиана настояла, чтобы Гремислав удалился, – за ней должен был заехать ее новый друг, и она не хотела, чтобы Бунич видел его.

– Этим и объясняются отпечатки пальцев Гремислава Гремиславовича на чемодане, – произнесла я. – У меня нет причин не верить господину президенту. Он сказал правду! А кулон он купил у одного из своих коллег, когда искал подходящий подарок к свадьбе. Похоже, сережка осталась у Стефана после того… как он убил Татиану. И д’Орнэ, желая заработать, наверняка продал ее ювелирам, которые сделали из сережки кулон. А он попался на глаза Буничу и оказался на груди Надежды, младшей сестры убитой Татианы! Воистину, причуды судьбы!

– А кто был поклонником Татианы? – спросил Дусик.

Бедный мальчик заработал перелом ноги! Браня остался целым и невредимым!

– Ясно кто, скульптор Ираклий Тхарцишвили, – заметил Сувор. – Поэтому Татиана и не упоминала его имя, поэтому и намекала на кого-то могущественного из мира искусств.

– Мы стали свидетелями того, как старуха призналась в совершении убийств, – продолжал Браня. – Она была сумасшедшей, эта Весняна! Не знаю, кто именно убивал – она или ее сыночек, или они действовали сообща, но ты бы видела, Фима, ее глаза в тот момент, когда она рассказывала о своих преступлениях: старуха не находила в этом ничего предосудительного. У нее имелась одна цель – все должны преклоняться перед талантом ее отца. Ради этого она была готова на все!

– Несчастная Весняна, – пробормотала я. Ее обугленный труп был обнаружен на пепелище, а вот ее сыночек Стефан бесследно исчез. Его объявили в розыск, но д’Орнэ как в воду канул. Скорее всего, удрал за границу – на квартире Стефана и Весняны обнаружили десяток паспортов с разными именами и фамилиями. Стефан побывал дома, выпотрошил сейф, забрал деньги и драгоценности и скрылся.

– Его найдут, я не сомневаюсь, – сказал Браня. – Но какая извращенная фантазия! Матушка и сын не останавливались ни перед чем! Им требовались деньги – и жертвой стал ювелир Кацнельсон. Старик знал Стефана, тот не раз появлялся у него в обществе Грозданы Дрежневец, поэтому и открыл без задней мысли дверь своему убийце. А Таню Стефан лишил жизни из-за ревности: она бросила его, предпочтя Ираклия Тхарцишвили в качестве нового любовника. Уверен, что за всем стояла Весняна!

– Я тоже так думаю, – заметил Дусик. – Она руководила Стефаном, он достоин сожаления…

– Виселицы он достоин! – громыхнул генерал. – Стефан спрятал чемодан с телом Татианы на даче семьи Гиппиус, предварительно завернув его в клеенку, которую обнаружил у старика Подтягича. Не удивлюсь, если маманя ему в этом охотно помогла! Он же похитил и ножи, которыми совершал убийства! Фима, его так и влекло в Перелыгино! И заметь, он был в Лондоне!

– Весняна и ее сынок решили вовлечь в паутину своих преступлений президентскую семью, они были готовы на все ради славы! – вздохнула я. – Надежда Сергиевна рассказала мне все: уверена, что Весняна или Стефан убили девицу и подставили Сергия Бунича. И в Лондоне Стефан обставил мизансцену, убил Богдановича, от его имени пригласил Бунич в замок… Представляете, что было бы, если бы Надежду признали убийцей, – преступники в президентской семье, режут жертв перед их картинами. Вот это реклама!

– Это ведь д’Орнэ наняли киллера, который преследовал меня? Стефан или его мамаша могли видеть, что я столкнулся в галерее около тела Драгостеи Ковтун с Сергием Буничем. Именно это могло навести их на мысль привязать все убийства к сыну президента! Что вы думаете по этому поводу? – спросил Дусик.

Браня пожал плечами:

– Поступки сумасшедших всегда сложно объяснить. Думаю, инициатором всего была Весняна, она заставила сына, обладавшего несомненным талантом художника, воссоздать картины ее отца, и не просто их воссоздать, но и выдать за чудом уцелевшие шедевры. Цикл «Человеческие добродетели» занимал ее воспаленное воображение особенно. И Стефан, работая над картинами, случайно или намеренно придал сходство изображенным на полотнах историческим личностям с реальными, знакомыми ему людьми – представителями столичной тусовки. Наверняка потом эти картины расходились на ура – кто же откажется от того, чтобы приобрести старинное полотно, на котором изображен практически твой двойник! Ведь никто не подозревал, что это копии или подделки.

– Стефан-старший был причастен к убийствам парижских проституток, а его дочка и внук – к убийствам владельцев картин, – констатировала я. – Весняна желала крови и скандала…

– И в итоге сама стала жертвой, – вздохнул Браня.

…Президент Бунич оказался чрезвычайно внимательным слушателем. Я изложила ему все, что мне было известно. Он пообещал, что во всем разберется. Надежда Сергиевна на прощание попросила никому не рассказывать о том, что я знаю. Я не могла обмануть президентшу, но Браня и Дусик имеют полное право знать правду!

– Гремислав Гремиславович был недоволен тем, что твой Огнедарик прослушивал мою дачу, – сообщила я. – Президент сказал, что мне больше нечего опасаться и он лично позаботится о том, чтобы никто не устанавливал мне «жучки». И я могу теперь возвращаться в Перелыгино!

Генерал, смутившись, сказал:

– Фима… А как ты отнесешься к моему предложению… переехать ко мне?

– Только вместе с Василиском! – заявила я. Я давно ждала признания Брани в любви, и сегодня утром это случилось. Старый генерал просил моей руки, и я, не жеманясь, ответила ему моментальным согласием.

– А вот Дусика мы оставим в Экаресте, – сказал Браня.

Я почувствовала, что счастлива. Оказывается, это очень просто – стать счастливой! Надо только иметь рядом такого мужчину, как Браня!

Дусик Стрешневич

20 – 23 сентября

Сначала я думал, что поломанная нога доставит мне массу хлопот, но потом убедился, что это не так. Тетя Фима велела мне соблюдать постельный режим (обычно под этим я подразумевал нечто иное), что я и делал. Я заметил, какие пламенные взгляды генерал Сувор бросает на тетю Фиму. Что ж, они нашли свое счастье!

Тетя Фима перебралась в Перелыгино, разрешив мне остаться в квартире ее старшей сестры. Я уверил ее, что сиделка мне не требуется, Гиппиус поручила своему братцу Илье поставлять мне продукты, а дядя Браня пообещал, что они раз в неделю будут навещать меня. У них начался медовый месяц.

Я наслаждался жизнью и строил планы на будущее. Чем мне теперь заняться? Вернуться к прежнему бизнесу? Или, по совету дяди Брани, «взяться за ум»?

Меня навестил братец Серафимы Ильиничны, он притащил мне ветхий том, изданный сразу после революции. Илья Ильич совсем не удивился, застав меня одного.

– Фима снова переехала за город? В поселок мутантов? А я, как и обещал, принес ей книгу о Стефане д’Орнэ.

– Не думаю, что она ей понадобится, – ответил я. Дядя Браня запретил им звонить, сказав, что их ни для кого нет. Я завидовал генералу и великой писательнице.

Я валялся на диване, смотрел телевизор и изучал научные труды Вероники, сестрицы тети Фимы. Я мнил себя докой в области секса, но, пролистав ее монографии, понял, что, в сущности, ничего не знаю о взаимоотношениях полов.

Затем я раскрыл книгу о Стефане-старшем. Трудное детство, сложная юность… Неудивительно, что в итоге он сошел с ума и начал убивать. Его дочка и внук оказались еще хуже.

Стефан-младший исчез, и меня это беспокоило. В отличие от дяди Брани я не думал, что д’Орнэ бежал за границу. Мне казалось, что он затаился в Экаресте. Его найдут, и он понесет наказание за все преступления, но, пока Стефан на свободе, я не могу чувствовать себя уверенно.

В книге имелись уникальные фотографии – Стефан-старший в смокинге с подсолнухом в петлице, его покровитель Савва Карпушинский с женой и сынком Бобби. Савва был коренастым бородачом, вовсе не походящим на тонкого ценителя искусств. Мария Станиславовна фон Фальц-Фейн возлежала на кушетке, ее тонкое лицо невропатки выражало презрение к окружающим. Бобби, длинноволосый молодой человек с тонкими усиками и глазами навыкате, был копией матери.

Я захлопнул книгу и заковылял на кухню. Не могу понять, что меня мучает. Что-то, связанное с биографией Стефана д’Орнэ. Какая-то деталь, или лицо…

Откровение снизошло на меня, когда я наливал в стакан молока. Я едва не выпустил пакет из рук. Не может быть!

Я схватил книгу, которую принес братец тети Фимы, судорожно пролистал ее и нашел то, что мне нужно. Да или нет? Я не мог сказать точно. Возможно, да, а возможно, и нет.

Я прошел в кабинет Вероники Гиппиус. У нее был мощный компьютер, я надеялся, что у нее на жестком диске имеется нужная мне программа.

Через пятнадцать минут я получил ответ. Все сходится. Но ведь это ужасно! Это невероятно и…

Еще один вопрос! Но в Интернете ответа я не нашел. Кто же может это знать? Конечно, Илья Ильич! Я набрал номер братца тети Фимы. Только бы он был дома! Он упоминал, что отправится сегодня «в загул».

– Илья, возьми трубку! – закричал я, и, как по мановению волшебной палочки, на обратном конце раздался сочный бас: – Меня нет дома всю неделю!

И послышались короткие гудки. Я заскрипел зубами. Снова и снова набирал номер, наконец Илья Ильич удосужился снять трубку.

– Я же сказал, дома никого нет… – пророкотал он, и я успел вставить:

– Это я, Дусик! У меня к вам всего один вопрос! По Стефану д’Орнэ!

– Ну хорошо, – милостиво произнес Илья Ильич. – Какой именно? …Ну ты даешь! – расхохотался братец тети Фимы, после того как я его спросил. – Ты что, работаешь составителем вопросов в шоу «Кто хочет стать миллионером»? Я не привык признаваться в таком, но – я не знаю!

– Как не знаете? – упавшим голосом прошептал я. – Этого не может быть! Вы не можете не знать!

– Я тебе перезвоню, – сказал Илья Ильич и отключился. Я думал, что он забудет обо мне, но он в самом деле перезвонил через два часа.

– Поздравляю, мне удалось найти ответ! – воскликнул он.

– Так как, как его звали? – повторил я свой вопрос. Илья Ильич произнес имя.

Имя, которое я боялся услышать больше всего. Имя, которое все изменило. Лицо из старой книги и имя, которого никто не знал. Но теперь я его знаю!

– С этого момента я точно в загуле! – провозгласил Илья Ильич. Я набрал перелыгинский номер тети Фимы. Никто не ответил. Затем номер генерала Сувора. Занято!

Что же мне делать? Опасность, тете Фиме грозит смертельная опасность!

Серафима Ильинична Гиппиус

23 сентября

Напевая арию Керубино, я резала салат. Василиск развалился посреди кухни дяди Брани, ожидая от меня очередной мясной подачки. Знает, котина, что я готовлю праздничный ужин.

Браня возился в столовой. Ожидался визит его Огнедарика. Генерал хотел официально объявить своему сыну о том, что скоро у него появится мачеха. Я пригласила Раю Блаватскую.

Гамаюн Подтягич (его уже выписали из больницы) пронюхал обо всем и с гадливенькой улыбочкой поздравил меня с «очередным замужеством». Я решила не обращать внимания на завистников.

– Фимушка, как же я тебя люблю! – Браня нежно поцеловал меня в шею. Я довольно улыбнулась. Три последних дня были самыми счастливыми в моей жизни. На мою долю выпало многое – литературная слава, телевизионная карьера, даже внучка-негритянка по имени Алиска в далекой Калифорнии, и это не считая четырех с половиной супругов.

Но любви – любви-то не было! Не было, пока я не встретила Браню. Странно, я ведь знала его много лет, он был для меня обыкновенным соседом, а теперь… Теперь он стал самым важным мужчиной в моей жизни!

«Аврора» дала предупредительный залп, мировая революция началась, неприступные вавилонские стены рухнули, Бастилия пала и была сметена с лица земли ураганом, мамелюки взяли наконец Вену, а янычары ворвались на дворцовую площадь поверженного Царьграда.

Прошлой ночью королева Гинерва вкусила наконец-то запретного плода на ложе любви с рыцарем Ланцелотом!

Я почувствовала, что слезинки текут по моим щекам. Браня, о, Браня! Судьба смилостивилась надо мной и ниспослала мне тебя!

– Фима, ты плачешь? – изумленно проговорил виновник моих слез. Я прошептала:

– Бранечка, это лук…

И разрыдалась. Браня привлек меня к себе, я уткнулась ему в грудь и дала волю своим чувствам. Я и сама не знала, почему плачу. От счастья? Браня со мной, и мы никогда не расстанемся, пока смерть не разлучит нас. От горя? Почему я встретила его сейчас, когда клены на аллее моей жизни начали золотиться: наступала неизбежная и прохладная осень.

Или от любви?

Браня гладил меня по волосам, а я оплакивала безвозвратно ушедшую молодость и ликовала, предчувствуя бесконечное счастье. Я вдохнула аромат любви!

…Но аромат был какой-то странный, больше похожий на вонь от сгоревшего лука. Боже мой!

– Браня! – завопила истошным голосом я. На груди любимого было покойно и приятно, но я совершенно забыла о сковородке с луком!

Лук безнадежно подгорел.

– Ничего страшного! – заявил Браня и по-хозяйски сунул сковороду под струю холодной воды. Раздалось шипение, повалил густой пар, перемешанный с луковым ароматом.

Я ничуть не сожалела, что проморгала лук. Пять минут блаженства в объятиях Брани были по эмоциям и накату страстей равноценны половине моей жизни.

– Фима, тебе требуется моя помощь? – спросил Браня. Я решительно заявила, что мужчине на кухне не место, и велела ему принести из подвала картошки.

Я резала лук и плакала. Внезапно что-то заставило меня обернуться – обычно так бывает, когда чувствуешь на себе чей-то пристальный взгляд. За стеклянной дверью дачной кухни мелькнула чья-то тень.

Что за страхи! Со мной Браня, он не даст меня в обиду! Но кто бы это мог быть? Рая Блаватская решила прийти на два часа раньше?

– Браня! – громко сказала я, но ответа не последовало. Он же в подвале – подвал его дачи походил на застенки священной инквизиции: ни один звук не вырвется оттуда наружу, ни один звук не долетит туда с кухни.

– Браня! – Я зажала в руке нож с налипшей к лезвию луковой шелухой. Мне стало очень страшно. Как я могла забыть, что наше Перелыгино уже было ареной кровавого преступления – д’Орнэ убили Таню Шепель. И сам Стефан-младший, он до сих пор на свободе!

Появился Браня, он принес полведра отборной краснокожей картошки. У меня отлегло от сердца. Какая же я трусиха! Мне мерещится бог знает что!

– Фима, все в порядке? – спросил заботливо генерал. Я улыбнулась и провозгласила:

– Браня, если ты рядом, все всегда будет в порядке!

– Ах, а капустку-то квашеную забыл! – ахнул Браня. – Я сейчас!

Я помешала лук. Скрипнула дверь, я, не оборачиваясь, сказала:

– Ты уже вернулся, Браня? Быстро ж, однако!

Инстинкт сработал быстрее. Я развернулась, зажав в руке поварешку. Это был не Браня.

– Добрый день, Серафима Ильинична, – произнес Стефан д’Орнэ.

Как он изменился за эти несколько дней! Из лощеного красавца он превратился в заросшего седой щетиной забулдыгу, от былой франтоватости не осталось и следа. Он был облачен в матросский бушлат и нелепую синюю шапочку с красным помпоном.

Его глаза вызвали у меня в памяти гоголевского Вия. О, поднимите мне веки! Боже, дай мне силы!

– К празднику готовитесь? – спросил Стефан и приблизился ко мне. Его кирзовые сапоги оставляли грязные следы. Лицо д’Орнэ не выражало ничего хорошего. Он осклабился и прохрипел: – Мне надо с вами поговорить!

В руке у него сверкнул нож. Он пришел, чтобы убить меня!

Я метнула в него сковороду с шипящим на оливковом масле луком. Она угодила в стену, оставив жирную кляксу, похожую на Австралию. Стефан ринулся ко мне. Он впился мне в плечо грязными ногтями и заорал:

– Серафима Ильинична…

Выстрел прогремел неожиданно. Я приготовилась к тому, что сумасшедший д’Орнэ вопьется мне клыками в сонную артерию или всадит в солнечное сплетение нож. Вместо этого он, издав булькающий звук, медленно осел на пол.

В дверях стоял Браня. Он сжимал пистолет. Не веря в то, что он спас меня от неминуемой гибели, я прошептала:

– Бранечка, он… он… он…

Генерал перешагнул через распластавшегося на полу кухни д’Орнэ и сказал:

– Он больше не причинит тебе вреда!

Пришлось вызвать полицию, Браня позвонил своему Огнедару. Первый заместитель директора КГБ не замедлил пожаловать, испугав своим появлением местного участкового. Никто не сомневался в правильности поступка генерала: д’Орнэ хотел убить меня, и его складной нож был лучшим тому доказательством.

Праздничный ужин пришлось перенести на самый вечер. Смерть д’Орнэ освободила меня от страха. Странные тени и зловещие скрипы больше не тревожили наш покой. И я не боялась, что Стефан д’Орнэ станет нашим фамильным привидением и будет бродить по Перелыгину, подвывая и пытаясь заткнуть дырявое горло полотенцами для ног.

Наконец около десяти мы накрыли стол, пришла Рая Блаватская и немедленно начала жаловаться на свою поджелудочную железу.

– Рая, я выхожу замуж, – кратко сказала я.

Блаватская спросила:

– Замуж? А за кого? А, ну поздравляю… Так вот, Фима, ты не представляешь себе, как я мучилась, поев этой треклятой жареной камбалы! Я сейчас тебе все подробно расскажу…

Мне пришлось выслушивать жалобы Раи, но и это доставляло мне ни с чем не сравнимое удовольствие – ведь рядом со мной сидел Браня!

Появился и мой будущий пасынок Огнедар. Он преподнес мне букет желтых роз.

– Серафима Ильинична, примите мои самые искренние поздравления, – сказал он. – Я давно не видел отца таким счастливым. С благополучным спасением вас. Мой отец – герой!

– Ты зачем Фиме «жучки» ставил? – провозгласил Браня. Огнедар ответил с непроницаемой миной:

– Из соображений государственной безопасности, папа. Но не стоит беспокоиться, их уже удалили. Личное распоряжение Гремислава Гремиславовича…

Я порозовела. Бунич не забывает обо мне. Все же хорошо иметь в приятелях президента страны и его жену! Честное слово, если бы у меня не было Брани, я бы закрутила роман с президентом!

Мы славно отпраздновали помолвку. Даже Рая не раздражала меня больше трескотней о хворях и болезнях. Она жутко перепугалась, когда перевернула бутылку красного вина.

– Где у вас салфетки? – запричитала Рая и ринулась к серванту. Браня поморщился. Он терпеть не мог, когда кто-нибудь ворошит его вещи.

– Позвольте, я сам, – сказал он решительно. Блаватская стонала:

– Какая я неловкая, боже мой, как мне стыдно!

Рая вытащила упаковку с салфетками.

– Какая чудесная скатерть, жаль, ее уже не отстираешь! Красное вино, оно такое! Где у вас соль и сода? Надо посыпать, а потом сверху полить уксусом!

Раиса унеслась на кухню, я остановила генерала:

– Рая добрая душа, позволь ей проявить инициативу, Браня!

Блаватская вернулась с небольшим ведерком, в котором стояли коробочки и бутылочки с химическими средствами.

– Это я у вас под мойкой нашла, – сказала она и вытащила одну из бутылочек. – Пятновыводитель, американский. Я заморским не доверяю, лучше народных средств все равно ничего нет…

Браня сказал:

– Прошу вас, не стоит так беспокоиться, это сущие пустяки!

Но он не знал Раю. Остановить ее было так же невозможно, как задержать при помощи мусорного совка мчащуюся на вас ракету-носитель с нейтронной боеголовкой.

Рая вытаскивала из ведерка одно средство за другим.

– Какой у вас порядок, не то что у меня… Сразу чувствуется – мужчина привык к дисциплине!

– Оставьте это! – крикнул Браня.

Я еще никогда не видела его столь разъяренным. Рая держала в руках нечто, завернутое в старое полотенце.

– Ой, а это что, щеточки? Или скребочки? Если ими сейчас втереть пятновыводитель…

Браня подскочил к поэтессе и буквально вырвал у нее из рук сверток.

– Куда вы лезете, глупая гусыня! – крикнул он. Рая замолчала, а я подумала, что он несправедлив к Блаватской. Она хочет помочь ему и не заслуживает такого обращения.

Старое полотенце развернулось, что-то с глухим звяканьем упало на ковер. Это были не щеточки. И даже не скребочки.

Из замусоленного грязного полотенца вывалились серебряные вилки.

– Идиотка, кто тебя просил лезть ко мне под раковину и тащить сюда это ведро?

Меня поразил тон Брани – казалось, что он готов растерзать Раю за ее настырность. Я и сама иногда желаю, чтобы Блаватская провалилась на некоторое время куда-нибудь поближе к центру Земли, но отчего Браня реагирует столь бурно?

Вилки! Я пискнула. Это были мои вилки! Серебряные, с рукоятками в виде рыбьих голов с разинутой пастью и глазами-жемчужинами. Те самые, что в комплекте с ножами… Ножами, которыми… Мне не хотелось об этом даже думать!

Генерал неловко опустился на колени и стал собирать вилки.

– Папа, ты же уверял меня, что избавился от них! – произнес глухо Огнедар. Я посмотрела на директора КГБ, затем на своего жениха.

– От ножей избавился, а вот от чертовых вилок нет. Ошибка резидента, – голос генерала был сипл и глух.

Раздался оглушительный стук в дверь. Кто-то страстно желал присоединиться к нашему обществу.

– Всем сидеть! – приказал Огнедар. Он вышел в прихожую и через несколько секунд вернулся в обществе Дусика. Бедный мальчик подпрыгивал, опираясь на костыль.

– Серафима Ильинична! – задыхаясь, произнес он. – Я не мог дозвониться, похоже, у вас поврежден кабель. Мне надо срочно поговорить с вами!

Он умолк. Огнедар сказал:

– И что же вы хотите донести до нашего сведения, молодой человек?

Я посмотрела на Браню. Его лицо стало пепельно-серым. Всего пять минут назад он походил на влюбленного юношу, а сейчас выглядел как столетний старец. Вся энергия, пыл и задор улетучились.

– Я пойду домой, – засобиралась Рая Блаватская. Она натянула розовую шаль и горделиво направилась к выходу.

– Назад!

Рая подпрыгнула.

Огнедар подошел к поэтессе и весьма бесцеремонно толкнул ее в кресло.

– Сожалею, но вы не можете покинуть это помещение.

– Браня, что здесь происходит? – спросила я, обращаясь к генералу. Тот, шаркая ногами, добрался до софы и уселся на нее. Он даже не посмотрел в мою сторону.

– Огнедар Браниполкович, вам не кажется, что ваше поведение… – начала я, но он оборвал меня:

– Серафима Ильинична, вам сейчас лучше помолчать.

– Огнедар, – произнес странным голосом Браня, – обещай мне, что с Фимой ничего не случится. Убери этих двух, но ее не трогай!

Рая охнула, Дусик с грохотом опустился на ковер.

– Огнедар, прошу тебя, – произнес генерал, и его голос звучал как у смертельно больного человека. – Только не ее, заклинаю…

– Отец, ты обещал мне, что уничтожишь все, что украл на даче у этой дуры Гиппиус, – сказал Огнедар. – И ножи, и вилки!

Директор КГБ обвел нашу компанию тяжелым взглядом. Я обратилась к генералу:

– Бранечка, прошу тебя, скажи, что все это дурная шутка. Этого не может быть… Браня!

Генерал отвернулся. Сгорбившись, он сидел на софе. Вилки серебряно поблескивали на полу.

– Очень даже может, – произнес Огнедар. – Вам надобно знать, Серафима Ильинична, что мой отец – убийца.

Он сказал это таким будничным и спокойным тоном, что у меня перехватило дыхание.

– Именно он убил студентку театрального института Татиану Шепель. Отец закрутил с ней роман, потерял голову, решил на ней жениться…

Слова, как пули, сразили меня наповал.

– Браня, скажи, что это неправда! – произнесла я. – Твой сын помутился рассудком…

– Это мой отец помутился рассудком, – заметил Огнедар и улыбнулся. – И во всем виноваты эти картины!

– Но при чем здесь картины? – взвыла я. – Браня, скажи мне правду! О, Браня…

– Картины имеют к Браниполку Иннокентьевичу самое непосредственное отношение, – сказал пригорюнившийся Дусик. – Дело в том, что… Я недавно смотрел передачу об Иннокентии Суворе, герое Гражданской и Второй мировой войны, комбриге, отце генерала. Он был героем, боролся за коммунистические идеалы…

Дусик всхлипнул.

– В программе показывали его фотографии середины двадцатых. Когда я просматривал книгу о творчестве Стефана-старшего, то мне показалось, что один персонаж чем-то смутно напоминает Иннокентия Сувора. Тогда я использовал компьютерную программу – знаете, человеку можно подбирать прическу, состарить его или прилепить бороду, для этого требуется фотография… Я взял ее из книги о Стефане д’Орнэ. И у меня вышел мужчина, очень похожий на молодого Иннокентия Сувора. Но человек, который был его копией, погиб во время революции…

Огнедар хмыкнул и заметил:

– Молодой человек, вы поражаете меня своими феноменальными логическими способностями.

– А мне говорили, что в логике я ни в зуб ногой, – невесело произнес Дусик. – Серафима Ильинична, я позвонил вашему брату Илье и задал ему один вопрос. Он не мог сразу ответить на него, ему для этого потребовалось время. И когда он перезвонил мне, я все понял!

Я, как завороженная, слушала Дусика.

– Меня называют дурацким именем Дусик, хотя на самом деле мое имя Димитрий. Герцословацкий язык неисчерпаем на разнообразные и уникальные прозвища и обращения. А что вы думаете об имени Бобби? Как на самом деле звали Бобби Карпушинского, наследника Саввы и идейного вдохновителя Стефана-старшего?

Я закрыла лицо руками. О нет, только не это! Боги Олимпа, за что вы прокляли меня? Чем вызвала я вашу немилость? Отчего вы разлучаете Париса и Елену?

– Бобби – это вовсе не Роберт, и не Борис, не Болеслав, не Богумил и даже не Борзосмысл. Единственного отпрыска миллионера Карпушинского звали гордым греческим именем Иннокентий – «невинный»!

Директор КГБ произнес:

– Это мой дед. После революции, когда он потерял все свои миллионы, дед оказался перед выбором – или эмигрировать и влачить за границей, вдали от родины, жалкое существование эмигранта, или остаться! Он остался и стал Иннокентием Переяровичем Сувором, сыном крестьянина из Прюнска. С его знаниями и талантом он быстро отличился на Гражданской войне, где отчаянно громил тех, в чье число входил совсем недавно. Он сделался героем и любимцем власти. Но потом его арестовали по ложному доносу и расстреляли…

– Я знал, что должен это сделать, – сказал генерал Сувор. – Эти картины, когда я увидел их… Мой отец навещал в конце сороковых Стефана д’Орнэ, тот жил в Иоаннграде и снова звался Пузаном Палочкой. Художник к тому времени окончательно сошел с ума, витал в мире фантазий и воспоминаний. Он узнал отца, несмотря на то что прошло тридцать лет, и тот очень изменился! Он узнал и принял его за призрак! И отец забрал у него последнюю, седьмую картину из цикла «Человеческие добродетели». Стефан работал над ней много лет…

– Мне не мешало, что мой дед полжизни выдавал себя за другого. А вот отец… – заметил директор КГБ. – Я не понимал его увлечение картинами, тем более, как выяснилось, поддельными.

Генерал прошептал:

– Я знал, что должен… Я думал, что это знак свыше. Люди были так похожи на картины… Они заслуживали смерти! Они грешники! Все вы погрязли в грехах! Весь мир подобен Вавилону! Никто не соблюдает заповеди… Я должен изменить все это! Моя бабушка Мария Станиславовна была права: весь мир катится в пропасть, и только очищение от грехов через самый страшный грех – грех убийства – спасет нас!

Огнедар прервал отца:

– О том, что отец болен, мы с мамой заподозрили в середине семидесятых. Но он был генералом, занимал пост председателя КГБ. Нам удалось держать под контролем его эмоции до той ночи, когда мама позвонила мне и сказала, что отец… что он совершил убийство!

– Отец любил ту студентку, он хотел развестись с мамой и жениться на Татиане. Это бы означало крах его блестящей карьеры! Он любил ее, поэтому и убил. Татиана сказала ему, что уходит от него к Ираклию Тхарцишвили, отец не смог этого вынести, он забрал ее с вещами и на машине привез в Перелыгино. Отец умолял ее остаться с ним, но Татиана сказала, что не любит его, и тогда он ударил ее по голове малахитовым пресс-папье…

Я вспомнила – в кабинете дяди Брани на самом деле находился затейливый чернильный набор, в том числе и массивное пресс-папье.

– Мама застала отца в тот момент, когда он горевал над телом. Нужно было что-то предпринять, и мать помогла ему избавиться от трупа. Она любила отца и не могла оставить его в беде. Мертвую Татиану положили в ее же огромный чемодан и сбросили в колодец на соседней даче семьи Гиппиус. Вероятность того, что тело найдут, равнялась нулю. Об этом колодце мало кто знал, и тело в лесополосе или в реке имело гораздо больше шансов быть обнаруженным. Отец ушел в почетную отставку, потом умерла мама…

Директор КГБ помолчал и добавил:

– Думаю, Серафима Ильинична, что в серии смертей около картин виноваты вы!

– Что? – Я думала, что больше ничто не сможет удивить меня, но ошиблась.

– Именно вы, – произнес Огнедар. – Вы нашли чемодан с телом, и это послужило своеобразным психологическим толчком, отец словно вышел из многолетней летаргии. Он проник к вам в дом – не знаю, почему он решил использовать эти ножи, психиатры могут истолковать это как тайную к вам страсть, ведь именно на вашем участке покоилось тело Татианы, и начал убивать! Он помешался на греховности и на картинах Стефана д’Орнэ. И решил, что к каждой картине требуется жертва!

– Огнедар, ты не понимаешь, так было задумано, это… искусство, – произнес Браня. – Я убивал из-за любви к искусству! Смерть – величайший акт искусства!

– Какая глупость, – заметил директор КГБ. – Если убивать, то исключительно из-за власти. Отец убил Драгостею Ковтун перед открытием выставки, затем адвоката Симоняна. Мне не составило труда вычислить, что именно мой отец является убийцей…

– И ты решил использовать это в своих грязных целях! – голос генерала сорвался на крик. – Когда ты узнал, что Сергий Бунич, сын президента, обнаружил тело Драги и оставил на ноже свои отпечатки пальцев, в твоей голове созрел план! Тебе представилась возможность завладеть компроматом на самого президента и его семью! Ты всегда завидовал Буничу, когда его, а не тебя назначили директором КГБ, ты был в праведном гневе. Еще бы, кто он такой, этот иоаннградский выскочка. Когда он стал премьером, ты приложил все усилия, чтобы войти в число его лучших друзей, и сделался самым преданным и незаменимым сотрудником. А когда его избрали президентом, ты ждал удачного момента, чтобы самому прийти к власти. Обладать доказательствами того, что сын президента – убийца, это ли не власть! Тогда ты сможешь шантажировать президента и управлять судьбой целой страны! Ты сделал так, чтобы в этом не осталось сомнений! Сначала искусно убедил мальчишку в том, что ему надо скрыться, затем накачал его наркотиками и поместил в квартиру с убитой девицей – якобы им убитой, хотя на самом деле ее зарезали по твоему приказу! Ты отнял у меня возможность убивать и начал делать это сам. О, ты у нас не кровавый и безумный маньяк, как я, ты никому сам горла не перерезал, ты отдавал приказания своим подручным. Ты ведь создал особый отдел – отдел головорезов, которые выполняли только твои приказания! Убийства продолжались, ты готовился к небывалому скандалу. Готовился, чтобы потом появиться перед всеми как благородный рыцарь в сверкающих латах на белом коне и сменить президента Бунича. Ведь так?

Огнедар хмуро сказал:

– Довольно, отец. Мы и так сказали слишком много. Ты убивал из любви к искусству, я же делал это, чтобы получить власть. И я ее получу. У меня есть заснятые на видео повествования госпожи Гиппиус и… Дусика… У меня есть отчеты экспертов о том, что на ножах, которыми была убита Драга Ковтун и девочка по вызову, имеются отпечатки пальцев Сергия Бунича. У меня есть доказательства того, что Надежда Сергиевна Бунич тайно находилась на вилле господина Богдановича, тоже, к несчастью, зарезанного!

– Это вы подстроили звонок и вызвали полицию! – завопила я. – Какой же вы мерзавец!

– Наконец, у меня есть козырной джокер: на чемодане, в котором нашли тело Татианы Шепель, имеются отпечатки пальцев Гремислава Гремиславовича. Все ясно как божий день: у Бунича был роман с Татианой, и он убил ее, так как хотел жениться на ее младшей сестре, тело спрятал в Перелыгине. Сын президента, унаследовавший дурные гены, тоже причастен к ряду убийств. Бунич поручил мне разобраться с тем, каким образом его отпечатки попали на чемодан, и я разберусь…

– А несчастный Стефан-младший? – спросила я, потея от страха.

Директор КГБ ответил:

– Этот умалишенный, как и мой отец, был помешан на картинах и вместе со своей мамашей занимался производством и продажей подделок. Стефан, вне всяких сомнений, виновен в смерти ювелира Кацнельсона. На дачу он пришел, чтобы просить о помощи, а не затем, чтобы причинить вам вред, ему требовалось убежище. Он, наверное, понял, что к убийствам причастен мой отец…

И Браня убил Стефана! Тот был готов рассказать мне всю правду! Сувор помешал этому, и я упустила возможность докопаться до подоплеки преступлений. Боже, ведь я была уверена, что Браня спас меня от маньяка, а на самом деле он и был маньяком! Они свалили вину за все убийства на Стефана и Весняну!

– Кулон, Браня? – прошептала я. – Как он попал к Буничам?

И снова пояснил Огнедар:

– Это фокусы воспаленного мозга моего отца, Серафима Ильинична. Он сохранил сережку, она служила ему единственным напоминанием о любви к этой студентке Татиане…

Ничего себе воспоминание! Я едва не заплакала: сережка была вырвана из мочки уха с неимоверной, дикой силой. И это – любовь? Боже, ответь мне на вопрос: любовь бывает такой… ужасной?

Взглянув на генерала, я ощутила, что ногу сводит судорогой. Это в самом деле любовь. Он… любил ее. Любил так же, как любит… и меня?

– Отец отдал сережку на переделку в ювелирный магазин: получился прелестный кулон. А затем… Затем он начал собирать информацию о семье Татианы, узнал, что у нее имелась в Иоаннграде младшая сестра, которая собиралась замуж за некоего капитана госбезопасности Гремислава Бунича.

Дядя Браня прервал сына. Его голос походил на старую, полустертую аудиозапись:

– Я заметил, что сестра очень похожа на Таню. Похожа, но в то же время совершенно другая. Я хотел, чтобы она была счастлива! Было логично предположить, что жених ищет подарок для невесты, поэтому я подключил к этому делу одного из своих бывших подчиненных, который жил в Иоаннграде и знал Гремислава Бунича. У него-то Бунич и приобрел кулон: еще бы, он стоил очень дешево! Моя мечта исполнилась – сережка Тани украшала грудь ее младшей сестры…

Меня передернуло от отвращения. Какая извращенная фантазия больного человека! И в то же время мне стало неимоверно жаль Браню. Он ведь любил и все еще любит Татиану….

– Этот твой подчиненный погиб годом позже в автокатастрофе, – сказал директор КГБ.

Браня признался:

– Было опасно оставлять свидетеля. Он не догадывался об истинной подоплеке моей просьбы сделать так, чтобы кулон у него купил Гремислав Бунич, но все равно! Свидетелей всегда надо уничтожать. Всегда!

Возникла неловкая пауза. Я закрыла глаза и сосчитала до десяти. Если это сон, то я сейчас открою глаза – и все пройдет! Браня окажется рядом со мной, мы будем беззаботны и счастливы…

На счет «десять» я открыла глаза. Ничего не изменилось. Это не сон. Это жизнь. Жизнь в ожидании неминуемой смерти.

– Что вы намерены делать? – спросила Рая Блаватская, кутаясь в шаль, хотя холодно не было.

– А что бы вы сделали на моем месте? – спросил директор КГБ. – Месяца через два иностранные журналисты получат из анонимного источника информацию о том, что смерть знаменитой писательницы Серафимы Гиппиус, ее менее известной коллеги госпожи Блаватской и мальчика по вызову Димитрия Стрешневича – дело рук Экареста! С этого все и начнется! Затем последует информация о смерти Татианы Шепель и о том, как президент Бунич приказал тайно кремировать ее, о том, что он был влюблен в нее и убил. Не забывайте о его сыне-наркомане Сереже! Мне велено следить за тем, чтобы у мальчика не было возможности достать зелье, но, сознаюсь, я помогал ему лишний раз появиться на страницах бульварных газет в неприглядном и позорящем могущественного папу виде…

Огнедар рутинно перечислял страшные подробности.

– Скандал начнется на Западе, думаю, где-нибудь в Скандинавии, там Гремислава особенно часто критикуют. И критика перерастет в революцию! Президент или сам уйдет в отставку, или до такой степени обострит отношения с заграницей, что у нас, патриотов, не останется другого выхода, как сместить Бунича и найти ему достойную замену! Народ изберет себе нового главу государства!

– И почему-то я не сомневаюсь, что им станете вы, – простонал Дусик.

Рая Блаватская запричитала:

– Почему вы сказали о том, что отправной точкой всего станет смерть Фимы и…моя. И Дусика! Мы же живы-здоровы и умирать не собираемся!

– Это легко поправимо, – уверил дуру Раю Сувор-младший. – Конфуций говорил, что невозможно найти в темной комнате черную кошку, особенно если ее там нет. Так вот, мы найдем в темной комнате любую кошку – несмотря даже на то, что ее там и в помине нет!

Я похолодела, услышав это циничное высказывание. Раздались мягкие шаги. В столовую вошел невысокий блондин в темном костюме. Увидев его, Дусик затрясся мелкой дрожью, как Василиск после случайного купания летом под шлангом.

– Это он, он охотился за мной…

– Знаю, – сказал Огнедар. – Это один из моих самых ценных кадров. Ты, Дусик, умудрился дважды избежать смерти, tertium non datur[10], не так ли, Серафима Ильинична? Он так и рвался убить тебя, но когда я понял, что в дело вмешался отец, то решил изменить стратегию. Сначала я хотел, чтобы ты умер и не успел разболтать никому о том, что видел Сергия Бунича около трупа в галерее, это могло бы повредить моему плану. А теперь я понимаю, оно и к лучшему, что ты остался в живых. Впрочем, ненадолго. Отец прав: свидетелей необходимо всегда уничтожать! Ваша смерть станет началом великолепной драмы! Жаль, что вы не сможете насладиться ее финалом! Через некоторое время ряд иностранных СМИ сообщат о том, что вас убили по личному приказу президента Бунича. А потом… слухи и неопровержимые факты, как вышедшая из берегов горная река, сметут Гремислава Гремиславовича. Президент ведь безгранично мне доверяет, он вообще доверят всем нам, из спецслужб. А зря!

– Ты знаешь, что делать, – сказал киллеру директор КГБ. – Постарайся, чтобы все выглядело натурально и впечатляюще.

Убийца достал из кобуры под пиджаком тяжелый пистолет. Я посмотрела на дядю Браню.

– Отец, нам пора, – произнес Огнедар и посмотрел на часы. – О том, что я был в гостях у госпожи Гиппиус, никому не известно.

Браня рванулся к киллеру и вырвал у него пистолет. Завязалась короткая борьба, которая завершилась поражением моего жениха.

– Отец, оставь этот театр юного зрителя, – поморщился Огнедар. – Попрощайся со своей Фимой.

Браня подошел ко мне. Он ласково посмотрел на меня. Я не держала на него зла, и как я могла ненавидеть человека, которого любила.

– Фима, – проронил он, – помни: я тебя любил!

Рая Блаватская завыла и брякнулась в притворный обморок. Я заметила одинокую слезинку, которая скатилась по щеке генерала. Он поцеловал меня в лоб, и я почувствовала, как дрожат его холодные губы.

Суворы – отец и сын – удалились. Киллер, дирижируя пистолетом, сказал:

– Все в подвал!

– Я никуда не пойду, не хочу, вы не имеете права! – стенала Рая. Убийца легко согласился:

– Вам лучше знать, что тогда вы умрете здесь и сейчас.

Блаватская живо подскочила на ноги. Мы, две женщины, и Дусик с загипсованной ногой не могли ничего противопоставить матерому убийце. Во дворе затарахтел мотор. Я поняла, что пошли последние минуты моей жизни.

Мы гуськом (я впереди, за мной Рая, колонну смертников замыкал Дусик) спустились в мрачный и темный подвал. Убийца завел нас в небольшую комнатку.

– Ave, Caesar, morituri te solutant![11] – пробормотала я, вспомнив Светония. Мне и Дусику пришлось поддерживать под белы руки Раю, снова упавшую в обморок.

– Желаю вам веселого времяпрепровождения, – цинично произнес киллер. – Передавайте пламенный привет Толкиену и Брамсу. – И, наставив мне на голову пистолет, без колебания спустил курок.

Отрывки из книги Марилены Финч «Доверительные отношения»

«…Я с нетерпением ждала визита Нади в Гамбург. Мне представлялось, как мы вместе снова гуляем вокруг Альстера, сидим в кафе, я даже согласна была на утомительные походы по магазинам. Но какое-то неведомое чувство подсказывало мне, что этому не суждено сбыться.

– Знаешь, я не удивлюсь, если следующим президентом Герцословакии станет Гремислав, – огорошил меня признанием Петер. – Он именно тот человек, который сейчас нужен этой стране.

…А в начале сентября позвонила Надя. По ее голосу я поняла: что-то случилось. Неужели неприятности с детьми? Или Гремислав снова потерял работу?

– Марилена, – сказала Надежда, – я специально позвонила тебе, так как не хочу, чтобы ты узнала об этом из газет… Указ уже подписан, но обнародован он будет только завтра. Гремислава назначили директором Комитета герцословацкой безопасности.

– Президентского дворца? – спросила я, думая, что Гремислава неожиданно понизили в должности.

Надя упорно молчала. Я высказала другое предположение:

– Экареста?

Пауза затянулась. Наконец Надя по слогам выпалила:

– Герцословакии!

Я пыталась собраться с мыслями, бормотала поздравления. Надежда продолжала:

– Он сказал, что я больше… что мы больше не можем видеться и переписываться. Боже, Марилена, как я не хочу, чтобы он снова работал в этой организации. Но Гремислав уже все решил!

Она заплакала, я постаралась утешить Надежду.

– Но я все равно приеду в Гамбург, – упрямо говорила она. – Никто не может запретить нам оставаться подругами. Я позвоню тебе на следующей неделе, мы согласуем сроки…

…Она не позвонила. Я не виню Надю и Гремислава в том, что они так неожиданно прервали с нами контакт. Через одиннадцать месяцев мир облетела новость – новым премьер-министром Герцословакии назначен директор КГБ Гремислав Бунич.

А еще через три с половиной месяца, в самый канун Нового года, Благояр Никлотович ушел в отставку, и его преемником стал Гремислав.

Мы с Петером направили ему поздравления, но, к моему огорчению, получили стандартный ответ от одного из помощников Гремислава. Я поняла, что мы бесповоротно стали частью их прошлого.

…Гремислава и Надю я регулярно вижу на фотографиях в газетах, почти в каждом выпуске новостей речь идет о политике президента Бунича. Они дружат с немецким канцлером и его семьей, а недавно Герд Шрайнер усыновил мальчика из Иоаннграда, и, как говорят, Гремислав оказал своему немецкому коллеге в этом вопросе неоценимую помощь.

…Я вспоминаю наши застольные беседы и поражаюсь: Гремислав претворяет в жизнь все то, чем делился со своими немецкими гостями как несбыточными планами и неисполнимыми фантазиями.

…Герцословакия, усвоила я мысль Нади, это страна, где чудеса являются обыденностью, а обыденность иногда представляется очень многим чудом. Надя изменилась – бутики, даже самые дорогие, остались в прошлом, теперь ее одевают лучшие экарестские модельеры. Загадочная и похорошевшая, Надежда всегда находится в тени мужа, явно не желая разделить судьбу Раисы Горбачевой.

Я не знаю, какое будущее уготовано Наде, Гремиславу, их детям и Герцословакии. Я не знаю, кто определяет это будущее – звезды, математическая случайность, мы сами или бог. Некоторые аспекты политики Гремислава меня пугают, кое-что вызывает одобрение, очень многое – вопросы. Я убеждена, что он любит свою страну, свою жену и детей.

В любом случае я не жалею, что у меня была когда-то герцословацкая подруга по имени Надя, которая помогла мне хотя бы немного понять эту непредсказуемую, не подпадающую ни под какие определения, не подчиняющуюся законам здравого смысла, формальной логики и рыночной экономики, пугающую, загадочную, такую маняще-чарующую «зазеркальную» страну чудес под названием Герцословакия.

И я уверена, что смогу сказать об этом Наде, если когда-нибудь снова встречусь с ней и Гремиславом».

Серафима Ильинична Гиппиус

23 сентября

Раздался металлический щелчок. Затем еще один и еще. Осмелев, я приоткрыла глаза. Убийца в изумлении тряс пистолет.

– Чертов старик! – закричал он. – Он вынул обойму!

Браня спас меня! Пока убийца чертыхался, я схватила вилы для навоза, стоявшие в углу. Дусик завладел секатором, а Рая Блаватская вооружилась десятилитровым оцинкованным ведром.

– Ну что, милейший, – процедила я. – Хочешь убедиться на своей шкуре, что булыжник – это орудие пролетариата? У тебя есть такая возможность! Вперед, робяты, на штурм Бастилии!

Дусик Стрешневич

1 октября

Андрюсик в сорок пятый раз облобызал меня. Из брюнета-стервеца он превратился в златокудрого и непоседливого мальчика-амурчика. Он снова давал вечеринку, посвященную выписке из больницы. Чествовали не сколько самого Андрюсика, сколько меня.

– Дусик, крошка, ты снова спас меня от гибели! – восторгался Андрий. Он представил меня своему новому другу-фотографу и сообщил, что съемки на Галапагосских островах отменены.

– Дусик, мы едем на Мальдивы! Хочешь с нами?

Но у меня были иные планы. Неделю назад я познакомился с Вероникой Ильиничной Гиппиус, сестрицей тети Фимы. Я сразил ее нехитрым комплиментом, поинтересовавшись, на сколько лет она ее младше: двенадцать или пятнадцать.

Вероника (немедленно велевшая звать себя на «ты» и Никой) польщенно улыбнулась: для своих пятидесяти с большим хвостиком она выглядела потрясающе.

– Значит, ты и есть тот самый молодой альфонс, которого приютила глупышка Фимка? – спросила Ника. – И ты наверняка можешь дать массу полезной информации для моей новой монографии.

Наше знакомство и обмен теоретическими знаниями завершились рядом экспериментальных упражнений и вольной программой. Скажу честно, что Ника не зря считается одним из ведущих специалистов в области секса на всей планете!

Поэтому, когда она предложила мне сопровождать ее в качестве личного секретаря (и «аспиранта») в крошечное княжество Бертранское на Лазурном побережье, где Вероника по личному приглашению Великого князя Клода-Ноэля будет преподавать в течение года в одном из частных университетов, я согласился.

С «виссарионовыми братьями» пока повременю, как и с пассионарным вегетарианством в тайге.

Ника относится ко мне как к сыну и на полном серьезе решила сделать из Дусика Стрешневича не только своего любовника, но и ученика.

– Я тебя не только кандидатом сделаю, я тебе и докторскую сама напишу! – заявила она. – И профессором станешь, и орден Почетного легиона, как я, получишь!

Такая перспектива меня прельщает. Для Ники я не сиюминутное увлечение, а, стыдно сказать, большая и пламенная любовь. Я же Нику уважаю и ценю: впрочем, кто сказал, что любовь – это прочный фундамент для долгосрочных взаимоотношений. Я много раз убеждался в обратном.

– Уверена, Дусик, – заявила мне Ника, – что нас ждут впереди потрясающие научные успехи.

И я не сомневаюсь, что так оно и будет!

Серафима Ильинична Гиппиус

23 сентября – 6 октября

Моя депрессия закончилась, когда Артем показал мне коляску, в которой сопела малышка Алиса. Я пожаловала в Калифорнию, чтобы лично проконтролировать процесс воспитания моей единственной (пока что!) внучки.

– Какое чудо! – сказала я, когда Беверли положила мне малышку на руки. – И глаза точь-в-точь как у бабушки!

– Да, и кофейная кожа, и африканские кудряшки, – заметил ехидно Артем. – Вылитая герцословачка с грузинскими корнями!

…После того как мы сообща расправились с беднягой киллером (нет ничего страшнее десятилитрового оцинкованного ведра в руках разъяренной Раечки Блаватской) и сдали его в полицию, я задумалась – а что же делать дальше?

Огнедар не остановится ни перед чем, у него же целая команда убийц, он сам с гордостью заявлял об этом.

Экстренный выпуск вечерних новостей принес избавление.

– Как нам только что сообщил представитель ГУВД города Экареста, – вещала дикторша, – около часа назад в дорожно-транспортном происшествии погиб директор КГБ Герцословакии Огнедар Браниполкович Сувор…

Машина, за рулем которой находился мой несостоявшийся пасынок, пробила ограждение Кузнецкого моста и спикировала в Экарест-реку. Огнедар и его отец, находившийся в автомобиле, погибли. Они не смогли выбраться на поверхность…

О причинах аварии в следующие дни сообщалось скупо, комиссия пришла к выводу о неполадках в тормозной системе. Но я знала: это последнее убийство, которое совершил генерал Сувор.

Он решил избавить весь мир от своего упоенного властью сына. Он решил умереть вместе с ним…

Браня, я же любила тебя и люблю до сих пор! И буду любить вечно! Плевать мне на то, что ты – убийца и сумасшедший! Ты – мой Ланцелот! Ты – мой Тристан! Ты – мой Одиссей! Ты – мой Дон Кихот! Мой Ромео.

Я – твоя королева Гинерва! Я – твоя Изольда! Я – твоя Пенелопа! Я – твоя Дульцинея! Твоя Джульетта!

Ты – мой Адам, я – твоя Ева!

И вот – тебя больше нет… И меня гложет страшное подозрение: ты убил Огнедара не в стремлении предотвратить государственный переворот, ты убил его из-за меня! Ты не смог простить ему, что он велел киллеру «избавиться от свидетелей».

Ты спас меня! И я буду всегда нежно любить тебя, невзирая ни на что!

…Скандала, разумеется, никакого не было. О смерти олигарха Богдановича и гибели директора КГБ судачили не больше трех дней подряд. О Стефане д’Орнэ забыли, как будто его и не было.

В доме Брани я нашла последний сохранившийся и самый что ни на есть подлинный шедевр Стефана-старшего, картину под названием «Добродетель отчаяния». Он хранил ее на антресолях в футляре из-под контрабаса.

Картина, написанная окончательно лишившимся рассудка художником, изображала Иуду. Иуду, предавшего Иисуса, Иуду, потерявшего веру, Иуду, впавшего в отчаяние и повесившегося на одинокой осине. Ибо оно, отчаяние, и есть самый тяжкий грех.

Ликом Иуда был похож на Иннокентия Сувора. И на Браню. Я поразилась тому, сколько муки в глазах этого самого страшного из грешников. Грешника, так и не прощенного, обреченного на вечные скитания между адом и раем. Грешника, который сам не убил, но который обрек на смерть того, кого любил…

А мой Браня? Неужели и его ожидает такая участь? Я сожгла картину в саду, но легче мне не стало.

Меня несколько отвлекала от страданий «Ярмарка тщеславия», но прежний азарт и энтузиазм фокстерьера, разрывающего лисью нору, безвозвратно ушли. Я вяло беседовала с женой столичного мэра, начав разговор вопросом, правда ли, что даже тот стул, на котором я сижу, сделан ее фирмой, и завершив его просьбой поделиться с телезрителями секретом того, как заработать миллиард.

Я решила сменить обстановку и, поручив Лоханкина заботам Раи, уехала в Штаты. Олигарха, возводившего «Букингемский дворец» на участке рядом с моей дачей, наконец-то арестовали. Теперь он обитает не в Перелыгине, а составляет компанию Молнезару Белоцерковскому в следственном изоляторе с поэтическим названием «Солдатская Услада»… Можно было в тиши работать над шедевром…

Но я не могла!

Поэтому и поехала в гости к Артему и Беверли. Я возилась с малышкой, по вечерам кропала роман и думала о том, что рано или поздно мне придется снова приехать в Перелыгино, переступить порог дома и остаться одной.

Но у меня будет теплый и когтистый Васисуалий, ноутбук с очередным рассказом, пачка сигарет, бесконечное количество крепчайшего кофе, «Ярмарка тщеславия», словоохотливая Рая Блаватская, а также моя многострадальная и любимая Герцословакия!

Жизнь такова, что радости сменяются горестями, а печаль звонким смехом. Я буду снова преподавать в своей Итаке, пытаться вложить в головы американских студентов минимальные сведения по герцословацкой литературе, время от времени наезжать в Силиконовую долину, чтобы взглянуть на Алису. Ника будет рассказывать мне о каскаде небывалых оргазмов, который она испытала с Дусиком («Фима, у женщин после менопаузы резко обостряется чувственность!»), а братец Илюшечка – стрелять очередные «двадцать долларов» до гонорара. Я буду продолжать царить на литературном Олимпе, наводить страх и трепет на писательский мир и богемную тусовку и вскоре наверняка получу очередного Фредди Крюгера или анти-Дюринга.

…И, может быть, когда-то на горизонте покажется мой всадник-принц, который похитит меня, и мы отправимся вскачь в неведомое королевство у моря, где три изумрудно-зеленых мглистых солнца никогда не закатываются за синемраморную горную гряду и пляж усеян черным жемчугом и лепестками пурпурных роз, а в прозрачном воздухе порхают невесомые колибри. Мы будем любить друг друга крепко-крепко, и родится у нас сорок детей, и скончаемся мы в одни день и один час, держась за руки…

Но буду (как призывает президент Бунич) реалисткой: наверняка этого никогда не произойдет. Что ж, остаться в Перелыгине в обществе Василиска и Раи Блаватской тоже не так уж и плохо. Даже очень неплохо! Просто великолепно!

И я вовсе не плачу, нет, уверяю вас, это не слезы! Это предрассветная роса, берилловая пыль, но только не слезы!

Как вы могли такое обо мне подумать, обо мне, самой «С.И. Гиппиус»! Мне не о чем жалеть и не о ком тосковать. Ну, почти не о чем и почти не о ком. Жизнь есть и после большого Трандычка!

Нет, не тебя так пылко я люблю! – громыхая, звеня и угукая, билась у меня в голове фраза из давно забытого романса; гром, звон и гул уносились в черную дыру, зияющую в центре Галактики, отражались в лучах серебряных звезд, и, празднуя триумф воли над жизнью и смертью, кольцами завивался, навсегда исчезая в страшном космическом бутоне, порфироносный, могучий, всеохватный, сначала робкий и далекий, потом нарастающий неведомой силой, восстающий от вечного сна, освежающий, бликами на воде мерцающий – «мальчик резвый, кудрявый, влюбленный, Адонис, женской лаской плененный…», – солнцем согретый голос, «папа-папа-Папагено – папа-папа-Папагено…» – все громче, – нет, не его так пылко я любила, а все-таки, в сущности, только его одного, и это у нас было взаимно. Бууууууууууумссссссссссс!

Я сильная! Я выдержу! Я счастлива до опупения! Я читаю на ночь иронические детективы и тихонько подвываю в подушку. Я – «великая и ужасная», я, я, я…

Клянусь культяпкой разлюбезного и очаровательного мошенника и убийцы Джона Сильвера (о, как он характером похож на Браню!), я совершенно довольна судьбой! И знаете почему?

Правильно!

Потому что я – единственная и неповторимая, неподражаемая и обожаемая, ненавидимая и проклинаемая… Ну, та самая… Вы все меня очень хорошо знаете… Я появляюсь на телеэкране каждый понедельник по ЖТВ в культовой программе «Ярмарка тщеславия»… Точно!

Серафима Ильинична Гиппиус!!!

Надежда Сергиевна Бунич

7 октября

Гремислав не хотел помпезного дня рождения. Ему исполнилось пятьдесят три. И все же с самого утра посыпались поздравительные телеграммы, позвонил первый президент Герцословакии Благояр Никлотович…

В президентском дворце Гремислава ждал весь кабинет министров, Дума направила поздравление, все – даже ярые оппозиционеры – не оставили в стороне его день рождения.

Группа дальневосточных бизнесменов преподнесла Гремиславу точную копию короны герцословацких королей, туркменский президент подарил табун племенных ахалтекинцев, Герд Шрайнер с Дагмар прислали восемнадцатую, переведенную на немецкий, биографию Гремислава, премьер Клэр презентовал шотландский килт, президент Джордж Гуш – ковбойскую шляпу, а его супруга – «Алхимика» Паоло Коэльо на английском….

Дарам, хвалебным речам и здравицам не было конца. Надежда Сергиевна по телевизору следила за тем, как сдержанно, с тонкой улыбкой, Гремислав реагирует на поздравления.

Она знала, что последние дни выдались напряженными. Это каким-то образом связано с гибелью Сувора. Гремислав обмолвился в несвойственной для него резкой манере, что Сувор – негодяй и предатель. Так она узнала, кто убил ее сестру.

Во всем был виноват Сувор! Она всегда знала, что Девам нельзя доверять (Дева – самый коварный и двуличный знак Зодиака!), особенно тем, что родились в год Змеи!

Надежда Сергиевна дала себе зарок больше не вмешиваться в дела мужа. Убийца Тани мертв, и ничего изменить нельзя. Ее инициатива может нанести вред Гремиславу. А кто тогда, если не он, будет руководить страной и вести Герцословакию к светлому будущему?

Сергий находился в закрытой цюрихской клинике, врачи обещали, что через год его нельзя будет узнать. Сережа начнет учебу за границей, вдали от экарестских соблазнов и шумной жизни. Оля станет следить за братом и за тем, чтобы он не наделал глупостей.

…Гремислав вернулся около семи вечера – необычайно рано. Он знал, что в Ново-Когареве собрались немногочисленные гости – Хольгер и Микаэла, новый директор КГБ (Стрелец, год Овцы – то, что надо!), министр обороны и председатель Совета Федерации. Все сто раз проверенные и надежные люди.

Надежда Сергиевна, облаченная в длинное черное платье, встретила мужа. Она убрала на дно шкатулки кулон, который он подарил ей в день свадьбы. Если бы она только знала… Его она больше ни за что не наденет!

Гремислав принял поздравление, она робко поцеловала его – муж не любит проявлять чувства даже в компании проверенных друзей. Началось скромное застолье.

Надежда Сергиевна исподтишка наблюдала за Гремиславом. Так любит он ее или не любит? А она любит его или нет? И что объединяет их все эти долгие годы?

– А теперь разрешите мне поднять тост в честь того человека, которого я люблю больше всех и который дорог мне как никто другой, – услышала Надежда Сергиевна голос мужа.

Гремислав смотрел на нее, его пронзительные сапфировые глаза лучились.

– За мою жену Надежду!

Гости зааплодировали, Надежда Сергиевна почувствовала предательское пощипывание в уголках глаз. Любит ли ее Гремислав? Любит ли она Гремислава?

Да? Нет? Нет! Да! Нет… Да…

Ей выпала тяжелая и почетная участь, и она пронесет свой крест до конца.

Да! Да! Да!

Ведь недаром она – жена президента!

Примечания

1

Каракалла и Элагабал – представители династии Северов, правивших Римской империей больше 40 лет (193 – 235 гг. н. э.).

2

Английский дантист Гарви Криппен в 1910 году отравил жену, разрезал на кусочки и закопал в подвале собственного дома, а затем сбежал с любовницей в Канаду. Процесс по обвинению доктора в убийстве был одним из самых шумных начала XX века, а его имя стало нарицательным при обозначении коварного женоубийцы.

3

Теперь – пируем! (лат.)

4

Каждому свое (лат.).

5

О времена! О нравы! (лат.)

6

Добрый день, милый друг! (фр.)

7

Так проходит мирская слава (лат.).

8

Повод для начала военных действий (лат.).

9

Яблочный пирог (нем.).

10

Третьего не дано (лат.).

11

Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя! (лат.) – согласно древнеримскому историку Светонию, традиционное приветствие, которое обращали гладиаторы к императору перед началом состязаний.

Content

Антон Валерьевич Леонтьев
Профессия – первая леди

31 июля 1982 года

Серафима Ильинична Гиппиус 25 августа

Дусик Стрешневич 28 августа

Серафима Ильинична Гиппиус 25 августа – 3 сентября

Надежда Сергиевна Бунич 4 – 6 сентября

Дусик Стрешневич 7 – 9 сентября

Серафима Ильинична Гиппиус 4 – 9 сентября

Надежда Сергиевна Бунич 8 сентября

Дусик Стрешневич 9 – 11 сентября

Серафима Ильинична Гиппиус 10 сентября

Надежда Сергиевна Бунич 9 – 13 сентября

Серафима Ильинична Гиппиус 13 – 15 сентября

Серафима Ильинична Гиппиус 15 – 18 сентября

Надежда Сергиевна Бунич 13 – 18 сентября

Серафима Ильинична Гиппиус 18 сентября

Дусик Стрешневич 15 – 18 сентября

Серафима Ильинична Гиппиус 19 сентября

Дусик Стрешневич 20 – 23 сентября

Серафима Ильинична Гиппиус 23 сентября

Серафима Ильинична Гиппиус 23 сентября

Дусик Стрешневич 1 октября

Серафима Ильинична Гиппиус 23 сентября – 6 октября

Надежда Сергиевна Бунич 7 октября

Примечания