Франческо Гвиччардини

Заметки о делах политических и гражданских

© Муравьева Г. Д., перевод на русский язык, 2016

© Брагина Л. М., комментарии, вступительная статья, 2016

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

Гвиччардини – политик и моралист

Франческо Гвиччардини родился 6 марта 1483 г. во Флоренции, в семье, обладавшей солидным состоянием и политическим весом. Об этом не без гордости писал он в «Семейной хронике», отмечая, что многие предки из рода Гвиччардини в XIV и XV вв. избирались многократно в высшие магистратуры Флорентийской республики и пользовались уважением сограждан[1]. Отец Франческо, Пьеро Гвиччардини, чья деятельность пришлась на эпоху тирании Медичи, старался продолжать традиции рода, занимал различные посты в государственных структурах Флоренции и не раз выполнял почетные поручения синьории в должности приора, комиссара или посла. Мать Франческо, Симона ди Буонджанни Джанфильяцци, принадлежала к древнему знатному роду Флоренции.

Пьеро Гвиччардини стремился дать сыну достойное образование, принятое в его среде, и мечтал о юридической карьере для Франческо, которая не только обещала обеспеченную жизнь, но и открывала путь к государственной деятельности. Как рассказывает Франческо в «Воспоминаниях о самом себе», «с самого нежного возраста я, по воле отца моего, Пьеро, старательнейшим образом воспитывавшего своих детей, стал изучать словесные науки и приобрел, кроме знания латинской литературы, некоторые сведения в греческом языке, но с годами я его забыл, так как упражняться в нем мне не пришлось; я очень хорошо выучил арифметику и кое-что узнал в логике, правда, очень мало, а затем стал изучать право»[2]. В 1498 г. Гвиччардини стал посещать занятия в университете Флоренции, а с 1501 по 1505 г. обучался гражданскому и каноническому праву сначала в Студио Феррары, а затем в Падуанском университете, пользовавшемся особенно высокой репутацией.

Степень доктора права Гвиччардини получил в университете Пизы в 1505 г., и вскоре ему предложили читать лекции по праву во Флоренции. Свой лекционный курс он завершил в 1506 г., всецело отдавшись адвокатской практике – вел дела как частных лиц, так и некоторых городских корпораций. В 1508 г. Франческо женился на Марии Сальвиати из знатной, хотя и не очень богатой семьи. Возмужание Франческо Гвиччардини и начало его профессиональной деятельности совпало с активизацией Итальянских войн, начавшихся в 1494 г. вторжением французской армии во главе с королем Карлом VIII. Предлогом послужили династические притязания Франции на Неаполитанское королевство, где за полвека до этого воцарилась Арагонская династия. Противоборство Франции и Испании, а со временем в него включилась и Германская империя, затянулось на долгие годы (мир был подписан лишь в 1559 г.) и вовлекло в водоворот военных и политических событий большинство итальянских государств. Сплочению последних для отпора внешним врагам мешали политическая раздробленность страны и противоречия их внутренних интересов. Флоренция стремилась занимать нейтральную позицию, хотя далеко не всегда это оборачивалось для нее благом. К тому же республика после изгнания Медичи в 1494 г. переживала пору реформирования государственной системы, сопровождавшегося острой политической борьбой между сторонниками реставрации демократических порядков и их противниками, прежде всего из числа приверженцев режима Медичи.

Гвиччардини глубоко волновала ситуация в стране, и в частности в родном городе, что послужило толчком к его серьезным занятиям историей. В 1508–1509 гг. он создал свой первый значительный труд – «Историю Флоренции»[3], в котором описал события, начиная с восстания чомпи – поденщиков шерстяных мануфактур, – потрясшего город в 1378 г., и кончая битвой при Адде 14 мая 1509 г., в которой венецианцы потерпели поражение от французов. Гвиччардини не предназначал свое сочинение для опубликования, но ставил своей целью осмыслить особенности политического устройства Флорентийской республики и оценить роль борьбы за власть между различными группировками правящего слоя в ее судьбе. Уже в этой работе проявились качества будущего выдающегося историка и политического мыслителя – глубокий анализ фактов с опорой на документы, выяснение причин и обстоятельств важных событий, понимание значения противоборства соперничающих политических сил, стремление к объективности оценок конкретных ситуаций и государственных деятелей.

Вскоре авторитетному юристу, проявлявшему активный интерес к событиям своего времени, представилась возможность непосредственно заняться политической деятельностью: в 1511 г. он был назначен послом ко двору арагонского короля, где пробыл до конца 1513 г. Синьория (высший исполнительный орган республики) и вернувшиеся к власти во Флоренции в 1512 г. Медичи остались довольны дипломатической деятельностью Гвиччардини, присылавшего обстоятельные отчеты о настроениях в высших кругах Испании.

Свободное от службы время Гвиччардини посвящал литературному труду, вновь обратившись к размышлениям о конституционном переустройстве флорентийского государства. Результатом явился труд «Рассуждение в Логроньо» (1512–1513), которому Гвиччардини дал и более точное название – «О способах сохранить народное правление с Большим советом после того, как на Мантуанском сейме имперцами, испанцами и папой решено вернуть Медичи во Флоренцию». Как и в «Истории Флоренции», в «Рассуждении» Гвиччардини не подвергает сомнению достоинства республиканского правления, считая его наиболее пригодной для Флоренции формой государственного устройства. Возвращение Медичи, стремившихся ликвидировать демократические традиции во Флоренции, делало особенно острым и актуальным вопрос о ее государственном устройстве. В «Рассуждении в Логроньо» Гвиччардини выдвинул четкую программу государственной реформы с целью создания оптимальной, по его убеждению, системы правления при сохранении традиционной свободы, «свойственной нашему городу и естественной для него»[4].

Понятие свободы (libertas, liberta), ставшее символом Флоренции после принятия в 1293 г. «Установлений справедливости» – пополанской Конституции, отстранившей от власти грандов и предоставившей членам цехов право участвовать в выборных государственных органах, прочно укоренилось в последующие столетия в политическом менталитете и лексиконе флорентийцев. Оно означало прежде всего республиканские свободы с правом граждан управлять государством через систему выборов в городские магистратуры. Для Гвиччардини в «Рассуждении в Логроньо» важен и иной аспект свободы – «чтобы законы и общественный порядок преобладали над устремлениями частных лиц»[5]. Основу свободы и ее гаранта он видит в Большом совете, олицетворяющем народ (popolo). В первое десятилетие XVI в. его состав доходил до тысячи человек. Однако для сохранения свободы, по Гвиччардини, необходимо создать еще один государственный орган, которого не было в структуре Флорентийской республики, а именно сенат, который состоял бы из избираемых пожизненно самых достойных граждан. Это консультативный орган, с которым следует советоваться синьории и Большому совету по всем важным делам внутренней и внешней политики. По мысли Гвиччардини, сенат призван обуздывать стремление гонфалоньера справедливости – главы синьории (с 1502 г. эта должность стала пожизненной) – к единовластию и в то же время корректировать «невежество многих» из числа членов Большого совета. Именно поэтому в состав сената следует включать мудрых, способных к управлению государством граждан, «чтобы важные решения принимались теми, кто понимает их значение»[6].

В предложенном Гвиччардини проекте реформ не следует усматривать отход от республиканских устоев в сторону олигархии[7]. Во-первых, не шла речь о сокращении Большого совета, который рассматривался автором «Рассуждения» как надежная гарантия свободы, а во-вторых, главной целью реформы, по убеждению Гвиччардини, было повышение профессионального уровня государственной политики, ради чего и следовало создать сенат.

Проекту реформ, намеченному в «Рассуждении в Логроньо», не суждено было сбыться. Гвиччардини вернулся во Флоренцию в начале 1514 г., в пору, когда власть вновь принадлежала Медичи. Оставаясь убежденным республиканцем, он искал, однако, путей сотрудничества с Медичи в надежде повлиять на их политику и склонить к проведению задуманных им реформ. Приходилось идти на компромисс. Так, он оказался избранным в состав синьории в числе доверенных лиц Медичи и использовал свое положение, чтобы дать совет правителям, как добиться политической стабильности в городе. И если он не настаивал прямо на создании сената, то все же рекомендовал Медичи учитывать интересы всех граждан Флоренции и опираться на «мудрых людей, имеющих большой опыт»[8].

Как и прежде, Гвиччардини волновала проблема компетентности власти, без которой невозможна, по его убеждению, оптимальная государственная политика. Но еще больше он опасался установления во Флоренции единовластия и утраты демократических институтов. В публичной речи в 1516 г. он вновь советовал Лоренцо Медичи не стремиться к утверждению своей абсолютной власти и тем более не оформлять единоначалие юридически, но предлагал сохранить гражданские свободы, не выдвигая их на первый план[9]. Он подчеркивал, что утверждение единоличной власти правителей из рода Медичи опасно и для них самих, и для города в целом, где слишком сильны республиканские традиции.

Лоренцо Медичи не внял советам умного, здравомыслящего политика, а предпочел деликатно удалить его из Флоренции, порекомендовав папе Льву X принять Гвиччардини к себе на службу[10]. В 1516 г. папа назначил его правителем Модены и ее округи с титулом комиссара, обладающего и военной властью. Гвиччардини принял предложение Льва X (Джованни деи Медичи, сына Лоренцо Великолепного) и исполнял обязанности комиссара Модены, а с 1517 г. и Реджо, до весны 1524 г., когда новый папа, Климент VII (Джулио деи Медичи), направил его в Романью в качестве президента с широкими правами юрисдикции. Гвиччардини удалось восстановить порядок в этой области папских владений, а после битвы при Павии в начале 1525 г., когда французы потерпели поражение от итало-испанских войск, он был назначен начальником папских и флорентийских отрядов.

Став активным участником событий, связан ных с Итальянскими войнами, Гвиччардини попытался использовать свой авторитет и высокие полномочия, чтобы создать союз итальянских правителей с Францией с целью избавить страну от испанского господства (к этому времени Испания реально владела Неаполитанским королевством, Миланским герцогством и рядом других территорий). Однако эта попытка оказалась неудачной: в мае 1527 г. последовало разграбление Рима испано-имперскими войсками, а из Флоренции были изгнаны Медичи и в ней вновь восстановлена республика. Папа Климент VII обвинил Гвиччардини в том, что тот способствовал своей политикой активизации действий императора Карла V, приведших к позорному падению Рима, и отстранил его от службы. Гвиччардини вернулся во Флоренцию, вновь питая надежду на реформирование ее государственной системы, но республиканцы не захотели простить ему службу у Медичи. Оставшись не у дел, опальный политик в 1527 г. удалился в свое имение под Флоренцией, где оставался до конца 1529 г.

В годы сельского уединения Гвиччардини вернулся к литературному труду – завершил начатый еще в 1523 г. «Диалог об управлении Флоренцией» и написал большую часть «Заметок о делах политических и гражданских». «Диалог» отразил его размышления о проблеме государственного устройства Флоренции, всегда волновавшей его как политика, которую он стремился рассмотреть здесь в историческом аспекте. Он подверг детальному разбору достоинства и недостатки «правления одного» при Лоренцо Медичи Великолепном и «демократических порядков» при Савонароле. Сравнение двух форм правления, определявших судьбу Флоренции в XV в., привели Гвиччардини в очередной раз к выводу в пользу республики как наиболее пригодной для флорентийцев формы государственного устройства. В «Диалоге» он вновь обращается к идее создания сената как органа, компетентного в вопросах государственной политики. Предлагая создать сенат, Гвиччардини не имел в виду ограничить роль Большого совета, ибо, как и прежде, видел в нем основу республиканского строя Флоренции. В то же время он не был склонен и расширять полномочия Большого совета, полагая невозможным обсуждение серьезных и секретных вопросов дипломатии и войны в столь многочисленном составе – такие вопросы должны входить в компетенцию сената[11].

И вновь политические планы Гвиччардини не получили практического воплощения. Под натиском испано-имперских войск Флоренция пала после длительной осады в августе 1530 г., власть Медичи была восстановлена. Весной того же года Гвиччардини отправился в Рим, надеясь вернуться на службу к папе Клименту VII. После падения Флоренции папа, заключивший союз с императором Карлом V, направил Гвиччардини в город, предоставив ему полномочия управлять им наряду с Франческо Веттори и Роберто Аччайуоли. Спустя несколько месяцев Климент VII поручил Гвиччардини управление Болоньей (он находился на этой службе с 1531 по 1534 г.). В 1534 г. Гвиччардини снова вернулся во Флоренцию уже в качестве одного из советников герцога Алессандро Медичи. Он предлагал герцогу окружить себя преданными и мудрыми, опытными в политике людьми с безупречной репутацией. Алессандро не спешил воспользоваться советами Гвиччардини. Не стал прислушиваться к его рекомендациям и герцог Козимо I Медичи, пришедший к власти во Флоренции после убийства Алессандро в 1537 г. Оставив попытки влиять на государственные дела, Гвиччардини провел последние годы жизни в своем имении Арчетри под Флоренцией, где умер в мае 1540 г. Свои усилия он посвятил созданию «Истории Италии» (она охватывает события с 1492 г., года смерти Лоренцо Великолепного, по 1534 г., оставшись незавершенной). В этом труде, посвященном эпохе Итальянских войн, историк попытался выявить глубинные причины неудач, постигших страну в ходе длительных и разорительных для нее войн. «История Италии» – первый труд такого рода – была опубликована в 1561–1564 гг. и принесла Гвиччардини славу выдающегося историка эпохи Возрождения[12]. Если как политический мыслитель Гвиччардини придерживался республиканских убеждений и настойчиво проводил в своих сочинениях мысль о необходимости оптимизации государственной системы Флоренции при одновременном функционировании Большого совета, сената и синьории с сохранением демократических традиций, то как политик-практик он был прагматиком и старался идти на компромисс с любым режимом. Эта двойственность – а ее можно считать и трезвым взглядом на реалии своего времени – нашла яркое и достаточно искреннее выражение в его «Заметках о делах политических и гражданских», которые вызвали немало упреков в его адрес и даже обвинений в беспринципности и со стороны современников, и в оценках исследователей.

«Заметки» («Ricordi») Гвиччардини писал на протяжении многих лет (к сожалению, они трудно поддаются точной датировке), фиксируя часто в афористичной форме свои наблюдения за перипетиями политики итальянских государств, размышления о природе власти, искусстве ее реализации, порой облекая их в моральные максимы, суждения об особенностях психологии людей и многом другом, включая взаимоотношения господина с его слугами и прочие «мелочи» из житейской практики. По жанру «Заметки» Гвиччардини близки к так называемой купеческой литературе Флоренции, для которой были характерны всякого рода записки, предназначенные для семейного круга, а не для публикации и изобиловавшие нравственными наставлениями и советами в торговых и политических делах. Однако от купеческой литературы «Заметки» Гвиччардини отличает оригинальность мысли, высокий интеллектуальный и литературный уровень. И хотя автор не предназначал для печати свои «Заметки о делах политических и гражданских» (в одной из рукописей он дал им именно такое название), все же после его смерти они были опубликованы и еще в XVI в. выдержали несколько изданий в Венеции и Париже, обретя славу «золотых поучений»[13].

Обратимся к моральным сентенциям «Заметок», в которых раскрываются этические воззрения Гвиччардини, его представления о природе человека и его земных интересах. Вот одно из характерных высказываний: «Люди от природы склонны к добру, так что всем, кто не извлекает из зла наслаждения или выгоды, добро милее, чем зло; но, поскольку природа человеческая немощна, а соблазнов множество, люди ради своего интереса легко изменяют природной склонности» (225)[14]. Гвиччардини исходит здесь из общего для гуманистической мысли признания, что человек от природы склонен к добру, но, при этом автор «Заметок» далек от идеализации человека, так как видит, что в реальной жизни эта склонность попирается силой личного интереса (interesse proprio). Эгоистические цели конкретного человека корректируют его врожденную благорасположенность, и поэтому зло может стать для него предпочтительнее добра. И все же, полагает Гвиччардини, хотя в своих поступках человек обычно следует личному интересу, он может вернуться к основам собственной природы, наученный самой жизненной практикой, проявлениями зла. И не без сожаления констатирует: «Какое несчастье, что нельзя обрести добро, не изведав сначала зла» (146).

Убежденность в изначальной заданности, естественности доброты как главной особенности человеческой натуры была свойственна многим гуманистам; она служила фундаментом, на котором строились их представления о благородстве и достоинстве высшего божественного творения. Гвиччардини же своей трезвой оценкой человека развенчивает его гуманистическую идеализацию, смещая акцент на личный интерес как имманентно присущую ему черту. То же утверждал и Никколо Макиавелли, старший современник и друг Гвиччардини, однако в отличие от последнего он считал, что люди злы от природы[15]. Именно понятия «личная польза», «эгоистический интерес» вызывали более всего нареканий критиков «Заметок» Гвиччардини. Впрочем, их автор дает предельно четкую нравственную оценку принципа личной выгоды: «…Попадают впросак те, кто толком не знает, в чем их интерес, и думают, что он всегда состоит в какой-то денежной выгоде более, чем в чести или в умении сохранить свою славу и доброе имя» (218). Честь, слава, доброе имя – эти высокие моральные ценности неразумно, по Гвиччардини, приносить в жертву материальной выгоде. Однако в жизни люди «так корыстны и так мало считаются с интересами других, что не ошибешься, мало кому доверяя и мало на кого полагаясь» (157). И Гвиччардини делает однозначный вывод из своих жизненных наблюдений, утверждая, что плохих людей больше, чем хороших, «в особенности когда дело касается имущества или власти» (201). Однако при этом он не задается вопросом, почему практика так сильно расходится с его теоретическим постулатом о благом начале человеческой природы. Куда больше Гвиччардини интересуют чисто прагматические выводы и рекомендации – как вести себя, когда ты осознал, что поведение большинства людей определяют их эгоистические интересы. Он советует доверять лишь собственному разуму; этот моральный постулат присутствует во многих его высказываниях.

Нельзя не заметить, что этика Гвиччардини имеет отчетливо светскую окраску. Его рассуждения о человеке лишены теологического контекста, они направлены на анализ его жизненных интересов, апеллируют к его высокой созидательной активности в земном бытии. Вот один из примеров его позиции: «…Природа дала нам способность не думать о смерти, ибо если о ней думать, то мир оцепенеет в бездействии» (160). Речь здесь идет, разумеется, не о том, что человеку вообще не следует размышлять о смерти. Скорее это вызов традиции ортодоксальной морализаторской литературы, которая подчеркивала душеспасительное значение постоянного memento mori.

Размышления Гвиччардини о роли судьбы в жизни человека близки светской трактовке этой проблемы у выдающегося гуманиста XV в. Леона Баттиста Альберти. Воля и разум человека не могут изменить складывающихся в его жизни обстоятельств, полагает Гвиччардини, но способны помочь ему тем легче перенести житейские невзгоды, чем больше благоразумия он проявит в приспособлении к ним. Отсюда и рекомендация с позиций знатока человеческой психологии: «Преуспеяние в жизни – часто злейший враг человека, ибо делает его дурным, легкомысленным, заносчивым; поэтому большее испытание – устоять в счастье, чем в несчастье» (164). Утверждение на первый взгляд парадоксальное, оно как бы взрывает предшествующую традицию гуманистической этики, где стремление к благополучию рассматривалось как важное условие и в то же время как следствие нравственного совершенствования человека. Гвиччардини же ставит акцент не на проблеме счастья и высшего блага, а на психологическом анализе последствий удач и неудач в жизни каждого. Фортуна здесь – главная действующая сила, но ей может и должна, по убеждению Гвиччардини, противостоять воля человека к высокой нравственности. Человеку не дано выбирать свою судьбу, «поэтому достойно высшей похвалы хорошее и толковое исполнение своего дела… каждый может на своем месте обрести честь и хвалу» (373). В конечном итоге, прилагая постоянные усилия и упорство, человек побеждает фортуну усердием и трудом, утверждая свое доброе имя, завоевывая честь и славу. Конечно, многое определяют жизненные условия, которые могут сковывать позитивные задатки людей и способствовать не укреплению добродетели, а возникновению пороков. Поэтому личный интерес, направленный не на завоевание уважения, чести и славы, а на достижение власти и богатства, заслуживает осуждения, по мысли Гвиччардини.

В «Заметках» немало откровенно прагматичных афоризмов. Таково, например, высказывание о славе: «Не дорожи чьим-либо благоволением больше, чем добрым именем. Если утратишь доброе имя, то утратишь и благоволение, вместо этого тебя будут презирать…» (42). Или расхожая истина о бережливости: «Не траться в расчете на будущие доходы, потому что часто их либо не окажется вовсе, либо они будут меньше, чем ты рассчитывал…» (55). Или в очередной раз напоминание об осмотрительности и благоразумии: «От того, сделаешь ты или нет нечто, что кажется ничтожным, часто зависит, какой оборот примут важнейшие дела, поэтому даже в мелочах надо быть острожным и вдумчивым» (247). Эти и многие другие заметки Гвиччардини взывают к разуму человека и трезвому взгляду на окружающий мир. Они рисуют личность, внутренне собранную, готовую к мгновенной реакции на изменяющуюся ситуацию, сознающую драматический накал жизни. Диалектический подход к любой жизненной проблеме, бесконечные возможности выбора в каждой ситуации различных линий поведения – все это выступает у Гвиччардини как признание противоречивости всего сущего. Эта общая позиция определяет, в частности, и оправдание автором «Заметок» притворства и лжи, что вызывало критику многих исследователей.

Для понимания истинных убеждений Гвиччардини важна следующая заметка: «Всем нравятся люди от природы правдивые и открытые; быть такими, конечно, благородно, но иногда вредно; с другой стороны, притворство полезно, а зачастую необходимо вследствие испорченности человеческой природы, но оно внушает ненависть и дурно на вид; каков должен быть выбор, я не знаю…» (267). Предпочтительнее быть искренним и правдивым в обыденной жизни, «но в некоторых важных и редких случаях следует прибегать к притворству, которое окажется тем полезнее и успешнее, что ему, при твоей репутации, легко поверят» (там же). Моральное кредо Гвиччардини выражено ясно (хотя он и признается, что не знает ответа на такой щекотливый вопрос, как выбор между правдой и ложью): нравственный идеал – благородство, честность, правдивость, однако под влиянием обстоятельств и личного интереса возможны отклонения от «прямой линии» поведения. В конечном итоге, считает он, ложь может обернуться благом и не запятнать доброго имени. Прагматизм, приспособленчество к жизненным реалиям допустимы прежде всего с точки зрения «здравомыслия», которое в этике Гвиччардини оказывается основополагающей добродетелью. Имеет значение и принцип личного интереса, в пользу которого он находит немало убедительных аргументов. Индивидуалистический аспект этики здесь очевиден, он оказывается тесно увязанным с реализмом мышления как нормой.

В этом можно видеть одно из существенных отличий моральной философии Гвиччардини, тонкого наблюдателя своей драматической эпохи, от гуманистической этики предшествующего периода. У Гвиччардини осмысление жизненных реалий оказывается более важным для формулирования моральных постулатов, чем взгляд на действительность через идеализирующие ее очки. Индивидуализм и прагматизм, пожалуй, главные характеристики светской этики Гвиччардини, и потому «одна из самых больших удач, какая может выпасть на долю человека, – получить возможность показать, что поступки, которые он совершил корысти ради, имели целью общественное благо» (142). И хотя принцип служения общему благу признается им высшей этической нормой, как это было в гражданском гуманизме Флоренции XV в. и сохранялось в менталитете народа, Гвиччардини не склонен допускать подчинение личных интересов общественным, государственным.

Судьба каждого отдельного человека в силу ее заданности, предопределенности общественными условиями представляется Гвиччардини куда более самоценной и значимой, чем судьба государства. Конечно, как политик и историк он всегда оставался верным патриотом Флоренции. Но, возможно, именно поэтому в его творчестве с такой резкостью обозначилась проблема, на которую он не дал окончательного ответа: как соотносятся судьба отечества и судьба отдельного его гражданина, его способность к выживанию в «последние времена» родного государства? Отсюда его постоянный интерес в «Заметках» к вопросам политики, к осмыслению природы власти, законам возвышения и падения государств – к тем проблемам, которые волновали и Макиавелли, находя у этого яркого политического мыслителя неординарное, а порой и шокирующее решение.

Гвиччардини сосредоточил внимание в сочинениях, посвященных государственному устройству Флоренции, и в «Заметках», также касающихся политической проблематики, на ином, нежели Макиавелли в «Государе», позволявший правителю любые меры, даже вопреки устоявшейся морали, во имя государственного интереса. У Гвиччардини главной оказывается проблема профессионализма власти, а также вопросы эффективности той или иной формы правления и роли психологии правителей в судьбах народа. Не останавливаясь специально на типологии форм государства, Гвиччардини пользуется традиционной триадой: правление многих, немногих и одного – и отмечает достоинства и недостатки каждой из этих форм власти.

Очевидное предпочтение Гвиччардини отдает республике, или «народному правлению» (vivere popolare), которое называет также «свободным строем» (vivere libero), подчеркивая этим конституционный характер республиканского правления. Он убежден, что при свободном строе хорошие законы и добрые нравы «охраняются надежнее, чем под властью одного или немногих» (109). Республика хороша именно тем, что в ней существует надежная правовая основа власти. Однако народное правление не означает, что каждый гражданин может управлять государством, – «править должен лишь тот, кто способен и этого заслуживает…» (там же). Правление в республике следует доверить лишь достойным и, главное, компетентным в вопросах политики людям – об этом Гвиччардини вел речь во многих своих сочинениях и особенно подчеркивал эту мысль в «Заметках». Конечно, привлечение к власти опытных, порядочных и мудрых как бы нарушает равноправие граждан, но Гвиччардини это не смущает, поскольку он видит в выборной системе преграду стремлению того или иного магистрата к превышению своих полномочий. Что же касается политической активности основной массы граждан, – «людям мало одной свободы и безопасности, они не успокоятся, пока сами не окажутся у власти» (там же), – то во Флоренции, по его убеждению, это приводило к постоянной борьбе за власть и оборачивалось многими несчастьями. Отсюда и неоднократно высказываемая им идея о необходимости создать сенат. Ибо в конечном итоге успехи государства зависят от профессионализма тех, кто им управляет. Причиной крушения государств, по мнению Гвиччардини, «почти всегда бывают ошибки правителей…» (139). Как вдумчивый и опытный политик, он не только отмечает достоинства республики, но отчетливо видит и ее слабые стороны (227).

Не воздает хвалу автор «Заметок» и монархии, которая, как подчеркивает он, имеет тенденцию оборачиваться тиранией. Правители нередко забывают, что власть вручена им законным порядком не ради их собственного блага, а во имя интересов общества, поэтому, «когда правитель больше считается с собой, чем с народом, он уже не правитель, а тиран» (314). Тирании Гвиччардини не находит никакого оправдания и считает ее худшим злом, выпадающим на долю государств. К тому же тиран себялюбив, коварен и жесток, поэтому, дает совет Гвиччардини, добропорядочный гражданин должен спасаться от тирана, как от чумы (101). В монархии Гвиччардини усматривает антипод республике, полагая, что она должна основываться на иных принципах власти – при монархическом режиме нет конституционных свобод, равноправия и политической активности подданных. Структура власти и способы ее утверждения различны в республике и монархии, подчеркивает он: если при народном правлении нужно во всем соблюдать равенство и справедливость, обеспечивая всем безопасность, то монархия, видя свою мощь во власти «сильной руки», должна иметь опору в немногих, выделяя их и одаряя всеми благами (21).

Единовластию, как правило, сопутствует насилие, поскольку государь стремится внушать страх своим подданным. Однако достигать этого следует, по мысли Гвиччардини, не проявляя жестокости: «Хвала тем правителям, которые редко прибегают к наказаниям и расправам, однако же умеют прослыть грозными» (341). Нельзя без особой необходимости «обагрить руки кровью», поскольку «чаще здесь больше потеряешь, чем выиграешь. Ведь не одни пострадавшие оскорбятся, но многие почувствуют неприязнь…» (342). Государь, владеющий искусством власти, обязан просчитывать последствия своих решений как профессиональный политик. И еще один важный совет дает Гвиччардини: правитель должен хранить в тайне свои намерения. Покров таинственности лишь усилит любопытство подданных, и они станут пристально следить за его поступками и будут относиться к нему с величайшим почтением (270). Умение государя производить нужное впечатление на подданных Гвиччардини относит к числу важных компонентов искусства властвовать. Дилемма «быть или казаться» рассматривается им как психологический и поведенческий прием государя, а нравственная сторона проблемы не имеет однозначного решения. Как уже отмечалось, Гвиччардини допускает возможность прибегать ко лжи, если этого требуют обстоятельства. Тем более такая позиция оправданна в политике. Дезинформацию как политический метод, особенно в дипломатии, Гвиччардини считает вполне допустимой и даже в каких-то случаях полезной, подчеркивая при этом, что границы дозволенного у государя значительно шире, чем у обычных людей.

Субъективный фактор власти в монархиях играет еще большую роль, чем в республиках, ибо многое в политике зависит от характера государя. По наблюдениям Гвиччардини, отрицательно влияют на судьбы подданных спесивость правителя, непредсказуемость его решений и поведения, невежество в делах политики, наконец, жадность или, наоборот, крайняя расточительность. Часто государям не хватает политической мудрости и воли для преодоления отрицательных черт собственного характера, поэтому они, как правило, поступают не как должно и разумно в той или иной ситуации, а по собственному разумению или произволу. И Гвиччардини советует окружению правителя «учитывать не столько то, что государь должен сделать согласно разуму, сколько то, что он может сделать, исходя из своей природы и привычек» (128). И как психолог он возводит этот совет в общеповеденческий принцип: поскольку многие люди поступают вопреки логике разума, всегда следует учитывать их нравы и обычаи.

Продолжая анализировать особенности монархического правления, Гвиччардини останавливается на роли советников государя, от профессионализма которых зависит и его собственный престиж. Хотя просчеты государя поданные приписывают обычно его советникам, этим преимуществом правителю не следует злоупотреблять, считает автор «Заметок»; важнее другое – правильно подбирать советников и больше доверять их мудрости и профессиональным качествам.

Опираясь на свой опыт государственного деятеля, Гвиччардини подробно останавливается на проблеме подбора чиновников из ближайшего окружения монарха: он убежден, что единовластному правителю нужны советники самой высокой квалификации (di estraordinaria sufficienza). Советники высшего ранга – министры (ministri), ведающие важными государственными делами, – должны обладать высокими нравственными достоинствами, быть честными и преданными государю. Однако на практике государи мало следуют этому правилу, окружая себя людьми случайными, и по своему невежеству и несправедливости поощряют не столько честных и старательных, сколько тех, кто служит им плохо. Невежество и несправедливость – серьезный изъян в системе единоличной власти, его усугубляет, подчеркивает Гвиччардини, честолюбие государя, безудержное стремление к собственному величию. «Не нужно проклинать честолюбие и поносить честолюбцев, если они добиваются славы честными и достойными способами… Гадко и презренно лишь то честолюбие, единственная цель которого – собственное величие, как обычно бывает у государей: оно для них идол, поклоняясь которому они жертвуют совестью, честью, человечностью и всем прочим» (32). Равно пагубна для подданных и расточительность государя: ради собственного обогащения и возвеличения он грабит и вымогает, так что тех, кто страдает от его поборов, куда больше, чем тех, кого он одаривает своей милостью (173).

Картина единовластия нарисована в «Заметках» в мрачных тонах. При монархическом правлении слишком велика роль субъективного фактора власти, когда судьба народа и государства в целом зависит в огромной степени от разума и воли правителя, к тому же далеко не всегда хорошо образованного и талантливого политика, часто пренебрегающего мудрыми рекомендациями лучших из своих советников. В этом плане нет особых преимуществ и у республики, при правлении многих, среди которых мало кто действительно способен грамотно управлять государством. Выход для любой формы власти Гвиччардини видит в высокой квалификации политиков, базирующейся на широкой образованности, включая осведомленность в юриспруденции, политических теориях, истории, философии, этике и риторике.

Гуманистическая система образования прочно укоренилась в высших слоях итальянского общества в конце XV – начале XVI в., она становилась нормой и в придворных кругах. Тем понятнее позиция Гвиччардини, обращающего внимание на некомпетентность власти, преодоление которой он видит в постижении науки управления и самими правителями, и всеми теми, кто ведает важными государственными делами. Это полезно и необходимо как монархиям, так и республикам, считает он. Правда, для народного правления он видит выход еще и в создании сената – официального органа коллективной мудрости опытных и образованных политиков, честных, пекущихся об интересах общества, а не о своем собственном благе. В монархиях эта роль может принадлежать компетентным, преданным правителю советникам. Высокая политическая квалификация власти составляет, по убеждению Гвиччардини, главную опору ее прочности, чему может способствовать и искусство управления, точнее, искусность политики. Искусство власти помогает достичь успеха, но не определяет его, главным оказывается владение наукой управления. Такой вывод сделал Гвиччардини, обобщая в «Заметках» свои наблюдения и опыт политика.

Размышления Гвиччардини о природе власти во многом перекликались с идеями гуманистов, писавших о негативных сторонах тиранических режимов и призывавших воспитывать будущих государей в духе гуманистической морали. Особенно близки идеи Гвиччардини о недостатках монархии и необходимости высокой квалификации правителей Альберти, создавшему в произведении «Мом, или О государе» яркую сатиру на систему единовластия[16]. Написанное в середине XV в. сочинение Леона Баттиста Альберти ставило проблему компетентности власти, а ее решение связывалось с советом мудрых, опытных, знающих и честных граждан. Идея сената у Гвиччардини оказалась своеобразным продолжением мысли Альберти.

В «Заметках о делах политических и гражданских» нашла частичное отражение и проблематика гуманистической этики, прежде всего вера в добрую природу человека, в силу его разума и воли. Однако в решении некоторых принципиальных вопросов моральной философии Гвиччардини занимал иные позиции, продиктованные его скептицизмом в оценке реальных поступков людей и особенностей их психологического склада. Автор «Заметок» показывает, что добро и зло уживаются в человеке, поэтому оценивать его поступки следует, учитывая время, в которое он живет, его житейские обстоятельства и, безусловно, особенности характера, привычки, нравственное воспитание.

Своеобразный реализм и прагматизм этических постулатов Гвиччардини стали порождением новой эпохи, отмеченной в Италии первых десятилетий XVI в. кризисными явлениями в политической и общественной практике. Это была эпоха высочайшего взлета ренессансной культуры, но и время, когда проверялись на прочность гуманистические идеалы итальянского Возрождения. Выдвинутый Гвиччардини принцип личной пользы как главный нравственный ориентир отходит от устойчивых представлений гуманистов о гармонии личности и общества, о служении общему благу и т. д. Этика Гвиччардини стала логическим продолжением наметившегося еще в XV в. (например, у Лоренцо Валлы) процесса становления индивидуалистического мировосприятия. Выдвижение на первый план личного интереса как морального принципа стало симптомом наступления нового этапа в этом процессе, еще более резко отдалившим ренессансное мировоззрение от традиций средневекового корпоративизма, характерного для менталитета человека той поры. Реализм Гвиччардини, сквозь призму которого он подходил к решению проблем политики и морали, был актуален, созвучен веяниям эпохи – раннего Нового времени, приходившего на смену позднему Средневековью. Реализм особенно четко и плодотворно проявился в исторических трудах Гвиччардини, в его стремлении к достоверности излагаемых фактов с опорой на документы, в высокой объективности оценок изучаемых событий и во многом другом, что вписало его имя в когорту наиболее ярких и значительных деятелей Высокого Возрождения.

Заметки о делах политических и гражданских

1. Люди благочестивые говорят, что, кто имеет веру, тот творит великие дела и, как сказано в Евангелии, может двигать горы; происходит так потому, что вера дает упорство. Вера – это твердое мнение, даже уверенность касательно того, что недоступно разуму, либо того, что доступно, но тогда вера – это убежденность гораздо большая, чем дается доводами разума. Итак, кто имеет веру, тот верует с упорством; он вступает на путь свой безоглядно и решительно, презирает трудности и опасности, готов терпеть до последней крайности. Поскольку же в дела мира вмешивается множество случайностей и непредвиденностей, то с течением времени тому, кто упорствовал до конца, с разных сторон может явиться неожиданная помощь; и так как упорство проистекало из веры, то справедливо говорится: кто имеет веру, тот творит дела великие… Пример тому в наши дни – величайшее упорство флорентийцев, которые, ожидая вопреки рассудку войны между императором и папой, без надежды на чью-либо помощь, разъединенные, среди тысячи трудностей, семь месяцев выдерживают за стенами натиск войск, между тем никто бы не поверил, что они выдержат и семь дней. И если флорентийцы доведут дело до того, что победят, никто уже не удивится, а ведь вначале все считали их обреченными – такое упорство во многом объясняется верой в то, что они не погибнут, ибо таково было предсказание Фра Джироламо из Феррары[17].

2. Одни государи, отправляя посла, полностью сообщают ему свои тайные замыслы и цель, преследуемую в переговорах с тем государем, к кому посол направляется. Иные почитают за лучшее открыть послу лишь то, в чем он, по их желанию, должен убедить другого государя: если они хотят его обмануть, то им кажется, что сперва необходимо обмануть собственного посла, который служит им средством и орудием как переговоров, так и убеждения другого государя. И то и другое мнение по-своему справедливо. С одной стороны, если посол знает, что его государь хочет обмануть другого, навряд ли он будет говорить и действовать так же смело и твердо, как когда верит, что переговоры ведутся искренне и без притворства, уж не говоря о том, что он может по легкомыслию или умышленно выдать замыслы своего государя, каковых не выдал бы, если бы их не знал. С другой стороны, если сделка притворная, а посол верит, что она настоящая, то он часто идет гораздо дальше, чем требуется по делу: если посол верит, что его государь добивается известной ему цели, то он не так умерен и осмотрителен, как был бы, если бы знал действительную суть дела. Почти невозможно дать послам такие точные указания, чтобы предусмотреть все частные случаи, лишь собственное разумение может научить их в каждом случае сообразовываться с общей целью, но если человек не вполне о ней осведомлен, то он не сможет этого сделать, поэтому рискует тысячу раз ошибиться. Мое мнение состоит в том, что государь, имеющий послов разумных и честных, искренне преданных и зависящих от него настолько, что они не стремятся зависеть от других, лучше сделает, если раскроет им свой замысел; если же государь не уверен, что послы вполне таковы, то безопаснее не открываться им и постараться ради убеждения в чем-либо другого государя вначале убедить в том собственного посла.

3. Известно по опыту, что даже сильные государи испытывают большой недостаток в подобающих советниках; тут нечему дивиться, если государь не умеет судить о людях или по скупости не желает их вознаграждать. Но есть чему дивиться, когда такое происходит с государями, не имеющими подобных изъянов; ведь очевидно, что множество людей всякого рода желает служить им и сами они готовы облагодетельствовать тех, кто им служит. Все это, однако, не покажется удивительным, если посмотреть на дело глубже; советник государя – я говорю о тех, кто вершит большие дела, – должен иметь чрезвычайные достоинства, а такие люди – величайшая редкость; кроме того, он должен быть человеком необычайной верности и честности, а это встречается еще реже. Если же нелегко найти людей, отвечающих хоть одному из этих требований, то насколько труднее найти людей, удовлетворяющих обоим! Государь разумный, думающий не об одном сегодняшнем дне, мог бы уменьшить эту трудность: предвосхищая мыслью будущие надобности, он может подобрать советников, которые еще не вполне подготовлены, но если их испытывать в разных случаях и вознаграждать, то они приучатся к делу и будут целиком отдавать себя службе государю, ибо трудно сразу найти советников того склада, о котором говорилось выше, но всегда есть надежда со временем их воспитать. Хорошо известно, что светские правители, если имеют о том должное попечение, скорее находят советников, нежели папы; происходит это оттого, что светского государя больше чтят и на службе у него надеются дольше пробыть; причина тут та, что правление светского государя обычно продолжительнее, чем папское, а наследник его – это почти то же, что он сам, так что ему проще всего положиться на тех людей, которые работали или начали работать при его предшественнике. К тому же советники светского государя либо его подданные, либо взысканы его милостями и потому вынуждены всегда считаться с ним и бояться как его самого, так и его преемников. При папском же правлении дело обстоит иначе – ведь папы властвуют, как правило, недолго, и у них не хватает времени выбрать и поставить новых людей; у них нет также оснований вверяться людям, окружавшим предшественника, ибо советники пап – это выходцы из разных государств, не подчиненных папскому престолу, выгоды их не зависят ни от папы, ни от его преемников, поэтому они не боятся нового первосвященника и не надеются продолжить при нем свою службу; таким образом, есть опасность, что они окажутся более неверны своему господину или менее привержены ему, чем люди, служащие светским государям.

4. Если государи, когда им вздумается, унижают тех, кто им служит, и ради самого мелкого интереса оскорбляют их или прогоняют, то как могут они негодовать или жаловаться, если служители, даже помнящие о долге, верности и чести, покидают их или принимают сторону тех, от кого видят благо?

5. Будь люди достаточно разумны и благодарны, господину следовало бы при всяком случае оказывать благодеяния своим слугам, однако опыт показывает – и я испытал это на себе, – что, когда у слуги уже всего полно или когда господин не одарит его, как прежде, тот его бросает. Кто думает о своей выгоде, тот пусть зажмет руку: слугам лучше недодать, чем передать, – удерживать их надо больше надеждой на награду, чем самой наградой, а чтобы сохранить доверие, надо изредка щедро одарять кого-нибудь одного, и этого довольно. Ведь люди от природы так устроены, что надежда возбуждает их больше, чем страх; их больше утешает и обнадеживает пример одного облагодетельствованного, нежели устрашает вид тех многих, с кем поступили дурно.

6. Великая ошибка говорить о делах человеческих, не учитывая различий и обобщенно, подгоняя все, так сказать, под одно правило. Ведь изменчивые обстоятельства всегда рождают отличия и исключения, которые нельзя мерить общей меркой; в книгах эти различия и исключения не записаны, так что научить им может только лишь собственное разумение.

7. Следите, чтобы без нужды не сказать в разговоре такого, что при передаче может кому-то не понравиться, – ведь зачастую это сильно вредит вам самим в нежданное время и нежданным образом; следите внимательно – ведь даже многие мудрые люди тут оступаются, да и трудно не оступиться; но, как ни велика трудность, гораздо больше будет пользы тому, кто сумеет это сделать.

8. Однако если необходимость или негодование вынудят вас оскорбить другого, остерегайтесь по крайней мере задеть еще кого-то помимо него; например, если вы хотите оскорбить определенное лицо, не говорите дурно о его отечестве, семье и родных, ибо великое безумие задевать многих, когда хочешь обидеть одного.

9. Читайте эти заметки часто и обдумывайте как следует, потому что понять и уразуметь их легче, чем следовать им; дело упростится, если вы усвоите их так крепко, чтобы они всегда были свежи в памяти.

10. Не полагайтесь всецело только лишь на природный ум, сам себя упрямо убеждающий, что достаточно его одного без участия опыта, – всякий, кто вел дела, будь он умнейший человек в мире, мог познать, что опытом достигается многое, к чему не могут привести одни только природные дары.

11. Пусть неблагодарность многих не отпугивает вас от того, чтобы делать людям добро; помимо того что благотворение само по себе и без всякой другой цели – дело благородное и почти божественное, иной раз, делая добро, встречаешь в ком-нибудь одном столько благодарности, что это вознаграждает за всю неблагодарность прочих.

12. У всех народов встречаются почти одни и те же или схожие пословицы, только сказанные другими словами; причина в том, что пословицы рождаются из опыта или из наблюдения над вещами, которые всюду одинаковы или схожи.

13. Кто хочет узнать мысли тиранов – пусть читает у Корнелия Тацита рассказ о последних беседах умирающего Августа с Тиберием[18].

14. Нет ничего драгоценнее друзей, не упускайте поэтому случая приобретать их, когда только можете, ибо подходящие люди встречаются часто. Ведь от друзей бывает помощь, а от врагов – вред в такое время, когда ты не ждал, и в таком месте, о каком ты не думал.

15. Как все люди, я желал почета и выгоды и часто получал больше, чем хотел или рассчитывал, но ни разу не испытал того удовлетворения, о каком мечтал; вдумайтесь: разве это не основательная причина умерить пустые человеческие вожделения?

16. Величия и почестей обычно желает каждый, ибо всё, что в них есть привлекательного и хорошего, бросается в глаза, а то, чем они даются – какими заботами, трудами, тяготами и опасностями, – скрыто и незаметно. Будь эта сторона на виду так же, как привлекательная, то не нашлось бы причин мечтать о величии и почестях, кроме одной: чем больше люди окружены почестями, почитанием и поклонением, тем выше и подобнее Богу они кажутся, а кто же не желает Ему уподобиться!

17. Не верьте людям, которые твердят, будто добровольно, из любви к покою отказались от дел и мирского величия: чаще всего это произошло по их непригодности или по необходимости. Из опыта видно, что почти все они при первом намеке на возможность вернуться к прежней жизни отказываются от прославляемого покоя и набрасываются на дела так же яростно, как пламя на сухую или масляную поверхность.

18. Корнелий Тацит хорошо учит людей, живущих под управлением тирана, как им жить и как осторожно себя вести, – самих же тиранов он учит, как основывать тиранию.

19. Заговоры невозможны без участия других – следовательно, это дело чрезвычайно опасное; поскольку люди в большинстве своем либо неосторожны, либо дурны, то слишком рискованно иметь подобных сообщников.

20. Для тех, кто желает счастливого исхода заговора, нет ничего гибельнее, чем чрезмерное старание все устроить как можно безопаснее и наверняка, – ведь в таком случае надо вовлекать в дело больше людей, тратить больше времени, искать удобного случая, а от этого больше риска, что заговор раскроется. Вы видите, как опасны заговоры, ибо здесь во вред все, что в других случаях идет на пользу; причина, как мне кажется, и в том, что фортуна, столь властная в этих делах, гневается на тех, кто посягает на ее могущество.

21. Я НЕ РАЗ ГОВОРИЛ И ПИСАЛ, что Медичи[19] потому лишились верховной власти в 1527 году, что во многих случаях использовали приемы и учреждения, уместные при свободном правлении; я также высказывал мысль, что народ утратил бы свободу, если бы во многих случаях использовал приемы государства твердой руки. Заключения эти строятся на следующем: если Медичи, чье правление было ненавистно всему городу, хотели удержаться, им следовало создать опору из друзей им преданных, то есть из людей, которым их правление выгодно и которые, с другой стороны, опасались бы, что пропадут и не смогут оставаться во Флоренции, если Медичи будут изгнаны. Вместо этого Медичи широко раздавали почести и выгодные места в городе, не желая ничуть выделить благоволением друзей, породнившись с ними, и всячески показывали, что обходятся со всеми одинаково. Крайность в поощрении друзей заслуживала бы сурового осуждения, но, впав в противоположную крайность, Медичи не создали для своей власти опоры в лице преданных им людей. Если даже оказываемое поровну внимание нравилось всем, этого было недостаточно, ибо так крепко засело в сердцах людей желание вернуться ко временам Большого совета, что вырвать его нельзя было никакой кротостью, никакой снисходительностью, никаким угождением народу. О друзьях же можно сказать, что если правление Медичи им нравилось, то все же они не видели от него таких благ, чтобы рисковать собой; надеясь на то, что при разумном поведении можно будет спастись по примеру 1494 года, они скорее готовы были предоставить событиям идти своим чередом, чем противостоять напору извне[20].

Совершенно обратно должна поступать власть народная. Во Флоренции ее любят, но она не машина, точно работающая по указанию одного или немногих. Такая власть каждый день действует по-разному вследствие многочисленности и невежества людей, вмешивающихся в управление, поэтому, желая удержаться, она должна быть приятной для всех и, насколько возможно, предотвращать внутренние распри, ибо подавить их она не может или не умеет, а они могут открыть дорогу перемене правления. Народная власть действительно должна соблюдать во всем справедливость и равенство, обеспечивая всем безопасность, отсюда произойдет общая удовлетворенность, каковая послужит основой для сохранения народного правительства, опирающегося не на малочисленных приверженцев, которых ему не удержать, а на бесчисленных друзей. Править же методом сильной руки тут невозможно, иначе народное правление переменится на другое, а это не сохранит свободу, а лишь разрушит ее.

22. Сколько раз говорится: если бы сделали так или не сделали этак, то произошло бы то или другое! Если бы была возможность проверить эти мнения на деле, люди узнали бы, насколько они ложны.

23. Будущее так обманчиво и подвержено таким случайностям, что даже мудрецы часто судят о нем ошибочно; если бы записать их суждения, в особенности о подробностях, ибо общие черты событий чаще угадываются, то окажется, что разница между мудрецами и людьми, считающимися не столь мудрыми, очень мала. Поэтому упускать благо, которое у тебя в руках, из страха перед будущими бедами – это большей частью безумие, исключая случаи, когда беда неминуема, или близка, или слишком превышает благо, иначе ты очень часто теряешь благо из опасения, которое потом оказывается пустым.

24. Нет ничего более преходящего, чем память о благодеяниях со стороны того, кому ты их оказывал; поэтому больше рассчитывай на людей, которые не предадут тебя в силу собственных обстоятельств, чем на людей, которым ты сделал добро, – ведь последние часто либо забывают об оказанных им благодеяниях, либо невысоко их ценят, либо считают, что их оказывали по обязанности.

25. Остерегайтесь делать людям приятное, если для этого нужно в равной мере причинить неприятное другим, ведь обиженные не забывают обиду, напротив, они ее преувеличивают, а облагодетельствованный либо забудет о благодеянии, либо сочтет, что его облагодетельствовали меньше, чем на самом деле, и тогда скорее всего благодетель потеряет гораздо больше, чем приобретет.

26. Людям должно быть гораздо дороже дело как оно есть, его суть, нежели внешние формы, тем не менее трудно поверить, насколько прельщают человека любезное обхождение или слова благодарности; это происходит потому, что все считают себя достойными великого уважения и негодуют, если сочтут, что ты уважил их не в той мере, в какой они, по убеждению своему, заслуживают.

27. Обезопасить себя по-настоящему от человека, в котором ты сомневаешься, можно, лишь так устроив дела, чтобы он не мог тебе повредить, даже если бы захотел; обманчива безопасность, которая зиждется на воле и порядочности другого, и это свидетельствует о том, как мало доброты и верности в людях.

28. Не знаю, кому больше, чем мне, неприятны честолюбие, жадность и изнеженность духовенства – и потому, что пороки эти отвратительны сами по себе, и потому, что все они, по отдельности и вместе, мало подходят людям, жизнь которых, по словам их, отдана Богу, и, наконец, потому, что пороки эти противоположны, так что совмещаться могут разве лишь в весьма странном субъекте. Тем не менее высокое положение, которое я занимал при нескольких папах, заставляло меня любить их величие в силу моих собственных обстоятельств. Не будь у меня такого отношения к их величию, я бы возлюбил Мартина Лютера[21], как самого себя, но не ради того, чтобы презреть законы христианской религии, как она обычно толкуется и понимается, а ради того, чтобы видеть, как скрутят эту шайку злодеев, то есть заставят их или очиститься от пороков, или остаться без власти.

29. Я МНОГО РАЗ ГОВОРИЛ, и говорил истинную правду, что флорентийцам труднее было приобрести власть над малыми владениями, чем венецианцам – над большими; объясняется это тем, что флорентийцы владеют краем, где много свобод, которые трудно искоренить; поэтому нужны великие усилия, чтобы одержать победу, и не меньшие, чтобы ее сохранить. Кроме того, с флорентийцами соседствует Папское государство, могучее и неумирающее: пусть иной раз ему и приходится тяжко, но в конце концов оно утверждает свои права еще крепче прежнего. Венецианцам же достались земли, где все привыкли подчиняться и не упорствуют ни в самозащите, ни в мятеже; к тому же соседями их были светские правители, которые не вечны ни сами по себе, ни в памяти людей.

30. Кто вдумается, тот не сможет отрицать, что фортуна имеет огромную власть в делах человеческих, ибо мы видим, что ежечасно случайности дают толчок большим переменам и не во власти людей предупредить их или избежать; как ни много зависит от человеческих усилий и хлопот, их одних недостаточно, необходимо еще благоприятствование фортуны.

31. Даже те, кто всё приписывает мудрости и доблести человека и не признает власти фортуны, должны согласиться, что очень важно попасть или родиться в такое время, когда высоко ценятся те дарования или качества, какими ты в себе дорожишь. Это видно на примере Фабия Максима[22], которому природная медлительность потому и создала великую славу, что проявилась в войне, где горячность была гибельна, а медлительность полезна; в другое время могло бы случиться обратное; его счастьем было именно то, что как раз тогда возникла надобность в качествах, какими он обладал. Кто умеет, однако, менять природу свою по условиям времени, что крайне трудно и даже невозможно, тот намного меньше зависит от фортуны.

32. Не нужно проклинать честолюбие и поносить честолюбцев, если они добиваются славы честными и достойными способами; напротив, именно такие люди творят дела великие и славные. У кого нет подобных устремлений, тот холоден духом и более склонен к праздности, чем к деятельности. Гадко и презренно лишь то честолюбие, единственная цель которого – собственное величие, как обычно бывает у государей: оно для них идол, поклоняясь которому они жертвуют совестью, честью, человечностью и всем прочим.

33. Есть пословица, что богатство неправедное идет впрок только до третьего колена. Если так обстоит потому, что нечист источник богатства, казалось бы, еще менее оно должно идти впрок тому, кто его неправедно нажил.

Отец мой объяснял это так: по словам блаженного Августина[23], нет такого злодея, который не сделал бы какое-нибудь добро, поэтому Бог, который не оставляет никакого добра без награды и никакого зла без наказания, дает злодею наслаждаться в сем мире в воздаяние за его добро, чтобы в полной мере наказать его за зло в мире ином, хотя и при этом непонятно, почему неправедное богатство идет впрок не более чем до третьего колена. Я отвечал отцу, что не знаю, верна ли пословица, ибо мы знаем из опыта немало примеров обратного; однако если верна, то можно истолковать ее так: естественный ход событий мира сего приводит к тому, что богатство сменяется бедностью обычно уже при наследниках, а не при первом хозяине, ибо чем больше прошло времени, тем вероятнее такая перемена. Наконец, хозяин, то есть тот, кто нажил богатство, больше его любит: раз он сумел приобрести состояние, то он владеет и искусством его сохранять; познав в юности бедность, он не расточает богатства. У наследников же нет этой любви к имуществу, доставшемуся от семьи, без труда; они уже воспитаны в богатстве, не учились искусству его приобретать, а потому неудивительно, что от расточительности или неумения они выпускают состояние из рук.

34. Все, что должно закончиться не одним ударом, а от истощения сил, длится гораздо дольше, чем человек поначалу воображает. Посмотрите, например, на чахоточного: про него думают, что он уже при последнем издыхании, а он все живет, и порой даже не дни, но недели и месяцы. Так же и город, который хотят взять осадой: обычно все обманываются насчет того, насколько в нем хватит продовольствия.

35. Как отлична практика от теории! Как много людей, которые все хорошо понимают, но либо забывают, что знают, либо не умеют претворить в действие свое знание! Для таких людей ум их бесполезен; это все равно что держать в ларце сокровище, обязавшись никогда его оттуда не вынимать.

36. Кто намерен приобрести расположение людей, пусть помнит, что не надо прямо отказывать в просьбе, лучше отвечать общими словами, ибо тому, кто просит, может быть, потом не понадобится твоя услуга, а может быть, явятся препятствия, которые оправдают твое бездействие. Кроме того, люди так просты и так легко позволяют убаюкивать себя словами, что, даже не делая того, что тебе неудобно или невозможно, ты часто благодаря одной лишь ловкости ответа вполне удовлетворишь того, кто наверняка остался бы тобой недоволен, если бы сразу получил отказ.

37. Всегда отрицай то, что не хочешь дать узнать другим, и, наоборот, утверждай то, что хочешь внушить другим; пусть многое противоречит твоим словам и даже опровергает их, но если ты нагло утверждаешь или отрицаешь, то можешь сбить с толку того, кто тебя слушает.

38. Могущественнейшему дому Медичи с его двукратным папством[24] трудно удержать власть над Флоренцией, много труднее, чем это было простому гражданину Козимо, которому помимо его необычайного могущества способствовали и условия времени. Ведь Козимо приходилось бороться с могуществом немногих, его действия не раздражали народ, не ведавший свободы; наоборот, при всех распрях между знатными и при всех переменах выдвигались люди среднего и даже самого низкого положения. Теперь же, когда народ узнал, что такое Большой совет, речь не о четырех, шести, десяти или двадцати гражданах, желающих захватить и удержать власть, а о целом народе, чье стремление к свободе таково, что он ее не позабудет, какую бы мягкость ни проявляли Медичи или другие властители и как бы они ни угождали народу и ни превозносили его.

39. У нашего отца были сыновья с такими достоинствами, что его в свое время считали самым счастливым отцом во Флоренции, и все же я много раз думал, что отец, если все принять в расчет, видел от нас больше огорчений, чем радостей; подумайте только, что бывает с отцами, чьи дети безумны, дурны или неудачливы.

40. Великое дело иметь власть над другими. Кто умеет хорошо ею пользоваться, тот устрашает людей больше, чем имеет для этого сил; подданный, не зная, как велики твои силы, скорее решится уступить, чем станет испытывать, можешь ты исполнить свои угрозы или нет.

41. Если бы люди были добры и разумны, то человек, поставленный над другими, должен был бы по справедливости применять мягкость, а не суровость, но так как большей частью люди и не очень добры, и не очень разумны, то приходится больше полагаться на суровость; кто думает иначе, тот обманывается. Охотно признаю, что, если кто-нибудь мог бы соединить как следует то и другое, мог бы сдобрить одно другим, он создал бы удивительное сочетание, гармонию, приятнее которой нет ничего на свете; однако это милости, которыми небеса щедро одаряют немногих, а может быть, и никого.

42. Не дорожи чьим-либо благоволением больше, чем добрым именем. Если утратишь доброе имя, то утратишь и благоволение, вместо этого тебя будут презирать; наоборот, у человека, который имеет доброе имя, никогда не будет недостатка в друзьях, так же как в расположении и доброжелательстве людей.

43. Во время своего управления я заметил, что во многих делах, которые приходится вести, как то: заключение мира, гражданских соглашений и тому подобное, полезно, раньше чем браться за них, сначала выждать, пока их хорошенько обсудят другие; под конец, после долгого обсуждения, все стороны, утомившись, станут просить тебя уладить дело; ну а когда тебя попросят, ты с твоим влиянием сумеешь управиться с тем, за что напрасно бы взялся вначале, и тогда никто не заподозрит тебя в личном интересе.

44. Делай все, чтобы казаться добрым, – это полезно в самых разных случаях; но ложные мнения непрочны, поэтому тебе не удастся долго слыть добрым, если ты в самом деле не будешь добр; об этом мне напоминал еще мой отец.

45. Он же, восхваляя бережливость, обыкновенно говорил, что один дукат в кошельке делает тебе куда больше чести, чем десять истраченных.

46. Во время моего наместничества мне всегда были не по душе жестокость и чрезмерные наказания, да они и не нужны – ведь помимо отдельных случаев, когда следует показать пример, для устрашения достаточно наказывать, так сказать, считая всего по пятнадцать сольди за лиру, надо только взять за правило, что проступки наказываются все без исключения.

47. Если ум слаб, то наука его не улучшает и даже портит, но если благоприобретенное сочетается с хорошим от природы, то это делает людей совершенными и почти божественными.

48. Нельзя править государствами по совести, ибо, если вдуматься в их происхождение, окажется, что все они порождены насилием, – свободны от насилия только республики, и то в пределах родного города, не дальше. Я не делаю исключения для императора, а еще менее – для духовенства, которое творит двойное насилие, так как для принуждения пользуется и светским, и духовным оружием.

49. Не говори никому о вещах, которые хочешь скрыть, ибо причины, побуждающие людей болтать, различны: один поступает так по глупости, другой – из выгоды, третий – из тщеславия, чтобы казаться всезнающим. И если ты без нужды сообщил другому свою тайну, не удивляйся, что тот, кто дорожит ею меньше, чем ты, поступит точно так же.

50. Не добивайтесь перемен, от которых изменятся не порядки, которые вам не нравятся, а только лица, ибо такие перемены не приносят удовлетворения. Например, какой прок в том, чтобы устранить из дома Медичи мессера Джованни да Поппи, если место его займет мессер Бернардо да Сан-Миниато, человек того же сорта и положения.

51. Неблагоразумен тот, кто без необходимости и не метя в главы правительства хлопочет о перемене власти во Флоренции, ибо в случае поражения он подвергает опасности себя и все, что у него есть, а в случае успеха получит разве малую долю того, на что рассчитывал. И какое безумие затевать игру, в которой можно неизмеримо больше проиграть, чем выиграть! Пожалуй, не менее важно и то, что, свергнув прежнюю власть, ты обречешь себя на вечные терзания из опасений, что случится новый переворот.

52. Известно по опыту, что почти все, кто больше всех помогал возвышению властителя, по прошествии времени не бывают у него в большой милости. Причина, как говорят, в том, что новый государь, зная цену этим людям, боится, как бы они в один прекрасный день не отняли у него то, что помогли получить. Однако здесь возможно и другое, не менее важное, а именно что помогавшие, зная, что многое заслужили, желают большего, чем им причитается по праву; когда же им в том отказывают, они проявляют недовольство; отсюда и рождаются между ними и государем раздражение и подозрительность.

53. Если ты способствовал моему возвышению или помог мне стать государем, то ты сам уничтожишь оказанную услугу, пожелав, чтобы я правил по-твоему или согласился на такие вещи, которые умаляют мою власть, ибо это все равно что целиком или частично отнять у меня плоды успеха, которого ты мне помог добиться.

54. Тот, кому приходится оборонять города, должен поставить себе главной целью затягивать оборону насколько возможно, ибо, как говорит пословица, у кого время – у того и жизнь; оттяжка приносит неисчислимые выгоды, на которые вначале никто не надеялся и даже не думал о них.

55. Не траться в расчете на будущие доходы, потому что часто их либо не окажется вовсе, либо они будут меньше, чем ты рассчитывал; расходы, напротив, всегда растут. Ошибка, которая губит многих купцов, в том и состоит, что они берут деньги в кредит, рассчитывая на большие барыши, которых может не оказаться или они могут запоздать – ведь в этом случае купца разорят проценты, которые не стоят на месте и не уменьшаются, а только растут и съедают все состояние.

56. Разумность хозяйства состоит не столько в умении воздержаться от трат, потому что расходы часто необходимы, сколько в умении тратить выгодно, то есть купить на грош пятаков.

57. Насколько астрологи счастливее других людей! Сто раз солгав и однажды сказав правду, они приобретают такое доверие, что все верят их вздору; а обыкновенный человек, говорящий правду, раз солгав, теряет доверие настолько, что никто не верит его правде. Происходит это от любопытства людей, которым хочется знать будущее, но возможности такой у них нет, и они готовы бежать вслед за всяким, кто обещает его предсказать.

58. Как хорошо говорит философ: De futuris contingentibus non est determinata Veritas![25] Сколько ни вертись, а все убеждаешься, что вернее не скажешь.

59. Я говорил как-то папе Клименту, который пугался всякой опасности, что лучшее средство не бояться по-пустому – это помнить, сколько раз он в подобных случаях пугался напрасно; я вовсе не хочу, чтобы эти слова совсем отучили людей бояться, а только хочу, чтобы они приучили не бояться постоянно.

60. Ум выше посредственного дается людям на горе и муку; он оказывает им только ту услугу, что наполняет их жизнь тяготами и тревогой, которых не знают люди более приземленного ума.

61. Характеры людей разнообразны: одни так крепко надеются, что заранее уверены в том, чего у них нет; другие так боятся, что никогда не надеются, пока не получат желаемого. Я приближаюсь скорее ко вторым, чем к первым; кто таков по натуре, тот обманывается меньше, но мучается больше.

62. Народы и неопытные люди обычно скорее позволяют увлечь себя, когда им дают надежду приобрести, чем когда указывают на опасность потерять; должно бы происходить обратное, так как естественнее стремление сохранить, чем приобрести. Причина этой ошибки в том, что надежда в людях обыкновенно много сильнее страха; поэтому они часто не боятся, когда бояться нужно, и надеются, когда надеяться не на что.

63. Известно, что старики скупее молодых, а должно быть как раз обратное – ведь жить им осталось меньше, так что им довольно немногого. Говорят, что причина этого в том, что старики опасливее живут, но едва ли это так: я вижу много стариков, которые более жестоки и развратны если не по делам, так по желаниям, чем молодые, и сильнее мучаются страхом смерти. Причина скупости, думается мне, в том, что чем дольше живешь, тем крепче все привычки и тем больше прилепляешься к вещам мира сего, а чем сильнее к ним привязанность, тем больше она движет нами.

64. До 1494 года войны не были долгими, битвы – кровавыми, завоевания совершались медленно и трудно; правда, артиллерия уже была в ходу, но с ней обращались так неловко, что большого вреда она не причиняла; таким образом, если кто владел государством, то лишиться его было почти невозможно. Но пришли в Италию французы и внесли в войну такой пыл, что вплоть до 1521 года кто проигрывал поход, тот лишался и государства[26]. При защите Милана синьор Просперо[27] первый показал, как надо отбивать приступы, и пример его вернул властителям ту же уверенность, какая была у них до 1494 года, но на других основаниях; тогда уверенность вытекала из того, что люди не владели искусством нападать, теперь она вытекает из того, что они владеют искусством защищаться.

65. Кто назвал обозы «обузой», не мог сказать лучше. Кто придумал поговорку «Труднее сняться с лагеря, чем кое-что сделать» – сказал превосходно. Ибо дело очень долгое – собрав в одном лагере столько всего, сдвинуть его с места.

66. Не верьте тем, кто горячо проповедует свободу, ибо почти у каждого, а может быть, и у каждого, есть свой интерес, и – как показывает опыт, да и сомнений в том нет – если бы люди надеялись найти для себя лучшие условия в тираническом государстве твердой руки, они кинулись бы туда опрометью.

67. Нет в мире занятия или должности, для которой требуется больше таланта, чем нужно военачальнику, – как по важности дела, так и потому, что он должен обдумывать и налаживать огромное множество самых разных вещей. И он должен предвидеть все задолго, а исправлять тотчас же.

68. Невмешательство в войну хорошо для того, кто силен и не должен бояться победившей стороны; сильный сохранит власть без истощения сил и может еще выиграть от чужих распрей. В противном случае невмешательство легкомысленно и вредно, потому что оказываешься добычей и победителя, и побежденного. Хуже всего невмешательство, которое происходит не от обдуманного решения, а от нерешительности, то есть когда ты сам не знаешь, хочешь ты остаться нейтральным или нет, и ведешь себя так, что раздражаешь даже того, кого удовлетворило бы, если бы ты твердо пообещал ему сохранить нейтралитет. Такого рода невмешательство свойственно больше республикам, чем государям, так как оно часто происходит оттого, что нет согласия между решающими; этот советует одно, тот – другое, и никак они не сговорятся настолько, чтобы одно мнение получило перевес над другим. Так обстояло дело в 1512 году[28].

69. Если вы всмотритесь как следует, то увидите, что от поколения к поколению меняются не только обороты речи, слова, покрой платья, характер построек, культуры и тому подобных вещей, меняются даже вкусы, так что блюда, очень любимые одним поколением, часто вовсе не ценятся другим.

70. Настоящий пробный камень для крепости духа – это неожиданно нагрянувшая опасность; кто устоит перед ней, а таких совсем мало, может действительно назвать себя сильным духом и неустрашимым.

71. Если вы видите, что дело идет к упадку города, к перемене правительства, к усилению новой власти и другим подобным вещам, которые иногда можно предвидеть почти наверняка, смотрите, как бы не обмануться вам насчет сроков. Ибо движение дел человеческих по природе своей и вследствие разных препятствий идет гораздо медленнее, чем люди воображают, и если тут не рассчитаешь, то можешь страшно себе навредить; и многие тут впадали в ошибку. Это верно в отношении дел частных и личных, но гораздо чаще – общественных и всенародных; поскольку громада их больше, движение происходит медленнее, и потому они подвержены большим случайностям.

72. Нет в этом мире для людей ничего более желанного и нет большей славы, как видеть врага своего поверженным в прах и отданным тебе во власть; однако удваивает славу тот, кто использует ее на благо, то есть милует и довольствуется победой.

73. Ни Александр Великий[29], ни Цезарь[30], ни другие прославленные своею милостью люди никогда не снисходили к врагам, если полагали, что тем испортят или подвергнут опасности последствия победы, ибо такое снисхождение было бы скорее слабоумием; они миловали только в тех случаях, когда знали, что это не грозит их безопасности и вызовет восхищение.

74. Месть не всегда коренится в ненависти или в дурной природе; она иногда нужна, чтобы люди на этом примере научились не вредить тебе; очень хорошо, когда человек мстит, не имея злобы на того, кому он мстит.

75. Папа Лев[31] рассказывал, что отец его, Лоренцо Медичи[32], обыкновенно говорил: знайте, что, кто говорит о нас дурно, тот нам добра не желает.

76. Все, что было в прошлом и есть в настоящем, будет и в будущем. Но названия и внешний вид вещей меняются в такой степени, что тот, кто недостаточно зорок, их не узнает и не сможет ни подвести их под правило, ни судить о них на основании приведенного суждения.

77. Будучи посланником в Испании, я заметил, что король Католический, дон Феррандо Арагонский[33], могущественнейший и мудрейший государь, собираясь идти в новый поход или принять важное решение, часто раньше, чем высказать свою волю, делал так, что замысел его становился желанен двору и народу, и все громко требовали, чтобы король сделал то-то и то-то, так что решение объявлялось в такую минуту, когда все его желали и призывали. Трудно поверить, сколько одобрений и сколько любви снискал король этим способом у своих подданных и в своем королевстве.

78. Дела, затеянные вовремя, удаются легко, почти сами собой, и те же дела, затеянные до времени, не только не удаются, но и после, когда приходит для них нужное время, ладятся уже не так легко, как могли бы. Поэтому не будьте слишком рьяны, не торопитесь; выжидайте, пока дело созреет, пока не настанет для него срок.

79. Пословица «Мудрому время на пользу», понятая плохо, может быть опасной: когда желанное идет тебе в руки, нельзя упускать случай, ибо другого случая можешь не дождаться; и часто бывает так, что необходимо решать и действовать быстро. Однако, если выбор труден и все против тебя, тяни время и выжидай сколько можешь, ибо время либо просветит тебя, либо избавит от выбора. Коли так применять эту пословицу, она всегда спасительна; коли иначе – она часто гибельна.

80. Счастливы по-настоящему люди, которым благоприятный случай выпадает не раз, ибо упустить его в первый раз или плохо использовать может и разумный человек. Но упустить его во второй или не суметь им хорошо воспользоваться может разве тот, кто вовсе лишен разума.

81. Никогда не будьте настолько уверены в будущем исходе, каким бы верным он ни казался, чтобы ничего не приберечь на случай иного оборота событий, конечно, не меняя в целом своего поведения. Опыт показывает, что часто дела хорошо кончаются вопреки общим представлениям, и потому благоразумие требует поступать так, как сказано выше.

82. То, что поначалу кажется мелким и едва заметным, часто оказывается причиной великих бедствий или большого счастья, поэтому самое мудрое – обдумать и хорошо взвесить все обстоятельства, даже самые ничтожные.

83. Я думал прежде, что если нечто сразу не пришло мне в голову, то и потом не придет; однако, размышляя об этом, я заметил обратное и в себе, и в других: чем больше и лучше обдумаешь вещь, тем лучше ее поймешь и сделаешь.

84. Не позволяйте отстранять себя от дел, если желаете и дальше ими заниматься, ибо потом к ним не вернешься по своей воле. Но если взять дела на себя, то они будут приходить одно за другим, без всяких стараний и хлопот.

85. Жребий человеческий различен не только для разных людей, но и для одного и того же человека, который может быть счастлив в одном деле и несчастлив в другом. Сам я был счастлив лишь в тех делах, где барыш получаешь без капитала, вложив только себя самого, а в других – несчастлив. Мне трудно доставалось все, чего я искал, а чего не искал, то само за мной гналось.

86. Кто заправляет большими делами или стремится к величию, тот должен замалчивать то, что ему не на руку, а что к его благу, то раздувать. Это своего рода плутовство, и мне оно не по нраву, но так как успешный исход в таком случае чаще зависит от людских мнений, чем от истинного положения дел, то слава о тебе как о человеке, у которого все ладится, пойдет тебе на пользу, а обратное – во вред.

87. Гораздо больше то благодеяние, которое мы получаем от родных и друзей незаметно для нас, чем то, про которое мы знаем, что оно нам оказано. Ведь редки те дела, в которых приходится обращаться к близким за помощью, зато каждый день во многих обстоятельствах тебе польза от уверенности, что ты можешь при надобности к ним обратиться.

88. Государь или всякий, кому приходится вершить большие дела, не только должен хранить в тайне все, что другим не следует знать, но обязан приучить себя и своих советников молчать даже о самых малых и по видимости неважных вещах, исключая те, которые полезно разгласить. Когда дела твои неведомы ни приближенным, ни подданным, люди взирают на тебя, как бы изумленно замирая, и малейшее твое движение или шаг не остается незамеченным.

89. Я не спешу верить правдоподобным новостям, пока точно не узнаю, от кого они: поскольку в них содержится то, что уже бродит в умах, то легко мог найтись человек, который бы их сочинил. Не так просто сочинить новости неправдоподобные или неожиданные, поэтому, когда я слышу такую новость, не зная, от кого она, я прислушиваюсь к ней более, чем к новостям первого рода.

90. Кто зависит от благосклонности государей, тот ловит каждое их движение, малейший их знак; и это часто приносит людям великий вред. Не надо терять головы или слишком лезть из кожи, предпринимать что-либо следует только ради существенной пользы.

91. В моей голове всегда с трудом укладывалось, каким образом божественная справедливость терпит, что сыновья Лодовико Сфорца правят Миланом, который тот захватил злодейством[34], став через это виновником всеобщей разрухи.

92. Не надо говорить: Бог такому-то помог, потому что он добрый человек, а такому-то выпало несчастье, потому что он дурной человек, – ведь часто наблюдается обратное. Мы не должны, однако, заключать, что нет божественной справедливости, ибо замыслы Божий столь глубоки, что о них верно говорят – abyssus multa[35].

93. Частный человек грешит против государя и совершает преступление lesae maiestatis[36], когда хочет сделать что-либо положенное лишь государям. Точно так же грешит и совершает преступление lesi populi[37] государь, когда делает нечто, положенное лишь народу и частным людям. Потому заслуживает великого порицания герцог Феррарский, занимающийся торговлей, монополиями и другими промыслами, подобающими частным людям.

94. Кто живет при дворе и жаждет, чтобы его использовали в каком-либо деле, должен больше бывать у государя на глазах, ибо, если ты здесь, о тебе вспомнят и поручат это дело; если же тебя не видят – его поручат другому.

95. Кто идет на опасность очертя голову, не зная о ней, – просто грубое животное; храбр тот, кто сознает опасность, но боится ее не более чем следует.

96. Есть старинная пословица, что все мудрые опасливы, ибо знают все опасности и весьма их страшатся. Я считаю, что пословица лжет, ибо нельзя назвать мудрым человека, который оценивает опасность выше, чем она того заслуживает; мудрым я назову человека, который знает меру опасности и боится ровно настолько, насколько она того стоит. Поэтому скорее можно назвать мудрым того, кто смел, а не того, кто робок. Если допустить, что оба хорошо видят, то разница между ними такова: робкий берет в расчет все опасности, которые, по его мнению, могут быть, и предполагает всегда самое худшее; смелый тоже сознает все опасности, но соображает, каких можно избежать благодаря человеческой изобретательности, а какие устранит случай; и он не смущается перед лицом всех возможных опасностей, но берется за дело основательно и с надеждой, что не все то, что может быть, непременно будет.

97. Маркиз Пескара[38] говорил мне после избрания Климента папой, что впервые он видел успех дела, которого желали все. Причина этого, вероятно, в том, что мирские дела затеваются не большинством, а несколькими людьми, чьи цели почти всегда отличны от целей большинства; потому и последствия получаются не те, каких большинство желает.

98. Тиран разумный, хотя милы ему мудрецы робкие, привечает и храбрых, если знает, что они люди спокойные и, значит, есть надежда их удовлетворить. Не по душе ему люди смелые и беспокойного ума; таких он не надеется удовлетворить, а потому вынужден позаботиться о том, чтобы с ними разделаться.

99. При разумном тиране, если бы он не считал меня врагом, я бы все же предпочел скорее слыть смелым и беспокойным, чем робким; таких людей государь старается удовлетворить, а с другими чувствует себя в безопасности.

100. Живя под властью тирана, лучше быть ему другом лишь до известного предела, нежели числиться среди ближайших. Если ты человек уважаемый, то и тебе будет прок от его величия, иногда даже больше, чем тем людям, с которыми он чувствует себя увереннее; зато, если он падет, у тебя будет надежда спастись.

101. Нет ни правила, ни средства, которое годилось бы для спасения от тирана зверского и жестокого, кроме разве одного, предписываемого во время чумы: бежать как можно дальше и как можно скорее.

102. Осажденные, которые рассчитывают на помощь, всегда кричат, что их положение много хуже, чем в действительности. А те, кто на помощь не рассчитывает и кому остается лишь изнурять противника, отняв у него всякую надежду, всегда скрывают свое положение и распространяют слух, что дела их не так плохи.

103. Тиран прилагает все старания, чтобы проникнуть в тайны твоей души; он действует лаской, долгими беседами, окружает тебя людьми, которые должны сближаться с тобой по его приказу. Из этих сетей трудно выпутаться, поэтому, если ты хочешь, чтобы тиран тебя не разгадал, усердно все обдумывай и с великим прилежанием избегай всего, что может тебя выдать, употребляя столько же сил на то, чтобы скрыть свои мысли, сколько он тратит на то, чтобы их раскрыть.

104. В людях похвальна – да и каждому приятна – открытость и прямота характера, или, как говорят во Флоренции, чистосердечие; с другой стороны, притворство, которое всеми осуждаемо и ненавидимо, тебе гораздо полезнее; чистосердечие же скорее полезно другим, чем тебе. Но нельзя отрицать, что оно прекрасно, поэтому я бы похвалил того, кто в обычной жизни ведет себя как человек чистосердечный, а к притворству прибегает лишь в некоторых очень важных делах, которые случаются редко; таким образом он прослывет человеком открытым и прямым и завоюет расположение, каким обычно пользуются люди с такой репутацией. Однако в самых для тебя важных делах полезнее притворяться, тем более что уловкам твоим легче поверят, если ты слывешь человеком, которому чуждо притворство.

105. Даже когда человек известен как лицемер и обманщик, люди иногда попадаются на его обманы и верят ему. Странно сказать, но это святая истина, и я вспоминаю, что королю Католическому, более других имевшему такую репутацию, при всех его уловках всегда встречались люди, верившие ему свыше меры. Должно быть, это происходит от простоты или алчности человеческой, одни желают обещанного по легковерию, другие – по неумению распознать правду.

106. В НАШЕЙ ГРАЖДАНСКОЙ ЖИЗНИ самое трудное дело – подходящим образом выдать замуж своих дочерей; происходит это оттого, что люди о себе более высокого мнения, чем другие о них, и видят себя с самого начала на той высоте, до которой им далеко. Я видел, как многие отцы отклоняли такие предложения, какие они с благодарностью приняли бы спустя время, поняв, что хлопотали понапрасну. Необходимо поэтому соразмерять положение свое и чужое и не обольщаться на свой счет; все это я знаю, вопрос только в том, как я использую это знание – не впаду ли в ошибку, свойственную почти всем, желая большего, чем мне полагается. Пусть, однако, эта заметка не подтолкнет никого настолько унизиться, чтобы, как Франческо Веттори[39], отдать дочь за первого встречного.

107. Надо желать вообще не родиться подданным; однако, раз так случилось, лучше зависеть от государя, чем от республики. Собственных граждан республика приобщает к своему величию, а подданных, живущих в подчиненных землях, подавляет. У государя же одинаково состоят подданными свои и чужие, для него все едины, поэтому каждый может надеяться, что государь его облагодетельствует и использует в деле.

108. Нет такого мудреца, который бы не допускал ошибок, но счастлива участь того, кому выпало допускать ошибки небольшие и в делах не важных.

109. Плоды свободы и цель ее не в том, чтобы каждый правил государством, ибо править должен лишь тот, кто способен и этого заслуживает, а в том, чтобы соблюдались хорошие законы и установления, которые при свободном строе охраняются надежнее, чем под властью одного или немногих. Заблуждение, от которого так сильно страдает наш город, в том и состоит, что людям мало одной свободы и безопасности, они не успокоятся, пока сами не окажутся у власти.

110. Как ошибаются те, кто при каждом слове ссылается на римлян! Надо сначала иметь город, устроенный как у них, а потом пытаться управлять по их примеру; а поскольку город не таков, то хотеть от него римского управления так же несообразно, как требовать от осла конской рыси.

111. Простой народ упрекает юристов за разнообразие мнений в их среде и не принимает в соображение, что причина не в людях, а в существе дела, ибо под общие правила нельзя подвести все отдельные случаи. Часто бывает, что какие-то случаи с помощью закона невозможно решить, но надо справляться с мнениями людей, а мнения не все на один лад. Мы видим то же у врачей, у философов, у торговых судей, в рассуждениях людей, правящих государством, – среди них разноголосица не меньше, чем среди законоведов.

112. Мессер Антонио да Венафро говаривал, и говаривал верно: посади рядом шесть или восемь мудрецов – получишь столько же сумасшедших; между собой они не сговорятся и больше будут спорить, чем решать дело.

113. Ошибается тот, кто думает, что закон оставляет дело на усмотрение, то есть на произволение, судьи, ибо судья не облечен властью произвольно дарить или отнимать. Но есть случаи, которые закон точным правилом определить не может, и тогда решение возлагается на судью; это значит, что судья, разобрав все обстоятельства и стороны дела, вынесет постановление по разумению и совести. Отсюда следует, что судья не отвечает за приговор перед людским судом, но отвечает перед судом Господа, который ведает, судил ли судья или дарил.

114. Некоторые люди, наблюдая происходящее, берутся писать о будущем. Рассуждения их кажутся читателю прекрасными, если только написаны умело, однако они крайне обманчивы – ведь каждое заключение вытекает из предшествующего, и, если не хватает даже одного звена, остальные выводы делаются впустую; малейшая изменившаяся частность может изменить все заключение, а потому нельзя судить о делах мира сего загодя, а надо судить и решать их изо дня в день.

115. В старых записях, сделанных до 1457 года, я нашел изречение одного мудрого гражданина: либо Флоренция избавится от долгов, либо долги задушат Флоренцию. Он верно понял, что город либо должен отнять у Монте[40] всякое влияние, либо общественный долг так возрастет, что управлять городом станет невозможно. Однако положение с долгом тянулось дольше, прежде чем наступил предсказанный беспорядок; в жизни все совершалось медленнее, чем мнилось автору изречения.

116. Правитель государства пусть не страшится опасностей, хотя бы они казались грозными, близкими и даже наступившими; как говорит пословица, не так страшен черт, как его малюют. Опасности часто устраняются благодаря разным случайностям, но, если беда приходит, находятся такие средства и способы облегчения, каких заранее нельзя было вообразить. Вдумывайтесь в эти слова: они каждый день оправдываются на деле.

117. Самое ложное суждение – это суждение, основанное на примерах; ведь если они не точь-в-точь сходны с нашим случаем, то не годятся вовсе; ничтожное различие подробностей может быть причиной огромнейшей разницы в последствиях, а чтобы распознать эти различия, когда они столь малы, требуется верный и проницательный глаз.

118. Человеку, который ищет чести, удается все, ибо он не считается ни с заботами, ни с опасностями, ни с расходами. Я испытал это сам, а потому могу об этом говорить и писать; мертвы и тщетны действия тех людей, которыми не движет это пылкое рвение.

119. Записи редко подделываются сразу; это происходит постепенно, с течением времени и зависит от случая или необходимости; поэтому для защиты от подделок полезно, как только договор или документ составлен, сейчас же снять с него заверенную копию, чтобы всегда иметь ее при себе.

120. Большая часть зла, творимого в городах, где граждане разделены на партии, происходит от подозрительности. Люди не доверяют друг другу и потому вынуждены нападать первыми; поэтому первейшая забота правителя – всячески устранять взаимные подозрения.

121. Не устраивай переворота в надежде, что за тобой пойдет народ, ибо на него опасно полагаться: у народа не хватит духа пойти за тобой, и фантазии у него не те, что ты думаешь. Вспомни пример Брута и Кассия[41]: после убийства Цезаря они не только не увлекли за собой народ, как предполагали, но из страха перед ним принуждены были скрыться на Капитолии.

122. Посмотрите, как люди сами себя обманывают: чужие грехи объявляют тяжкими, а свои собственные считают легкими. И этой мерой зачастую меряют добро и зло, не слишком принимая в расчет степень и качество содеянного.

123. Я охотно верю, что люди во все времена считали чудом многое, к чему не могли близко подойти; несомненно, однако, и то, что у всех религий есть свои чудеса, так что чудо – слабое доказательство истинности одной веры перед другой. Возможно, чудеса хорошо показывают могущество Божие, но это так же верно для богов язычников, как и для Бога христиан. И даже, может быть, не грех сказать, что чудеса, как и древние прорицания, – это тайны природы, до причин которых не могут додуматься человеческие умы.

124. Я заметил, что в каждом народе и почти в каждом городе почитание своих святых имеет одни и те же последствия: во Флоренции святая Мария в Импрунете[42] делает дождь и хорошую погоду, в других местностях, как я видел, Дева Мария или святые производят то же; это явный знак, что милость Божия никого не оставляет, а также возможно, что тут больше значит мнение людей, чем то, что происходит в действительности.

125. Философы, богословы и прочие, исследующие вещи сверхъестественные или невидимые, городят много вздора; ведь человек пребывает во тьме относительно многих вещей, разыскания же эти служат больше упражнению умов, чем открытию истины.

126. Было бы желательно вести свои дела точно, то есть чтобы все было без сучка без задоринки. Однако достигнуть этого трудно, ибо неправильно слишком долго устранять шероховатости, потому что, пока ты теряешь на это время, благоприятные возможности ускользают, и даже когда ты подумал, что поймал возможность и крепко ее держишь, часто замечаешь, что это не так, ибо по самой природе дел человеческих почти немыслимо, чтобы где-нибудь не оказалось беспорядка или неурядицы. Приходится поэтому принимать вещи такими, как они есть, и считать добром меньшее зло.

127. Я очень часто видел на войне, как приходили известия, из которых заключаешь, что дела плохи, но тут же приходит новое известие, как будто обещающее победу, потом снова противоположное, и так повторяется множество раз, поэтому хороший полководец не спешит ликовать или падать духом.

128. В делах государственных надо учитывать не столько то, что государь должен сделать согласно разуму, сколько то, что он может сделать, исходя из своей природы и привычек. Ведь государи часто поступают не так, как должны бы, а так, как умеют или как им вздумается; кто меряет их иной мерой, может жестоко ошибиться.

129. Если деяние, само по себе злое или несправедливое, не совершилось, не следует говорить, что совершено доброе дело или благодеяние, – ведь между оскорблением и благодеянием, между похвальными и порицаемыми делами серединой является как воздержание от зла, так и воздержание от оскорблений. Пусть люди поэтому не говорят: я не сделал или я не сказал; ибо настоящая хвала тому, кто может сказать: я сделал, я сказал.

130. Государи да остерегаются более всего тех людей, которые по природе своей ненасытны, потому что их невозможно облагодетельствовать или удовлетворить настолько, чтобы себя от них обезопасить.

131. Большая разница иметь подданными людей недовольных или людей отчаявшихся. Человек недовольный, даже желая причинить тебе зло, нелегко идет навстречу опасности, но выжидает удобного случая, каковой может и не представиться, а человек отчаявшийся сам выискивает случаи и подстраивает их, легко увлекается надеждой и подбивает к переменам. Поэтому недовольных надо остерегаться редко, а отчаявшихся – всегда.

132. Я от природы человек прямой и враг всяких выторговываний, поэтому со мной всегда было легко вести переговоры. Тем не менее мне известно, что во всех обстоятельствах высшая польза – вести переговоры с преимуществом; наука тут в следующем: надо не сразу доходить до последних решений, но, начавши как бы издалека, продвигаться шаг за шагом и поддаваться с трудом. Кто поступает так, очень часто получает больше того, чем можно было бы удовольствоваться; тот же, кто ведет переговоры, как я, добивается всегда только того, без чего соглашения не было бы вовсе.

133. Величайшее правило благоразумия, плохо соблюдаемое многими, требует, чтобы ты умел скрыть недовольство другим человеком, если только в этом нет для тебя вреда или бесчестья, – ведь если в будущем понадобится его помощь, вряд ли ты ее получишь, если ему известно, что ты плохо к нему относишься. Мне очень часто приходилось обращаться к людям, к которым я относился как нельзя хуже, но они этого не предполагали или были уверены в обратном и потому служили мне с полнейшей готовностью.

134. Все люди по своей природе более склонны к добру, чем к злу; нет человека, который не делал бы охотнее добро, чем зло, если другие соображения не побуждают его к обратному. Однако природа человеческая так немощна, а соблазны в мире встречаются столь часто, что люди легко уклоняются от добра. Поэтому-то мудрые законодатели изобрели награды и наказания: не для чего иного, как для того, чтобы надеждой на награду и страхом перед наказанием принуждать людей следовать их природной склонности.

135. Если кто-либо от природы более склонен к злу, чем к добру, говорите с уверенностью, что это не человек, а зверь или чудовище, ибо в нем отсутствует склонность к добру, естественно присущая всем людям.

136. Случается иногда, что безумцы творят более великие дела, чем мудрецы. Происходит это оттого, что мудрый, если нет иной необходимости, весьма полагается на разум и мало – на судьбу, а безумный – весьма на судьбу и мало на разум; дела же, которые вершит судьба, зачастую имеют неожиданный исход. Флорентийские мудрецы уступили бы буре, разразившейся сейчас, а безумцы решили держаться наперекор всякому рассудку и добились, что свершилось такое, чего, казалось бы, город не может совершить, о чем и говорит пословица: Audaces fortuna juvat[43].

137. Если бы вред от дурного управления обнаруживался так, чтобы было видно, что от чего произошло, то человек малоопытный или сумел бы научиться, или добровольно предоставил управлять тому, кто больше в этом понимает. Беда в том, что люди, а больше всего народы по невежеству не постигают причин неурядиц и приписывают их не тем ошибкам, какие на деле к тому привели, не сознавая, сколько зла причинило правление того, кто не умеет управлять. И они продолжают упорствовать в ошибке: либо сами берутся за то, чего не умеют, либо позволяют править людям неопытным, что часто приводит к окончательной гибели города.

138. Ни безумцы, ни мудрецы не могут, в конце концов, помешать тому, чему быть суждено; из всего, что я читал, ничего, мне кажется, нет лучшего, чем изречение: Ducunt volentes fata, nolentes trahunt[44].

139. Города действительно так же смертны, как и люди. Однако здесь есть различие: люди, будучи тленны, неизбежно умрут, даже если не бунтуют; города же гибнут не от распада вещества, которое всегда обновляется, а от обрушившегося несчастья или от дурного управления, то есть от неверных решений правителей. Гибель от несчастья, и только – вещь редчайшая, потому что город – тело крепкое, весьма устойчивое и, чтобы сокрушить его, нужен напор необычайный и яростный. Поэтому причиной крушения городов почти всегда бывают ошибки правителей; если бы город всегда управлялся хорошо, он, возможно, жил бы вечно или по крайней мере несравненно дольше, чем теперь.

140. Кто говорит «народ», тот в действительности говорит «безумное существо»: в народе полно заблуждений, путаницы, в нем нет ни вкуса, ни отрады, ни постоянства.

141. Не удивляйтесь, что люди не знают ни прошлого, ни того, что творится вдалеке от них; посмотрите внимательно – и вы увидите, что люди не имеют верного понятия о делах настоящего и о том, что ежедневно творится в их собственном городе. Между дворцом и площадью стоит такой густой туман или стена такой толщины, что людской глаз сквозь них не проникает, и народ столько же знает о поступках правителей или о причинах этих поступков, сколько о том, что делается в Индии; вот почему мир так часто полнится ложными и бессмысленными мнениями.

142. Одна из самых больших удач, какая может выпасть на долю человека, – получить возможность показать, что поступки, которые он совершил корысти ради, имели целью общественное благо. Такая удача прославила предприятия короля Католического: все они затевались во имя собственной безопасности и величия, а часто казалось, что во славу христианской веры или в защиту Церкви.

143. Мне кажется, что все историки без исключения ошибались в одном: о многих известных в то время вещах они не писали именно потому, что предполагали их известными. Из-за этого получилось так, что теперь нам хочется узнать о многом таком в истории римлян, греков и всех других народов – например, о власти и различии магистратов, о порядке правления, о родах войска, о величии городов и тому подобном, что во времена тех писателей было известно всем и каждому и потому ими пропущено. Если бы они подумали, что с течением времени погибают города и за давностью лет утрачивается память о том, что было, и что история пишется именно для того, чтобы это увековечить, они тщательнее бы все описывали – так, чтобы перед взором тех, кто родится в отдаленные времена, все совершившееся предстало бы с той же ясностью, как и дела настоящего, – ведь это и есть истинная цель истории.

144. Когда в Испании было получено известие о союзе, заключенном венецианцами с королем Франции против Католического короля, секретарь этого короля, Альмазано, привел мне кастильскую пословицу, означающую по-нашему: «Где тонко, там и рвется». По сути, он хотел сказать, что все дела оборачиваются против тех, кто слабее, ибо никто не руководствуется разумом или благоразумием; каждый ищет своей выгоды, отчего договоры заключаются так, что страдает тот, у кого меньше сил, тот, с кем меньше считаются. Поэтому, если кому-то случится вести переговоры с более могучими, чем он, пусть держит в уме эту пословицу, которая каждый час подтверждается на деле.

145. Будьте уверены, что хотя жизнь людей коротка, но времени всегда достаточно у тех, кто умеет сделать из него капитал, а не растрачивает по-пустому – ведь природа человеческая весьма даровита, и кто деятелен и решителен, тот необычайно преуспевает в начинаниях.

146. Какое несчастье, что нельзя обрести добро, не изведав сначала зла.

147. Ошибается тот, кто думает, что удача задуманного дела зависит от того, правое оно или неправое, ибо мы каждый день видим обратное – а именно что побеждает не правота, а благоразумие, сила и счастье. Конечно, тот, кто прав, в том укрепляется вера в свои силы, основанная на мнении, что Бог дает победу правому делу; вера эта придает людям отвагу и упорство, а они часто бывают условием победы. Так что правота дела может помочь, но только косвенно, а не прямо.

148. Кто хочет слишком ускорить войну, тот нередко ее затягивает, ибо, не желая дожидаться, пока подвезут необходимые запасы или пока события созреют, он затрудняет то, что могло бы получиться легко. Так что на каждый день, который он думал выиграть, он теряет больше месяца; не говорю уже о том, что от этого возможны еще худшие беды.

149. Кто хочет во время войны тратить меньше, тот тратит больше; ничто не требует таких денег и такой безудержной их траты, как войны; чем обильнее запасы, тем скорее войне конец; кто не считается с этим ради сбережения денег, тот затягивает дело и тратит несравненно больше. Поэтому нет ничего пагубнее, чем вступать в войну, не имея крупных наличных денег, изыскивая средства время от времени; это способ питать войну, а не вести ее к концу.

150. Доверяя и поручая что-нибудь людям, которых вы оскорбили, отнюдь не считайте, что они хорошо исполнят дело по той причине, что им самим от этого будет польза и честь. Ибо некоторые люди по природе так злопамятны, что готовы мстить вопреки собственной выгоде: то ли потому, что им дороже радость мести, то ли потому, что ослеплены страстью и не видят себе в деле ни пользы, ни чести. Помните эти слова, потому что многие тут ошибаются.

151. Как сказано выше о государях, думайте всегда не столько о том, как должны бы в соответствии с разумом поступать люди, с которыми вам вести дело, сколько о том, как они скорее всего поступят, исходя из своего нрава и привычек.

152. Если вы задумываете новые предприятия или дела, будьте чрезвычайно осторожны: ведь стоит только начать – и потом уже поневоле надо идти вперед. Зачастую путь оказывается так тяжел, что если бы люди вовремя представили себе хотя бы малую толику будущих трудностей, то они убежали бы за тысячи миль; однако не во власти их отступить, когда они уже втянулись в дело. Так бывает особенно в раздорах, в распрях между партиями, в войнах: в этих, да и во всех других делах перед принятием решения никакая вдумчивость, никакая тщательность не могут быть чрезмерными.

153. Кажется, что послы часто берут сторону чужого государя, при котором находятся, за что их подозревают в продажности, в желании получить награду или по крайней мере в том, что они сделались его приверженцами оттого, что он ласково и любезно с ними обходился. Между тем здесь возможно и другое: посол постоянно имеет перед глазами дела государя, при котором находится, и не слишком подробно знает все прочие, поэтому дела эти кажутся ему важнее, чем они есть. Но они не кажутся таковыми его собственному государю: зная все обстоятельства в равной мере, он с легкостью подмечает ложные шаги посла и часто приписывает злому умыслу то, что сделано скорее по неосмотрительности. Поэтому кто едет послом да не упустит сказанного из виду, ибо оно очень важно.

154. Бесчисленны тайны государя, бесчисленны дела, которые он должен учесть, поэтому безрассудно судить о его действиях с налета. Ведь часто бывает, что ты приписываешь его поступок одной причине, а на деле причина совсем иная, и то, что, по-твоему, сделано случайно или неосмотрительно, оказывается, сделано с умыслом и в высшей степени благоразумно.

155. Говорят, что человек, не вникнувший в подробности дела, не может о нем верно судить. Тем не менее я замечал, что тот, кто не слишком одарен умом, вернее судит, пока имеет лишь общее понятие о деле, не зная подробностей, ибо, представляя себе общую картину, такой человек примет верное решение, но запутается, если узнает много подробностей.

156. По природе своей действую твердо, не колеблясь; тем не менее, решив нечто важное, я зачастую как бы жалею о принятом решении. Происходит это не от мысли, что, доведись мне заново решать, я бы сделал другой выбор, а оттого, что накануне мне яснее виделось, какие трудности ждут меня при том или ином решении. Но после того, как выбор сделан и мне уже не надо бояться тех трудностей, которые я хотел бы обойти, передо мной вырисовываются только те из них, которые еще предстоит преодолеть; и, взятые сами по себе, они кажутся мне больше, чем раньше, когда я сравнивал их с другими. Отсюда следует, что для избавления от этой муки нужно изо всех сил постараться снова увидеть те трудности, которых ты избежал благодаря принятому решению.

157. Нехорошо слыть подозрительным и недоверчивым. А все же люди так переменчивы, так коварны, так любят действовать окольными и скрытыми путями, так корыстны и так мало считаются с интересами других, что не ошибешься, мало кому доверяя и мало на кого полагаясь.

158. Доброе имя и добрая слава ежечасно приносят нам выгоду, которая видна всем; однако она мала рядом с той, которая не видна и благодаря доброму о нас мнению приходит сама собой неведомо откуда. Потому и сказаны мудрейшие слова, что доброе имя дороже великих богатств.

159. Не осуждаю ни постов, ни молитв, ни других подобных благих дел, установленных Церковью или проповедуемых монахами; однако благо из благ, в сравнении с которым все остальные неважны, – это не вредить никому и быть полезным каждому, насколько ты можешь.

160. Великое дело, конечно, что все мы, зная, что нам предстоит умереть, живем так, словно уверены, что будем жить вечно. Не думаю, что причина этого в том, что нас больше трогает то, что перед глазами и осязаемо, нежели то, что далеко и невидимо, – ведь смерть близка, и можно сказать по ежедневному опыту, что осязаема ежечасно. Думаю, дело в том, что природа хотела для нас жизни, согласной с тем, чего требует ход или устройство мировой машины: не желая, чтобы она пребывала как бы мертвой и бесчувственной, природа дала нам способность не думать о смерти, ибо если о ней думать, то мир оцепенеет в бездействии.

161. Когда я думаю о том, скольким происшествиям, опасностям по причине немощи, насилия и случайностей подвержена жизнь человека, или о том, сколько событий должно в течение года совпасть, чтобы урожай был хорош, то ничему так не удивляюсь, как виду старого человека или урожайному году.

162. На войне и во многих других важных случаях я часто видел, что люди не заботились о запасах, потому что, дескать, уже поздно; однако впоследствии оказывалось, что запасы подоспели бы как раз вовремя, упущение же нанесло огромный вред. Обычно так и бывает, что события развиваются много медленнее, чем мы предполагаем, и часто ни за три, ни за четыре месяца не происходит того, что, как думалось, должно совершиться за один. Заметка эта важна, ее надо принять к сведению.

163. Как точно было изречение древних: Magistratus virum ostendit![45] Ничто так не раскрывает качеств человека, как поручение дела или наделение властью. Сколь много таких, кто красно говорит, а делать не умеет. А сколь многие кажутся значительными, пока восседают на скамьях или на площадях, а посмотреть их в деле – просто тени!

164. Преуспеяние в жизни – часто злейший враг человека, ибо делает его дурным, легкомысленным, заносчивым; поэтому большее испытание – устоять в счастье, чем в несчастье.

165. С одной стороны, кажется, что государи и хозяева должны лучше, чем кто-либо, знать своих подданных и слуг – ведь те по необходимости часто проходят через их руки со своими просьбами, замыслами и чередой дел; с другой стороны, верно как раз обратное: всякому другому они открываются больше, а с государями и хозяевами прилагают все усилия, идут на все уловки, чтобы скрыть свое естество и свои помыслы.

166. Не думайте, что всякий, кто нападает на других, например осаждает город, может предусмотреть все способы обороны противника. Ведь даже опытному судье приходят в голову лишь обычные приемы преступника, но опасность и нужда иной раз подсказывают такие хитрости, до каких не додумается тот, кого не вынуждает подобная необходимость.

167. Не думаю, что в мире есть что-либо хуже легкомыслия, потому что легкомысленные люди способны пойти на всякое дело, как бы оно ни было скверно, опасно и гибельно, поэтому берегитесь их как огня.

168. Какое мне дело до того, что меня оскорбили по невежеству, а не по злому умыслу? Наоборот, это часто гораздо хуже, ибо тот, кто замышляет против меня, имеет определенную цель и действует по своим правилам, поэтому иной раз оскорбит меньше, чем может. Невежество же не знает ни цели, ни правил, ни меры – оно действует яростно и разит вслепую.

169. Примите к сведению, что, живете ли вы в свободном городе, при тирании или под властью государя, вам равно не осуществить всех ваших замыслов, поэтому при неудаче не гневайтесь и не затевайте ссор, если положение ваше таково, что им можно удовлетвориться; поступая иначе, вы вносите неурядицу в свою жизнь, порой – в жизнь города и в конце концов почти всегда ухудшаете свое положение.

170. Какое счастье государям, что свою вину они с легкостью перекладывают на других; поэтому почти всегда бывает так, что ошибка или обиды, ими чинимые, хотя от них исходят, но приписываются советам или подстрекательству окружающих. Думается, однако, что причина не столько в том, что государи мастерски внушают такое мнение, сколько в том, что люди охотно обращают свою ненависть и клевету на тех, кто к ним ближе и с кем им легче справиться.

171. Герцог Лодовико Сфорца говаривал, что одно и то же правило применимо к правителям и арбалетам. Хорош арбалет или нет, узнаётся по стрелам, которые он выпускает, а чего стоит правитель – узнаётся по послам, которых он отправляет. Можно теперь рассудить, каково было правительство Флоренции, если одновременно оно имело послами Кардуччи во Франции, Гвальтеротто в Венеции, мессера Бардо в Сиене и мессера Галеотто Джуньи в Ферраре[46].

172. Государи были поставлены не ради их собственного интереса, а для блага общего, им даны были доходы и богатства, чтобы они распределяли их для сохранения государства и подданных. Поэтому чрезмерная бережливость в государе более противна, чем в частном человеке, – ведь накопляя больше, чем должно, он присваивает себе одному то, что ему дано, собственно говоря, не как хозяину, а как управителю и распорядителю на благо многих.

173. Расточительство в государе противнее и пагубнее чрезмерной бережливости, ибо оно невозможно без того, чтобы не отнимать у многих, а отнимая, обижаешь больше, чем не давая. Тем не менее народу, по-видимому, больше нравится государь расточительный, чем скупой. Причина здесь в том, что, хотя людей, которых расточитель одаряет, очень немного по сравнению с теми, у кого он отнимает, каковых, естественно, много, надежда в людях, как уже говорилось, оказывается настолько сильнее страха, что каждый рассчитывает скорее быть в числе немногих, кого одарят, чем в числе многих, у кого отнимут.

174. Сделайте все, чтобы быть в ладу с государями и власть имущими. Пусть вы намерены не стараться войти в милость, все же постоянно будут возникать обстоятельства, которые по необходимости приведут вас к тем, кто правит. Не говорю уже о том, что во многих отношениях вам повредит само мнение о вас как о человеке, не пользующемся милостью.

175. Тот, кто поставлен управлять, то есть должностное лицо, не должен выказывать ненависть к кому бы то ни было или мстить за личные обиды, ибо ему вменят в вину, что он воспользовался общественной властью против своих обидчиков. Пусть он запасется терпением и выждет время: не может быть, чтобы ему не подвернулось случая достигнуть тех же целей, так чтобы иметь оправдание и не быть обвиненным в злопамятности.

176. Молите Бога, чтобы вам оказаться на победившей стороне, потому что тогда вас восхвалят за дела, в которых вы никакого участия не принимали; и, наоборот, того, кто окажется на проигравшей стороне, обвинят во множестве вещей, в которых он менее всего виновен.

177. Во Флоренции, по никчемности людей, почти всегда бывает так, что если кто-то учинил всенародно бесчинство с насилием, то его не карают, а наперерыв стараются обеспечить ему безнаказанность, лишь бы он сложил оружие и не начинал снова; такими способами нельзя обуздать наглецов, но можно сделать львов из ягнят.

178. Способы и приемы обогащения хороши тогда, когда об успешности их еще не все догадались; стоит всем про них узнать, как успех идет на спад, потому что многими они перенимаются и конкуренция делает их менее выгодными. Вот почему во всех делах великое преимущество – встать пораньше.

179. Юношей я насмехался над умением играть, танцевать, петь и над прочими изящными забавами – над красивым слогом, над искусством ездить верхом, красиво одеваться – и вообще над всем, что является скорее украшением людей, чем сущностью их. Однако впоследствии я изменил свое мнение, ибо хотя и не годится тратить на это много времени и чрезмерно приучать к этому юношей, чтобы не свихнулись, но все же я убедился на опыте, что такие достоинства и умение хорошо делать всякое дело прибавляют уважения и известности даже людям высоких качеств. Можно сказать, что если у человека такого умения нет, то ему чего-то недостает, уж не говоря о том, что обилие всех этих светских талантов открывает дорогу к благоволению государя, а иногда доставляет большую выгоду или бывает началом или причиной возвышения – ведь свет и государи устроены так, как они есть, а не так, как должно.

180. Нет худшего врага у войны, чем уверенность того, кто ее начал, будто победа уже за ним. Какой бы легкой и победоносной ни казалась война, в ее ход вмешиваются тысячи событий, от которых все приходит в еще большее расстройство, если зачинщик войны не готов к ним духом и силой; меж тем он встретил бы их во всеоружии, если бы с самого начала считал войну трудной и привел все внутренние дела в порядок.

181. Я ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ СРЯДУ СЛУЖИЛ Церкви, и таково было расположение ко мне властей и народа, что я бы еще долго прослужил, не случись событий 1527 года в Риме и во Флоренции[47]. Не знаю ничего, что больше бы укрепляло мое положение, чем то, что я как бы вовсе о нем не заботился, ибо благодаря этому я делал без оглядки и не робея все, что требовалось на занимаемой должности. Это так возвышало меня в общем мнении, что одно помогало мне больше и более достойным образом, чем всякое искательство, связи и старания, к которым я мог бы прибегнуть.

182. Я ВИДЕЛ ПОЧТИ ВСЕГДА, что даже мудрые люди, когда им случается решать важное дело, внимательно разбирают два или три возможных поворота событий и на них основывают свое решение, как будто непременно так и случится, как они предусмотрели. Имейте в виду, что это опасно, так как нередко, а может быть и большей частью, случается нечто третье или четвертое, что не было предусмотрено и к чему принятое решение непригодно. Старайтесь поэтому принимать самое верное решение, учитывая, что легко может случиться такое, чего, казалось, быть не должно; и никогда заранее не ограничивайте себя в своих действиях, если того не требует необходимость.

183. Неразумен тот военачальник, который дает сражение в поле, если им не движет необходимость или уверенность, что на его стороне очень большое преимущество, ибо все здесь слишком зависит от фортуны и слишком опасно поражение.

184. Я не против того, чтобы вести житейские разговоры с людьми или беседовать с ними по-домашнему приятно и сердечно. Но утверждаю, что благоразумно не посвящать их без нужды в собственные дела; если же о них зашла речь, то сообщать надо не более чем нужно для беседы или того поворота, который она приняла, храня про себя все, что можно делать, не сообщая. Поступать иначе – приятнее, но поступать так – полезнее.

185. Люди всегда хвалят тех, чья рука не скудеет, кто всегда щедр и великолепен, сами же придерживаются обратного. Соразмеряйте поэтому дела свои с возможностями, с честной и разумной пользой; не позволяйте похвалам и словам толпы вскружить себе голову, не обольщайтесь, что добьетесь похвалы и уважения от тех, кто на поверку не похвалит других за то, чего не соблюдает сам.

186. Невозможно поступать в жизни всегда по одному твердому и безусловному правилу. Очень часто бывает вредно распространяться в разговорах даже с друзьями о том, что лучше держать в секрете. С другой стороны, показать друзьям, что ты от них таишься, – это верный путь к тому, чтобы и они так же вели себя с тобой, – ведь ничто не заставит человека довериться тебе, кроме соображения, что ты доверился ему, так что если ты другим ничего не скажешь, то ты и от них ничего не узнаешь. Потому и в этом и во многих других случаях следует действовать, учитывая различия людей, обстоятельств и времени, для чего нужно умение в них разбираться, но если это не дано от природы, то редко кто может этому научиться, и то из опыта, из книг же – никогда.

187. Знайте, что кто правит наугад, невесть куда, тот и окажется под конец невесть где; верный путь – обдумывать, разбирать, учитывать каждое самое мелкое обстоятельство; даже если так жить, то все равно трудно хорошо вести дела – подумайте, как же они идут у тех, кто только плывет по течению.

188. Чем более ты удаляешься от меры, позволяющей избежать крайностей, тем вернее впадаешь в ту крайность, которой боишься, или в другую, не лучшую. Чем больше ты желаешь извлечь удовольствия из того, что имеешь, тем скорее теряешь и то, что имеешь, и удовольствие; например, чем больше народ, имея свободу, желает ею насладиться, тем меньше он наслаждается ею и тем скорее навлекает тиранию или же такую власть, которая не лучше тирании.

189. Все города, все государства, все царства смертны; всё когда-нибудь оканчивается и завершается по своей природе или вследствие стороннего вмешательства. Поэтому, если гражданину выпало жить в конце времен своей отчизны, ему надо скорбеть не столько о ее бедах и звать горькой не столько ее долю, сколько свою, потому что с отчизной случилось лишь то, что так или иначе должно было случиться; несчастна же участь того, кому довелось родиться в столь бедственную годину.

190. В назидание тем, кто не достиг желанного положения, принято говорить: смотрите не вперед, а назад, и вы увидите, скольких опередили – таких, кому живется хуже вашего, несравненно больше, чем таких, кому лучше, чем вам. Вернейшие слова, они должны убедить людей, что надо довольствоваться своим положением, но убеждают мало, ибо природа обратила нас лицом вперед, поэтому смотреть иначе чем вперед стоит нам большого усилия.

191. Нельзя упрекать людей за то, что они медленно принимают решения. Хотя случаются дела, в которых необходимо решать быстро, но чаще ошибается тот, кто скор в решениях, чем тот, кто неспешен. Зато осуждать надо более всего медлительность в исполнении после принятия решения, от каковой медлительности, можно сказать, всегда вред, а польза бывает лишь случайной. Говорю это вам в предупреждение, так как многие тут грешат – из-за лени, из-за желания избавиться от хлопот или по иной причине.

192. Примите себе за правило: мало положить делу начало, привести в движение, определить направление; за делом нужно следить, не отрываясь, до самого конца. Тот, кто доводит дело до конца, немало способствует его совершенству. Тот же, кто действует иначе, порой считает дело законченным, когда оно только началось или когда в нем возникли трудности; это происходит и от небрежности, никчемности и негодности людей, и от того, что дела трудны по самой их природе. Применяйте это правило: мне от исполнения его порой бывала великая честь, а тем, кто его не исполнял, – великий позор.

193. Тот, кто ведет переговоры, направленные против государей, пусть воздержится от писем, ибо письма часто перехватывают и они являются свидетельством, которого нельзя отрицать; правда, теперь известно много приемов тайнописи, но искусство читать ее тоже не секрет. Гораздо вернее пользоваться не письмами, а подходящими людьми, однако слишком трудно и опасно для частных людей быть втянутыми в такие дела, ибо мало тех, кому можно довериться, да и на тех немногих, какие есть, нельзя особенно полагаться, так как слишком выгодно и почти беспроигрышно обмануть частного человека в угоду государю.

194. Начиная дело, необходимо хорошо все взвесить, однако же не стоит преувеличивать трудности, иначе человек подумает, что не справится, и отойдет в сторону; наоборот, надо помнить, что если ввяжешься в дело, то оно покажется много проще, чем представлялось, и трудности по мере продвижения будут отпадать сами собой. Это чистейшая правда, и кто ведет дела, тот каждый день видит тому подтверждения; если бы о том помнил папа Климент, он вел бы свои дела и более своевременно, и к большей своей чести.

195. Люди, близкие к государям и желающие добиться от них милостей или знаков благоволения для себя или для друзей, пусть, насколько возможно, остерегаются прямо о том просить; пусть лучше ищут или выжидают удобного случая ввернуть слово или с некоторой ловкостью изложить просьбу; но, когда случай подвернулся, надо сейчас же ухватиться за него и не упускать. Кто так поступит, тот гораздо легче справится с делом и гораздо меньше утомит государя; преуспев в первый раз, он быстрее и свободнее сможет добиваться своего в дальнейшем.

196. Если люди видят, что нужда заставила тебя делать то, что им желательно, они перестают считаться с тобой и ни в грош тебя не ставят, ибо обычно их дурные качества и забота о своем интересе перевешивают доводы разума, твои заслуги, обязательства перед тобой или соображение, что ты, может быть, попал в беду из-за них или ради них, поэтому бойся как огня дойти до такого положения. Если бы люди имели это правило в сердце своем, многие не сделались бы изгнанниками; им уже не столько поможет, что они были изгнаны за преданность тому или другому государю, сколько повредит, что тот государь, от которого они зависят в изгнании, скажет: без меня они ни на что не годны, и не станет церемониться в обращении с ними.

197. Тот, кому приходится защищать перед народом трудные или противоречивые дела, пусть постарается, если это возможно, отделить одно от другого и не заговаривать о втором деле, пока не окончено первое. Возможно, что противники первого дела не станут возражать против второго; но если разбирать оба дела вместе, выйдет, что каждый, кому не по душе лишь одно дело, возразит против обоих. Если бы Пьеро Содерини[48] поступил так, когда хотел изменить законы о верховном суде, он бы добился своего и, может быть, упрочил правление народа. Совет этот – по возможности не заставлять людей проглатывать горькое блюдо в один прием – часто не менее полезен в частных делах, чем в общественных.

198. Поверьте, что во всех делах, как общественных, так и частных, существенно умение взяться за них с нужного конца. Поэтому в одном и том же деле разница между одним и другим способом ведения его не менее важна, чем разница между тем, вести его или не вести вовсе.

199. Если вы хотите притворяться перед другими или скрыть какую-нибудь склонность, старайтесь внушить им самыми сильными и убедительными доводами, что в душе вам приятно совсем другое, ибо тогда людям покажется, что вы уступили требованиям разума, и они легко поверят, что решения ваши принимаются в согласии с тем, что диктует разум.

200. Вот один из способов сделать пособником ваших замыслов человека, который иначе остался бы им чужд: доверьте их ему как главе всего дела, отдайте ему авторство или первенство. Однако этим способом привлекаются большей частью люди легкомысленные, ибо у многих тщеславие таково, что они руководствуются им одним, а вовсе не заботой о существенном, каковая нужна в подобных делах.

201. Слово мое покажется недобрым, подозрительным, но дай Боже, чтобы оно было неверным: дурных людей больше, чем хороших, особенно когда дело касается имущества или власти. Поэтому со всеми людьми, за исключением немногих, чья порядочность известна по опыту или из достоверных источников, держите ухо востро. Ловкость состоит в том, чтобы при этом не прослыть подозрительным, но главное: не доверяйтесь, если не очевидно, что это возможно.

202. Если человек отомстит так, чтобы жертва не узнала, кто ей нанес удар, то будут говорить, что это месть из ненависти и злобы; благороднее мстить открыто, дабы все знали, кто нанес удар, тогда месть могут истолковать иначе: мол, человек действовал не из ненависти и злобы, а в защиту своей чести, показывая, что он не из тех, кто стерпит оскорбление.

203. Пусть знают государи, что не надо подводить подданных слишком близко к свободе. Ведь люди от природы хотят быть свободными, и почти каждому свойственно не довольствоваться своим положением, но желать изменить его. И это желание сильнее памяти о любезном обхождении с ним государя или о дарованных им милостях.

204. Невозможно сделать так, чтобы чиновники не воровали; сам я совершенно чист, и под началом у меня были губернаторы и чиновники, но, сколько я ни усердствовал и как ни подавал им пример, моих попечений оказывалось недостаточно. Причина в том, что деньги нужны во всяком деле и в нынешней жизни богатого уважают больше, чем порядочного. Усугубляется все невежеством и неблагодарностью государей, которые терпят около себя подлецов и обходятся с людьми, хорошо служившими, не лучше, чем с теми, кто служил из рук вон плохо.

205. Дважды я располагал значительной властью во время важных военных кампаний и извлек следующее из своего опыта: если правда все то, что пишут о римском воинстве, а я думаю, что это большей частью правда, то нынешнее – лишь жалкая тень его. У современных военачальников нет ни доблести, ни мастерства; они воюют без всякого искусства, без военных хитростей, точно степенным шагом выступают по главной улице. Поэтому, когда синьор Просперо Колонна, главнокомандующий во время первой кампании, сказал мне, что я на войнах не бывал, я вполне к месту ответил, что, как ни прискорбно, мне и на этой нечему поучиться.

206. Не стану спорить, что полезнее для нашего тела обращаться к врачам или обходиться без них, как то долгое время делали римляне. Я утверждаю одно: по трудности ли самого дела, по небрежности ли врачей, которым надлежит быть усердными и замечать малейшее изменение в больном, но нынешние врачи умеют лечить лишь обычные хвори, и науки их достает самое большее на лечение двух приступов лихорадки; даже когда в болезни нет ничего необычного, они лечат втёмную и наобум. Не говорю уж о том, что врачи из-за самолюбия своего и соперничества друг с другом – негодные существа, без совести и чести: будучи вполне уверены, что их трудно изобличить в ошибках, превозносят ли они себя или унижают своего товарища, – они ежедневно калечат наши тела.

207. Безумие рассуждать об астрологии, то есть о науке, которая предсказывает будущее: либо сама эта наука не истинна, либо то, что для нее необходимо, познать невозможно, либо уму человеческому всех этих дел не объять. Но вывод таков: кто думает, что таким путем узнает будущее, тот грезит наяву. Астрологи не знают, что говорят, и если попадают в точку, то случайно; таким образом, будь то предсказания астролога или любого человека, взятого наугад, предсказания их оправдаются в равной мере.

208. Наука о законах сведена в наше время к тому, что если при решении какого-либо дела столкнутся, с одной стороны, какое-нибудь доказательство, взятое из жизни, а с другой – мнение ученого мужа, записанное в книгах, то больше прислушаются ко второму. Поэтому юристы, ведущие дела, вынуждены искать, кто и что об этом предмете писал; таким образом, время, которое можно было потратить на размышление, уходит на изнуряющее душу и тело чтение книг, сравнимое скорее с трудом носильщиков, чем ученых.

209. Я думаю, что в приговорах турок, которые судят скоро и почти наугад, меньше зла, чем в судебных порядках, обыкновенно принятых у христиан. Судебная волокита стоит у нас так дорого и так расстраивает дела тяжущихся, что вред от этого не меньше, чем если бы приговор огласили в первый же день; кроме того, даже если считать, что приговоры у турок выносятся наобум, то в среднем выйдет, что половина их справедлива, и, уж наверно, у них и у нас несправедливых решений окажется поровну, вынесенных либо по невежеству, либо по пристрастию судей.

210. «Немного и хорошо», – гласит пословица. Тому, кто много говорит или пишет, невозможно не нагородить вздору; зато немногое может быть хорошо построено и сжато; поэтому, может статься, стоило бы отобрать лучшее из этих заметок, вместо того чтобы включать все подряд.

211. Я, думается, могу утверждать, что духи существуют, – имею в виду то, что мы называем духами, то есть те воздушные существа, которые запросто говорят с людьми, – ибо у меня был опыт, вполне меня в том уверивший. Но что такое духи и каковы они – этого, мне кажется, не знают ни те, кто думает, что знает, ни те, кто мысленно от них далек. Духами, как и будущим – познанию коих иные предаются обдуманно или же в наитии, – ведают скрытые силы природы или та высшая сила, которая движет всем; что для них явно, то для нас тайна, которой уму человеческому не постичь.

212. Из трех образов правления – власти одного, немногих или большинства – самым худшим для Флоренции было бы, по-моему, правление оптиматов, вовсе ей не свойственное и так же мало для нее приемлемое, как тирания. Своими амбициями и взаимными распрями оптиматы сделали бы не меньше вреда, чем тирания, и, может быть, еще скорее раскололи бы население города, но из благодеяний, совершаемых тираном, они не сделали бы ни одного.

213. Человек в своих решениях и поступках всегда сталкивается с одной трудностью, а именно – с сочетанием противоположностей; нет столь совершенного порядка, который не сочетался бы с неким беспорядком; нет дурного дела, в котором не было бы добра; нет доброго дела, в котором не было бы зла. Отсюда нерешительность многих людей, которых смущает всякое осложнение; людей с таким характером называют осторожными, потому что они действуют с чрезмерной оглядкой. Не надо им подражать; лучше, взвесив каждое решение, склониться к тому, где меньше неудобств; но помни, что нет решения, которое было бы без сучка без задоринки.

214. У каждого человека есть недостатки – у кого больше, у кого меньше; поэтому не может быть долгой дружбы, службы, товарищества там, где один нетерпим к другому. Надо знать друг друга и помнить, что, меняя людей, не избавишься от недостатков, но столкнешься с теми же или еще большими; потому приготовься терпеть, лишь бы недостатки оказались такими, чтобы их можно было вынести.

215. Как часто люди осуждают поступки, которые бы восхваляли, если бы увидели, что было бы, поступи человек иначе! И наоборот, сколько восхваляемых дел подверглось бы тогда осуждению. Не спешите поэтому одобрять или ругать, поверхностно судя о вещах; во всё, что является вашему взгляду, надо хорошенько всмотреться, если вы хотите, чтобы ваше суждение было верным и взвешенным.

216. Нельзя выбирать в этом мире ни среды, в которой человек родится, ни обстоятельств, в которых жить, ни своего жребия. Поэтому, когда вы хвалите или упрекаете людей, смотрите не на то, какая им выпала доля, а на то, как они с ней управляются. Ведь похвала или осуждение зависят не от положения человека, а от того, как он в нем себя поведет; точно так же в комедии или трагедии тот, кто играет господина и короля, не более в цене, чем тот, кто играет слугу; важно лишь, кто лучше играет.

217. Нельзя пренебрегать исполнением того, что вам надлежит исполнить, из одного только страха нажить себе врагов или кого-то огорчить; исполнение долга приносит человеку почет, польза от которого больше, чем вред от возможного врага. В этом мире если ты не мертвец, то порой можешь делать то, что обидит другого; но та же способность понимать, когда делать людям приятное, помогает нам сообразить, когда сделать неприятное – так, чтобы все вышло разумно, вовремя, без наглости, по достойному поводу и достойными средствами.

218. Те люди хорошо ведут свои дела в этом мире, кто всегда видит собственный интерес и с ним соотносит все свои поступки. И наоборот, попадают впросак те, кто толком не знает, в чем их интерес, и думает, что он всегда состоит в какой-то денежной выгоде более, чем в чести или в умении сохранить свою славу и доброе имя.

219. Человек проявит искренность, если, предложив решение или выразив свое мнение, но потом передумав, скажет о том открыто, не дожидаясь окончательного исхода всего дела. А все же, если он не уполномочен или не имеет власти исправить положение, ему лучше для сохранения репутации до конца стоять на своем. Ибо отказом от своих слов он рискует подорвать уважение к себе, поскольку рано или поздно произойдет что-нибудь, опровергающее его новое мнение, меж тем как, настаивая на первоначальном мнении, он даже сможет выглядеть правым в том случае, если это мнение оправдается, а оно еще вполне может оправдаться.

220. Когда отечество попадает во власть тиранов, то хороший гражданин, по-моему, обязан искать сближения с ними, дабы направлять их к добру и отвращать от зла; прямая польза городу в любые времена – наделять полномочиями людей порядочных, и, хотя флорентийские невежды и фанатики всегда утверждали иное, они бы увидели, какой чумой стало бы правление Медичи, если бы вокруг них остались одни безумцы или злодеи.

221. Если враги, которые всегда совместно выступали против тебя, вдруг сцепились друг с другом, то напасть на одного из них, намереваясь всех раздавить поодиночке, – значит чаще всего сплотить их вновь. Поэтому надо сначала хорошенько разобраться, что за ненависть вспыхнула между ними и каковы прочие условия и обстоятельства; зная это, ты сможешь вернее решать, что лучше – напасть на одного из врагов или отойти в сторону и поглядеть, как они будут драться между собой.

Заметки, писанные до 1525 года в других тетрадях, но внесенные сюда в начале 1528 года во время долгого моего досуга вместе с большей частью заметок, заключенных в этой тетради

222. Досуг сам по себе не наводит на выдумки и открытия, но без досуга их не бывает вовсе.

223. Граждане, стремящиеся к почестям и славе в городе, достойны хвалы и полезны, лишь бы они добивались своего не путем заговоров и узурпации власти, а создавая себе славу хороших и благоразумных людей и служа отечеству благими делами, – дай Бог, чтобы наша республика была проникнута таким честолюбием. Но кто стремится к собственному величию, тот ведет к погибели, ибо для кого оно стало главной целью, того не удержит ни справедливость, ни честность, – он все сравняет с землей, лишь бы дойти до цели.

224. Дурной гражданин не может долго слыть хорошим; пусть даже кто-то желает не столько быть, сколько казаться хорошим, ему поневоле придется и стать хорошим, иначе он в конце концов перестанет таковым казаться.

225. Люди от природы склонны к добру, так что всем, кто не извлекает из зла наслаждения или выгоды, добро милее, чем зло; но поскольку природа человеческая немощна, а соблазнов множество, люди ради своего интереса легко изменяют природной склонности. Поэтому вовсе не для того, чтобы насиловать человека, но для того, чтобы он не изменял своей природе, мудрые законодатели придумали шпоры и узду, то есть награду и наказание. Если же в республике их не применять, то хороших граждан у нее будет раз-два и обчелся; во Флоренции мы каждый день испытываем это на собственном опыте.

226. Если о ком-либо мы услышим или прочтем, что без всякой выгоды и корысти он предпочел зло добру, то его вернее назвать зверем, чем человеком, ибо он не наделен влечением, от природы присущим всем людям.

227. Велики недостатки и неустройства правления народного, и тем не менее в нашем городе мудрые и добрые граждане одобряют такое правление как меньшее зло.

228. Отсюда можно заключить, что во Флоренции мудрый человек – в то же время и добрый гражданин, ибо, если он не добрый гражданин, о мудрости говорить не приходится.

229. Та щедрость и широта, которая привлекает толпу, лишь крайне редко свойственна действительно мудрым людям; поэтому достоин похвалы не столько тот, кто слывет щедрым, сколько тот, в ком зрелый ум.

230. Народ любит в республике граждан, творящих справедливость; к мудрым он чувствует скорее почтение, чем любовь.

231. О Боже! Насколько в нашей республике больше признаков того, что ей скоро конец, нежели того, что ей предстоит долгая жизнь!

232. Человек здравого суждения ценится больше, чем человек изобретательного ума; так бывает гораздо чаще, чем наоборот.

233. Не противно равенству народной жизни, когда один гражданин пользуется большим влиянием, чем другой, лишь бы это влияние проистекало из любви и почтения к нему и могло быть, по желанию, отнято; и наоборот, без опоры на подобных людей республикам трудно устоять; как бы полезно было нашему городу, если бы флорентийские глупцы хорошо это усвоили.

234. Кому выпало приказывать другим, тому в этом деле не нужны излишняя скромность и уважительность; не говорю, что вовсе не нужны, но в большом количестве – вредят.

235. Очень полезно вести дела втайне, но еще полезнее как можно меньше показывать друзьям, что ты от них таишься, ибо многие видят в этом неуважение и оскорбляются, замечая, что их не хотят посвящать в свои дела.

236. Три вещи хотел бы я увидеть прежде, чем умру, однако, даже если я проживу долго, едва ли увижу хотя бы одну: хорошо устроенную республику в нашем городе; Италию, освобожденную от всех варваров; и мир, избавленный от тирании этих негодяев-попов.

237. Безумие сохранять нейтралитет в чужих войнах тому, кто не обеспечил себе безопасность договором или кто не так могуществен, что ему нечего бояться, ибо он оттолкнет побежденного и сделается добычей победителя. Кто не верит этому рассуждению, пусть взглянет на пример нашего города и посмотрит, что получилось из его нейтралитета в войне, которую папа Юлий[49] и Католический король Арагона[50] вели с Людовиком, королем Франции[51].

238. Если хочешь остаться в войне нейтральным, условься о нейтралитете по крайней мере с той стороной, которая его желает, ибо это один из способов к ней примкнуть; если потом эта сторона победит, то, может быть, ей окажется несколько затруднительно или совестно тебя притеснять.

239. Сдерживать целомудренно свои желания – большее удовлетворение, чем давать им волю, ибо первое преходяще и идет от тела, второе же, если только страсти немного поостыли, прочно и идет от души и совести.

240. Чести и уважения надо желать больше, чем богатства. Но так как в наши дни уважение без богатства сохранить трудно, то людям добродетельным надо стараться иметь его не сверх меры, а столько, сколько нужно, чтобы обрести или сохранить уважение и власть.

241. Народ во Флоренции в общем беден, но по свойственному нам образу жизни каждый жаждет богатства, поэтому не способен отстоять свободу в городе – ведь стремление к богатству побуждает человека гнаться за частной пользой, не думая о чести и славе государства и нисколько с ними не считаясь.

242. Кровь граждан – вот известь, скрепляющая здание тиранического государства, поэтому каждый должен всячески стараться, чтобы в его городе не возводили подобных зданий.

243. Если граждане, живущие в республиках, имеют терпимый строй, хотя бы и с каким-то изъяном, пусть не стараются свергнуть его ради лучшего: почти всегда новый строй окажется хуже, ибо не во власти человека, изменившего прежний порядок, добиться, чтобы новое правление точно соответствовало его предначертаниям и замыслам.

244. Зло, чинимое в городе правителями, большей частью вызвано их подозрительностью. Поэтому, если кто-то сделался правителем, а другие пытаются его свергнуть, не дожидаясь удобного случая, городу их не за что благодарить, ибо они лишь усилят подозрительность в тиране, а с нею – и чинимое им зло.

245. У бедных зло чаще идет от случая, у богатых – чаще от природы, поэтому обыкновенно зло в богатом следует судить строже, чем в бедном.

246. Если государь или частный человек желает при помощи посла или посредника внушить кому-то неправду, пусть сперва обманет самого посла, потому что тот действует и говорит с большим успехом, веря, что сообразуется с замыслом господина; иначе обстоит дело, если он знает, что все это только притворство.

247. От того, сделаешь ты или нет нечто, что кажется ничтожным, часто зависит, какой оборот примут важнейшие дела, поэтому даже в мелочах надо быть осторожным и вдумчивым.

248. Разрушить свое благополучие легко, добиться его – трудно, поэтому тот, кому удалось добиться высокого положения, пусть приложит все усилия, чтобы его вдруг не лишиться.

249. Безумие гневаться на людей, которым, в силу их высокого положения, ты не имеешь надежды отомстить; поэтому, пусть даже ты чувствуешь себя оскорбленным кем-то из них, надо терпеть и притворяться.

250. На войне все меняется с каждым часом, поэтому не надо слишком воодушевляться новыми успехами или падать духом от неудач; то и дело происходит что-то новое, пусть же это научит человека не упускать благоприятного момента на войне, как только он представился, ибо раздумывать некогда.

251. Как торговцы большей частью кончают крахом, а мореплаватели – кораблекрушением, так и того, кто долгое время управлял землями Церкви, ожидает несчастный конец.

252. Маркиз Пескара говорил мне однажды, что редко удается дело, успеха которого желают все; если это верно, то причина в том, что дела обычно вершатся немногими, а цели немногих почти всегда противоположны целям и стремлениям большинства.

253. Не боритесь никогда с религией, ни вообще с тем, что, по-видимому, зависит от Бога, ибо слишком сильна власть всего этого над умами глупцов.

254. Справедливо было сказано, что избыточное благочестие портит мир, так как оно размягчает души, вовлекает людей в тысячи заблуждений и отвращает их от многих благородных и мужественных дел. Говоря это, я нисколько не ослабляю веры христианской и богопочитания – наоборот, я хочу лишь укрепить и усилить их, делая различие между избыточным и достаточным, а также побуждая умы верно определять, с чем должно считаться, а чем можно уверенно пренебречь.

255. Все, чем можно обезопасить себя от врага, годится: клятвы, союзники, обещания и другие ручательства. Однако, поскольку люди дурны, а времена изменчивы, нельзя лучше и надежнее обеспечить себе безопасность, чем так устроив дела, чтобы безопасность твоя основывалась больше на том, что враг не может тебя притеснять, чем на том, что он этого не хочет.

256. Если жить, как живет мир, то видеть врага поверженным и отданным тебе во власть – это великое счастье, так что ради такой цели ничего нельзя упускать. Но еще более велика слава того, кто похвально воспользуется своей удачей, то есть будет милостив и снисходителен, как то свойственно душам благородным и высоким.

257. Заметки эти – правила, которые можно вписать в книги, но есть еще и особые случаи, которые, имея иную причину, должны разрешаться по-другому, такие случаи можно вписать разве что в книгу человеческой мудрости.

258. Древние любили пословицу «Magistratus virum ostendit»[52] не только потому, что облеченность властью позволяет узнать, чего стоит человек – много или мало, но и потому, что власть и вседозволенность раскрывают движения души, то есть выявляют, какова натура человека, – ведь чем выше вознесен человек, тем необузданнее и безогляднее он отдается тому, что ему свойственно от природы.

259. Умейте не ссориться с правителем своего отечества и не обольщайтесь, что, дескать, по образу и устройству вашей жизни вам не придется с ним столкнуться, ибо бывает множество непредвиденных случаев, когда поневоле в нем есть нужда. И наоборот, правитель, если хочет покарать или отомстить, пусть не делает этого поспешно, но улучит время и случай; без сомнения, раньше или позже ему подвернется возможность удовлетворить свое желание целиком или частично, не обнаружив ни злобы, ни пристрастия.

260. Если тот, кто правит городами или народами, хочет держать их в узде, он должен неуклонно карать за все преступления, но может являть милосердие в выборе кары; ведь за все преступления – кроме случаев крайней жестокости или таких, когда надо карать для примера, – не грех наказывать, как говорится, взимая по пятнадцать сольди за лиру.

261. Будь слуги умеренны или благодарны, было бы честно и справедливо, если бы хозяин благодетельствовал им как мог. Но слуги большей частью не таковы: если получат вдоволь, то бросят тебя или начнут изводить нерадивостью, поэтому полезнее не расщедриваться и, теша их надеждой, давать по сути столько, сколько надо, чтобы не перестали надеяться.

262. Сказанное выше надлежит применять так, чтобы, не считаясь благотворителем, одновременно не отпугнуть от себя людей; этого легко избежать, осчастливив кого-нибудь против общего правила. Ведь надежда от природы имеет такую власть над людьми, что один человек, тобой отличенный, принесет тебе больше пользы и больше послужит примером для прочих, чем те сотни людей, которые не получили от тебя никакой награды.

263. Люди чаще хранят в памяти обиды, чем благодеяния; более того, даже когда помнят о благодеянии, они его преуменьшают, поскольку считают, что заслуживают большего, чем в действительности; иное дело обиды, ранящие больнее, чем, если судить разумно, должны бы ранить. Поэтому, при прочих равных условиях, остерегайтесь радовать одного, если этим в той же мере огорчите другого, ибо по причине, указанной выше, проигрыш выйдет на круг больше, чем выигрыш.

264. Вы можете скорее положиться на тех, кто в вас нуждается или имеет в данном деле общий с вами интерес, чем на тех, кому вы сделали доброе дело, ибо люди обычно неблагодарны; если не хотите обмануться, соразмеряйте с этим ваши расчеты.

265. Я поместил предыдущие заметки для того, чтобы вы умели жить и знали настоящую цену вещей, а не для того, чтобы отвратить вас от добрых дел. Ведь в них не только сказываются благородство и красота души: мы видим, что порой некоторые благодеяния вознаграждаются, иной раз даже так, что перепадает не одному, а многим. Вероятно предположить, что той власти, которая выше людей, угодны благородные поступки и она не допускает, чтобы они всегда оставались бесплодными.

266. Старайтесь заводить друзей, ибо друзья хороши в такие времена и в таких местах и случаях, о которых ты бы не подумал. Мысль эта расхожая, но каково ее значение, не поймет глубоко тот, кому не довелось прочувствовать ее на опыте в важных для себя обстоятельствах.

267. Всем нравятся люди от природы правдивые и открытые; быть такими, конечно, благородно, но иногда вредно; с другой стороны, притворство полезно, а зачастую необходимо вследствие испорченности человеческой природы, но оно внушает ненависть и дурно на вид; каков должен быть выбор, я не знаю. Пожалуй, в обычной жизни можно идти по первому пути, не отказываясь в то же время от второго. Иными словами, в делах простых и в жизни обыденной надо быть открытым, дабы тебя считали человеком правдивым, но в некоторых важных и редких случаях следует прибегать к притворству, которое окажется тем полезнее и успешнее, что ему, при твоей репутации, легко поверят.

268. По причинам, о которых сказано выше, я не одобряю тех, кто всю жизнь прибегает к притворству и хитрости, но не виню тех, кто делает это лишь изредка.

269. Если желаешь скрыть то, что ты сделал или пытался сделать, пусть даже открыто и на виду, знай, что всегда уместно содеянное отрицать, ибо упорное отрицание если и не переубедит того, у кого есть улики или кто уверен в обратном, то все же, по крайней мере, заставит его сомневаться.

270. Трудно поверить, как полезно всякому, на кого возложено управление, чтобы все его дела хранились в тайне. И не в том лишь дело, что замыслам твоим, если они известны, могут помешать осуществиться: само неведение твоих мыслей заставит людей неотрывно и как бы замерев следить за твоими поступками и о малейшем твоем движении толковать на все лады, отчего к тебе будут относиться с величайшим почтением. Поэтому тот, кто находится в таком положении, должен приучить себя и своих приближенных молчать не только про те дела, о которых другим знать вредно, но и про те, о которых не стоит говорить во всеуслышание.

271. Заметка моя о том, чтобы не сообщать свои секреты, если нет прямой необходимости, пригодна для всех, ибо, открывшись человеку, делаешься его рабом, не говоря уж о прочих бедах, к которым знание тайны может привести. Но когда необходимость вынуждает кому-то довериться, нужно делать это так, чтобы тому оставалось хранить секрет лишь краткий срок, ибо за долгий срок может родиться множество злых помышлений.

272. Излить иной раз свои радости или горести очень утешительно, но вредно, а потому мудрость в том, чтобы сдерживать себя, как бы это ни было трудно.

273. Когда я был послом в Испании при доне Феррандо, короле Арагона, государе мудром и славном, я заметил, что, затевая новый поход или другое важное дело, он поступал не как те, кто сначала объявляет решение, а потом его оправдывает, а совершенно иначе. Никому не сообщая о том, что у него на уме, он хитроумно делал так, что кругом начинали требовать, чтобы король сделал то-то и по такой-то причине. Поэтому когда впоследствии он всенародно объявлял, что желает поступить так, как уже раньше каждый полагал справедливым и необходимым, то не поверите, с каким сочувствием и с какой хвалой все встречали его решения.

274. Даже те, кто приписывает всё благоразумию и таланту, умудряясь забыть о фортуне, не могут отрицать, что величайшая милость фортуны проявилась хотя бы в том, что тебе выпало время, когда твои таланты особенно могли оценить. Мы знаем по опыту, что те же таланты в одно время почитаются больше, в другое – меньше и дело, благодарное в одно время, будет неблагодарным в другое.

275. Я не хочу упрекать тех, кто, воспламенившись любовью к родине, так желает вернуть ей свободу, что готов подвергнуть себя опасности; но верно говорю, что если кто-то в нашем городе покушается на переворот ради своих интересов, то он неблагоразумен, ибо это дело опасное. Мы видим по опыту, что заговоры удаются лишь в редчайших случаях. Даже при успехе ты не достигаешь и малой доли того, о чем мечтал, но, кроме того, обрекаешь себя на постоянную тревогу, как бы не вернулись изгнанные тобой и не погубили тебя.

276. Не надрывайте своих сил, добиваясь перемен, которые ничего, кроме лиц, не переменят; какая тебе польза, если те же беды, какие были от Петра, будут от Мартина; например, какая тебе радость, что уйдет мессер Горо, если на его место придет другой, ему подобный.

277. Кто все же склонен к заговорам, пусть помнит, что ничто не вредит им сильнее, чем желание принять все возможные меры предосторожности; на них уходит больше времени, в дело втягивается больше людей, замешано больше вещей, – и в этом причина того, что подобные затеи проваливаются. Кроме того, поскольку фортуна в таких делах госпожа, она, возможно, гневается на людей, которые, тяготясь ее властью, хотят сами себя обезопасить; потому и заключаю, что безопаснее действовать с некоторым риском, чем с излишними мерами предосторожности.

278. Не рассчитывайте на то, чего у вас нет; не входите в расходы, полагаясь на будущие доходы, потому что часто их может не быть. Мы видим, что крупные купцы терпят банкротство чаще всего потому, что, уповая на большие доходы в будущем, берут деньги под проценты, каковые нарастают точно и в определенные сроки, тогда как доходы зачастую или вовсе не поступают, или поступают не в ожидаемый срок, и таким образом дело, которое вы начинали как выгодное, оказывается самым разорительным.

279. Не верьте людям, которые проповедуют, будто ушли от дел из любви к покою и утомившись честолюбием, ибо почти всегда на сердце у них совсем другое; и отстранились они от жизни по уязвленности, или по необходимости, или по безумию. Примеры тому мы наблюдаем каждый день – ведь эти самые люди, едва где-то явится возможность возвыситься, тотчас, забыв о хваленом покое, бросаются туда с такой же яростью, с какой пламя кидается на сухие или жирные предметы.

280. Если вы согрешили против закона, обдумайте и взвесьте все до того, как попасть в тюрьму; как бы дело ни было запутано, нельзя представить, на что способен усердный судья, желающий его раскрыть; малейшего просвета достаточно ему, чтобы на все пролить свет.

281. Я, как и все люди, желал чести и пользы; до сих пор, по милости Божией и по счастливому жребию, все удавалось мне даже сверх желаний; однако ни в чем из достигнутого я не нашел удовлетворения, о каком мечтал, – основание, если вдуматься, достаточное, чтобы погасить в людях честолюбие.

282. Все желают величия, потому что вся благая часть в нем наружу, а дурная скрыта; будь последняя на виду, люди, возможно, меньше бы прельщались величием, ибо оно, без сомнения, сопряжено с опасностями, подозрениями, с множеством тягот и тревог. Но то, что делает его желанным даже для людей чистой души, – это стремление каждого человека быть выше других, тем более что ни в чем другом мы не можем уподобиться Богу.

283. Непредсказуемое потрясает нас несравненно больше, чем то, что ожидалось заранее. Поэтому человеком великого и неустрашимого духа я назову лишь того, кто устоит и не потеряется перед лицом внезапных опасностей и событий, – качество, насколько могу судить, редчайшее.

284. Люди, восхваляющие или осуждающие какое-либо деяние, судили бы о нем совсем иначе, если бы могли заранее знать, что произойдет, если оно не совершится или совершится нечто противоположное.

285. Нет сомнения, что чем ближе человек к старости, тем сильнее в нем скупость. Обычно говорят, что происходит это оттого, что старики опасливее живут; это мнение неубедительно – ведь какому старику не хватит ума понять, что с возрастом его потребности будут убывать. Кроме того, я вижу, что в стариках – во многих из них – часто растет сладострастие, то есть вожделение, а не силы, а также жестокость и другие пороки; думаю поэтому, что, может быть, причина в том, что чем дольше живет человек, тем больше привыкает к земным вещам, а значит, и больше их любит.

286. По той же причине чем старше становится человек, тем тяжелее кажется ему смерть, и он все более живет делами и мыслями так, будто уверен, что жизнь его продлится вечно.

287. Обычно думают, а часто и видят по опыту, что богатство, приобретенное дурно, держится не дольше чем до третьего поколения. Блаженный Августин говорит, что Бог позволяет приобретшему богатство насладиться им в награду за ту толику хорошего, какую он сделал в жизни, а вот дальше оно редко передается, потому что так суждено Богом касательно имущества, дурно приобретенного. Я уже говорил моему отцу, что мне видится здесь другая причина: тот, кто наживает добро, обычно вырос в бедности, он любит нажитое и знает, какими способами его сохранить, а сыновья и внуки его воспитаны в богатстве и не знают, что такое наживать добро, и, не имея ни дара, ни средства его сохранить, легко его расточают.

288. Нельзя осуждать стремление иметь детей, ибо оно естественно, но я утверждаю, что не иметь их – это особого вида счастье, потому что даже тот, чьи дети добры и умны, видит от них, конечно, больше горя, чем утешения. Подтверждение тому мой отец[53] – в свое время во Флоренции он почитался примером родителя, которому посланы хорошие дети; подумайте теперь, каково же тем, кому в этом не повезло.

289. Не будем вовсе осуждать гражданский суд турок, который вернее назвать скорым судом, нежели расправой; ведь кто судит вслепую, тот, вероятно, решает справедливо хотя бы половину всех дел и к тому же избавляет стороны от расходов и потери времени. Наши же судьи действуют так, что правая сторона много выиграла бы, если бы приговор ей был вынесен в первый же день, а не после бесконечных трат и мучений; уж не говорю о том, что по злобе и невежеству судей, а также из-за хитроумия законов нам часто белое выдают за черное.

290. Ошибается тот, кто думает, что случаи, переданные законом на усмотрение судьи, могут решаться по произволу, как заблагорассудится, ибо закону вовсе не угодно было наделить судью правом миловать. Но, поскольку ввиду различия обстоятельств нельзя на все отдельные случаи дать точное предписание, закон по необходимости полагается на волю судьи, то есть на его понятия и на его совесть, дабы он, во всем разобравшись, поступал, как ему кажется, наиболее справедливо. Подобная широта закона освобождает судью от отчета перед высшей властью, ибо его всегда можно оправдать тем, что данный случай в законе не прописан, однако закон вовсе не дает судье права дарить своим решением чужое имущество.

291. Известно из опыта, что хозяева не дорожат слугами, без стеснения пренебрегают ими или самодурствуют из прихоти и в угоду себе; поэтому умны те слуги, которые поступают так же со своими хозяевами, не в ущерб, однако, верности и чести.

292. Да поверят мне юноши, что опыт научает многому и сильному уму дает больше, нежели слабому; кто об этом поразмыслит, легко откроет причину.

293. Не может человек, хотя бы и самый одаренный, усвоить и постигнуть те или иные частности, не имея опыта, каковой один способен их преподать. Эту мысль лучше раскусит тот, кто долго был у дел, потому что только сам опыт и научил его понимать, какова цена опыта и какое он благо.

294. Государь расточительный нравится, конечно, больше, чем государь скуповатый. А должно быть наоборот, поскольку расточительный вынужден вымогать и грабить, тогда как скупой ни у кого ничего не отбирает; и тех, кто страдает от поборов расточителя, много больше, чем тех, кто выигрывает от его щедрости. Причина, думается мне, в том, что надежда в человеке сильнее страха и что таких, кто надеется что-то получить от государя, больше, чем тех, кто боится поборов.

295. Согласие с братьями и родными приносит тебе бесконечные выгоды, которых ты даже не сознаешь, потому что они не проявляются по одиночке, но во множестве дел тебе полезны и доставляют уважение. Поэтому ты должен беречь такое отношение к себе и любовь даже ценой кое-каких неудобств. Люди на этот счет часто обманываются; они исходят из того малого урона, который очевиден, и не учитывают, сколь велики блага, которые остаются невидимыми.

296. Человек, имеющий власть и превосходство над другими, может позволить себе замахнуться на большее, чем ему по силам, ибо подданные не видят и не соразмеряют, что ты можешь и чего не можешь; наоборот, воображая, что мощь твоя больше, чем она есть, они сами часто уступают тебе то, чего ты не вынудил бы у них силой.

297. Прежде мне казалось, что, сколько бы я ни думал о предмете, я не увижу в нем больше того, что увидел сразу; однако я познал на опыте, что мнение это самое ложное, так что осмейте всякого, кто скажет иначе. Чем больше все продумаешь, тем лучше поймешь и исполнишь.

298. Если тебе выпадает случай получить то, чего ты желаешь, бери скорей, не теряя времени, ибо все в мире так изменчиво, что, пока вещь не у тебя в руках, нельзя сказать, что она твоя. По той же причине, когда тебе предлагают сделать то, чего ты не желаешь, тяни как можно дольше, ибо мы видим ежечасно, что время несет с собой неожиданности, которые нас выводят из затруднения. В этом смысл пословицы, которая, говорят, на устах у мудрецов: пользуйся благом времени.

299. Одни люди легко увлекаются надеждой на то, что получат желаемое, другие не верят в это до тех пор, пока вполне не удостоверятся. Без сомнения, лучше надеяться поменьше, ибо чрезмерная надежда ослабляет усердие и усиливает огорчение в случае неудачи.

300. Если хочешь узнать мысли тиранов, читай у Корнелия Тацита рассказ о последних беседах Августа с Тиберием[54].

301. Тот же Корнелий Тацит, если хорошо его понимать, учит по преимуществу тому, как должен вести себя человек, живущий под властью тиранов.

302. Как хорошо сказано: Ducunt volentes fata, nolentes trahunt![55] Каждый день дает этому столько примеров, что, по-моему, справедливее этих слов никто ничего не сказал.

303. Тиран не жалеет сил, чтобы дознаться, что у тебя на уме, то есть доволен ли ты его властью: он следит за твоими движениями, выспрашивает тех, кто беседует с тобой, он рассуждает с тобой о разных вещах, справляется о твоих мнениях. Поэтому, если не желаешь, чтобы он тебя разгадал, всемерно остерегайся его уловок, то есть не произноси слов, которые могут внушить ему подозрение, следи за своими речами даже с самыми близкими людьми, а ему говори и отвечай так, чтобы он ничего не мог тебе вменить; это тебе удастся, если ты накрепко запомнишь, что тиран обхаживает тебя так и этак, чтобы раскрыть твои мысли.

304. Человеку, имеющему на родине положение и живущему под властью кровавого и грубого тирана, немного можно дать добрых советов, разве что уйти в изгнание. Но если тиран таков, что из благоразумия, необходимости или же по условиям правления ведет себя с оглядкой, то видный гражданин должен заботиться о том, чтобы иметь репутацию человека значительного и смелого, но спокойного и не алчущего перемен, если его не прижимать; в этом случае тиран тебя и обласкает, и постарается не давать повода замышлять перемены. Но он поступит иначе, если сочтет тебя человеком беспокойным; в этом случае он подумает, что тебя не заставишь сидеть смирно, и поневоле станет выискивать возможность тебя уничтожить.

305. В случае, о котором говорится выше, лучше не быть в числе людей, особенно близких тирану, потому что тогда он будет тебя ласкать, но в то же время зачастую чувствовать себя с тобой не столь уверенно, как со своими. Так что ты получишь выгоду от его власти, а падение его тебя еще более вознесет. Однако для человека, который не занимает видного положения у себя на родине, заметка эта не годится.

306. Большая разница иметь подданных отчаявшихся или подданных недовольных, потому что первые ни о чем не думают, кроме перемен, и добиваются их даже с опасностью для себя, а вторые, даже если и желают нового, не ищут случая, а выжидают его.

307. Нельзя хорошо управлять подданными без строгости, ибо того требует испорченность людей, но тут нужны ловкость и умение внешне вести себя так, чтобы подданные верили, что жестокость тебе не по сердцу, но что прибегаешь ты к ней по необходимости и во имя общественного спасения.

308. Надо обращать внимание на суть поступка, а не на видимость его. Тем не менее трудно поверить, как сильно можно расположить к себе человека лаской и добрым словом; причина этого, мне кажется, в том, что каждый думает, что заслуживает большего, чем стоит на самом деле, и потому гневается, видя, что его ставят не на ту высоту, какая, он считает, ему подобает.

309. Честно и по-мужски поступает тот, кто не дает обещаний, когда не намерен их сдерживать, однако, отказав человеку хотя бы и справедливо, ты настроишь его против себя, ибо люди не руководствуются разумом. Иначе бывает с тем, кто не скупится на обещания, – ведь события могут повернуться так, что отпадет надобность исполнять обещания, что позволит удовлетворить человека не ударив палец о палец, но, даже если дойдет до дела, всегда можно найти предлог уклониться; большинство же людей столь простодушно, что позволяет дурачить себя словами. Тем не менее нарушать обещания столь же дурно, как и давать их в расчете на выгоду; поэтому человек должен отделываться, когда может, общими словами, стараясь по возможности ничего точно не обещать.

310. Берегитесь всего, что может принести вам не пользу, а вред; поэтому ни в отсутствии, ни в присутствии человека никогда не говорите ничего неприятного, если в этом нет выгоды или необходимости, ибо это глупость – без нужды создавать себе врагов; напоминаю вам об этом потому, что почти всякий повинен в таком легкомыслии.

311. Кто подвергает себя опасности, не разбирая, чем она грозит, тот действует как животное; истинно храбр тот, кто, зная опасность, смело идет ей навстречу по необходимости или ради достойного дела.

312. Многие думают, что мудрый не может быть смелым, поскольку предвидит все опасности. Я держусь обратного мнения: несмелый не может быть мудрым, ибо немного мудрости в том, кто расценивает опасность выше, чем должно. Чтобы разъяснить это место, которое может быть непонятно, скажу, что не все опасности проявляются на деле: одних человек избегает благодаря усердию, искусству или смелости, другие исчезают благодаря случаю и тысяче неожиданностей. Поэтому тот, кто знает, какие его ждут опасности, не должен считать, что все они несомненны, но, обдумав разумно, в чем он может сам себе помочь, а где его, весьма вероятно, выручит случай, он должен ободриться и не отступаться от мужественных и почетных предприятий из страха перед всеми опасностями, которые ему предстоят.

313. Ошибается тот, кто говорит, что чтение книг портит умы: если это верно для тех, кто умом не силен, то хороший ум от чтения делается совершенным, ибо соединение хорошего от природы и благоприобретенного образует самый благородный состав.

314. Правителей ставят не ради их блага, ибо никто бы не подчинился им просто так, – но ради интересов народа, чтобы дать ему хорошее управление; поэтому, когда правитель больше считается с собой, чем с народом, он уже не правитель, а тиран.

315. В государе скупость несравнимо отвратительнее, чем в частном человеке. Не только потому, что государь, имея больше возможностей, большего лишает людей, но и потому, что у частного человека все, что он имеет, – его собственность, для его нужд, он волен всем распоряжаться, и законного иска ему не предъявят; а все, что есть у государя, дано ему для нужд и выгоды других, а потому, удерживая это для себя, он обманным путем лишает людей того, что им должен.

316. Я говорю, что герцог Феррарский[56], занимаясь торговлей, не только срамит себя, но что он – тиран, так как взялся за дело, не относящееся к его ведению; он точно так же согрешил против народа, как народ согрешил бы против него, вмешавшись в дела, подлежащие ведению государя.

317. Все государства, если как следует рассмотреть их происхождение, основаны на насилии; нет власти законной, кроме республики, и то лишь в пределах города, а не на его землях; незаконна была и власть императора, основанная на власти римлян, то есть еще более захватническая, чем всякая иная; не исключаю из этого правила и власть духовенства, вдвойне насильственную, ибо для подчинения нас оно пользуется оружием светским и духовным.

318. Дела мирские так разнообразны и зависят от стольких случайностей, что о будущем судить трудно; и по опыту мы видим, что почти всегда предположения мудрецов оказываются ложными. Не одобряю поэтому совета тех, кто в настоящем отказывается от блага, хотя бы и малого, из опасения бед в будущем, хотя бы и немалых, но не совсем близких и достоверных, – ведь если то, чего ты опасаешься, не произойдет, то получится, что из пустого страха ты лишился того, что было тебе в радость; поэтому мудра пословица: «Делай что надо, а дальше само сделается».

319. Я ЧАСТО ВИДЕЛ, как ошибаются люди, когда судят о власти; обыкновенно они рассуждают, как должен был бы разумно повести себя тот или другой государь, а не о том, как он поведет себя, следуя своей природе и уму; поэтому, желая судить, к примеру, о том, что сделает король Франции, надо больше думать о природе и нравах французов, чем о том, как поступил бы благоразумный человек.

320. Я ГОВОРИЛ МНОГО РАЗ и снова повторяю, что человек одаренный и умеющий сделать из времени капитал, не должен жаловаться на краткость жизни; он может посвятить себя множеству вещей, и если он умеет с толком тратить время, то времени у него будет в избытке.

321. Кто хочет действовать, пусть не позволяет отстранять себя от дел; за каждым делом всегда последует другое как потому, что первое проложит путь второму, так и потому, что участие в делах создаст тебе репутацию; и здесь тоже применима пословица: «Делай что надо, а дальше само сделается».

322. Нелегко додуматься до высказанных здесь советов, но еще труднее им следовать; человек часто знает, как надо действовать, но не действует; поэтому, если хотите последовать этим советам, пересильте себя и вырабатывайте нужный навык, посредством него вы исполните не только то, что здесь написано, но еще, без всякого труда, и все то, что прикажет разум.

323. Не удивится раболепному духу наших граждан тот, кто прочтет у Корнелия Тацита, что римляне, привыкшие к господству над миром и к великой славе, служили императорам так раболепно, что Тиберия[57], тирана и человека надменного, тошнило от их ничтожества.

324. Если вы кем-то недовольны, старайтесь, насколько можете, чтобы он этого не заметил, потому что иначе он отшатнется от вас, – ведь не раз будут представляться случаи, в которых он может оказаться вам полезен, и в самом деле будет полезен, если вы не испортите дело, обнаружив свою неприязнь к нему. Я испытал с пользой для себя, что если я, будучи в душе против человека, не подавал вида, то он потом во многих случаях служил мне верно и был добрым другом.

325. То, что должно пасть не под ударом, а от истощения сил, живет гораздо дольше, чем думается вначале; происходит это и оттого, что движение идет медленнее, чем можно ожидать, и оттого, что люди, когда проявляют упорство и терпение, способны сделать и вынести гораздо больше, чем можно было предположить. Поэтому мы видим, что иной раз война, которой должен бы прийти конец из-за голода, тягот, недостатка денег и тому подобных обстоятельств, тянется дольше, чем думалось. Подобным же образом чахоточный всегда живет дольше, чем мнилось врачам и окружающим, и торговец, прежде чем обанкротится, разоренный процентами, держится дольше, чем полагали.

326. Кто общается с сильными мира сего, пусть не прельщается их лаской и любезностями, с помощью которых они вертят людьми как угодно, кружа им головы своим благоволением; чем труднее от этого защититься, тем тверже надо стоять на ногах, не обольщаться и не поддаваться легкомысленно.

327. Нет большей доблести, чем забота о чести, ибо, кто бережет свою честь, тот не страшится опасностей и никогда не сделает подлости; знайте это твердо, и можно сказать почти наверно, что все вам удастся: expertus loquor[58].

328. Посмейтесь над теми, кто проповедует свободу: говорю не обо всех, но исключений немного; если бы подобные проповедники надеялись, что им будет лучше в тираническом государстве, они припустились бы туда со всех ног – ведь почти во всех преобладает собственный интерес, и очень мало таких, кто знает цену славе и чести.

329. Мне всегда не верилось, что Бог допустит, чтобы сыновьям герцога Лодовико[59] досталась власть над Миланом, и не столько потому, что он злодейски ее захватил, сколько потому, что это стало причиной порабощения и гибели всей Италии и множества несчастий для всего христианского мира.

330. Утверждаю, что хороший гражданин, любящий родину, должен поддерживать хорошие отношения с тираном, и не только ради себя – ибо иначе есть опасность оказаться у него на подозрении, – но и ради блага родины, поскольку, действуя таким образом, он может при случае советом и участием способствовать добру и препятствовать злу. Безумны те, кто его осудит: хорош был бы город и они сами, если бы вокруг тирана были одни злодеи!

331. Когда сами мы в таком состоянии, что не надеемся покорить Сиену, нам выгодно, чтобы там было мудрое правление. Мудрый правитель всегда охотно с нами сговорится, и никогда ему не будет мила война в Тоскане, ибо он больше руководствуется разумом, чем врожденной ненавистью к нам. Но теперь, имея поддержку пап, нам выгоднее, чтобы в Сиене не было порядка, потому что тогда она сама прыгнет к нам в рот.

332. Кто же не знает, что если папа овладеет Феррарой, то целью следующих пап станет господство над Тосканой? Ибо с Неаполитанским королевством им будет трудно справиться, поскольку оно в сильных руках.

333. В государстве народном таким семьям, как наша, весьма выгодно сохранение старинных знатных родов: мы пользуемся всеобщим расположением, пока народ ненавидит эти роды; но, если они исчезнут, ненависть народа обратится на семьи, подобные нашей.

334. Прекрасен был совет, который мой отец дал Пьеро Содерини: чтобы мы сами вернули Медичи, но как простых граждан; тогда не осталось бы изгнанников, хуже которых ничего нет для государства, а Медичи потеряли бы влияние как в городе, так и вовне. В городе – потому что Медичи, вернувшись и оказавшись наравне с другими, едва ли пожелали бы в нем жить; вовне – потому что государи, которые раньше были уверены, что за Медичи стоит большая партия, увидав, что те вернулись и не у власти, перестали бы с ними считаться. Однако не знаю, можно ли было толком исполнить этот совет, не имея гонфалоньера предприимчивее и смелее, чем Пьеро Содерини.

335. Народ в целом, как и частные люди, по природе своей всегда желает добиться большего, чем имеет; поэтому благоразумно сразу отклонять его домогательства; если же ему уступить, то его уже не остановишь, а только побудишь требовать больше и настойчивее, чем вначале, ибо чем больше дается пить, тем острее жажда.

336. Дела прошлого проливают свет на будущее, ибо мир был всегда один и тот же: все, что есть и будет, уже было в другое время. Бывшее возвращается, только под другими названиями и в другой окраске, но узнает его не всякий, а лишь мудрый, который тщательно наблюдает и обдумывает.

337. Людям приземленного ума, без сомнения, живется в мире лучше, дольше и в известном смысле счастливее, чем иным возвышенным умам, ибо благородное сознание служит обладателю своему скорее на горе и муку; однако умы первого рода более сродни животному, чем человеку, а вторые – выходят за пределы человеческие и приближаются к существам небесным.

338. Если вы всмотритесь хорошенько, то увидите, что от поколения к поколению меняются не только слова, покрой одежды и нравы, но и более важное, то есть вкусы и склонности души. Разница эта заметна и у людей одного времени, но живущих в разных странах; говорю не о нравах, потому что различие в них может происходить от различия учреждений, а о вкусах, пище и разнообразных стремлениях людей.

339. Одни и те же предприятия оказываются бесконечно трудными или невозможными, когда затеяны не вовремя, но удаются шутя, когда им благоприятствуют время или случай. Кто затевает дело в неподходящее время, не имеет успеха; более того, возникает опасность, как бы несвоевременной попыткой не испортить дело, которое в будущем удалось бы легко, потому-то считаются мудрыми люди терпеливые.

340. Во времена своего наместничества я заметил, что, когда сталкивался с делом, которое по каким-либо причинам желал завершить соглашением сторон, я о соглашении не заговаривал, но разными отсрочками и оттяжками достигал того, что сами стороны начинали его добиваться. Таким образом, предложение, которое было бы отвергнуто, если бы я заговорил о нем сразу, принимало такой вид, что, когда наступало время, меня же просили быть посредником.

341. Невелико дело, когда внушает страх правитель, часто прибегающий к жестокости и суровым мерам, потому что подданные легко испытывают страх перед тем, кто может применить насилие и разорить и кто скор на расправу. Честь и хвала тем правителям, которые редко прибегают к наказаниям и расправам, однако же умеют прослыть грозными.

342. Я не говорю, что правитель государства не бывает иной раз вынужден обагрить руки кровью, но утверждаю, что без великой необходимости делать этого нельзя и что чаще здесь больше потеряешь, чем выиграешь. Ведь не одни пострадавшие оскорбятся, но многие почувствуют неприязнь; и даже если ты устранишь одно препятствие, одного врага, семя его от того не истребится; следовательно, на его место явятся другие, и часто выходит, как с той гидрой, что уничтожишь одного врага – вырастают семь.

343. Помните сказанное в другом месте, что заметки эти нельзя применять без разбора. В некоторых особенных случаях они непригодны, но каковы эти случаи – нельзя понять ни по каким правилам, и нет книги, где бы этому учили; необходимо, чтобы тебя просветила сначала природа, а потом опыт.

344. Я считаю неоспоримым, что ни для какой должности, ни для каких властей не требуется большего разумения и более выдающихся качеств, чем для полководца. Бесконечно множество вещей, о которых он должен позаботиться и распорядиться; нет конца неожиданностям и случайностям, с которыми ему то и дело приходится сталкиваться, и потому у него должно быть больше глаз, чем у Аргуса[60]; поистине и по важности дела, и по требующемуся разумению бремя полководца таково, что по сравнению с ним всякое другое, по-моему, покажется легким.

345. Кто говорит «народ», тот поистине говорит «сумасшедший», ибо народ – это чудовище, ум которого полон вздора и заблуждений, а пустые мнения его так же далеки от истины, как далека, по Птолемею[61], Испания от Индии.

346. Естественно, я всегда желал крушения Папского государства, но по воле судьбы дважды первосвященники оказались таковы, что я был вынужден желать их величия и трудиться ради него; если бы не это, я бы возлюбил Мартина Лютера больше самого себя, ибо понадеялся бы, что его секта положит конец или по крайней мере подрежет крылья этой негодной тирании попов.

347. Есть разница – быть храбрым или не бежать от опасности во имя чести. В обоих случаях человек понимает опасность, но в одном он верит, что с ней справится, – не будь этой веры, он бы не рисковал, – а в другом – боится, может быть, больше, чем следует, но держится крепко, и не потому, что свободен от страха, а потому, что готов скорее перенести несчастье, чем позор.

348. В нашем городе обычно случается так, что человек, который был главным пособником того, кто захватил власть, быстро становится ему врагом. Причина, говорят, в том, что поскольку такие люди обычно имеют достоинства, умны и, может быть, беспокойны, то властитель проникается к ним подозрением. Можно прибавить к этому и другую причину: считая, что их заслуги велики, эти люди часто хотят большего, чем им следует, а когда не получают желаемого, то негодуют; отсюда возникают взаимная вражда и подозрительность.

349. И так же происходит, когда человек, помогший другому подняться высоко или бывший причиной его возвышения, вздумает потом руководить им: он уничтожает этим оказанную услугу, так как хочет сам пользоваться властью, которая его же усилиями вручена другому; если тот не стерпит, то будет прав, и нельзя его назвать неблагодарным.

350. Не хвалите человека за то, что он поступил или не поступил так-то только потому, что, поступи он иначе, он бы заслуживал порицания.

351. Кастильская пословица говорит: «Где тонко, там и рвется». В соперничестве либо в сравнении с более сильным или более важным всегда страдает слабейший, несмотря на то что разум, честность или благодарность требуют обратного; происходит это потому, что люди обычно больше думают о своих интересах, чем о долге.

352. Не могу и не умею выставлять себя в лучшем свете либо создавать себе имя делами, которых по сути нет, хотя поступать так было бы полезнее. Трудно поверить, до чего помогают известность и мнение о тебе как о большом человеке, – ведь только при такой молве за тобой бегут, не требуя, чтобы ты показал себя в деле.

353. Я всегда говорил, что гораздо удивительнее, как флорентийцы завоевали господство над своими малыми владениями, чем венецианцы или любой другой правитель в Италии – над своими обширными; ведь в каждом уголке Тосканы свобода так укоренилась, что все были врагами возвеличения Флоренции. Иное дело, когда город окружен народами, привыкшими к рабству: не слишком задумываясь о том, кто их угнетает, они не станут оказывать упорного или постоянного сопротивления. Кроме того, соседство Церкви – величайшее препятствие для нас – было и остается; корни ее так крепки, что она изрядно помешала росту нашего господства.

354. Все заключают, что правление одного властителя, когда оно хорошее, лучше, чем правление немногих или многих, даже хороших; причины очевидны. С другой стороны, считается, что если правит один, то власть его легче превращается из хорошей в дурную; когда же эта власть дурна, то она хуже всех, тем более что передается по наследству: редко случается, чтобы хорошему и мудрому отцу наследовал такой же сын. Поэтому мне бы хотелось, чтобы политики, обдумав все условия и опасности, объяснили мне, чего больше желать для нарождающегося государства – власти одного, немногих или большинства.

355. Хуже всех знает своих слуг хозяин, и так же плохо знает правитель подданных: перед ним они совсем не те, что перед другими; они всячески таятся от него и желают казаться совсем не такими, каковы есть на самом деле.

356. Если состоишь при дворе или в свите кого-нибудь из великих мира сего и желаешь, чтобы он приобщил тебя к делам, старайся быть у него на глазах, ибо без конца возникающие дела он поручит тому, кого видит, или тому, кто к нему ближе; так что тебе ничего не поручат, если надо будет тебя разыскивать или дожидаться. А кто упускает хотя бы малое поручение, для того часто закрываются подходы и доступы к большому.

357. По-моему, безумны эти монахи, которые проповедуют предопределение и трудные догматы веры. Лучше не давать народу повода задумываться о вещах, которые едва ли ему по силам, нежели будить в умах сомнения, которые придется успокаивать словами: так говорит наша вера, так надобно верить.

358. Ты можешь быть хорошим гражданином и не пытаться захватить власть, однако, связавшись во Флоренции с правителями вроде Медичи, ты приобретешь дурную славу и окажешься в опале у народа, а этого при всех случаях, насколько возможно, надо избегать. Однако я не думаю, что из-за этого должно отступать и терять те блага, которые приобретаются благодаря подобной связи. Ведь если только ты не хищничал и не оскорбил какого-нибудь влиятельного человека или многих, то впоследствии, когда правление изменится и у народа уже не будет причины тебя ненавидеть, прочие грехи тебе отпустятся, опала в конце концов пройдет и ты не будешь повержен или унижен, как опасался вначале. Однако все это тягостно, а иной раз выходит против ожиданий, и нельзя отрицать, что уже нет той незамаранности, которую сохраняет тот, кто вел свою игру вдали от власти.

359. Повторяю вам снова: хозяева не считаются со слугами и ради малейшего своего удобства поступают с ними нагло и не чинясь; поэтому разумны слуги, воздающие хозяевам тем же, но не делающие ничего противного верности и чести.

360. Кто знает, что удачлив, тот может бодро идти на любое дело; однако его надо предостеречь, что удача может не только в одно время сопутствовать, а в другое изменять, но и в одно и то же время по-разному проявлять себя в разных делах; кто понаблюдает – увидит, что порой тот же самый человек счастлив в одном и несчастлив в другом. Я, в частности, до сего дня, 3 февраля 1523 года, был во многом счастливейшим человеком, но в делах торговых мне не везло, а также и в почестях, которых я добивался. Те отличия, каких я вовсе не искал, сами за мной гнались, а те, каких я искал, как будто отдалялись.

361. Нет у человека большего врага, чем он сам, ибо почти все беды, опасности и ненужные тяготы происходят не от чего иного, как от чрезмерных его вожделений.

362. Ничто в мире не стоит на месте; наоборот, все идет вперед тем путем, по которому от природы и должно идти, только ход этот медленнее, чем нам думается, потому что мы мерим все нашей жизнью, которая коротка, а не сроком вещей, который долог и чьи шаги медленнее наших, и даже так медленны по природе, что, хоть движение происходит, мы часто его не замечаем; вот отчего часто ложны наши суждения.

363. Можно было бы считать, что к богатству стремятся лишь души низкие или дурного склада, если бы мы желали его лишь для наслаждения, а не ради чего-то иного; но ведь мы живем в испорченном мире, и всякий, кто хочет создать себе имя, вынужден желать богатства, потому что, когда оно есть, сверкают и ценятся таланты, которые в бедном человеке мало уважаются и даже не замечаются.

364. Не знаю, стоит ли считать баловнями удачи тех, кому один раз выпал великий шанс: ведь у кого нет ума, тот все равно этот шанс упустит; но несомненные баловни те, кому такой шанс выпадал дважды, потому что во второй раз только бестолковый его упустит, так что во втором случае все зависит от удачи, ну а в первом многое зависит от ума.

365. Свобода в республиках – это служанка справедливости, ибо она установлена не для чего иного, как для защиты, чтобы один не притеснял другого; будь мы уверены, что при единовластии или олигархии справедливость будет соблюдена, у нас не было бы причины особенно желать свободы. Вот почему древние мудрецы и философы ставили свободное правление не выше других, но отдавали первенство тому, при котором надежнее обеспечена охрана законов и справедливости.

366. Когда новости передаются неизвестно от кого и притом правдоподобны и ожиданны, у меня к ним мало веры, потому что люди легко выдумывают вести, которых ждут или которым хочется верить. Я скорее прислушаюсь, если это новости странные или неожиданные, так как людям незачем выдумывать или внушать себе то, о чем они не помышляли; я много раз убеждался в этом на опыте.

367. Счастлив жребий астрологов, хотя все у них пустое, ведь ввиду несовершенства их самих или их ремесла одно верное предсказание больше прибавляет к ним доверия, чем сотня ложных – отнимает. Что же касается прочих людей, то если кого-то раз уличили во лжи, тогда и ко всем его правдивым словам не будет доверия. Происходит сказанное от великого желания людей знать будущее; не имея для этого других средств, они легко верят тем, кто заявляет, будто умеет его предсказывать, – как больной верит врачу, который обещает ему исцеление.

368. Молите Бога, чтобы вам не оказаться на стороне побежденного, потому что вас всегда будут винить, даже если вы не виноваты, а оправдываться на всех площадях и подмостках невозможно; зато тот, кто оказался на победившей стороне, слышит одни похвалы, даже если он их не заслужил.

369. Всякий знает, что в частных тяжбах быть собственником чего-либо – преимущество, хотя это не отменяет правоты той или иной стороны, а порядок суда и иска остается обычным и всегдашним. Но неизмеримо меньше это преимущество в тех тяжбах, которые зависят от политических случайностей или от воли властвующих. Поскольку в таком случае доказательства не опираются ни на бесспорную правоту одной из сторон, ни на непредвзятый суд, то каждый день возникают тысячи дел, охотно возбуждаемых теми, кто вздумает притязать на твою собственность.

370. Кто хочет быть любимым людьми, стоящими выше него, должен показывать, как он их почитает и уважает, и скорее с избытком, чем с недостатком, ибо ничто так не оскорбляет душу начальствующих, как мысль, что им не оказали того почета или уважения, какие им, по их мнению, подобают.

371. Приказ сиракузян, упоминаемый Ливием[62] и предписывающий убивать даже и дочерей тиранов, был жесток, но не бессмысленен: когда тирана больше нет, люди, которым хорошо жилось под его властью, охотно вылепили бы другого хоть из воска, но, поскольку нового человека с весом найти не просто, они жмутся к родственникам дорогого усопшего. Поэтому город, только что избавившийся от власти тирана, никогда не обеспечит себе свободы, если не истребит всю породу и все потомство тиранов. Я безусловно утверждаю это о мужчинах, а что касается женщин, то надо учитывать условия и их особенности и нравы города.

372. Я уже говорил, что государства не обретают безопасности тем, что рубят головы, ибо от этого враги множатся, как головы у гидры; и все же есть случаи, когда кровь скрепляет государства, как известь скрепляет стены. Нет правила, которое научило бы различать эти противоположности; это дело ума и чутья того, кому приходится различать их в жизни.

373. Не каждый властен выбирать себе чины и дела, какие желает; часто надо мириться с тем, что выпало на долю и что сообразуется с состоянием, в котором ты родился; поэтому достойно высшей похвалы хорошее и толковое исполнение своего дела. Так и в комедии не меньше хвалят актера, хорошо играющего раба, чем того, на кого надели царские одежды; поистине каждый может на своем месте обрести честь и хвалу.

374. Каждый, кто бы он ни был, делает в этом мире ошибки, от которых бывает вред больший или меньший, смотря по тому, какие последуют за этим случайности и события; везет тем людям, которым пришлось ошибиться в делах неважных или таких, от которых не произошло большого расстройства.

375. Великое счастье жить так, чтобы не терпеть обид и самому не обижать других; однако тот, кто доведен до того, что вынужден стать либо обидчиком, либо потерпевшим, должен повернуть дело к своей выгоде – ведь справедливо защищаться, чтобы не дать себя в обиду или чтобы ответить на обиду уже нанесенную. Конечно, здесь надо различать обстоятельства: не надо из чрезмерного страха внушать себе, что ты должен предупредить намерения другого, но не надо приплетать страх, чтобы оправдать свое насилие, когда на самом деле ты никого не подозреваешь, а движут тобой алчность и злоба.

376. Дому Медичи, при всем его величии, труднее сейчас сохранить власть над Флоренцией, чем его предкам, простым гражданам, – эту власть приобрести. Причина здесь в том, что город в те времена еще не изведал свободы и нестесненной жизни; наоборот, он был всегда во власти немногих, и поэтому тот, кто правил государством, не возбуждал к себе вражды всех граждан – ведь им было почти все равно, принадлежит ли власть тем или другим. Однако память о народном строе, который держался с 1494 по 1512 год, настолько крепка, что, кроме очень немногих, рассчитывающих на то, что при твердой власти они смогут угнетать других, все остальные – враги властителю, так как, по их мнению, они лишились власти, принадлежавшей им самим.

377. Пусть никто во Флоренции не надеется стать во главе государства, если он не принадлежит к потомкам Козимо, которым, впрочем, тоже не удержаться без помощи пап. Ни у кого другого, кто бы он ни был, нет таких корней и стольких сторонников, чтобы он мог об этом помышлять, если только его не вынесло наверх народное движение, которому нужны вожди, как то было с Пьеро Содерини. А поэтому, кто мечтает о таких высотах, не принадлежа к роду Медичи, пусть полюбит строй народный.

378. Склонности и суждения народов столь неверны и так часто зависят от случайности, а не от разума, что мало здравого суждения в том, кто строит свою жизнь, не сообразуясь ни с чем, кроме надежды возвыситься с помощью народа; он рассчитывает больше на случай, чем на рассудок.

379. У кого во Флоренции нет данных, чтобы стать главой государства, для того безумие – погружаться в дела правящих так, чтобы их судьба целиком решала и его судьбу; на этом проигрываешь несравнимо больше, чем выгадываешь. Но и на такой риск, как изгнание, тоже незачем идти: мы не вожди партий, как Адорно и Фрегозо в Генуе[63], и никто к нам не явится просить о возобновлении отношений, так что придется жить на чужбине безвестными и бездомными людьми, которым приходится просить на жизнь. Кто помнит Бернардо Ручеллаи[64], для того это пример более чем достаточный; эти же доводы подсказывают нам не спешить и оставаться в ладу с тем, кто стоит во главе государства, чтобы у него не было повода считать нас врагами или держать на подозрении.

380. Я был бы готов потрудиться для перемены правления, которое мне не нравится, будь у меня надежда сделать это в одиночку; но стоит мне вспомнить, что для этого надо объединяться с другими людьми, большей частью безумными или скверными, не умеющими ни молчать, ни делать дело, как я тотчас отвращаюсь от этой мысли, более чем от какой-либо другой.

381. Было двое пап, по характеру совершенно противоположных друг другу, Юлий и Климент; один – человек большой и, может быть, широкой души, нетерпеливый, горячий, прямой и открытый; другой – души посредственной, может быть, робкий, терпеливый до крайности, умеренный, скрытный. И все же от столь противоположных характеров люди ожидают одинаково великих дел. Причина в том, что у великих мастеров и натиск, и терпение равно способны творить великое, так как один подталкивает людей и навязывает свою волю событиям, а другой берет измором и побеждает с помощью времени и случая. Поэтому вредное в одном – полезно в другом, и наоборот; кто мог бы соединить их свойства и вовремя ими пользоваться, тот был бы существом божественным, но, так как это почти невозможно, я думаю, что, omnibus computatis[65], можно больше сделать терпением и умеренностью, чем натиском и стремительностью.

382. Будущее настолько смутно, что, даже когда люди решают что-нибудь, руководствуясь благим помыслом, последствия часто бывают обратными. Тем не менее нельзя, подобно зверю, быть целиком во власти фортуны, а надо, как подобает человеку, действовать разумом; мудрый же должен быть более удовлетворен, если движим благим помыслом, хотя бы это и привело к дурным последствиям, чем если бы благое последствие произошло от дурного помысла.

383. Кто желает жить во Флоренции, пользуясь расположением народа, должен бояться славы честолюбца и ничем не обнаруживать, что он хотя бы в мелочах или в повседневной жизни хочет казаться важнее, великолепнее или утонченнее других; в городе, где все основано на равенстве и насыщено завистью, неизбежно становится ненавистным всякий, о ком думают, что он не хочет быть как все или что он выбивается из общего строя жизни.

384. В хозяйственных делах главное – урезать все излишние расходы, но искусство, как мне кажется, состоит в том, чтобы расходы были те же, что у других, а выгода больше, или, говоря попросту, в умении купить на грош пятаков.

385. Имейте в виду, что, хотя тот, кто имеет доходы, может тратить больше, чем тот, кто их не имеет, все же безумие сорить деньгами, не составив себе сначала хорошего капитала, – ведь возможность обогащения не длится вечно. И если, пока она сохраняется, ты не примешь меры, то потом, когда пройдет эта пора, ты окажешься беден, как прежде, и вдобавок потеряешь время и честь; в конце концов все посчитают простаком человека, у которого были хорошие возможности, а он не сумел ими воспользоваться. Запомните хорошенько эту заметку, потому что я видел в свое время, как много в этих делах было ошибок.

386. Отец мой говаривал, что каждый дукат в твоем кошельке делает тебе больше чести, чем десять из него вынутых; слова эти, заметь как следует, не для того, чтобы стать скрягой или скупиться на дела почетные и разумные, а для того, чтобы они были тебе уздой и удерживали от лишних расходов.

387. Очень редко бывает, чтобы договоры подделывались с самого начала; однако впоследствии, когда люди начинают хитрить или замечают по ходу дела, в чем нуждаются, они все делают для того, чтобы бумага сказала то, что им желательно; поэтому, когда бумаги по делам важным для вас заготовлены, заведите себе обычай снять с них копию сейчас же и хранить ее у себя дома в форме, требуемой законом.

388. Иметь во Флоренции дочерей – страшная обуза, так как хорошо выдать их замуж можно только с величайшими трудностями, и, чтобы не ошибиться в выборе, надо точно знать свое место и верно оценивать прочие обстоятельства. Это может уменьшить затруднения, которые часто велики оттого, что человек слишком мнит о себе или не умеет взвесить обстоятельства. Я много раз видел, как мудрые отцы отказывались вначале от предложений, о которых позднее тщетно мечтали; конечно, человек не должен из-за этого унижать себя, наподобие Франческо Веттори, отдавая дочь первому, кто пожелает. Во всем этом требуется помимо везения еще великое благоразумие, и я лучше знаю, как следовало бы поступить, чем как поступлю, когда дойдет до дела.

389. Известно, что услуги, оказанные гражданам и народу, не ценятся наравне с услугами, оказанными отдельному лицу, потому что, раз дело касается общества, никто не считает, что услуга относится и к нему самому. Вот почему тот, кто трудится для граждан и народа, пусть не надеется, что они потрудятся для него в опасности либо в нужде или что, памятуя об услуге, откажутся от какого-нибудь своего удобства. Тем не менее, если представится возможность сделать благодеяние народу, не пренебрегай ею, ибо это создаст и доброе имя, и доброе о тебе мнение, что является немалой наградой за твой труд. Уж не говоря о том, что память об этом иногда может тебе помочь, то есть, если дело кончилось добром, она может подвигнуть на что-то облагодетельствованных – правда, не так горячо, как в ответ на личную услугу; и поскольку много таких, кого слегка тронуло содеянное тобой добро, то, если суммировать благодарность, испытываемую всеми, она будет заметна.

390. Не всегда видишь плоды дела похвального, ибо часто тот, кто не довольствуется добром ради него самого, перестает его делать, считая, что он теряет время; но кто так думает, тот обманывается, и немало, ибо поступок, достойный хвалы, пусть даже и не приносит плодов очевидных, зато распространит о тебе добрую славу и доброе мнение, которые в разные времена и во многих случаях приносят пользу несказанную.

391. Кто имеет на попечении город, ожидающий нападения или осады, должен первейшим делом употребить все средства, чтобы выиграть время; если у него даже нет твердой надежды, он должен дорожить тем, что отнимает у врага хотя бы малую долю времени, – ведь часто лишний день, лишний час приносит неожиданности, которые даруют избавление.

392. Если по поводу какого-либо события попросить человека мудрого предсказать последствия и записать его суждения, а потом с течением времени к ним вернуться, то окажется, что его предсказания оправдались так же мало, как гадания астрологов на новый год; причина в том, что слишком изменчивы дела мира сего.

393. Не может здраво судить о важных делах тот, кто не знает хорошо всех подробностей, но если ум человека не вполне совершенен или не вполне свободен от страстей, то множество подробностей легко спутает его и собьет с толку.

Дополнение, начатое в апреле 1525 года

394. В рассуждениях о будущем опасно принимать решения, основываясь на различных возможностях, вроде того, что произойдет то или другое, и, если сбудется первое, я поступлю так, а если второе – этак. Ведь часто случается третье или четвертое событие, совсем не похожее на то, что ты предполагал, и ты оказываешься обманутым во всем, потому что не стало тех обстоятельств, на основании которых ты принимал решение.

395. Когда приближается беда, особенно на войне, не отвергайте и не упускайте средства, которые, по вашему мнению, уже не поспеют вовремя; события как по природе своей, так и в силу различных препятствий развиваются часто медленнее, чем мы думали, и средство, которое ты упустил, считая его запоздалым, было бы часто вполне своевременным; я не раз убеждался в этом на опыте.

396. Не упускайте в угоду кому-либо или ради приобретения друзей возможности сделать что-то, укрепляющее ваше влияние, ибо друзья и знаки благоволения сами идут к человеку, у которого растет влияние, а того, кто пренебрег сделать должное, за это меньше уважают; если же не иметь ни влияния, ни уважения, то не будет ни друзей, ни благоволения.

397. Не умея держаться середины, ты впадаешь в крайность, которой стремишься избежать тем скорее, чем больше ударяешься ради этого в другую крайность; поэтому народные правления тем легче впадают в тиранию, чем больше стремятся ее избежать; они потакают своеволию, однако наши флорентийцы этой грамоты не понимают.

398. Когда мы хотим избавиться от какого-нибудь закона или учреждения, которое нам не нравится, то по нашей старинной привычке спасаемся тем, что делаем или требуем прямо противоположное; потом, когда обнаружатся другие недостатки, ибо крайности все порочны, приходится снова менять законы и учреждения; в этом одна из причин того, что мы каждый день издаем новые законы: мы больше думаем, как избежать бед, чем о том, как с ними справиться.

399. Как ложно обычное рассуждение людей, которые весь день твердят: случись так, а не этак, из этого последовало бы или не последовало бы то-то и то-то; ведь правда в том, что последствия будут большей частью точно такими же, хотя предшествующие события были совсем другими.

400. Когда правят люди дурные или невежды, не приходится удивляться тому, что не в цене доблесть и доброта: первые их ненавидят, а вторые – не ведают.

401. Весьма хороший гражданин тот, кто печется о благе родины и отвергает все, что вредит ближнему; в остальном лишь бы только не попирал религию и добрые нравы. А чрезмерная доброта наших братьев из Сан-Марко – это часто лицемерие; если же она непритворна, то для христианина она, может, и не лишняя, но никак не способствует благоденствию города.

402. Медичи поступили неверно, пожелав править своим государством с помощью учреждений, созданных для свободного правления, например допуская широкие круги к избранию жребием, предоставляя должности каждому и т. п. Ибо, поскольку олигархию во Флоренции уже невозможно удержать иначе как при горячей поддержке немногих, эти приемы Медичи ни дружбы всего народа не обеспечили, ни сделали приверженцами немногих. Неправильно, и когда свободный народ решает во многих делах править, как при олигархии, особенно если он отстраняет одну из городских партий, ибо свобода может держаться не иначе как удовлетворенностью всех; народное правление не может во всем подражать олигархии, и безумие подражать ей в том, что делает ее ненавистной, а не в том, что создает ее силу.

403. О ingenia, magis acria quam natura[66], сказал Петрарка о флорентийских умах, и справедливо, ибо их природное свойство скорее живость и острота, чем зрелость и глубина.

Сноски

1

Гвиччардини Фр. Семейная хроника // Гвиччардини Фр. Соч. М., 1934. С. 233.

2

Гвиччардини Фр. Воспоминания о самом себе // Гвиччардини Фр. Указ. соч. С. 304.

3

Перевод на русский язык ряда глав «Истории Флоренции» (с IX по XVI) опубликован в кн.: Сочинения великих итальянцев XVI века / Под ред. Л. М. Брагиной. СПб., 2002. С. 72–140.

4

Guicciardini Fr. Dialogo e discorsi del reggimento di Firenze / A cura di R. Palmarocchi. Bari, 1932. P. 219.

5

См.: «…Uno prevalere la leggi ed ordini publici allo appetito delli uomini particulari» (Guicciardini Fr. Op. cit. P. 223).

6

См.: «…Acciт che le resoluzioni importanti si faccino per mano di che sappi et intenda» (Guicciardini Fr. Op. cit. P. 241).

7

Мне представляется убедительной позиция Н. Рабинстайна, который в отличие от некоторых историков не видит в проекте Гвиччардини, настаивающего на создании сената, стремления к утверждению олигархии во Флоренции. Н. Рабинстайн полагает, что речь шла всего лишь о более совершенной государственной системе для Флорентийской республики (Rubinstein N. Guicciardini politico // Rinascimento. Firenze, 1986. Vol. 26. P. 161–191).

8

См.: «…Uomini savi e che hanno grande esperienza e maturita» (Guicciardini Fr. Op. cit. P. 271).

9

Guicciardini Fr. Op. cit. P. 281.

10

Еще в 1515 г. папа Лев X включил Гвиччардини в число адвокатов консистории (avvocato consistoriale) – должность не слишком обременительная, но почетная.

11

Guicciardini Fr. Op. cit. P. 102.

12

Написанная по-итальянски «История Италии» была вскоре после опубликования переведена на латинский, немецкий и французский языки и до конца XVI в. выдержала 16 изданий в Венеции, Парме, Базеле, Женеве, Париже, Виттенберге. Сочинение Гвиччардини стало доступно всей образованной Европе и оказало заметное воздействие на историко-поли ти ческую мысль эпохи.

13

Церковная цензура запретила издание «Заметок» Гвиччардини. В 1559 г. это сочинение наряду с «Декамероном» Боккаччо, «Государем» Макиавелли и рядом произведений гуманистов XV в. было включено в «Индекс запрещенных книг». Тем не менее «Заметки» продолжали издаваться, в частности в Венеции они публиковались в 1583, 1588, 1599 гг.

14

Здесь и далее в скобках указан номер заметки в настоящем издании.

15

Эту мысль Макиавелли настойчиво проводит в «Государе» (Макиавелли Н. Избранные произведения. М., 1982).

16

См.: Брагина Л. М. Проблемы власти в сочинениях Леона Баттисты Альберти «Мом, или О государе» и «О зодчестве» // Королевский двор в политической культуре средневековой Европы: Теория, символика, церемониал. М., 2004. С. 71–80.

17

Джироламо Савонарола (1452–1498) – монах-проповедник, с 1491 г. был приором доминиканского монастыря Сан-Марко во Флоренции. В своих проповедях осуждал упадок нравов в церкви и среди мирян. Он считал, что Флоренция призвана способствовать очищению христиан от нравственной скверны и возвращению церковной и мирской жизни к принципам раннего христианства. Папа Александр VI запретил Савонароле читать проповеди и даже в 1497 г. отлучил его от церкви. Отлучение Савонарола не принял, и конфликт с папой привел к обвинению его в ереси и сожжению на костре в 1498 г. Многочисленные сторонники Савонаролы верили, как и он, в высокое предназначение Флоренции.

18

Публий Корнелий Тацит (ок. 55–120) – выдающийся римский историк. Основные сочинения – «Истории», «Германия», «Анналы». Гвиччардини имеет в виду его сочинение «Анналы» (I, 3–7).

19

Медичи – флорентийский род, разбогатевший в XV в. на торгово-финансовом предпринимательстве европейского масштаба. Козимо Старший, его сын Пьетро и внук Лоренцо Великолепный были фактическими правителями Флоренции при сохранении в целом ее республиканских порядков (они были полностью восстановлены после изгнания из города Пьеро Медичи, сына Лоренцо, в 1494 г.). Медичи вернулись к власти во Флоренции в 1512 г., но в 1527 г. были снова изгнаны сторонниками республики.

20

В период реставрации республики (после изгнания Пьеро Медичи) многие сторонники Медичи сумели сохранить свои позиции в структурах государственной власти.

21

Мартин Лютер (1483–1546) – немецкий теолог, инициатор Реформации; своим учением нанес удар по устоям католической догматики и церковного устройства. Выступал с резкой критикой католического клира, отвергал монашество.

22

Квинт Фабий Максим Кунктатор – диктатор в 217 г., консул в 233, 228, 215, 214, 209 гг. до н. э.

23

Аврелий Августин (354–430) – христианский теолог, заложивший основы католической догматики, автор сочинения «О граде Божием» и других трудов.

24

Папами из рода Медичи были Лев X, Джованни Медичи, сын Лоренцо Великолепного (1513–1521), и Климент VII, Джулио Медичи, внебрачный сын Джулиано, брата Лоренцо Великолепного (1523–1534).

25

«Нельзя знать достоверно о том, что случится в будущем» (здесь и далее перевод с латинского).

26

В 1494 г. французский король Карл VIII вторгся со своим войском в Северную Италию и начал поход на юг с целью вернуть власть в Неаполитанском королевстве Анжуйской династии, правившей там до 1444 г. После череды побед и поражений Франция при короле Франциске I предприняла в 1521 г. активные военные действия против войск императора Карла V за овладение Миланским герцогством.

27

Просперо Колонна – кондотьер (предводитель наемных отрядов), командовал войсками Испании и папы во время осады Милана французами в ноябре 1521 г., одержал над ними победу, отбив штурм крепости.

28

В апреле 1512 г. под Равенной произошло крупное сражение, в котором французы одержали победу над войском Святейшей лиги, объединившей Папское государство, Венецианскую республику и Испанию. Флорентийская республика сохраняла нейтралитет.

29

Александр Великий (Александр Македонский, 356–323 гг. до н. э.) – царь Македонии, сын Филиппа II, выдающийся полководец и завоеватель.

30

Гай Юлий Цезарь (100–44 гг. до н. э.) – римский политический деятель и полководец, диктатор в 49, 48–46, 45, 44 гг. до н. э. Автор «Записок о Галльской войне», «Записок о гражданской войне».

31

Имеется в виду папа Лев X.

32

Лоренцо Медичи фактически правил Флоренцией в 1469–1492 гг. За покровительство гуманистам и художникам был прозван Великолепным.

33

Феррандо – Фердинанд Арагонский, король Испании (1479–1516).

34

Лодовико Сфорца, прозванный Моро (Мавр), – герцог Милана (1480–1500). Пришел к власти, устранив своего племянника Джангаллеаццо Сфорца, прямого наследника престола.

35

«Бездна великая».

36

Преступление, заключающееся в «оскорблении величества».

37

«Об оскорблении народа».

38

Пескара – предводитель итало-испанского войска. В начале 1525 г. одержал победу над французами в битве при Павии, в ходе которой король Франции Франциск I попал в плен. Понтификат папы Климента VII начался в 1523 г.

39

Франческа Веттори (1474–1539) – видный политический деятель Флоренции, был послом при дворе германского императора Максимилиана I в 1507–1508 гг. и при дворе папы Льва X в 1513–1515 гг.

40

Монте – главный банк Флорентийской республики. Был основан как банк коммуны в 1222 г.

41

Марк Юний Брут (85–42 гг. до н. э.) – римский политический деятель, вместе с Кассием (ум. в 42 г. до н. э.) возглавил в 44 г. до н. э. заговор против Цезаря.

42

Импрунета – небольшой город в Тоскане, недалеко от Флоренции.

43

«Судьба помогает смелым».

44

«Судьба ведет послушных и тащит упирающихся».

45

«Должность выявляет человека».

46

Речь идет о видных политических деятелях Флоренции, которые в последние годы существования республики (1527–1530) были ее послами в итальянских государствах и во Франции.

47

6 мая 1527 г. Рим был захвачен и подвергнут жестокому разрушению испано-имперским войском Карла V. Среди наемников этого войска было немало протестантов, с ненавистью обрушившихся на цитадель католицизма. 16 мая 1527 г. из Флоренции были изгнаны Ипполито и Алессандро Медичи и восстановлена республика.

48

Пьеро Содерини возглавлял синьорию – высший исполнительный орган Флорентийской республики – в должности гонфалоньера справедливости в 1502–1512 гг. (с 1502 г. эта должность стала пожизненной).

49

Понтификат папы Юлия II – 1503–1513 гг.

50

Имеется в виду Фердинанд Арагонский (Фердинанд Католик), король Испании.

51

Людовик XII, король Франции (1498–1515).

52

«Должность выявляет человека».

53

Пьеро Гвиччардини, отец Франческо, был видным политическим деятелем Флоренции, занимал должности в высших магистратурах республики, выполнял ее почетные поручения.

54

Гвиччардини Фр. Воспоминания о самом себе // Гвиччардини Фр. Указ. соч. С. 304.

55

«Судьба ведет послушных и тащит упирающихся».

56

Очевидно, Гвиччардини имеет в виду правителя Феррары, герцога Альфонсо I д’Эсте.

57

Тиберий Клавдий Нерон – римский император (14–37 гг. н. э.).

58

«Я говорю со знанием дела».

59

Речь идет о Лодовико Моро, герцоге Милана, незаконно захватившем власть. Это в числе прочего стало поводом для вторжения французских войск Карла VIII в Северную Италию.

60

Аргус – в греческой мифологии многоглазый великан.

61

Птолемей Клавдий (первая половина II в.) – греческий математик и астроном, автор геоцентрической системы.

62

Тит Ливий (59 г. до н. э. – 17 г. н. э.) – римский историк эпохи принципата Августа. Автор «Истории Рима от основания города». Уже в эпоху империи приобрел непререкаемый авторитет как историк республиканского Рима.

63

Адорно и Фрегозо – аристократические фамилии Генуи; в XV–XVI вв. активно участвовали в борьбе за власть в республике.

64

Бернардо Ручеллаи (1449–1514) – видный политический деятель Флоренции, связанный родственными узами с Медичи. После смерти Лоренцо Великолепного был наставником его сына Пьеро, пытался ограничить властные амбиции молодого Медичи. В период реставрации республиканских порядков Ручеллаи занимал должности в высших магистратурах, но в то же время оставался сторонником партии Медичи и помогал организации заговора против гонфалоньера справедливости Пьеро Содерини в 1512 г., в результате которого Медичи вернулись к власти.

65

«Всё учтя».

66

«О умы, более острые, чем зрелые».

Content

Франческо Гвиччардини
Заметки о делах политических и гражданских

Гвиччардини – политик и моралист

Заметки о делах политических и гражданских

Заметки, писанные до 1525 года в других тетрадях, но внесенные сюда в начале 1528 года во время долгого моего досуга вместе с большей частью заметок, заключенных в этой тетради

Дополнение, начатое в апреле 1525 года

Сноски