К. И. Соколов

Пламя над Волгой

* * *

Оформление художника Е. Ю. Шурлаповой

Монография подготовлена участником исследовательского проекта «Народные вожаки. 1918–1922»

© Соколов К. И., 2017

© «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление,

Пламя над Волгой

Крестьянские восстания и выступления в Тверской губернии в конце 1917–1922 гг.

Светлой памяти моего деда Андрея Соколова, русского крестьянина и солдата, посвящаю

Вместо введения: тверская деревня в революционную эпоху

Можно было бы обойтись и без вводного текста, поскольку при описании восстаний или выступлений так или иначе говорится о том, чем жила деревня в конкретный период революционной эпохи. Но все же коротенько пройтись по основным вехам стоит. В принципе из заголовка можно убрать слово «тверская» – практически так же все было в любой тыловой губернии Центральной России.

Итак, с ноября 1917 по февраль 1918 года в деревне никакой легитимной власти не было – советы еще только создаются, волостные земства где-то есть, где-то нет, словом, полная анархия. К тому же эпоха лозунга «власть на места». А власть и в уезде в таком же состоянии, а значит, ее нет. Анархия – вековая мечта русского крестьянина, когда от него никто ничего не требует, к тому же можно творить что угодно, и за это ничего не будет. Ну если не стащить чего-то у соседа – убивали даже за кражу курицы запросто. А вот разгромить имение, напилить леса бесплатно – это пожалуйста. Тем более что Совнарком принял Декрет о земле, и все, не дожидаясь циркуляров и инструкций, принялись по-революционному его реализовывать, то есть захватывать землицу.

Правда, уже в это время в деревни стали наведываться люди с ружьями из города, где было голодно и холодно. Но в селах, куда сотнями возвращались солдаты с фронтов Первой мировой, оружия тоже хватало, так что особых проблем первые продотряды крестьянам не приносили.

С весны советы в волостях и селах появились уже повсеместно. Но выбирали их самым демократичным путем, и даже беспартийных бедняков, не говоря уже про большевиков и левых эсеров, в них было немного. И потому совершенно не рвались эти советы и их исполкомы выполнять декреты и обеспечивать продуктами город по твердым ценам. Зачем, если рыночные в несколько раз выше?

И тогда большевистский вождь кидает лозунг перенесения гражданской войны в деревню. Летом 1918 года повсеместно начинают создаваться комитеты бедноты, которые со временем полностью вытеснили советы из системы управления. Но вытеснили как: комбедовскими методами. Реквизиции, обыски, аресты, изъятия, угрозы. При военной поддержке от окрепшей власти в уездах и губернии. А то, что изъятое разворовывалось, а порой просто портилось, а город мало что получал, уже было на втором плане. Тверская губерния, кстати, отличилась: по количеству комбедов стала второй в стране.

Но тут большевиков поприжали белые, и решили они, что надо переходить от добровольной армии к мобилизационной. И упорядочить изъятие продуктов у крестьян: хлеборобам оставлять голодную норму, а остальное выгребать на ссыпной пункт. А там хлеб то ли сгниет, то ли в город будет отправлен – как получится. Правда, система эта, под названием продразверстки, по всей Советской России была введена только в январе 1919 года, но в Тверской губернии – на четыре месяца раньше. Пилотный проект, так сказать.

Понятно, что крестьянам это сильно не понравилось, и по всей Центральной России осенью 1918 года прошла мощная волна восстаний. После чего большевики отказываются от комбедов. Но отказываются только в речах партийных лидеров, а на местах те же самые маргиналы, прикрываясь партийными билетами, лезут в советы. Да так лезут, что на очередном партийном съезде весной 1919 года большевики признали это недопустимым и объявили курс на союз со средним крестьянством. Правда, на местах его снова не очень-то рвались выполнять. Зачем деревенским большевикам делить власть с кулаками? Власть эту крестьяне называли то бандитской, то хулиганской и говорили, что не только Колчак, но и сам черт лучше большевиков.

А деревенские парни не очень рвались служить в Красной армии. Дезертирство весной 1919 года достигало 90 % от числа призывников, которые объединялись в своих селах и деревнях в «зеленые» полки и дивизии. Это движение вылилось в мощную волну восстаний в начале лета, которые также прошли не только на тверской земле. После чего повстанчество в Верхневолжье постепенно сходит на нет. Крестьяне переходят к испытанному веками пассивному сопротивлению: прячут урожай, «подмазывают» продработников, устраиваются на работы, которые дают отсрочку от армии. Благо восстания так напугали деревенских коммунистов, что в селах большевистских ячеек стало заметно меньше.

В 1920 году восстания и выступления откатываются в районы, «освобожденные» Красной армией, а в Центральной России тем временем закручивают гайки в рамках политики «военного коммунизма»: теперь крестьяне обязаны целый перечень продуктов сдавать государству, да еще и за помол собственного зерна на мельницах отдавать часть муки, бесплатно заготавливать и возить дрова и много чего еще. Притом что от государства и от города деревня ничего не видела много лет. Правда, теперь иногда стали привозить то гвоздей упаковку, то топорик. И этого было достаточно, чтобы крестьянин умилился и заговорил о том, что власть повернулась к нему лицом.

Когда после Кронштадтского мятежа весной 1921 года был объявлен переход от продразверстки к продналогу (такой же грабеж, только крестьянин заранее знает, сколько должен отдать, а остальное оставляет себе), в это сначала никто из деревенских не поверил. И зря: советская власть себе в убыток ничего никогда не делала. Налог рассчитали исходя из статистики 1913 года, когда посевные площади были в несколько раз больше. В общем, провалила Тверская губерния план по сбору продналога в 1921 году. Ну а потом наступила эпоха НЭПа, а это уже совсем другая история.

Глава 1. Межвременье: от анархии к диктатуре (ноябрь 1917 – май 1918 г.)

Первые столкновения

Период с ноября 1917 по февраль 1918 года – очень «веселое» время в истории тверской деревни, равно как и любой другой в российской губернии европейской части страны.

Сбылась вековечная мечта: безвластие, точнее, «власть на места». Местные волостные управы где-то работают, где-то нет, уездам не до них, не говоря уже про губернию. И при этом где-то в далеком Петрограде принят Декрет о земле, которую нужно успеть захватить, а равно как и пограбить в помещичьих имениях то, что не успели растащить до октября семнадцатого. Благо, что советская власть солдат для их защиты точно присылать не будет.

Правда, уже в конце революционного года, а тем более в начале восемнадцатого, вовсю пошло создание советов, да и из городов стали наведываться вооруженные люди с целью наложить лапу на хлеб. А в советы старались попасть нередко не просто так, а чтобы успеть прихватить то, что плохо лежит в помещичьих имениях, причем если не украсть, то продать с аукциона нужным людям. Чему, разумеется, крестьяне были не очень рады. И конфликты становились неизбежны. Правда, документов об этом времени сохранилось очень немного: не было еще ни ЧК, ни ревтрибунала, даже исполкомы не везде в уездах появились, не говоря про волости. Так что про первые конфликты крестьян с новой властью известны разрозненные отдельные факты и не более того.

Вот с такого факта и начнем. 11 декабря 1917 года граждане Жукопской волости Ржевского уезда обращаются во ВЦИК. О чем же они пишут спустя месяц после захвата власти в уезде большевиками? Что ржевские солдаты (а большевистская организация была исключительно солдатской) реквизируют хлеб, оставляя крестьянам по 30 фунтов (12 кг) на месяц, разгоняют всенародно избранные земства, с мнением жителей не считаются, вместо народного права – насилие и анархия. Крестьяне, кстати, выступают в защиту помещичьих имений и требуют их сохранить, не разорять «правильные» хозяйства. А именно на это был нацелен волостной совет, «избранный» прибывшей из Ржева делегацией. В него почему-то в основном вошли люди, судимые за мошенничество, которых крестьяне откровенно называли «подонками общества». А реквизированное в имениях оказывалось у членов совета или их знакомых. Кстати, даже советские историки писали о том, что подобные случаи происходили по всей Тверской губернии[1].

И как же отреагировала на эту жалобу центральная власть? Сам товарищ Лацис начертал резолюцию – отправить в Ржевский совет для расследования. И что, ржевские товарищи расследовали дело против самих себя? Как бы не так, они стали выяснять, кто инициировал жалобу, но так и не выяснили.

А тем временем волостной исполком назначил на 23 декабря распродажу скота и имущества в двух имениях, куда и отправились вооруженные члены совета. Но винтовки и револьверы им не помогли: крестьяне оружие отобрали, а самих советских деятелей избили.

Эти события послужили основанием для одного из первых дел губернского ревтрибунала, которое, правда, судом не закончилось, но было закрыто только летом 1919 года[2].

А в Вышневолоцком уезде отличились тем, что создали первый в губернии реквизиционный отряд, решение было принято 30 декабря 1917 года. В самом деле, два месяца новой власти, а хлеб до сих пор у тех, кто его производит. Задачи отряда были простыми: при содействии волостных комиссий реквизировать хлеб у всех подряд (никаких градаций типа кулак – середняк в документе нет). Но уже в одной из первых командировок (а возможно, что и в самой первой) реквизиционная команда столкнулась с нежеланием крестьян отдавать свое добро. 16 января в Спировской волости, у деревни Алексеевское, отряд был окружен крестьянами, избит и отправлен восвояси. Из города затребовали помощь в пятьдесят человек, правда, отправили на следующий день только тридцать (сначала собирались пятнадцать, но потом, видимо, наши еще революционных солдат). Судя по всему, никто арестован не был[3].

Тогда же происходят, тоже на продовольственной почве, столкновения с крестьянами в Осташковском уезде, Ушаковской и Раковской волостях Зубцовского уезда. В Прудовской волости Новоторжского уезда мат рос Федоров, делегированный губисполкомом в родные края, 20 января создал совет из бедняков, который первым делом постановил организовать реквизицию излишков хлеба. При попытке провести решение в жизнь балтийский «братишка» был убит[4]. В начале марта крестьяне села Дроцково в Бежецком уезде отобрали продукты, отправляемые в Тверь по решению местного совета, вышли навстречу присланному из города отряду и вынудили его уйти[5].

Недовольство жителей Троице-Нерльской волости Калязинского уезда деятельностью местного совета стало причиной его разгона 19 февраля 1918 года и попытки провести новые выборы. Но выступление это было ликвидировано с помощью солдат Савеловского гарнизона, а волостной совет решил наложить штраф в 20 тысяч рублей на зачинщиков (для оценки суммы: зарплата советских работников в уездах тогда в среднем была около 300 рублей). Но перевыборы в некоторых селах все же провели[6].

Вскоре губернский совет, выполняя декреты центральной власти, ввел в губернии чрезвычайный налог на имущие классы, а там и реквизиционные отряды стали возникать один за другим. И пламя над Волгой начало разгораться.

Новая власть: шаги и подножки

По сути, повсеместно система советов утвердилась в Тверской губернии только в начале весны 1918 года. Но нужно понимать, что именно тогда она была вполне демократичной: советы избирались всеобщим голосованием, еще не было советской конституции с ее ограничениями для «эксплуататоров», в выборах участвовали все партии, а тех, чья работа не нравилась крестьянам, очень быстро переизбирали. Не было еще ни ЧК, ни продотрядов, продолжалась реализация лозунга «Власть на места». Тем не менее множество конфликтов сопровождало советскую власть в тверской деревне с первых шагов.

2 марта в Алешинской волости Бежецкого уезда волостной комитет арестовал священника за высказывания против советской власти. Местные крестьяне совет немедленно разогнали и священника освободили. Правда, последний счел за благо из села скрыться[7].

7 марта сход ряда сел Иверовской волости Старицкого уезда обсудил вопрос о чрезвычайном продовольственном налоге на волость (66 780 рублей) и практически единогласно (2 против, 10 воздержавшихся) проголосовал против его уплаты. Более того, крестьяне приняли резолюцию о том, что бездарное руководство страны довело ее до такого положения, когда она отдана в рабство мировому империализму. Политика Совнаркома разожгла гражданскую войну и разрушила продовольственное дело, в то время как продовольственный вопрос – важнейший. Необходимо создать власть, которая объединит народ, – Учредительное собрание, а также местное самоуправление, избираемое всеобщим, равным, прямым и тайным голосованием. Такая власть и может вводить налоги. Занятно, что против этой резолюции спустя три недели выступило собрание солдат двух сел, которые потребовали привлечь ее авторов к ответственности[8]. В целом, как отмечал один из активных участников событий Д. Степанов, весна 1918 года в уезде прошла под лозунгом «Долой советы, даешь хлеба!», под которым громили исполкомы на местах[9].

А несколькими днями позже в Краснохолмском уезде тот же чрезвычайный налог на имущие классы стал причиной избиения членов уездного исполкома и разоружения красноармейцев. 13 марта в Путиловской волости для обсуждения этого вопроса собрались председатели сельсоветов. Такое ограничение демократии крестьянам не понравилось, они явились в волостной исполком, разогнали собрание и потребовали перевыборов совета и проведения схода, который и был назначен на следующий день. Интересно, что инициаторы схода ходили по деревням и вели агитацию против учета хлеба и уплаты налога, говоря, что «у граждан будет реквизирован весь хлеб, который будет даваться им по карточкам». Далеко глядели краснохолмские крестьяне, хорошо понимали суть новоявленной советской власти.

Волостной исполком запросил в уезде военную помощь, которая прибыла в виде членов уездного исполкома Абраменко и Романцева, а также семи красноармейцев. Но собравшиеся крестьяне запротестовали и в здание совета прибывших не пустили. Когда по команде солдаты взяли винтовки на изготовку, Петр Комаров выхватил револьвер у Абраменко, чем предотвратил стрельбу. Толпа разоружила и тяжело избила кольями остальных. По решению схода избитых отправили в город, хотя были и высказывания за то, чтобы их убить. Понятно, что вскоре из города прибыли дополнительные силы и провели многочисленные аресты.

Суд ревтрибунала состоялся 2–6 октября 1918 года, обвинение было предъявлено шестидесяти восьми крестьянам, в основном из числа зажиточных. Несмотря на эпоху красного террора, обвиняемым повезло: двенадцать человек приговорили к штрафу от 1 до 8 тысяч рублей, остальных освободили от наказания с предупреждением о недопустимости выступлений против власти. Возможно, с этими событиями связан следующий инцидент: уездный исполком под давлением комиссара охраны в мае 1918 года подписал протокол о расстреле трех граждан Путиловской волости[10].

18 марта Скорыневское волостное собрание (Бежецкий уезд) проголосовало за недоверие советской власти[11]. В это же время в Калязинском уезде отмечаются неоднократные случаи разгонов советов, избиения членов финансовых комиссий за попытки проведения чрезвычайного налога. В Троице-Нерльской волости демобилизованные солдаты разогнали и избили членов совета за непринятие нужных им решений[12].

22 марта Бежецкое волостное собрание выразило недоверие уездному совету крестьянских депутатов из-за запрета вывоза продуктов с территории уезда и проголосовало за свободу торговли. А собрание представителей кооперативов в связи с политикой национализации выступило против вмешательства местного совета в работу кооперации[13].

В Корчевском уезде в марте недовольство советской властью из-за продовольственного кризиса и начинающегося голода было всеобщим. Во многих волостях отказались содержать исполкомы из трех человек, оставили только председателей. Зафиксированы первые открытые выступления против советов в селах Никитское, Кузнецово и Федоровское. В Новоторжском уезде уже в это время для подавления выступлений привлекали отряды Красной гвардии, в том числе с пулеметами, а в апреле даже просили перевести из Бологого 5-й латышский стрелковый полк[14].

Самый известный конфликт между властью и крестьянством в марте произошел в Старицком уезде. Местный ультрареволюционный исполком (в основном левые эсеры), будучи возмущенным условиями Брестского мира, не придумал ничего лучшего, как направить во ВЦИК телеграмму с просьбой разрешить провести в уезде «Варфоломеевскую ночь». Копия ее немедленно распространилась по деревням, в уезде поднялась паника, крестьяне организовывали вооруженные караулы для защиты зажиточных семей, поскольку пошли слухи, что ночью их ворота будут помечать крестом и всех вырезать или вообще убивать живущих в каждом десятом доме. Уездный исполком был вынужден 22 марта выпустить специальное обращение, в котором не отрицал, что хотел круто расправиться с буржуазией, чтобы в случае наступления империалистов те не смогли арестовать совет, и рассчитывал на поддержку трудящихся. Но трудящиеся, вот беда, не оценили порыва по уничтожению ни в чем не повинных людей. В деревнях вплоть до конца месяца принимали многочисленные резолюции с протестами против действий исполкома и требованием его отставки. А крестьяне Ефимьяновской и Бороздинской волостей толпами в несколько тысяч человек приходили в Старицу и требовали объяснений. Правда, обошлось без столкновений, хотя были выкрики повесить исполкомовцев. Но толпу сумели разагитировать[15].

13—14 апреля произошло выступление крестьян Селищенской волости Бежецкого уезда против попыток реквизиций хлеба. На его подавление был вызван отряд из Твери во главе с начальником губернской милиции Боковым, который провел многочисленные аресты и реквизиции: в волости у крестьян отобрали около 100 пудов хлеба, более 200 пудов мяса. В местный совет «выбрали» большевиков, которые немедленно поставили вопрос о создании боевого отряда, поскольку агитация против советской власти очень распространена. Не забыли большевики и потребовать вознаграждения за участие в подавлении выступления[16].

Интересный случай, демонстрирующий отношение народа к власти в этот период, произошел 25 апреля 1918 года на волостном собрании в Тимофеевской волости Ржевского уезда. На него явился чекист Кутняков (в Ржевском уезде местная ЧК существовала уже тогда) с мандатом о командировке в волость с неограниченными полномочиями. Жители заволновались и комиссара прогнали, а заодно записали в решении, что в опеке над собой не нуждаются, поскольку «революцией сам народ призван к устройству жизни на местах снизу, но не по указке назначенных не самим народом…». И если так уж нужен чрезвычайный комиссар в волости, то народ сам его и выберет[17].

Примерно в это же время в Лугининской волости Вышневолоцкого уезда произошло выступление жителей против действий власти (каких именно – неизвестно). Местный исполком арестовал пятьдесят два человека, затребовал следователей из Твери[18]. В Рождественской волости Корчевского уезда на почве слухов о том, что волостной исполком пишет на жителей доносы в уезд, крестьяне разогнали совет, отобрали у его членов оружие и даже на какое-то время арестовали председателя[19]. Тогда же на северо-востоке губернии ходили слухи о разгоне совета в Лопатинской волости Весьегонского уезда, его замене на волостное правление[20].

Продолжаются конфликты вокруг чрезвычайного налогообложения. 16 апреля в Кузовинской волости Новоторжского уезда исполком собрался утверждать ставки налогообложения. На заседание пришли жители, которые говорили, что кругом голод из-за запрета свободной торговли, в итоге собрание приняло резолюцию за ее разрешение. 29 апреля, когда совет снова хотел рассмотреть вопросы о налогах, опять пришло много народа, на собрании ругали советскую власть, исполком арестовал четырех зачинщиков. В итоге было принято решение распустить совет и назначить перевыборы[21].

В Ржевском уезде в конце апреля был убит в имении Павшино Толстиковской волости один из создателей коммун – Кондрат Жигунов[22].

В Васьяновской волости Кашинского уезда 12 мая на волостном собрании по выборам в уездный совет председатель Александр Соколов, после того как зачитал список с фамилиями кандидатов, заявил следующее: необходимо созвать Земский собор, избранный прямым, равным и тайным голосованием, только он может представлять народ, который не готов к выборам по партийным спискам. Также он говорил о необходимости скорейшего прекращения гражданской войны, установления контроля за правительственными учреждениями, отчете о расходовании средств большевиками, а также о выборах ответственных лиц, роспуске армии и всеобщем вооружении народа. Собрание раскололось, были как сторонники, так и противники предложенной резолюции. Представители Кашинского совета, которых Соколов назвал «гастролерами», заявили, что власть не отдадут. Через пару дней оппозиционного председателя собрания арестовали и отправили в уездный центр[23].

В конце мая в Бежецком уезде были убиты как минимум два красноармейца при столкновениях с крестьянами в Сукромленской и Чижевской волостях, в целом обстановка оставалась неспокойной[24]. В соседнем Весьегонском уезде в Залужской волости был избит заведующий продовольственным отделом, из города отправили для наведения порядка вооруженный отряд во главе с военкомом Вахоневым[25].

В общем, не получается идеалистической картинки триумфального шествия советской власти по деревне и ее поголовной поддержки народом.

Как комиссар утоп

Первое сколько-нибудь крупное восстание крестьян в Тверской губернии случилось в середине марта 1918 года в Никулинской волости Вышневолоцкого уезда. Оно никак не было связано с продовольственной или церковной политикой советской власти, призывом в армию или вмешательством в повседневную жизнь села. А случился бунт из-за откровенного беспредела маргинальных личностей, которые оказались тогда во главе многих сельских и волостных советов и рассматривали территорию как собственное удельное княжество, где можно именем революции творить что угодно. Вот только терпению народному рано или поздно приходит конец.

К сожалению, следственное дело по этому восстанию, которое насчитывало девять томов, в открытых хранилищах не обнаружено, и вся имеющаяся информация о событиях носит общий характер. В начале 70-х годов вышневолоцкий краевед Беляков опубликовал небольшой объективный газетный очерк о восстании, при подготовке которого пользовался в том числе недоступными для нас материалами.

Биография Сергея Журавлева – прекрасная иллюстрация на тему о том, кто пытался воспользоваться революционной анархией в своих целях. В 1911 году, когда ни о каких революциях в тверской глубинке не слышали, он был пойман с поличным на краже со взломом. Односельчане ждать полицию не стали и избили воров так, что два подельника Журавлева позже умерли в тюрьме, а ему повезло: дожил до суда и был отправлен на 5 лет на каторгу. И до лета 1917 года про него в волости не слышали. И вдруг он появился с удостоверением… политического ссыльного и мандатом от Тверского совета крестьянских депутатов на организацию волости. Земляки бумагам этим не поверили, но и он до осени активности не проявлял.

А когда началось создание советов, решил, что пришел его звездный час. 10 декабря угрозами он вытребовал в волостной управе удостоверение о том, что ему поручается привезти из Вышнего Волочка Красную гвардию. Крестьяне, прознав про это, пытались земляка-уголовника поймать и бумагу отобрать, но безуспешно. Сорвали злость на члене земской управы, намяв ему бока.

А Журавлев, не теряя времени, отправился в Вышний Волочек, где с помощью этого удостоверения получил семь красногвардейцев. 17 декабря явился в Никулино, разогнал сельский сход, объявил себя властью и комендантом Красной гвардии, которую создал из своих подельников, в основном жителей деревни Лазарево, с помощью изъятого по волости оружия. Началась повальная реквизиция хлеба, во время которой случались и убийства, в том числе тех, кто поймал Журавлева на воровстве в 1911 году. Буквально через пару недель слава о коменданте достигла Вышнего Волочка, где члены совета потребовали расследовать его деятельность. Такой же запрос поступил от Тверского совета. Правда, работа комиссии, которую прислали из уезда, ничем не завершилась: Журавлев остался в волости и при должности, более того, в начале января его «выбрали» председателем волостного исполкома[26].

После этого он развернулся еще шире. Гвардейцы, обычно пьяные, устраивали набеги и на соседние волости, в неизвестном направлении исчезали пиломатериалы со складов, распродавался инвентарь помещичьих имений. Он называл себя левым эсером, но, судя по всему, никакого отношения к этой партии не имел. В гвардию в основном вербовал бедноту, которая была не прочь пограбить. Характерно, что после восстания остатки гвардейцев создали большевистскую организацию, которая год от года становилась меньше[27].

12 апреля Журавлев и его гвардия, как всегда пьяные, явились в селе Тимокине к сапожнику Андрею Жухареву и потребовали от него доплаты к ранее уплаченному налогу. Последний с помощью сыновей их прогнал и решил вообще арестовать. Но пока суд да дело, Журавлев и гвардия уехали в село Городок, где также занимались поборами. Там их и задержали и отправили в соседнюю волость, в село Козлово, где собралась толпа в несколько сот человек, которые требовали расправиться с Журавлевым. Тот, пытаясь спастись, бросился в реку. По нему стреляли, но был он убит выстрелами или просто утонул – неизвестно. После этого крестьяне разоружили гвардию по всем селам и деревням, а заодно переизбрали волостной совет. В деревнях Лазорево и Яблонька были даже перестрелки с гвардейцами[28].

Из Вышнего Волочка на подавление восстания (как ни крути, а это бунт против советской власти) был направлен отряд под командованием начальника уездного военкомата Васюка – пятьдесят кавалеристов и около ста человек пехоты, которых в Спирове решили усилить местной Красной гвардией. Но в основном пехота осталась в Спирове, часть отряда по весеннему бездорожью двинулась к Никулину. Обозы и оружие застряли по дороге, один из кавалеристов утонул при переправе через реку Мсту. Но 14 апреля отряд Васюка дошел до Никулина (с его слов, по дороге по ним несколько раз стреляли, ответным огнем был убит один из повстанцев)[29].

Не сильно разбираясь в ситуации, бойцы вступали в перестрелки и с крестьянами, и с остатками журавлевской гвардии. Деревни окружали, пороли всех подряд, насиловали женщин, перепуганное население разбегалось кто куда. Васюк немедленно арестовал новый совет, восстановил старый, а заодно расстрелял на месте трех крестьян. Бойцы успели ограбить лавку Никулинского общества потребителей. В волости было изъято порядка ста винтовок и револьверов. Арестованных крестьян отправили в город, причем конвоировать их поручили журавлевским гвардейцам. Неудивительно, что по дороге они расстреляли четырех человек. Позже, кстати, сам Васюк застрелил одного из Жухаревых.

Слухи об этих событиях дошли до Твери. 18 апреля губернский исполком отправил в волость следственную комиссию и вооруженный отряд – пятнадцать человек из одной кавалерийской сотни под командованием Садовникова, будущего командира отряда ГубЧК. Выехал он только 23-го числа и обнаружил, что «гвардия» не разоружена, хотя после гибели вожака и попритихла. Сдаваться отряду красногвардейцы отказались и пытались сопротивляться, правда недолго. Были изъяты 180 винтовок, 2 пулемета, гранаты, патроны, проведены аресты. В итоге власть снова перешла к новому составу исполкома[30].

Расследование этих событий шло довольно долго, причем комиссии из Твери и Вышнего Волочка работали самостоятельно и между собой даже конфликтовали. Время было еще довольно демократическое, в комиссиях присутствовали и большевики, и левые эсеры, и меньшевики, что продуктивной работе не способствовало. В итоге, не закончив следствия, комиссии передали все собранные материалы в губернский ревтрибунал. Следствие было завершено в декабре 1918 года, но суд не состоялся – вероятно, из-за амнистии к годовщине революции[31].

Подавление восстания стало предметом отдельного следствия, по приказу из Твери 26 апреля Васюк был арестован, смещен с должности, но под поручительство Вышневолоцкого исполкома уже 27-го числа освобожден. В дальнейшем его еще дважды арестовывали и отпускали, при этом он занимал пост начальника уездной милиции. В декабре 1918 года в Вышневолоцком укоме РКП(б) произошел конфликт, в котором Васюк поддержал военкома Кузнецова, пытавшегося переизбрать комитет. В результате губком санкционировал очередной арест, но буквально через пару дней дал согласие, чтобы местная организация опять взяла его на поруки. В итоге Васюк скрылся, информации о продолжении этой истории не обнаружено[32].

Наверное, показательно, что первый крупный конфликт произошел не из-за реализации политики советской власти в деревне, а просто из-за того, во что превратилась эта власть на местах.

Глава 2. Комбеды: война в деревне (июнь – октябрь 1918 г.)

Голодное лето

Лето 1918 года для тверской деревни, впрочем, как и для всей Центральной России, было жарким во всех смыслах. До нового урожая далеко, продовольствия в городах нет, и потому ранее разрозненные акции по появлению на селе продовольственных и реквизиционных отрядов становятся системой. Плюс внедрение комбедов, членами которых в основном становились маргинальные элементы, для которых ограбить земляков было главной радостью.

Поэтому количество конфликтов и выступлений в этот период исчисляется десятками. О части из них сохранились только отдельные упоминания, а многие остаются неизвестными – архивы 1918 года, особенно уездные, сохранились плохо. Да и далеко не все факты нашли отражение на бумаге. Но напряжение в Тверской губернии было слабее, чем у соседей: например, в Костромской губернии в августе вводилось военное положение из-за крестьянских восстаний. Хотя и в Верхневолжье было неспокойно.

В Весьегонском уезде в конце мая, за две недели до знаменитого чамеровского восстания, распространялись листовки с призывами за свободную торговлю и выборы в Учредительное собрание, против проведения учета хлеба. Очевидно, под влиянием этой агитации 31 мая крестьяне Кесемской волости заняли местный совет и пытались провести перевыборы, разослали повестки на собрание по деревням. Члены волисполкома сбежали, но и провести собрание не удалось, так как местные большевики сумели разагитировать толпу. Выбранного председателем собрания Данилушкина даже арестовали и отправили в Весьегонск. И уже 4 июня была принята резолюция волостного совета о немедленном учете хлеба, причем оставляли до нового урожая на человека 1 пуд, а для не занимающихся физическим трудом – по 20 фунтов[33]. Посчитаем, что перепало от советской власти сельским учителям и детям: около 260 граммов муки в день.

10 июня в Залазинской волости крестьяне выступили против учета хлеба. Из Бежецка отправили отряд в 30 человек, город и уезд объявили на военном положении. Примерно в это же время было столкновение крестьян с красноармейским отрядом в Скорыневской волости из-за попыток реквизиции хлеба. В Селищенской волости крестьяне разогнали комбед после попытки начать реквизицию хлеба. Чекисты арестовали здесь двух человек, изъяли немало оружия. Только в сентябре были объявлены в розыск еще 10 человек, шестерых из них задержали. Дело, очевидно, было закрыто по амнистии к годовщине революции. 3 июля в Викторовской волости произошла перестрелка между крестьянами и красноармейским отрядом. Выступления против комбедов были и в Поречской, Заклинской, Заручьевской, Трестенской волостях того же Бежецкого уезда. В столкновениях с крестьянами погибли революционный матрос Бекетов и продинспектор Косяк. Такого рода конфликты отмечались по всему уезду, в том числе с применением оружия[34].

12 июня на межволостном собрании крестьяне Поддубской, Макарьевской, Лугинской, Петровской волостей Вышневолоцкого уезда после выступления представителя продовольственного комитета приняли резолюцию, в которой потребовали от Совнаркома прийти на помощь умирающему от голода населению. А если комиссары не могут этого сделать – то пусть передадут власть достойным представителям народа, которыми могут быть только члены Учредительного собрания. Интересно, что в резолюции звучит оправдательная нотка – мы за демократическую власть, но тяжелое положение заставляет нас требовать хлеба и свободы торговли. То есть у населения еще оставались представления о том, что «правильная» распределительная система может иметь место, но не сейчас. По факту принятия этой резолюции было возбуждено дело, прекращенное по амнистии, объявленной VI Всероссийским съездом Советов[35]. Позже в Поддубской волости был разоружен красноармейский отряд, избит председатель земельного комитета, в Парьевской волости убит уполномоченный по сбору продовольствия Козырев[36].

В июне зафиксированы выступления против комбедов в Харинской, Казинской и Пыжовской волостях Ржевского уезда. В мятежные местности отправлялись отряды с задачей переизбрания исполкомов, подавления выступлений и конфискации любого оружия[37]. В Осташковском уезде Дмитровской волости произошло столкновение крестьян с отрядом красноармейцев, несколько солдат были избиты. На подавление выступления из Осташкова был выслан отряд в 40 человек[38]. В Васильевской волости Тверского уезда 25 июня было выступление против исполкома с требованием хлеба[39].

Калязинский исполком 21 июня констатировал, что повсеместно по уезду происходят выступления крестьян против продовольственной политики, в том числе крупные в Плещеевской и Расловской волостях. Было решено направить туда комиссаров, наделенных чрезвычайными полномочиями, с отрядами красноармейцев. Они имели право вводить осадное положение и расстреливать мятежников, а также смещать исполкомы и назначать в них людей, стоящих на платформе советской власти[40].

В июне 1918 года было небольшое выступление в Погорельской волости Зубцовского уезда[41], но никаких подробностей о нем не обнаружено.

В течение всего июня в Старицком уезде бурлили события в виде «походов» крестьян на уездные органы власти. Так, в Юрьевской волости инициативные граждане поспешили организовать комбед еще до того, как был принят соответствующий декрет. Вновь созданный комитет немедленно принял решение о реквизиции «излишков» хлеба и их продаже (!) голодающим по твердой цене – 45 рублей за пуд. Интересно, куда потом предполагалось направить эти деньги? Но реализовать задуманное не получилось, потому что в ночь на 5 июня крестьяне пришли к волсовету, да и разогнали комбед, уничтожили документы, а заодно тяжело избили председателя Зайцева. После этого беднота резко поумнела и в комитет никто записываться не захотел. Правда, и хлеб им продавать обладающие его «излишками» отказывались[42].

В тот же день крестьяне Ефимьяновской и Бороздинской волостей явились в Старицу и потребовали, чтобы к ним вышел председатель уездного исполкома. Чего тот, даром что левый эсер, предусмотрительно делать не стал. Толпа после отказа не успокоилась и потребовала проверить продсклады, что и было разрешено сделать делегации из восьми человек. Продуктов обнаружили немного, но по уезду пошли прямо противоположные слухи, включая то, что исполком раздает всем желающим по пуду муки. И на следующий день в город явились толпы желающих получить поддержку от советской власти. Исполком от греха подальше закрыл двери, всех служащих отправили по домам. Несолоно хлебавши крестьянам пришлось вернуться в деревни[43]. Правда, это не было последним случаем, когда жители Ефимьяновской волости навещали Старицу большими толпами.

Через несколько дней случился и вовсе политический казус. Уездный исполком, эсеровский по составу, решил поиграть в демократию и предложил обсудить в волостях текущую ситуацию в плане «кто виноват и что делать». 9 июня на межволостном собрании делегаты от Павликовской и Иверовской волостей подписали протокол, в котором черным по белому записали следующее. Безотлагательный созыв советской властью Учредительного собрания, объединяющего все демократические силы Российской демократической республики. Единственный путь к победе над голодом – отмена хлебной монополии и разрешение частной вольной торговли, под контролем государства, кооперативных и потребительских обществ. Понятное дело, что за такие резолюции граждан немедленно записали в контрреволюционеры и завели дело, которое закрыли по амнистии только в марте 1919 года[44].

Но пока шли все эти политические дебаты, уездный исполком по просьбе голодающих отправил в Ефимьяновскую волость отряд красноармейцев для реквизиции хлеба. Встретили его граждане, как нередко случалось, совсем не дружелюбно: 18 июня винтовки отняли, военного комиссара Петра Воеводского сильно избили, солдат прогнали. А заодно разогнали местный исполком и забрали в нем оружие. Из уезда собрались отправить в волость отряд с пулеметами, но пока суть да дело, 19-го числа крестьяне решили в очередной раз пойти на Старицу потребовать хлеба, что и сделали толпой в несколько сот человек. В городе объявили тревогу, развели наводные мосты. Навстречу крестьянам были отправлены красноармейцы, после стрельбы в воздух толпа рассеялась. Несколько отрядов выдвинулись в волость, где также рядом с собранием в несколько тысяч человек была открыта стрельба в воздух, крестьяне разбежались. Прошли аресты, хотя, как обычно, лидеры движения скрылись. Старицу объявили на осадном положении. Следствие тянулось до декабря, когда состоялся суд ревтрибунала. Судя по всему, участники движения были освобождены по амнистии[45].

Столкновения продолжаются и в июле. В Корчевском уезде зафиксированы мелкие столкновения с исполкомами на почве голода и учета хлеба в первой половине месяца в Стоянцевской и во второй – Красновской волости[46]. 7 июля в Койской волости Кашинского уезда жители пытались избить членов «голодного комитета». В середине месяца в том же уезде в Елисеевской волости крестьяне не позволили отряду, вызванному местным комбедом, провести ревизию «излишков» продовольствия[47].

В Весьегонском уезде неоднократно избивали и прогоняли продовольственные комиссии и отряды. Типичный случай: в деревню Нивицы прибыли комбедовцы с местным милиционером для реквизиции хлеба. Крестьяне нескольких деревень собрались, вооруженные, и организовали отпор, была перестрелка, правда без пострадавших[48].

Уже в первой половине июня в Новоторжском уезде ситуация была настолько напряженной, что власть передали военно-революционному комитету и ввели военное положение. Своих сил не хватало, и вызывались многочисленные отряды из Ржева. Сохранились сведения о столкновениях с продотрядовцами, чекистами и красноармейцами из-за учета хлеба и реквизиций во второй половине июня – начале июля в селе Дмитровском и в Климовской волости (обезоружен продотряд, на подавление направлены силы с пулеметами и орудием)[49].

В Павликовской волости Ржевского уезда крестьяне разогнали местный исполком, несколько дней советской власти здесь не было. На подавление выступления был отправлен отряд под командованием чекиста Илюхина. Он устроил здесь настоящее представление: приказал красноармейцам стрелять по команде в воздух, а сам скомандовал крестьянам: кто за советскую власть – в одну сторону, прочим – в другую. После чего раздался залп. Перепуганные люди, решившие, что их расстреливают, прятались кто где мог. Понятно, что митинг за советскую власть прошел без сучка без задоринки, а власть передали военно-революционному комитету[50].

В августе также зафиксирован ряд столкновений. Около 7-го числа произошло выступление против волостного совета в Холинской волости Ржевского уезда, подавленное красноармейским отрядом[51]. Зубцовский исполком 8 августа отправил двадцать бойцов в Роднинскую волость для подавления выступления и в Щеколдинскую – для его предотвращения[52].

Прудовская волость Новоторжского уезда 21 августа была объявлена на военном положении, поскольку местный исполком не организовал комбед и не проводил учет хлеба. В результате совет распустили, власть передали комиссару, на экстренном волостном съезде создали комбед и приступили к учету[53]. Такая же ситуация была в Спировской волости Вышневолоцкого уезда, здесь еще и избили продовольственного комиссара. Комбедовская политика стала проводиться только после разгона совета и передачи власти военно-революционному комитету[54].

В том же уезде в Столповской волости после изъятия продуктов в местном монастыре были волнения и даже разогнан волостной совет. Правда, его быстро восстановили, создали комбед, и изъятия продолжились[55]. Было выступление против совета в Могочской волости Краснохолмского[56], против продотряда – в Берновской волости Старицкого уезда[57].

Каким образом реквизировалось продовольствие и все прочее, показывают события в Кимрской волости в конце лета. В деревне Новое Село жили и трудились на кустарной ниве, как и большинство кимряков, Василий Смеряков и Андрей Евграфов. В это время в уезде, помимо хлебных поборов, начали вводить и прочие – например, на сено. Местные большевики, недолго думая, предложили и его взять с зажиточных, а конкретно с названных граждан. Последние возмутились и созвали сход, на котором сказали то же, что говорили всю гражданскую войну все крестьяне, – эта власть только берет и ничего не дает, незачем ее поддерживать и ей подчиняться. В итоге исполнение наряда на сено было сорвано, а зачинщиками схода занялась местная ЧК[58].

Куда печальнее закончился конфликт с местной властью для зажиточного крестьянина Щербовской волости Весьегонского уезда Шоры (то ли прозвище, то ли фамилия). Местные коммунисты попытались его арестовать, после чего по набату поднялась вся деревня Нефедово, мужики кричали, что не выдадут односельчанина. Шора скрывался у родственников в соседней деревне, где его все же нашли. По решению собрания большевиков Щербовской, Лукинской и Залужской волостей его расстрелял продотряд[59]. Даже для эпохи красного террора такая казнь, без решения хотя бы местной ЧК, – редкость.

В сводных документах о столкновениях отрядов с крестьянами за август 1918 года говорится о шести инцидентах в Тверской губернии, в которых погиб комиссар и пострадали восемь красноармейцев[60]. К сожалению, скоррелировать эти данные с конкретными восстаниями не представляется возможным.

Первый убитый военком

События в Осташкове и прилегающих волостях 6–7 июня 1918 года трудно назвать не то что восстанием, но даже и движением против советской власти. Хотя, конечно, в прошлую историческую эпоху именно так и говорили. Шутка ли – убили военкома! Давайте разбираться, что же в те дни происходило в селигерском крае.

До комбедовской эпохи, как и везде, многие волостные советы в Осташковском уезде были сформированы в результате свободных выборов, не сильно ограниченных требованиями советской Конституции. И потому хоть к уездной, хоть к центральной власти относились недружественно и выполнять ее декреты и распоряжения не спешили. Более того, ряд волостей официально провозгласили свободу торговли, запретили вывоз со своей территории продуктов, ввели свои и отказались платить государственные налоги. Не стеснялись крестьяне говорить о том, что думают про власть, и на съездах советов весной 1918 года, и голосовать на выборах в уездный исполком не только за большевиков, но и за эсеров и беспартийных. Лозунг «Власть на места» во всей красе[61].

27 мая (10 июня по старому стилю) в Осташкове традиционно отмечался день памяти преподобного Нила, на который собиралось до 30 тысяч человек. Накануне по уезду стали распространяться слухи о наличии в городе больших запасов продовольствия на военных складах, которые делегаты первого уездного съезда председателей волисполкомов и земельных комитетов предложили раздать населению. Под влиянием этих слухов в Осташков начали собираться толпы крестьян (по некоторым сведениям – из двенадцати волостей), которые в итоге образовали некий неформальный уездный сход. В источниках неоднократно упоминается, что к его организации приложили руку эсеры, называются конкретные фамилии – Петров, Бобров. Местный исполком решил не мешать им собраться в здании местного театра, так как был уверен в преданности гарнизона[62].

На сходе обсуждали только продовольственное положение, никаких политических вопросов не поднималось. Говорили долго, крестьяне, многие из которых явились с мешками, потребовали провести ревизию интендантских складов.

Исполком опять уступил требованию масс и организовал комиссию по проверке, в которую вошел и военком Орловский (а также заведующий продовольственным отделом по фамилии Деникин). Надо сказать, что в частях Орловского не любили, и на собрании, которое на фоне этих событий произошло в гарнизоне, не кто-то, а комбат Савич предложил отстранить военкома от дел. Но события пошли по-другому: когда комиссия, осмотрев несколько складов, пришла к полковому цейхгаузу, туда же явилась толпа солдат и стала предъявлять претензии, что им не дают селедку и хлеб, требовали арестовать военкома. Тот попытался убежать и был убит. Стреляли в него несколько человек, потом добивали прикладами. Похоронен Орловский, кстати, был по православному обряду, в отличие от ржевских и зубцовских товарищей, которых будут уже осенью хоронить под пение «Интернационала» не на кладбищах, а на центральных площадях и в парках[63].

После этого красноармейцы собрали несколько митингов, на которых тоже активно обсуждали продовольственный вопрос, захватили железнодорожную станцию и телеграф (судя по всему, этим занимались всего несколько человек), но на этом их активность, собственно, и закончилась. Перепуганный исполком, опасаясь, что к движению присоединятся богомольцы, дал телеграммы в Великие Луки, Псков, Тверь, Москву и Петроград, ввел военное положение, организовал рабочую охрану, также на его стороне выступил отряд кавалерии. Впрочем, ночью и в гарнизоне на собрании была принята резолюция о преданности советской власти. Это, конечно, не помешало отрядам, спешно прибывшим на следующий день из Бологого и Великих Лук (латышские каратели ВЧК, порядка двухсот человек), а также из Твери, разоружить гарнизон. На Осташков даже двинули бронепоезд. Крестьяне продолжали какие-то собрания, но ими уже никто не интересовался[64].

Был создан революционный штаб, немедленно начала работу чрезвычайная следственная комиссия, которая провела многочисленные аресты. Заодно была создана уездная ЧК во главе с машинистом, большевиком Кириллом Кратюком. Прошедший 1–5 июля уездный съезд советов выбрал новый исполком, снова разношерстный: левые эсеры, большевики, беспартийные[65].

Следствие по делу о восстании было закончено в рекордные сроки: уже 17 июня оно было передано в губревтрибунал (хотя не исключено, что в документе опечатка и все же чекисты разбирались с повстанцами еще месяц). В деле фигурировали всего шесть имен: Василий Иванов, Арсений Соколов, Сергей Степанов, Петр Филонин, Андрей Савич, Александр Комаров. Тогда революционный суд еще был неспешным, и дело было назначено к рассмотрению аж на 27 декабря. При этом обвиняемые оставались в Осташкове.

Но тут подоспела эпоха большого террора, и осташковская УЧК вместе с уездным исполкомом решили расстрелять подследственных на основании собственного решения, не спрашивая ни трибунал, ни ГубЧК. Что и было сделано 13 сентября (правда, Комарова решили отправить на 12 лет принудительных работ), после простого прочтения приговора, который приговоренные подписать отказались.

Между тем в Твери об этом ничего не было известно, ревтрибунал 19 ноября утвердил обвинительное заключение в адрес давно мертвых людей. Когда же судьи про это узнали, то очень возмутились таким нарушением собственных прав и превышением власти со стороны уездных товарищей. О чем пожаловались самому комиссару Крыленко в Москву и попросили у него полномочия на отстранение всех подписавших приговор от должности.

Но судя по тому, что товарищи Зуев, Кратюк и прочие еще долго служили пролетарской власти, то ли недосуг было Крыленко рассмотреть это обращение, то ли решил он, что не время отказывать преданным партии товарищам в праве быть палачами. А осташковские коммунисты приветствовали своих коллег за энергичную работу. Правда, менее чем через год Зуева за злоупотребления отстранят от должности, а Кратюк после Гражданской войны никакой карьеры не построит, вновь будет водить паровозы, а потом устроится на непыльное место завскладом[66].

Уже в июле 1919 года состоялся трибунал еще над одним участником убийства. Красноармейца Якова Щаплыгина объявили главным убийцей и расстреляли уже чин по чину – даже дождались определения кассационного ревтрибунала (получено 1 сентября), что оснований для смягчения приговора нет[67].

И кстати, советская власть не забыла про эсеров, которые участвовали в «подстрекательстве» крестьян. Упомянутый Петров был арестован в 1919 году, Бобров к тому времени долго скрывался, но бдительные деревенские коммунисты в июле 1919 года обнаружили его на родине, в Киселевской волости, о чем и сообщили в уком[68]. Имел ли этот донос какие-то последствия, установить не удалось.

Как «кучка кулаков» комиссаров гоняла

Чамеровское восстание – одно из наиболее известных в Тверской губернии. Главным образом потому, что ему немало строк уделено в книге весьегонского большевика, а впоследствии генерала Александра Тодорского «Год – с винтовкой и плугом», которую похвалил сам Ильич. И потому описание восстания в ней, конечно, никто сомнению не подвергал – дескать, забижали кулаки голодающих, а советская власть пришла на помощь, богатеям это пришлось не по нраву, они бунтовать вздумали, ну да куда им тягаться с народной властью.

Самое смешное, что внешне все так и было, просто Тодорский то ли сознательно опустил некоторые ключевые моменты, то ли вообще про них не знал. Понятно, что ему и в голову не приходило усомниться в том, что в районе восстания были голодающие и что уездный совет спасал их от смерти. Но мы давайте будем доверять в первую очередь не воспоминаниям, а более надежным источникам. К примеру, документам губернского ревтрибунала. Думаю, никто не сомневается в том, что к кулакам это учреждение симпатий не испытывало?

Итак, в начале июня 1918 года в Весьегонский уездный совет пришли человек двадцать – сорок (сведения в источниках не совпадают), жители деревень Еремейцево, Моисеевское, Горбачево Чамеровской волости. О том, что они пошли в уезд жаловаться на голод и притеснения, члены волостного исполкома не знали. А если бы знали, то сильно удивились: никакого голода в волости не было, более того, немногочисленную бедноту по решению общеволостного схода обеспечивали хлебом. Чамеровский совет, с согласия жителей, провел обследование запасов продовольствия, с имеющих излишки было собрано по 10 фунтов муки для обеспечения бедноты. Более того, в Чамеровской и соседней Мартыновской волости была разрешена свободная торговля, а потому никакого недостатка в продовольствии не наблюдалось. Так зачем же инициативные товарищи пошли в исполком? Все просто: возглавлял делегацию Николай Громов, бывший уголовник, который просил одно: разрешить реквизировать хлеб[69]. Дать пограбить.

Весьегонский исполком, разумеется, никаких проверок проводить не стал, тем более что «голодающие» до того завалили советы жалобами на притеснения и даже написали в газету «Беднота», что к их стенаниям уезд равнодушен, а кулаки издеваются и постановляют хлеб бедноте не давать (вот так ситуацию переворачивают с ног на голову). Правда, в других письмах говорят, что хлеб-то голодающим дают, только маловато, а вот продают-то помногу.

В результате 9 июня выдали прибывшим товарищам по винтовке и десять патронов, удостоверения реквизиционного отряда и шесть красноармейцев в придачу. И еще трех членов уездного совета: Дмитриева (продкомиссар), Вахонева (военком) и Чистякова (председатель УЧК). И записали черным по белому: оставлять по 30 фунтов продовольствия на едока, семян не оставлять (позже весьегонские комиссары отрицали, что принимали такое людоедское решение). Предлагалось выплачивать за реквизированное продовольствие по 40 рублей за пуд (обычно реквизиционные отряды находили этим деньгам другое применение, не говоря уже о том, что в свободной продаже хлеб стоил в три – пять раз дороже)[70].

Новоявленный отряд развернулся вовсю и действовал в соответствии с принятым решением: реквизировал даже семенной хлеб, оставлял крестьянам по 30 фунтов на едока. Причем в эти 30 фунтов включали не только муку, но и крупы, картофель – славь, крестьянин, советскую власть. По воспоминаниям участников подавления восстания, были и случаи откровенного грабежа со стороны красноармейцев, когда у крестьянок вынимали серьги из ушей.

Понятно, что поднялось возмущение, и волостной совет назначил на 11 июня общее собрание, чтобы разобраться в ситуации. На него пригласили Дмитриева, который идти отказался, заявив, что не будет разговаривать с «кучкой кулаков». Тогда «кучка» в количестве трех тысяч человек решила, что раз комиссар не идет к ним, то они заглянут к нему в гости. И пошли в деревню Чурилово, где отряд почивал от трудов неправедных. Увидев размеры «кучки», совработники, красноармейцы и «голодающие» поспешили сбежать в Весьегонск, бросив все реквизированное добро. Некоторые источники утверждают, что часть членов реквизиционного отряда была захвачена повстанцами и арестована[71].

Крестьяне, видя такое дело, решили обратиться к соседям и тут же приняли воззвание, которое за пару дней было разнесено по всем деревням и селам уезда. В нем выражалось возмущение уездной властью, которая проводит повальные реквизиции, не учитывая декретов. Поэтому жителям уезда предложили 13-го числа собраться у деревни Суково Телятинской волости и выбрать новую власть, облеченную доверием народа, поскольку нынешняя не защищает крестьян, отбирает плоды их труда и разоряет жилища. В воззвании четко дано определение того, что делает власть: грабит[72].

Понятное дело, уездный исполком на это отреагировал тем, что послал во все волости телеграмму, что якобы все было по закону и оставляли по пуду муки на человека, а красноармейцев прогнала вооруженная кучка кулаков, но эта их победа будет первой и последней. 13 июня в волость из Весьегонска и Рыбинска были направлены отряды красноармейцев, действиями которых руководили оправившийся от испуга Дмитриев и чекист Долгирев (позже возглавлял ГубЧК). Крестьяне послали к красным на переговоры двух человек, но одного из них борцы за счастье народа арестовали и избили, а второму удалось бежать. Только после этого в волости начинается вооруженное сопротивление[73].

Во главе его, как практически везде, встали бывшие офицеры – Павел Максаков и Борис Приселков (волостной военком). Активное участие в подготовке выступления также принимали Василий и Александр Калявины, Иван Загребин и Иван Беляков. Из жителей волости, у которых было оружие, они создали отряд. Участие в нем было добровольным: у тех, кто не хотел идти, ружья и револьверы отбирали и передавали другим. Также забрали винтовки из волостного совета, и их уже раздавали принудительно, угрожая расстрелами. Как видим, методы у противоборствующих сторон не сильно отличались. Были направлены гонцы в соседние волости, но на помощь пришли только жители Мартыновской, когда восстание уже было подавлено[74].

Приселков встал во главе созданного отряда и повел его к пристани Ламь, где высадились красноармейцы. Здесь он и Максаков перегруппировали силы, выдвинув вперед вооруженных людей, которых было человек тридцать, притом что в целом толпа была немаленькой (чекист Долгирев на чистом глазу писал в воспоминаниях про 10 тысяч человек). Но никакой военной подготовки у них не было, и при первых же винтовочных и пулеметных выстрелах со стороны красноармейцев повстанцы разбежались, от пяти до одиннадцати человек из них были ранены (сведения о том, что якобы первыми открыли огонь повстанцы, есть только в воспоминаниях и материалами следствия не подтверждаются). Не встретив сопротивления, отряды вошли в Чамерово. Никого из лидеров восстания задержать не удалось, кроме Александра Калявина, вскоре расстрелянного[75].

Волостной совет, разумеется, немедленно переизбрали, наложили на волость прямой чрезвычайный налог в 50 тысяч рублей, а поскольку комбеда еще не было, создали чрезвычайную комиссию по учету и реквизиции хлеба. Занятно, что, когда Чамеровский волсовет на следующий день из Весьегонска запросили о положении дел, ответ был таким: «Остановите эту банду». Правда, в результате восстания крестьяне добились того, что до нового урожая оставляли не по 30, а по 45 фунтов ржи и овса. 15—16-го числа отряды ушли из волости[76].

В участии в восстании были обвинены пятьдесят пять человек, но всех их, кроме скрывшихся лидеров, амнистировали в апреле и июле 1919 года[77].

Не столько восстание, сколько ситуация перед ним более чем показательны: когда власть на местах действовала в интересах населения, даже в условиях гражданской войны проблемы голода решались.

Эсер, погибший за большевиков

Восстание в Дороховской и соседних волостях Старицкого уезда в конце июня 1918 года необычно. Необычно тем, что причиной его стали не конкретные действия власти, а общее недовольство ею, воплотившееся в конкретной фигуре земляка Гусева, ставшего вдруг губернским комиссаром. За что он и поплатился жизнью.

Июнь – традиционно не очень сытая пора в деревне. Запасы подъедены, свежих овощей и картошки еще нет, грибов в лесу тоже. А тут еще советская власть создает комбеды и начинает изымать «излишки». А куда они деваются? Ясное дело, оседают по домам тех, кто при власти.

Так или примерно так рассуждали жители Дороховской волости, когда распускали слухи, что в доме губернского комиссара социального обеспечения Гусева в деревне Шилово хранятся немалые запасы. Кроме того, в документах губернского ревтрибунала есть упоминание о том, что члены семьи Гусева дали почву для недовольства, но в чем это выражалось – не ясно. Поскольку никто еще не забыл времена лозунга «власть на места», граждане 18 июня собрали сход и постановили провести у жены комиссара обыск. Нашли немного – ткань да пшеничную муку. Но собрание не утихомирилось, а перешло к политическим вопросам, прозвучали предложения отозвать членов из уездного и губернского советов, а заодно выступить за Учредительное собрание[78].

Видя такое дело, брат Гусева дал телеграмму в Тверь, на что комиссар быстро ответил, что наведается в родные края вместе с вооруженным отрядом. Понятное дело, про это стало известно всей округе, и 20 июня вновь собралось волостное собрание, на котором решили просить помощи у соседей. 21-го числа, когда Гусев с отрядом (количество бойцов в источниках варьируется от пяти до сорока, представляется, что первый вариант ближе к истине) прибыл в волость, так и сделали: отправили гонцов, ударили в набат. В итоге на собрание пришли жители Дороховской, Татарковской, Гнездовской, Ефимьяновской, Ушаковской волостей[79].

Поначалу все шло мирно. Гусев поговорил с собравшимися, которые были довольно агрессивными, угрожали отзывом и требовали сдать оружие (при этом в толпе были и вооруженные люди), приняли приговор об удалении отряда из волости. Комиссар, видя все это, отправил отряд за деревню (хотя есть сведения, что изначально хотел арестовать трех человек), а после разговора с земляками и сам отправился в Старицу[80].

Но буквально сразу же толпа разделилась на три группы, которые стали преследовать Гусева. Руководили этими событиями Михаил Королев и Николай Жданов. Комиссара задержали и повели обратно в деревню. Но не довели, по дороге начали избивать и убили. С трупа сняли сапоги, по другим сведениям – вообще раздели[81]. Совершенно непонятно, почему в события не вмешался отряд, стоявший за деревней. Можно только предположить, что или он успел уйти довольно далеко, или же бойцы не решились стрелять в толпу.

После этих событий, уже 22-го числа, опять собралось волостное собрание. Выступавший на нем Михаил Королев призвал организоваться, в случае прибытия отряда бить в набат и собраться с оружием. Интересный момент, в его агитации источники впервые фиксируют призыв отозвать земляков из армии, а кто не вернется – исключить из общества[82].

Старицкий исполком, после получения известий о гибели Гусева, отправил в волость отряд, но последний, обнаружив посты повстанцев, вернулся назад. Тогда из Твери затребовали 200 пехотинцев с пулеметами и 50 конных. На телеграмму отреагировали немедленно, правда, отправили 100 человек, из них 20 кавалеристов под командованием заместителя председателя Тверской ГубЧК Круглова, который получил право вводить военное положение, принимать любые меры по подавлению восстания и отдавать приказы кому угодно.

23 июня он приехал в Старицу, объявил город и уезд на военном положении. В волость были направлены представители уезда с требованием выдать зачинщиков и труп Гусева. Крестьяне ответили протоколом о том, что комиссар будет похоронен за счет деревни – и только. Круглов начал действовать: ночью в волость отправился отряд пехоты и кавалерии, который сумел захватить постовых повстанцев врасплох и незамеченным войти в село. Здесь был открыт огонь в воздух, началась паника, никакого сопротивления оказано не было, если не считать отдельных выстрелов по красноармейцам в деревнях Шилово и Возница. Обошлось без жертв. 25-го числа Круглов телеграфировал в Тверь о подавлении восстания, аресте зачинщиков и конфискации оружия. Гусева похоронили в городском саду Старицы[83].

Суд над участниками восстания состоялся 19 ноября 1918 года. Выездная сессия губернского ревтрибунала приговорила к расстрелу четырех человек: Николая Жданова, Кузьму Ковашкина, Ивана Александрова (Монашкина), Сергея Струганова. Двадцать четыре человека были приговорены к лишению свободы на срок от 1 года до 15 лет, четверо – менее года, двоим вынесли порицание[84].

Осужденные к лишению свободы были освобождены по амнистии к годовщине революции, но решение об этом коллегия губревтрибунала приняла только 9 мая 1919 года[85].

Михаил Королев, единственный из руководителей восставших, скрылся. Он был задержан уже в 1919 году, когда рискнул вернуться на родину. Его, как и четверых других лидеров, приговорили к расстрелу, но к моменту вынесения приговора (2 марта 1920 года) ВМН была отменена, и ее заменили на пожизненное заключение. Приговор предусматривал, что первые пять лет осужденный не имеет права на прогулки, свидания и даже уличные работы. 13 декабря того же года кассационный ревтрибунал смягчил приговор до 10 лет лишения свободы[86].

Занятно, что с первых дней восстания и десятилетия спустя участники подавления заявляли, что оно было организовано левыми эсерами, которые тогда контролировали Старицкий уездный исполком (в нем было всего два большевика). А некоторые особо выдающиеся товарищи, типа чекиста Круглова, умудрялись находить среди организаторов и меньшевиков. Правда, никто из них не упоминал, что убитый Гусев и сам был левым эсером. А записанный позже во вдохновители восставших председатель уездного исполкома Виноградов и сам принимал участие в подавлении восстания[87].

Крестьяне за помещицу вступились

Восстание в Бараньегорской волости в начале июля 1918 года можно считать классическим примером того, как советская власть еще до эпохи комбедов доводила крестьян до белого каления.

В мае в волости началась реализация политики по учету продовольственных «излишков» и их изъятию. Занятно, что в воспоминаниях самих советских работников говорится о том, что реквизиционным отрядам было в деревнях делать нечего, поскольку излишков хлеба просто не было. Но ведь это как собирать. А между тем никто здесь менять беспартийный исполком на большевистский комбед не собирался. Результат не заставил себя ждать: в районе 20 мая комиссар по охране волости (обратите внимание – ЧК на волостном уровне!) левый эсер Молчанов затребовал из уезда отряд, «ввиду возбуждения волости против советской власти», а также для ареста «контрреволюционеров». Занятно, что другой левый эсер, бывший комиссар транспорта Тверской губернии Виноградов в это время объявил большевиков врагами народа. Уездный исполком в требовании не отказал, и 14 июня в волость были направлены десять кавалеристов с пулеметом.

Молчанову были даны полномочия арестовывать жителей по собственному усмотрению. Одновременно уезд потребовал приступить к реквизиции и учету хлеба. Но, видимо, этих сил не хватило, поскольку уже через три дня Новоторжский военно-революционный комитет просит прислать в волость еще пулеметы в помощь работающему отряду[88].

Красноармейцы решили поискать излишки в помещичьих имениях. Их в волости было два: Таложня и Велеможь. В последнем отряд в первой половине июля реквизировал скот, использовал покос для своих лошадей, а заодно выселил из имения помещицу Тишинскую (по некоторым сведениям, ее арестовали) и объявил хозяйство национализированным. Немедленно пошли слухи, что скоро начнут отнимать коров и птицу и у крестьян, после чего произошло столкновение с крестьянами деревни Тавруево, которые ночью окружили имение. В результате красноармейский отряд из пятнадцати человек был разоружен, реквизированный скот забрали по деревням[89].

После этого крестьяне нескольких деревень объединились под руководством бывших офицеров Синицына и Новикова, центром движения стало село Кузнечиково. Но как в любом восстании, постоянного вооруженного отряда организовать не удалось. Тем не менее повстанцы сумели организовать сопротивление отряду, прибывшему из Торжка (сорок бойцов). Крестьяне даже пытались атаковать Велеможь, но не устояли против пулеметного огня. Красноармейцы не решились наступать и затребовали подмогу из Твери, Ржева и Лихославля[90].

Как вспоминал первый председатель Новоторжского уездного исполкома Федор Панфилов, отряды имели на вооружении не только пулеметы, но и артиллерию, должны были подавить восстание во что бы то ни стало, если понадобится – сжигать деревни. И пулеметы, и артиллерия были пущены в ход, правда, все источники утверждают, что жертв не было. Арестовали около тридцати человек. Председатель Новоторжской ЧК Клюев (формально комиссия была создана в Торжке уже после восстания, 30 июля), известный своими бесчинствами, после подавления восстания порол крестьян без разбора, допрашиваемых избивали. В волости был создан ревком и комбед, чекист Молчанов занял место председателя исполкома Жукова, который скрылся. Разумеется, после этого «излишки» хлеба в волости чудесным образом нашлись и были реквизированы. А на одиннадцать кулаков наложили контрибуцию в 95 тысяч рублей.

Расследование дела о восстании было передано в Тверь, чем оно закончилось – неизвестно (скорее всего, было прекращено по амнистии к первой годовщине революции). А председатель Новоторжской УЧК Клюев уже в сентябре был отстранен от должности, в первую очередь именно за порки крестьян Бараньегорской волости[91]. Правда, расследование закончилось ничем и он продолжал служить в ЧК, хотя и на других должностях.

Глава 3. Ни солдат, ни лошадей (октябрь – декабрь 1918 г.)

И хлеб отдай, и под пули иди

В сентябре 1918 года, после усиления деятельности комбедов, отмечаются постоянные конфликты крестьян с новоявленной властью. И основными причинами их были как продолжающиеся реквизиции продовольствия, учет нового урожая для последующего грабежа, так и начало призывной кампании: для войны с белыми армиями добровольцев уже не хватало.

Помимо более-менее крупных выступлений и восстаний, о которых речь пойдет ниже, практически ежедневно происходили мелкие стычки и конфликты с властью, сведения о которых слабо отложились в источниках. Зачастую это одно-два общих, а то и «глухих» упоминания, нередко без даты и каких-то деталей. Тем не менее для понимания общей ситуации эти сведения очень важны.

В Поведской волости Новоторжского уезда пытались то ли избить, то ли убить председателя комбеда. В Могочской волости Краснохолмского уезда было выступление против комбеда[92].

14 октября в Делединской волости Краснохолмского уезда во время Покровского праздника был избит толпой член комиссии по учету хлеба Степан Рубчиков, проявивший особую активность в наложении штрафов на земляков. Уездная ЧК завела дело[93].

В конце октября в Грузинской волости Новоторжского уезда произошли волнения при учете хлеба, три активных участника были арестованы[94]. В Сукромленской волости того же уезда в конце октября были столкновения крестьян из-за учета хлеба и наложения контрибуций, избит прибывший сюда комиссар из Прямухинской волости, время от времени поджигали дворы наиболее активных комбедовцев. Здесь же во время празднования годовщины революции было избито несколько коммунистов, после чего неугомонный председатель уездной ЧК Клюев вновь устраивал массовые порки[95]. Интересные события 24 ноября произошли в Прямухинской волости. Из-за повышенного обложения зажиточных крестьян во время митинга был выдвинут лозунг «Учредительное собрание и свобода торговли». Выступления не произошло, на митинге отобрали несколько револьверов, потом прошли аресты[96].

В середине октября было выступление против учета хлеба в Лесоклинской волости Бежецкого уезда. В волость был направлен отряд из двадцати человек с задачей организовать учет, арестовать зачинщиков, наложить на волость контрибуцию. Также 13 октября в этом уезде в селе Михайлова Гора Филипповской волости был разогнан комбед, восстановленный потом отрядом из Бежецка. В октябре – ноябре произошли выступления против комбедов в Пореченской, Теблешской волостях. В начале ноября в Заручьевской волости во время выборов на уездный съезд советов начались волнения, были избиты коммунисты. Во время подавления выступления были убиты три крестьянина. Тем не менее уже 24 ноября здесь же был разогнан комбед, избиты коммунисты, обстрелян отряд из Бежецка. При подавлении восстания было убито четверо крестьян, двое ранены. В уезде в связи с многочисленными выступлениями осенью вводилось осадное положение[97].

Несколько выступлений, связанных с учетом хлеба и скота, произошло в Осташковском уезде. В ноябре в Синцовской волости было столкновение с учетной комиссией в деревне Лопатино, на которую по решению волостного комбеда был наложен штраф в 10 тысяч рублей. В деревне Испол Ветложской волости 10 ноября жители категорически отказались сдавать излишки, говорили: «Тогда хлеб получите, когда нас убьете». При этом общество соглашалось снабжать своих бедняков. Тем не менее в деревню был введен отряд, проведены реквизиции. В итоге тех же крестьян, у которых реквизировали хлеб, обеспечивали из общественного амбара[98].

7 ноября в Зубцовском уезде Раковской волости произошло выступление призывников во время празднования годовщины революции. Агитатора они слушать отказались, кричали, что их отправляют воевать за Германию, порвали советские флаги, возмущались тем, что во время обучения не получают красноармейский паек. Ночью нескольких человек арестовали, требовали признать себя виновными в контрреволюционном выступлении, грозили расстрелом. Дело было закрыто только в августе 1920 года[99].

17 ноября в Новинской волости Осташковского уезда во время собрания были избиты члены волостного комбеда за злоупотребления. Крестьяне переизбрали комитет и учетную комиссию[100].

10 ноября член комбеда Никольской волости Тверского уезда В. Быстрыкин после попойки был зарублен топором[101]. Насколько это было связано с его революционной деятельностью – неизвестно. 17 ноября на собрании в Новинской волости того же уезда крестьяне обвинили местных комитетчиков в неправильных действиях и злоупотреблениях. Был избит весь комбед[102]. В первой половине декабря в Толмачевской волости было столкновение с комиссией по учету хлеба и скота[103].

16 ноября в Городищенской волости Тверского уезда жители отказались выводить лошадей для воинского учета, не стали слушать агитацию членов комбеда и исполкома и разошлись. Местные советские деятели ввели осадное положение, вызвали из Твери отряд уездной ЧК во главе с неким Карасевым, который арестовал четырех человек (еще четверо не стали дожидаться ареста и сбежали) и пригрозил неподчиняющимся всеми мерами революционного воздействия, вплоть до расстрела. После чего учет состоялся[104]. Тверской уком РКП(б) сообщал, что в уезде в связи с мобилизацией в ноябре были волнения в двух волостях, которые прекращены агитационным путем, а зачинщики арестованы ЧК[105].

В Юрьевской волости 26 ноября инструкторы из Красного Холма Симаков и Арсеньев организовали собрание комбедов по итогам ревизии волисполкома и для организации большевистской ячейки. Но на него пришло немало народа. При докладе о сокращении норм зерна на корм скоту в связи с проведением учета хлеба начались крики протеста. При этом заведующий волостным земельным отделом Малышев заявил, что скот не протянет ног, если его оставить без хлеба. Инструктор Арсеньев, который попытался записывать разбушевавшихся участников собрания, вызвал бурю негодования, народ начал кричать: «Не дадим арестовывать своих!» В итоге под давлением собравшихся была принята резолюция, что волость не позволит организовать ссыпной пункт.

В волость 1 декабря прибыл отряд ЧК, но в деревне Васильевская посланных для арестов красноармейцев избили (называли их не иначе как «продажная шкура» и «наемная шкура»), отправили гонцов за помощью. Но по телеграфу о происшествии сообщили командиру отряда Рубину, который спешно прибыл к месту событий, арестовал пятнадцать человек. С волости был собран штраф в 10 245 рублей[106].

23 ноября в Грылевской волости Осташковского уезда были волнения после снятия иконы в исполкоме. Местные совслужащие не придумали ничего лучше, как поместить ее в арестантскую. Интересно, что волнения начались по этому поводу, но во время сбора по регистрации для военного учета. Под давлением толпы председатель исполкома был вынужден икону вернуть, а советские плакаты убрали. Интересно, что решение о возвращении было принято всеобщим голосованием. Местная ЧК завела дело о контрреволюции[107].

5 сентября в Поддубскую волость прибыл реквизиционный отряд из Вышнего Волочка, который собрал митинг с агитацией о сборе хлеба для голодающих рабочих. Крестьяне потребовали сдать оружие, на что, разумеется, отряд не согласился. Собрание шло 5 часов, но закончилось ничем. 6 сентября (в целом ряде воспоминаний и краеведческих работ ошибочно говорится про август) в Лугининской и Поддубской волостях произошли столкновения: был избит председатель земельного комитета Ратаев, разоружен красноармейский отряд из шести человек. Движение было прекращено отрядом из Вышнего Волочка. На Лугининскую волость был наложен штраф в 100 тысяч рублей и 2 тысячи пудов муки, на Поддубскую – 50 тысяч рублей и 1 тысячу пудов. Срок внесения штрафов был очень жестким – до 11 сентября, а чтобы он соблюдался, взяли заложников. Волости остались на голодном пайке, были вынуждены отправить ходоков искать правду в Москве[108].

4 ноября в Ясеновичской волости (летом 1919 года – центр крупнейшего восстания в губернии) прошло межволостное собрание, на котором крестьяне решили не проводить учет лошадей[109].

В Раевской волости 29 октября начался конфликт между населением и комбедом из-за изъятий хлеба, спровоцированный прибытием продотряда. Отряд был разоружен, избиты инструктор и советские работники, комбед и заодно волисполком разоружены и разогнаны. У повстанцев имелось обычное для таких случаев оружие – винтовки, револьверы, охотничьи ружья. Выступление произошло во время работы 6-го уездного съезда советов. Вышневолоцкий ВРК отправил в волость вооруженный отряд (сорок пять человек) во главе с военкомом Кузнецовым и начальником милиции Васюком, власть была восстановлена, арестовано тридцать семь человек (в начале декабря под арестом оставалось восемь человек, остальных ЧК выпустила), наложена контрибуция в 50 тысяч рублей, затем увеличенная до 200 тысяч. Полный порядок в волости был восстановлен к 5 ноября[110].

В Парьевской волости того же уезда в первых числах ноября было выступление из-за недовольства хлебной монополией, спровоцированное приездом продовольственно-реквизиционного отряда (несколько человек). Крестьяне пытались его выгнать, разогнали волостной совет (до этого были неоднократно столкновения противников и сторонников совета, волостного военкома Соколова называли жандармом и пытались убить, но после начала учета хлеба, как пишет тот самый Соколов в воспоминаниях, против власти были и бедняки, и богатеи). Совет был восстановлен отрядом из тридцати бойцов под командованием все того же Васюка, арестовано одиннадцать человек, устраивались массовые порки крестьян. Была наложена контрибуция в 50 тысяч рублей (по другим данным, 75), хотя первоначально предлагалось 200 тысяч и крестьяне были благодарны за то, что их «помиловали». Полный порядок в волости был восстановлен к 9 ноября[111].

Есть сведения о наложении штрафа в 200 тысяч на Спировскую волость того же уезда 11 ноября 1918 года за контрреволюционное выступление и об арестах его зачинщиков[112].

В Байгоровской волости Старицкого уезда проведение декретов шло ни шатко ни валко. Уисполком это не устраивало, и около 10 ноября был избран новый председатель совета и комбеда Иван Большаков. Вместе со старшим милиционером Дмитрием Дорофеевым они рьяно взялись проводить учет хлеба. Уже через несколько дней это вызвало сильное недовольство крестьян, и 15 ноября к дому Дорофеева пришла толпа, были крики с угрозами убийства, но этим все и ограничилось[113].

В ноябре в Старицком уезде был целый ряд мелких вспышек недовольства. В Киселевской волости 11 ноября произошло выступление из-за мобилизации в армию и учета лошадей, также были требования возвратить преподавание в школах Закона Божьего и вернуть в них иконы. До этого здесь отказались платить чрезвычайный налог в 65 тысяч рублей. Было введено осадное положение, уездный чрезвычайный отряд без столкновений занял волостной центр. На волость наложили рекордный штраф в 1,5 миллиона рублей. 25 ноября на собрании комбедов было решено собрать его с «кулаков и богатеев» в три дня, под угрозой суда по условиям осадного положения[114].

В Панафидинской и Прасковьинской волостях в годовщину революции были волнения среди обучающихся во всевобуче. Требовали красноармейского пайка и выдачи обмундирования. Оба выступления были ликвидированы местными коммунистами путем агитации, зачинщики позже арестованы ЧК[115].

В Татарковской волости произошли вспышки из-за продовольственной политики, а также действий уездного комиссара труда Комчатного. Дальше недовольства дело не шло, после агитации все успокаивалось. Тем не менее чекисты проводили аресты[116].

8 ноября в Страшевической волости были избиты коммунисты, местная ячейка запросила отряд из Старицы[117].

15 ноября на общем собрании старицких коммунистов была доложена информация о возможных восстаниях в Иверовской и соседних волостях. Судя по некоторым данным, недовольство было связано с действиями чекистов при изъятии продуктов на железнодорожных станциях. Большевики решили вооружить всех членов партии и создать отряд, а вот беспартийных милиционеров, напротив, разоружить (кроме проявивших себя при подавлении молодотудского восстания). Из волостного всевобуча оружие постановили изъять, направить агитаторов, а заодно сменить беспартийного военкома. Всех подстрекающих к восстанию – расстреливать на месте[118].

В деревне Дубово Печетовской волости Кимрского уезда 7 октября на общем собрании обсуждались самые рутинные вопросы – учет хлеба и скота, обложение чрезвычайным налогом, ремонт мостов, а также о методах работы некоторых комбедовцев, в частности Акима Кулагина. В ответ последний послал собравшихся матом. Поднялся шум, несмотря на попытки председателя комбеда Вагина навести порядок, собравшиеся кричали: «Вон из-за стола!», «Довольно мазурикам здесь сидеть!» – и попытались избить членов комбеда, но на их защиту встали обучающиеся во всевобуче, и драки не произошло.

Комбедовцы, конечно, попытались придать этому событию контрреволюционное звучание, потребовали вооружить их и провести аресты (в виновных записали сидящих на первых рядах). Местный военком даже арестовал Акима Монахова, которого местные советские деятели считали контрреволюционером, а его сына Алексея ранее расстреляли за антисоветскую агитацию. Следствие вела местная ЧК, несколько человек были арестованы, но уже 21 октября выпущены на поруки. Однако дело не было закрыто, в 1920 году следственный комитет Тверского окружного суда вновь допрашивал основных обвиняемых (Егор Монахов, Аким Монахов, Матвей Лапин, Василий Уткин), которые себя виновными не признали. И только в 1922 году по инициативе судебного следователя Кимрского уезда выступление было признано не контрреволюционным, а дело закрыто губернским судом 21 августа[119].

В Застолбской волости Тверского уезда 27 октября среди мобилизованных поднялся ропот. Часть населения также была недовольна учетом лошадей. На следующий день в волостном центре собралось до четырехсот человек, требовали по 50 рублей подъемных, продовольственного пайка на всех мобилизованных, а заодно и перевыборов волостного совета, который якобы действует самовластно, без ведома и распоряжения уездной и более высокой власти. Местные коммунисты оказались решительными: после попыток агитации открыли огонь по толпе, два человека были убиты и один ранен, народ разбежался, зачинщики скрылись.

18 ноября такое же выступление произошло в Городецкой волости, но здесь обошлось без стрельбы, коммунисты уговорили толпу разойтись, позже наиболее активно кричавшие были арестованы уездной ЧК[120].

Краснохолмский краевед Петропавловский упоминает о выступлении в Путиловской волости, но никаких иных сведений о нем не приводит[121].

В Кашинском уезде в сентябре 1918 года в ряде деревень Подберезовской волости отказывались создавать комбеды, за что на сельсоветы были наложены штрафы. В Лавровской области в октябре 1918 года был арестован весь волисполком, отказавшийся организовывать комбед «за ненадобностью». В Кобылинской волости произошло какое-то движение против организации комбедов в бывшей Петровской пустыни Сретенского монастыря, на ликвидацию которого направлялись чекистские отряды[122].

В Бежецком уезде в декабре зафиксированы два небольших выступления: 18 декабря в Филипповской волости и 21-го в Толмачевской (в последнем случае был арестован священник Воскресенский)[123].

Все эти мелкие стычки говорят об одном – всеобщем недовольстве населения, кроме имеющих возможность грабить-реквизировать, существующей ситуацией. И нередко это недовольство выливалось в крупные восстания.

За свое добро

Сентябрь 1918 года – эпоха начала красного террора. Любое выступление до конца года, когда закончилось время комбедов, подавлялось с особой жестокостью. Даже если оно никак не угрожало существованию власти.

В это время продразверстки еще не было, но изъятия хлеба под флагом комбедов происходили повсеместно. При этом власть придумала новый способ изъятия «излишков», которые вдруг появились на скудной тверской земле. С крестьян стали брать часть муки за помол зерна. При этом молоть можно было только на строго определенных мельницах, где ставились контролеры из числа комбедовцев, а прочие просто закрывали. Понятно, что крестьяне от такой «заботы» власти были не в восторге.

10 августа в Бубновскую волость от Зубцовского уездного исполкома был командирован Гавриил Виноградов для организации комбеда, учета хлеба и организации его уборки в бывших помещичьих имениях (в частности, в деревне Бурцево, где была создана коммуна) и снабжения бедноты. Работа шла ни шатко ни валко, сведения для учета давали не все деревни. Тогда Виноградов решил самостоятельно определять размеры излишков. На деревню Казаркино было разверстано 400 пудов. Разумеется, крестьяне не согласились и потребовали, чтобы организатор выехал к ним для ознакомления с ситуацией на месте. Надо отметить, что накануне он отправил в Зубцов гонца за красноармейским отрядом, но в городе не смогли ничем помочь (уезд был на военном положении в связи красным террором, отряды постоянно разъезжали по волостям).

3 сентября Виноградов приехал в деревню, осмотрел посевы и заявил, что названная цифра справедлива. Собравшийся народ был возбужден, раздавались крики убить или избить проверяющего, его называли опричником и острожником, а комбедовцев – грабителями и хулиганьем. Характерна фраза, брошенная крестьянами Виноградову: «Ты хлеба нам не сеял, тебя мы и знать не желаем». Но пока что его просто отвели в деревню, где тем временем собралось немало народа (400–500 человек). Виноградов, видя, какой оборот принимает дело, отправил в волость секретаря волостного комбеда Веру Вихореву. Но далеко она не уехала: жители деревни заметили ее отъезд, поймали и избили. По ее показаниям, напавшие говорили: «Весь народ идет против советов и мы тебя выбирали стоять за народ, а ты стоишь за советы…» Разумеется, ее называли б… – якобы спит с членами совета. Лошадь, на которой она ехала, была в свое время конфискована, крестьяне решили вернуть ее хозяину. Также по деревням были и другие реквизиции, например, у зажиточного крестьянина Егора Михеева отобрали тарантас. Неудивительно, что он стал одним из наиболее активных участников выступления[124].

После этого толпа принялась за Виноградова. Сначала от него потребовали освободить двоих арестованных комбедом крестьян (одного за провоз муки, второго за «саботаж»). Позже они были освобождены толпой. Одновременно в соседние деревни отправили верховых – просить о помощи. Тем временем рядом показались рабочие из коммуны в имении Бурцево, толпа набросилась на них и также стала избивать, в том числе и женщин. Избили до такой степени, что некоторых отправили в больницу.

Любопытно, что Виноградову тоже досталось, но в своих показаниях не рискнул назвать никого из нападавших – якобы не знал их в лицо. Зато Вихорева и местные комбедовцы перечислили десятки фамилий. В ходе следствия никто себя виновным в избиениях не признал, все говорили, что были или в поле, или дома, или пришли, когда все закончилось. Интересно, что заводилами называют «молодых ребят» (среди арестованных были молодые люди 17–19 лет, хотя и Виноградову было всего 28 лет)[125].

После этого собравшиеся, прихватив с собой Виноградова, Вихореву и местного активиста Косарева, пошли в Бурцево бить комбедовцев и большевиков, «сносить» комиссаров с мельниц. Сначала в имении Бурцево разогнали «комиссарское гнездо» и кричали, что назавтра разгонят волостной совет, выгнали комиссара (из числа беженцев). Собравшиеся отправили за местными коммунистами гонца, требуя, чтобы они «пришли в имение для того, чтобы выстегать им крапивой задницу, чтобы они не работали на комиссаров». Понятное дело, те не пошли и разбежались (некоторых рабочих коммуны, в том числе женщин, крапивой таки выстегали).

А вечером толпа явилась на мельницу в деревне Зубово и заставила комиссара Петра Нечаева сложить с себя полномочия. Народ кричал, что не желает платить за помол дополнительный сбор (брали 25 копеек с пуда и дополнительно десять в качестве сбора). Спекулятивная цена на пуд ржи тогда составляла 120 рублей. Чековые книжки были сожжены (занимался этим, со слов комиссара, Андрей Иванов), а мельнику заявили, что он теперь хозяин, как и прежде, и приказали брать за помол 25 копеек, после чего разошлись. По некоторым сведениям, Виноградова и иных местных активистов арестовали и держали в погребе[126].

3 сентября жители Бубновской волости решили провести общеволостное собрание. С утра 4 сентября поднялись на колокольню и ударили в набат (об этом договорились накануне в Казаркине). Занятно, что священник, очевидно опасаясь репрессий, немедленно явился в совет и сказал, что разрешения на набат не давал, и даже попросил написать объявление о запрете звона. Не менее любопытно, что туда же вскоре пришли некие люди (свидетели заявляют, что их не знают, скорее всего, это ложь), которые заявили, что народ – хозяин и имеет полное право звонить в колокол без разрешений совета.

На площади у церкви собралось около четырехсот человек. Позже толпа ходила по окрестным деревням, были избиты некоторые коммунисты, комбедовцы (многие сразу после набата и начала схода бежали в Зубцов). Им припоминали всю их работу по учету хлеба, грозили убить, как некого Кабанова (по отдельным показаниям, был ранее убит после самосуда). Как обычно, не все были за такие меры, некоторые даже защищали комбедовцев. Избиения были жестокими – били кольями, ногами до потери сознания, обвиняя в изъятиях хлеба, доносительстве об излишках. Местные запросили помощь из Зубцова, прибыл отряд во главе с военным комиссаром Масловым и начальником уездной милиции Козьминым. Арестовали шестнадцать человек, которых объявили зачинщиками. После недолгого следствия главными виновными признали Егора Михеева и Дмитрия Куприянова, которых тут же расстреляли[127].

Следствие по делу вела уездная ЧК, а после ее ликвидации, судя по всему, никто. В деревнях, как практически всегда после восстаний и выступлений, принимали постановления сходов о хорошем поведении арестованных, неучастии в событиях и готовности обществ взять их на поруки. Уже 18 октября были освобождены одиннадцать человек, а 4 января под залог от 1 до 5 тысяч рублей еще семь из девяти, остававшихся под арестом (дополнительные аресты были проведены 7 сентября). Несколько человек оставались в тюрьме, один из них, Алексей Гусев, 23 ноября 1918 года совершил побег. Судя по всему, суд так и не состоялся, но дело было прекращено Тверским губревтрибуналом только 3 ноября 1920 года по амнистии к очередной годовщине революции[128].

Литвиновских хулиганов расстрелять!

События, случившиеся в октябре 1918 года в Литвиновской волости Кашинского уезда, восстанием назвать сложно. Да, безусловно, в них был элемент антивластного бунта, но не более того. Тем не менее расстрелы последовали и здесь.

Начнем с того, что точную дату событий установить непросто. В заключении уездной ЧК называется 29 октября. Но в общероссийской сводке НКВД о политической ситуации в стране за 14–25 октября говорится про 15 октября[129]. Может, дело в том, что даты учитывались по старому и новому стилю? Но в таком случае разница – 13 дней, а не четырнадцать. Или речь идет о разных событиях? Но нет, другие источники подтверждают, что об одном и том же. Поэтому все же примем дату 15 октября как основную, а погрешность в один день спишем на ошибки переписчиков.

Так что же произошло в Литвинове вечером 15 октября? После трудового дня, посвященного борьбе за дело социализма, заведующий земельным отделом Литвиновского волисполкома Александр Снежков, главный местный комбедовец Петр Соколов и его товарищ Василий Кузнецов собирались идти из исполкома по домам. Слышали советские служащие или нет о движении мобилизованных в соседних уездах Ярославской губернии и что на станции Пищалкино появились некоторые из них – неизвестно. Равно как и то, был ли контакт между ярославскими и местными призывниками, или это выдумки чекистов.

Неожиданно пришли шестеро «рекрутов», которые потребовали от военкома Ивана Житкова выдать оружие. После отказа они самовольно одну винтовку захватили в совете, но П. Соколов у них ее отобрал (один у шестерых!). Парни, видимо, не сильно сопротивлялись, но поинтересовались, есть ли у комбедовца револьвер, и пообещали отнять. После этого инцидента все разошлись[130].

По дороге к селу Богоявленскому, куда отправился председатель волостного комбеда, до полусотни человек во главе с Василием Журавлевым-Лыко, который был вооружен револьвером, попытались поймать защитника прав бедноты. Но тот тоже достал наган и сказал, что готов стрелять. Народ подрастерялся, а их лидер, видимо, применить оружие не решился (хотя есть упоминания о том, что преследовавшие Соколова стреляли – возможно, в воздух). Воспользовавшись замешательством, комбедовец сбежал, дальнейшие попытки поймать его, даже с использованием захваченного тарантаса, успехом не увенчались[131].

Между тем толпа собралась вокруг волостного совета, вернувшимся исполкомовцам и комбедовцам заявили: «Ваша власть отошла», называли их негодяями и потребовали сдать оружие, угрожая разгромом помещения. Тем ничего не оставалось, как подчиниться. Василий Журавлев-Лыко и Василий Лебедев пошли в кладовку и раздали оружие. Кроме них источники указывают в качестве активных участников событий Николая Чернова-Булина, Николая Журавлева, Дмитрия Кувакина, Дмитрия и Ивана Дресковых. Правда, в материалах Тверского ОГПУ 20-х годов лидером восстания называют Алексея Семенова, владельца сыроварни, который в источниках 1918 года вообще не упоминается[132].

Неизвестно, как развивались бы события, но оставленный без присмотра местный сторож позвонил в Кашин. Оттуда раздался ответный звонок, к телефону потребовали Снежкова. Уездный военком спрашивал, все ли в порядке, и предлагал прислать отряд. Восставшие заставили говорить под их диктовку, но что именно – источники не уточняют. Как бы там ни было, но сразу после звонка толпа стала расходиться, а Снежков побежал в Сонково, откуда и потребовал отряд[133].

Который, возглавляемый неким Сорокиным, вскоре появился. Первой его жертвой стал Журавлев-Лыко, которого застрелили при преследовании. Арестовали тринадцать человек, скрылись только Василий и Николай Журавлевы. После недолгого следствия 12 декабря были расстреляны Николай Чернов-Булин, Дмитрий и Иван Дресковы, «как изобличенные в открытом восстании против Советской власти», а также виновные в покушении на жизнь председателя волисполкома, угрозах другим должностным лицам, расхищении оружия. Остальных отправили в ГубЧК, их дальнейшая судьба неизвестна. Имущество расстрелянных и скрывшихся было передано в государственную собственность. Чернову-Булину было всего 22 года[134].

Смерть коменданта

Северо-восток Тверской губернии, Замоложье, всегда был территорией, сильнее связанной с Ярославским краем, чем с Тверью. А на Ярославщине антисоветское, антибольшевистское движение в годы Гражданской войны было сильнее и организованнее. И не раз случалось, что соседи или даже просто слухи о том, что у них неспокойно, поднимали местных мужиков против «хулиганской» власти. Так было и в конце октября 1918 года в Краснохолмском уезде.

29-го числа в зажиточную Рачеевскую волость был отправлен отряд местной ЧК во главе с председателем Платоновым, чтобы сделать ее менее зажиточной, то есть собрать с кулаков прямой налог. А в соседней Прудской местные коммунары в это же время решили отобрать у крестьян вещи из разграбленного имения Покровское. Землепашцы этим были сильно недовольны: а как же грабь награбленное? На следующее утро из волости в уезд пришел некий гонец, отправленный рачеевским комбедом, с вестью о том, что в соседнем Мологском уезде неспокойно, там «снимают» советы, и просил вооруженную помощь. По такому случаю местные большевики собрали расширенное заседание организации и решили отправить на разведку трех человек. Военный комендант города Сабинич, красноармейцы Щекунов и Белоусов оседлали коней и ускакали, а тем временем в городе подготовили небольшой отряд из чекистов и работников уездного совета, который отправился вслед за ними[135].

Достоверно трудно утверждать, насколько большую роль в восстании сыграли пришедшие из Мологского уезда повстанцы. Они появились только в Рачеевской волости, и лишь в двух селах. Но то, что восстание началось под их влиянием, несомненно. Важно, что в данном случае впервые были зафиксированы слухи, которые ходили в губернии и во время других выступлений, вплоть до лета 1919 года: в Москве и Петрограде восстание, против большевиков поднялась вся Волга, из Ярославской губернии идет сильное подкрепление с орудиями и пулеметами, офицерами и генералами. Есть даже конкретика: захвачено две тысячи винтовок и два вагона патронов. Характерно, что в информационном листке НКВД эти слухи назывались главной причиной восстания. По деревням ездили агитаторы и собирали мужчин, якобы угрожая расстрелами и поджогом деревень в случае отказа от участия в общем движении. Правда, те же источники говорят о том, что отказывающихся не расстреливали, а сгоняли в сараи. Доверия эти сообщения не вызывают, поскольку для проведения такой мобилизации сил одиночных агитаторов было явно недостаточно. Ближе к истине свидетельства о том, что «мобилизация» проходила путем присоединения к толпе жителей деревень, через которые она шла. К тому же среди повстанцев хватало выпивших.

Тогда же происходили разоружение и аресты коммунистов и комбедовцев, причем нередко их заставляли идти со всеми. Сами крестьяне, как всегда, позже, во время следствия, говорили о том, что их гнали силой, под угрозой расстрела и что при первом случае они разбежались, и вообще они народ темный и если кто и примкнул к повстанцам, то исключительно по несознательности и в основном не из нашей деревни, а так все горой за советскую власть. Непонятно только, откуда же в таком случае взялись многотысячные толпы под Красным Холмом.

Рачеевские комбедовцы говорили о том, что в начале восстания хотели вооружить бедноту, но не успели – пришли кулаки и всех повязали[136]. И уж совсем смехотворны утверждения местных краеведов Соловьева и Петропавловского о том, что восставших вооружил местный помещик Знаменский, а восстание готовили эсеры – нигде в источниках партийное участие в событиях не упоминается вообще, а про захват оружия в имении говорил только один из комбедовцев, который не утверждал, что оно было получено от его бывшего владельца[137].

Агитаторов, разъезжавших по деревням с оружием и призывавших присоединиться к восстанию, а также участвовавших в арестах коммунистов и комбедовцев, чекисты объявили организаторами восстания. Это Василий Цветков (Богомазов), братья Михаил и Василий Беляковы (Мареевы), Алексей Галахов и Василий Соловьев[138]. Действительно ли они возглавляли восстание или были только его активными участниками, источники установить не позволяют. О чем они говорили крестьянам, зафиксировано в заключении уездной ЧК о восстании: «Ваша власть отошла, и должны подчиняться»; «Ты хлеба просишь, так и иди»; «Умеешь хлеб брать, так иди и советы разбивать»; «Теперь власть наша»; «Заварили кашу, не пожалеем и масла»; «Довольно попили нашей крови»[139]. Как видим, политики тут немного – ненависть к советам (в других источниках зафиксирован лозунг «убрать советы») базируется на недовольстве продовольственной ситуацией, равно как и комбедовскими замашками власти.

После появления первых агитаторов в Рачеево зазвонили в набат, в собравшейся толпе раздавались крики бить комбедовцев и заставить их идти со всеми в город, а также послать гонцов в другие волости. Почти везде разгону местных советов предшествовали аресты и избиения местных активистов и коммунистов. Многие из них, не дожидаясь встречи с благодарными земляками, поспешили разбежаться, иных односельчане искали весь день, да так и не нашли. В докладе председателя Краснохолмской ЧК утверждается, что участники восстания арестовывали не только коммунистов, но и бедноту и сажали в подпол (очевидно, речь идет о членах комбедов). Движение было чисто крестьянским, хотя в сводке войск ВЧК говорится, что восстание было в среде призванных в армию. Но ни один источник местного происхождениях о них не упоминает вообще, антивоенных лозунгов не было, да и по характеру действий не прослеживается участия мобилизованных[140].

Тем временем под Рачеевом повстанцы заметили красных разведчиков и обстреляли их. Сабинич и Щекунов были ранены, но красноармеец с товарищем смогли ускакать, а коменданта, пытавшегося спрятаться, восставшие захватили. Его бросили в какую-то грязную яму, где раздели и, несмотря на мольбы оставить в живых, до смерти забили кольями. По данным чекистов, активно в убийстве участвовали Павел Крюков, Арсений Веселов, Владимир Резкин, Михаил Ивлиев (хотя в свидетельских показаниях были и другие фамилии). Тело Сабинича сначала хотели зарыть у риги одного из местных комбедовцев, но по его слезной просьбе труп закопали на лугу. Щекунов ненадолго пережил своего командира, вскоре умер в госпитале[141].

На первый взгляд кажется странным, что в советские времена о героической гибели товарища Сабинича говорили гораздо меньше, чем о других, павших от рук повстанцев. Но никакой загадки тут нет: убитый комендант был левым эсером[142]. Вообще в Красном Холме, наряду со Старицей, левые эсеры дольше всего сохраняли политическое влияние. И вплоть до начала 20-х годов входили в руководство советских органов.

Днем 30 октября в Красный Холм прискакал красноармеец, который доложил о гибели комиссара. В мятежные волости был отправлен отряд красноармейцев и чекистов с двумя пулеметами, в течение дня сформирован еще один. Власть в городе перешла к спешно созданному ВРК, который возглавил военком Абраменок (по другим источникам, Абраменко). Характерно, что решение о создании реввоенсовета принял не эсеровский уездный исполком, а уком большевиков. Красный Холм был объявлен на осадном положении, мобилизованы коммунисты, организовано патрулирование, созданы отряды для защиты города с участием советских, почтовых и железнодорожных служащих, которые устроили вооруженную демонстрацию. Телеграммы с просьбой о помощи ушли в Бежецк, Весьегонск и Тверь[143].

За 30 октября восстание охватило Рачеевскую, Прудскую, частично Полянскую, Поповскую и Володинскую волости (в первых трех разогнаны волисполкомы, захвачено оружие, разогнаны и избиты коммунары в Запрудской и Покровской коммунах). По данным УЧК, в восстании участвовали: в Рачеевской волости – двенадцать сел и деревень, в Прудской – десять, в Володинской – два, Поповской – три и в Ярославской губернии – четыре. Чекисты считали, что штаб восставших располагался в деревне Бекрени Рожаловской волости.

Уже в ночь с 30-го на 31-е число количество повстанцев заметно уменьшилось: многие вернулись в свои деревни, поскольку нужно было элементарно что-то есть. Вероятно, также ночью было принято решение о дальнейших действиях. Интересно, что в ходе этого восстания, в отличие от большинства других, случившихся в Тверской губернии, повстанцы действительно шли 31-го числа на город, двумя потоками – через село Афанасьево и деревню Думино (около 5 и 3 верст от Красного Холма). О целях восставших можно судить только по отчетным документам ЧК и НКВД: разгон уездного совета и захват оружия. Скорее всего, так и было. Чекисты оценивали количество участников восстания в 5,5 тысячи человек.

В обоих случаях до боестолкновений дело не дошло – под Афанасьевом неорганизованную толпу разогнал краснохолмский отряд под командованием Петрова и Мельникова, дав залп в воздух. Здесь было арестовано 75 человек. У Думина хватило коммунистов и комбедовцев Антоновской волости, которые были организованы в отряд чекистом Рубиным и рассеяли повстанцев утром следующего дня. Кроме того, в ликвидации восстания принимали участие отряды из Бежецка и Весьегонска. Всего было арестовано около трехсот человек (в постановлении уездной ЧК говорится о 156 активных участниках восстания, захваченных в плен). На месте, без суда и следствия, расстреляли упомянутых выше четырех человек. Уездная ЧК позже утвердила этот приговор[144].

1 ноября, сразу после подавления восстания, открылся чрезвычайный уездный съезд советов. На нем были приняты обязательные резолюции о беспощадной борьбе с контрреволюцией, организованы благодарности от деревень красноармейцам[145].

Суд по делу о восстании состоялся только через год. Причина такой задержки не ясна, поскольку УЧК уже в декабре рапортовала о завершении следствия и освобождении сорока семи человек до суда, а остальных – по амнистии к годовщине революции (правда, на состоявшемся вскоре собрании краснохолмских коммунистов чекистам пеняли на слабую работу). Чуть раньше, в конце ноября, краснохолмские большевики требовали расстрелять без суда неких Розонова, Тихонова и Ильина, якобы тоже руководителей восстания.

Не позднее начала февраля 1919 года Краснохолмская УЧК в своем заключении объявила Цветкова и братьев Беляковых, а также Александра Бубнова и Андрея Кузьмина вне закона (первый был выпущен на поруки и бежал). Но весь 1919 год появлялись новые обвиняемые, кого-то отпускали по ходатайствам крестьянских обществ, кого-то держали месяцами под арестом, объединяли дела. Выездная сессия Тверского губернского ревтрибунала только в октябре 1919 года признала Цветкова, братьев Беляковых, Галахова и Соловьева главными организаторами восстания и приговорила всех их к расстрелу путем объявления вне закона. Первых троих задержать вообще не смогли, а Галахов и Соловьев в ночь с 12 на 13 января 1919 года бежали из Краснохолмского арестантского дома. Поэтому право убить их, как объявленных врагами народа, предоставлялось любому гражданину РСФСР. Этих двоих пытались поймать весной 1919 года, когда они, вероятно, вернулись в родные края, но неудачно. По сведениям тверского журналиста А. Проскурякова, писавшего о восстании в 1927 году, В. Цветков эмигрировал.

Остальные из приговоренных к расстрелу были освобождены от наказания на основании амнистии к годовщине революции в 1919 году. Помимо них, к ответственности было привлечено 146 человек, из них трех приговорили к условному расстрелу (одного с заменой на конфискацию скота, двух – с отправкой на фронт), подавляющее большинство – к штрафам от 2 до 15 тысяч рублей (в случае невыплаты – лишение свободы на срок от 6 месяцев до 5 лет). 49 человек освободили от наказания, и по двадцати двум приговор не был вынесен в связи с их нахождением в Красной армии[146].

Данные о наложении на волости контрибуции не обнаружены. В отдельных источниках есть упоминания о штрафах для участников восстания, которые по бедности от них были освобождены, а деньги взыскали… с кулаков[147].

И последний эпизод. Чаще всего источники не позволяют составить представление о том, как материально обеспечивалось подавление восстаний. В данном случае сохранился целый ряд документов, проливающих свет на данный вопрос. 18 ноября Краснохолмский уисполком принимает решение: скот, который отряды брали на питание у комбедов, возвратить за счет кулаков. Всем волостным организациям за участие в подавлении восстания уплатить по 15 рублей на человека. Но буквально через неделю, 25 ноября, Краснохолмская волостная группа РКП(б) с данным решением не согласилась и постановила требовать себе 3000 рублей[148]. Такие вот беззаветно преданные делу революции люди…

Коммунисты против коммунистов

Разобраться в событиях, которые происходили во второй половине октября – первой половине ноября 1918 года в Киселевской волости Осташковского уезда, очень непросто. Во-первых, каких-либо обобщающих документов о них найти не удалось. Во-вторых, в сохранившихся, а это главным образом свидетельские показания, народ врет даже больше, чем в случае любого выступления против власти. В-третьих, здесь заварилась такая каша, что и сами участники событий не могли понять, кто, за что и против кого выступает. А через сто лет разобраться тем более сложно. Но все же попробуем.

Корни этой истории лежат довольно далеко от глубокой осени – в начале сентября 1918 года. После объявления красного террора местные коммунисты не придумали ничего лучше, как арестовать в качестве заложника служащего расположенной в волости лесной конторы тверской мануфактуры Голубева только за то, что он – бывший офицер. Ему еще повезло, в то время десятки человек в губернии были расстреляны за свое происхождение. Но, понятное дело, коллеги арестованного этого не знали и стали жаловаться, а руководство мануфактуры в Твери имело возможность защитить своих работников.

5 октября в Большую Кошу приехали две делегации из Твери, одну из них возглавлял член губкома профсоюза текстильщиков Афанасьев. Они предложили руководству волисполкома встретиться и обсудить ситуацию. Но председатель Носиков и волвоенком Беляков просто не пришли. Зато когда приехавшие решили организовать собрание служащих, явились немедленно и заявили, что волость на военном положении и никаких собраний не допускается. Несолоно хлебавши делегаты отправились обратно в Тверь.

Чтобы 11-го числа вернуться со следователем ГубЧК Корниловым. На следующий день волостное руководство вызвали в уезд, где и арестовали. А через пару дней в Киселево приехал Корнилов, на этот раз с отрядом из пятнадцати человек, и арестовал остатки исполкома. Что вменялось им в вину – неясно (по отдельным свидетельским показаниям – пьянство, превышение власти и даже убийство), но явно не усердие в красном терроре[149].

Понятно, что после таких событий волость была взбудоражена. Растерянные остатки большевистской ячейки приняли постановление, что арестами в волости убит революционный дух, и просили уезд ходатайствовать об освобождении товарищей. В то время как крестьяне и служащие Морозовской мануфактуры откровенно злорадствовали. В целом прежним советом в волости были недовольны за комбедовские методы работы. В частности, крестьяне жаловались Корнилову на то, что хлеб у них изымают по смехотворной цене 17,25 рубля за пуд[150].

Вероятно, в итоге волостное начальство чекисты все-таки отпустили. А 24 октября в Киселевскую волость прибыло начальство уездное: председатель исполкома Зуев и начальник земельного отдела Колышевский-Боков. Они собрали местных коммунистов и советских служащих, очевидно в преддверии волостного схода, намеченного на 1 ноября. Однако внезапно в волостном центре вновь появился следователь Корнилов с отрядом тверских чекистов (командир Самуйлов), который арестовал всех шестнадцать собравшихся, включая председателя уездного исполкома, за… антисоветскую деятельность. У них, в том числе у волостного милиционера, отобрали оружие, отправили в контору лесозаготовительной партии Морозовской мануфактуры, а четверых потом в Тверь. В исполкоме провели обыск, перевернули все вверх дном, изъяли оружие (интересно, что конфискованные гранаты отряд потом кидал в реку для глушения рыбы) и съели обеды служащих.

Арестованных освободили только утром (после получения нагоняя из Твери, куда была послана из Осташкова паническая телеграмма), взяв с них подписку об отказе от контрреволюционной деятельности и невыезде из волости! Можно представить себе состояние местных коммунистов. Что называется, чужие среди своих. Не случайно, очухавшись через недельку, они приняли постановление о том, что действия тверского отряда – это белогвардейская авантюра и что надо немедленно вооружить всех коммунистов в волости[151].

В итоге заурядное, казалось бы, событие – выборы волостного исполкома и представителей на уездный съезд советов, которое проходило 1 ноября в Большой Коше, превратилось в антисоветскую демонстрацию. Выборы такие в то время проводились комбедовскими методами, а в помощь местным был направлен организатор из уездного комитета РКП(б). Но все пошло не по большевистскому плану. Толпа, взбудораженная арестами 24-го числа, не хотела слушать агитатора из Осташкова, равно как и местных коммунистов, которые пытались что-то объяснить и говорили о выборах по Конституции. Раздавались крики против большевиков и навязываемых ими советов. За предложенных коммунистами кандидатов никто голосовать не стал, местная большевистская ячейка демонстративно ушла.

И проявила демократию по-советски: постановила считать собрание контрреволюционным и неправомочным, избранный беспартийный исполком не признавать, полагать выбранными тех, кто утвержден коммунистами на их собрании 31 октября. А заодно потребовали привлечь к ответственности девятнадцать наиболее активных участников схода. В Осташкове все это одобрили, а чтобы арестовать виновных, направили в волость начальника второго района милиции Драницына. Он повел ту же линию, что и Корнилов: отстранял от должности, отбирал оружие и арестовывал местных коммунистов и советских работников[152].

Неизвестно, что было им предпринято потом и было ли, во всяком случае, никаких сведений о дальнейших событиях в волости найти не удалось. Но тут пришло 10 ноября, а вместе с ним – крупнейшее в губернии восстание в соседней Молодотудской и еще ряде волостей Ржевского уезда. В ночь на 13 ноября повстанцы появились в Киселевской волости. Они представились представителями Елецкого совета, которому угрожают восставшие, и даже предъявили бумагу с печатью о делегировании в Киселевскую волость за оружием. Местные коммунисты, скорее всего, побоялись отказать (сами потом говорили, что почуяли неладное, но те категорически требовали оружие) и девять винтовок пришедшим выдали[153].

Тем не менее было решено подстраховаться и послать одного гонца в Елецкий совет для проверки, а второго – в Селижарово с донесением о событиях. Оба они были задержаны повстанцами (правда, разных штабов – молодотудского и дмитровского). Тем временем в Большой Коше появились плакаты о свержении советской власти и с призывами отказываться от мобилизации и учета хлеба, а также о межволостном собрании, куда прибудут делегаты из Елецкой волости.

Утром здесь появился вооруженный отряд повстанцев (от двадцати до сорока человек, по разным данным), который арестовал большевиков и советских работников и увел их в Елецкую волость (деревню Шельчино, где якобы был штаб повстанцев). Любопытный момент: когда арестованных вели, один из конвоиров сказал: «Не нужны нам анархистские советы, приведшие страну к анархии, а должно быть Учредительное собрание». Они же говорили, что за ними идут Молодотудская, Никоновская, Елецкая и Синцовская волости. При этом повстанцы якобы утверждали, что уже известно об аресте Ленина и Троцкого, что начнется наступление на Ржев и Осташков, после чего восстание поддержат другие города.

Но арест продлился всего 3 часа, после чего всех отпустили и даже вернули оружие, о чем выдали расписку. Теперь уже по дороге домой сторонники советской власти разоружали встречных, а когда пришли – обнаружили совет брошенным присланными из Осташкова красноармейцами, окруженным толпой, и оружия опять лишились[154].

Тем временем в Большой Коше служащие Морозовской мануфактуры на собрании приняли постановление об отмене ранее избранных комиссий, поскольку в селе советской власти больше нет. На следствии многие говорили о том, что служащие агитировали за Учредительное собрание, поскольку тактика большевиков никуда не годится. Но не забывали и о бытовых делах: поставили вопрос о раздаче сахара[155].

Судя по всему, пару дней в волости царило безвластие, которым местные крестьяне были вполне довольны, отмечая падение советской власти ночными гулянками. И только 15-го числа в волость прибыл отряд Тверской ЧК во главе с И. Кругловым, который распустил совет и создал ревком из местных и осташковских коммунистов, а также представителя отряда. Как водится, на кулаков наложили контрибуцию в 150 тысяч, которую хотели собрать за три дня, но потом сроки продлили и увеличили сумму до 200 тысяч. Правда, собрали к середине декабря только сто восемьдесят, из которых потом 100 тысяч зачли как чрезвычайный революционный налог.

Местную ячейку большевиков распустили, объявили перерегистрацию всех членов партии, на место отстраненных членов исполкома назначили временных. Но при этом киселевские большевики вновь обратились в Осташков с просьбой вернуть в волость арестованных Корниловым товарищей[156]. Произошло ли это – неизвестно. Но и свидетельств о том, что в волости кто-то пострадал за выступление иначе как через контрибуцию, тоже не обнаружено.

Кому какая власть нужна?

Восстание, центром которого стало село Молодой Туд (Ржевский уезд), охватило несколько волостей и было самым крупным и наиболее организованным в губернии в 1918 году. В работах советских краеведов и историков КПСС вокруг него наворочено немало сказок, поскольку подвергать сомнению даже самые фантастические места в воспоминаниях старых большевиков было не принято.

Начнем с того, что в источниках, причем не только в воспоминаниях, но и оперативных документах, называются самые разные даты начала восстания – от 7 до 10 ноября. Другая несуразица – причиной восстания называют агитацию местного военкома Фрола Белякова, который на митинге, посвященном годовщине революции, призвал к ликвидации советской власти – и масса немедленно пошла за ним. Давайте выясним, как все было на самом деле.

Итак, в конце октября – начале ноября 1918 года в Тверской губернии должен бы пройти первый массовый призыв в Красную армию. Про то, как в целом тверская деревня отнеслись к мобилизации, мы уже говорили. «Народная» власть не делала никаких исключений для будущих красноармейцев при учете хлеба для его последующих изъятий в ходе продразверстки. Уйдет кормилец на фронт, а как будет жить его семья – ее проблемы. Понятно, что думали по этому поводу крестьяне.

Ржевский уезд, разумеется, исключением не был. Здесь мобилизация парней, которым исполнилось 20 лет, была запланирована в период с 25 октября по 15 ноября, а конкретно в Молодотудской волости – 10 ноября[157]. Проводить такие мероприятия советская власть уже тогда хотела с помпой, как праздник. В волости отправлялись не только агитаторы, но и духовые оркестры, мобилизация сопровождалась митингами.

Именно такой митинг с музыкой, а не посвященный годовщине революции (такой тоже был и прошел, как и положено, 7 ноября), открылся днем 9 ноября в Молодом Туде. Село это, расположенное в 55 верстах от Ржева, было мало того что очень крупным, но и являлось торговым центром для всех окрестных волостей. После того как умолкли звуки революционных песен, митинг пошел не по сценарию. На трибуну поднялся Фрол Нилович Беляков, которого все источники дружно называют белым офицером. Непонятно, правда, как белый оказался волостным военным комиссаром. На самом деле, конечно, никто из лидеров восстаний в Тверской губернии никакого отношения к Белому движению не имел. Большинство этих людей – действительно младшие офицеры, прошедшие Первую мировую войну. Таким был и прапорщик (по другим источникам – поручик) Беляков.

Надо отметить, что незадолго до этих событий в Молодом Туде наконец оформилась организационно большевистская ячейка, которую местные жители немедленно окрестили «разбойной командой» за комбедовские методы и в целом отношение к землякам. Это, кстати, и послужило главной причиной восстания, что признавали и ржевские коммунисты. Напряжение в волости было довольно сильным, за несколько дней до описываемых событий был избит крестьянами местный милиционер. Что до Белякова, он, конечно, тоже ангелом не был, сам хотел быть поближе к власти и пытался записаться в коммунисты. Но его не взяли – бывший офицер, владелец земли, и вообще не нашего поля ягода – решили местные большевики и комбедовцы[158].

Выступал на митинге Беляков не первым. Но говорить военком стал не про мировую революцию и гражданскую войну, а про то, что такая грабительская власть крестьянам не нужна, предложил взять оружие и арестовать коммунистов и членов волисполкома. Скорее всего (утверждать это с уверенностью не позволяет качество и состав источников), прозвучал лозунг «Вся власть – Учредительному собранию!». Его речь показывает хорошее знание крестьянской психологии – он пообещал за несколько дней достать для волости хлеб, соль, сахар и чай[159].

И толпа завелась. Вот так, кстати, и рождаются народные вожди, за которыми идут в огонь и воду. Интересно, что если в официальных источниках и воспоминаниях говорится о кулацко-эсеровском характере восстания, о насильственной мобилизации населения, то агитационные материалы и документы, выпущенные сразу после событий, «проговариваются» о том, что лозунги Белякова привлекли даже бедноту и что население поддерживало повстанцев[160].

Говорить о том, насколько организованным было восстание, сложно. Скорее всего, Беляков заранее обсуждал действия со своими помощниками – Модестовым и Кудрявцевым (тоже бывшие офицеры). Судя по тому, как быстро были разогнаны исполкомы и арестованы коммунисты в ряде соседних волостей, что сразу же туда направились агитаторы от штаба повстанцев, были и другие люди, посвященные в подготовку восстания. Но, разумеется, никакого заранее подготовленного отряда, который немедленно начал наступать на Ржев, не было. За четыре с небольшим дня восставшие не пытались создать новую структуру управления, всеми ключевыми вопросами занимался сам Беляков. Но касалось это только оперативного руководства и боевых действий. А чтобы решить, «кому какая власть нужна», на 12-е число в Молодом Туде было назначено собрание нескольких волостей, куда должны были прийти до 7 тысяч человек[161]. Такая прямая народная демократия.

Восстание сразу распространилось на соседние волости: в первый день к Молодотудской присоединились Ильигорская, Халинская, Пыжевская. 11 ноября уездный военкомат сообщает о восстании в Брянской, Дмитровской и Жукопской волостях. В докладе начальника уездной милиции говорится об участии в событиях Бурцевской волости, также есть аналогичные сведения по Замошинской и Никоновской. Таким образом, в той или иной степени в восстании участвовало десять волостей. Повсеместно арестовывались коммунисты, члены исполкомов, милиционеры, в Молодом Туде под замок посадили даже музыкантов приехавшего на митинг духового оркестра. В ряде источников, главным образом воспоминаниях, есть утверждения о том, что арестованных несколько раз выводили на расстрел, но правдоподобность этих утверждений сомнительна. В целом в большинстве волостей, помимо Молодотудской, дело ограничилось разгоном волисполкомов, даже коммунистов арестовали не везде. И в боевых действиях жители многих волостей не участвовали. Помимо традиционного крестьянского нежелания защищать что-либо, кроме своей деревни, объединению мешали и постоянно курсировавшие по территории мелкие отряды красных. Хотя штаб повстанцев первые два дня был уверен, что восстание распространилось чуть ли не на весь уезд[162].

В основном источники оценивают количество участников восстания в пятьсот – шестьсот человек (это подтверждается и цифрами погибших и взятых в плен), хотя есть и фантастические утверждения про пять тысяч человек. Вооружением были в основном винтовки и револьверы, охотничьи ружья. Хотя есть упоминание о якобы имевшемся у восставших пулемете, нигде не говорится про его использование во время боев[163].

О том, что происходит в Молодом Туде и соседних волостях, во Ржеве стало известно в ночь с 9 на 10 ноября – то ли через одного из волостных милиционеров, то ли была получена телеграмма из района восстания, не то от военкома одной из волостей, не то по инициативе телеграфиста[164]. Город и уезд были немедленно объявлены на военном положении, отменен базар (10 ноября было воскресеньем), выставлена дополнительная охрана на военных объектах, мобилизованы коммунисты, и в район восстания направлена разведка. По Ржеву пошли слухи о наступлении немцев. Между тем по информации лазутчиков и данным, полученным по телеграфу из восставших волостей, стало известно об аресте членов советов, коммунистов, захвате оружия в школах все вобуча. Восстание разрасталось, и этот процесс был истолкован Ржевским ВРС как наступление отряда Белякова на город[165]. В некоторых воспоминаниях даже утверждается, что восставшие выдвинули Ржевскому исполкому ультиматум о сдаче власти.

Ржевский военно-революционный совет отправляет в Тверь, Ярославль, Москву телеграмму, в которой утверждает, что восстание «белогвардейцев и кулацкого элемента» охватило три волости (Молодотудская, Ильигорская и Халинская) и что отряд восставших держит курс на Ржев. Местные большевики приписали повстанцам желание захватить находящиеся в городе артиллерийские склады и запросили немедленной помощи. На самом деле коммунисты боялись, что восстание перекинется на уездный центр, поскольку запасные части, расквартированные во Ржеве, соседних Старице и Зубцове, были не опорой советской власти, а скорее наоборот[166].

Командиром ржевского отряда по подавлению восстания, который насчитывал, по разным данным, от сорока до шестидесяти человек, был назначен уже известный нам Петр Илюхин. На четырех грузовиках он выдвинулся по направлению к Молодому Туду. По дороге к ним присоединились несколько групп сельских коммунистов. Но ввязываться в бой Илюхин не решился и до прибытия дополнительных сил ограничился разведкой на местности (сам он утверждал, что запретили наступать тверские чекисты, хотя они прибыли во Ржев только через день).

Также занимались сбором данных агенты местной и губернской ЧК. Разведчики обнаружили, что по дороге к району восстания повреждены мосты, а командование интерпретировало это как подготовку к наступлению на Ржев[167]. Хотя не надо быть специалистом в военном деле, чтобы понять: мосты разрушают, чтобы затруднить продвижение противника.

Источники зафиксировали неоднократные контакты, в том числе боевые, групп повстанцев и разведчиков красных. Во время них были захвачены в плен несколько восставших, в том числе помощник Белякова Модестов, вскоре расстрелянный по требованию местных коммунистов[168].

Несмотря на то что уже 10 ноября Ярославский окружной военкомат приказал Тверскому губвоенкому принять все меры по ликвидации восстания (а НКВД «проснулся» только 13 ноября), дополнительные силы появились во Ржеве только 11–12 ноября, причем отряды прибывали в том числе и по Волге. Тогда же и началось наступление. У прибывших были кавалерия, несколько пулеметов и два артиллерийских орудия. Основную роль в подавлении восстания сыграл отряд Тверской ГубЧК под командованием М. Лапшина, которому «поход» по ржевским и осташковским селам после подавления восстания, сопровождавшийся неприкрытым грабежом населения, будет стоить должности. Также в событиях участвовали еще один ржевский отряд, сводные силы из Старицы и Зубцова (всего пять отрядов, в автобиографии Илюхина говорится про четыре, очевидно, он считал ржевские отряды одним и приписал себе руководство всеми силами по подавлению восстания). Одиннадцать человек из числа старицких милиционеров дезертировали, делом занималась местная ЧК, их дальнейшая судьба неизвестна. Зато когда в самой Старице через несколько дней возникла угроза восстания, здесь были разоружены все беспартийные милиционеры, кроме восьми участников молодотудских событий[169].

11 ноября, еще до прибытия дополнительных сил, ржевские отряды начали продвижение к Молодому Туду, без боя заняли деревни Сухуша и Зайцево, но развивать наступление не решились[170].

Основные события развернулись 12 ноября в районе деревни Урдом, где восставшие заняли оборону, сосредоточившись на опушке леса (такая тактика использовалась практически во всех сколько-нибудь крупных восстаниях в Тверской губернии). Местами были созданы дополнительные завалы из валежника, кроме того, многие сидели на деревьях, откуда вели заградительный огонь по цепям красных. Красные отряды, вооруженные, помимо легкого стрелкового оружия, двумя орудиями и пулеметами, долго и безуспешно обстреливали лес. Бой продолжался несколько часов, и в итоге превосходящая огневая мощь противника заставила восставших с наступлением сумерек отойти к Молодому Туду. Около центра восстания было еще два боя утром 13 ноября (в одном из них погиб помощник Белякова Кудрявцев), после чего красные заняли село. Разумеется, было немало и мелких перестрелок. Заранее, в обход позиций противника, в центр восстания вошел конный полувзвод, который освободил арестованных коммунистов и музыкантов. Но повстанцы грамотно построили оборону, держали под плотным обстрелом мост, что позволило многим уйти из села[171].

В источниках сведения о потерях восставших исключительно оценочные, но в основном говорится о 200–250 погибших (без учета расстрелянных, сколько их было – неизвестно) и большом количестве раненых. Про потери красных сил точных данных тоже нет. Везде упоминается лишь гибель во время наступления на Молодой Туд коммуниста, члена уездного исполкома Эрнеста Яновича Штрауса (с почестями похоронен в центре Ржева) и нескольких раненых. Но было как минимум еще двое погибших, один из числа разведчиков, второй – местный коммунист в Казинской волости[172].

После подавления восстания начались массовые аресты, по воспоминаниям участников событий, были переполнены все сараи нескольких сел, вполне возможно, что отсюда и появилась упоминаемая в воспоминаниях цифра пять тысяч восставших. Понятно, что, как всегда в таких случаях, арестовывали без разбора. Всех, кого крестьяне называли членами штаба и офицерами, без суда и следствия расстреляли. Потом в Молодом Туде арестованных вывели из сараев и выстроили у стен. Понятно, что люди ждали расстрела, тем более все видели, что борцы за народную власть не останавливаются даже перед использованием артиллерии. Можно представить себе состояние крестьян, когда вместо чекистских пуль им прочитали лекцию о советской власти и отпустили. Вполне вероятно, Илюхин не преувеличивает, когда вспоминает о том, что многие плакали и превозносили власть до небес, кричали «ура!» и в воздух шапки бросали[173].

После подавления восстания Белякову удалось уйти. Есть сведения, что скрылся он с 40 тысячами рублей – обычная, в общем, история для лидеров восстаний, вполне вероятно, что так и было. В источниках упоминается, что он бежал или в Осташковский, или в Бельский уезд – очевидно, агенты ЧК среди восставших были, но задержать лидера не смогли. Судя по тому, что в Бельском уезде Смоленской губернии восстания были куда сильнее и в дальнейшем именно здесь вновь появился Беляков, следует считать, что первая версия правдоподобнее.

После подавления восстания для его поиска из Твери затребовали дополнительную кавалерию, но она прибыла поздно, и облаву даже не стали организовывать. Телеграмму о розыске направили по двадцати соседним волостям, в Тверь, Москву, Великие Луки и даже в Петроград. А в Смоленск почему-то нет. Но даже если бы она туда ушла, то вряд ли можно было задержать человека по таким приметам: «Среднего роста, блондин, коротко подстрижен, усы, одет в шинель с двумя рядами пуговиц, гимнастерка защитного цвета, серая каракулевая папаха, сапоги с пряжками». И ушел Фрол Нилович от всех агентов[174], чтобы напомнить о себе уже в 1921 году, и эта история настолько похожа на сюжет фильма, что требует отдельного рассказа.

13 ноября прибывшим отрядам был отдан приказ возвращаться в Тверь. В это время из Осташковского уезда подошел отряд под командованием председателя ГубЧК Лапшина. После заседания местного ревкома он для острастки приказал дать несколько выстрелов из орудий по окрестностям. Эффект оказался неожиданным: в волисполкоме вылетели стекла. Было решено оставить на месте небольшие силы для разгона «кулацких» волостных советов и комбедов и насаждения в них коммунистов, в Молодом Туде даже создали военно-революционный комитет.

Старицкий отряд не был распущен, перемещался по пограничным волостям своего уезда, чтобы не допустить выступлений, поскольку во всех смежных с районом восстания территориях наблюдалось «брожение».

Одновременно была организована широкая агитационная кампания, в волостях, принимавших участие в восстании, принимались шаблонные резолюции с его осуждением и в поддержку народной власти. Разумеется, дело не обошлось без контрибуции: 200 тысяч на Молодотудскую волость, которую большевики успешно взыскали. В других источниках упоминается сумма в 1 миллион – очевидно, она была разверстана на все волости[175].

Но случались и рецидивы восстания. В ночь с 12 на 13 ноября произошло выступление в Елецкой волости. На следующий день в Казинской, куда ушла часть повстанцев, был арестован совет, убит коммунист. Эти выступления были подавлены ржевскими силами. Уже 15 ноября сводка штаба войск ВЧК констатирует, что в Ржевском уезде все спокойно[176].

Но отдельные источники свидетельствуют, что в конце ноября в уезде были еще столкновения крестьян с отрядами чекистов и выступления против коммунистов, в том числе с жертвами, результатом чего стал разгон нескольких волостных исполкомов[177]. К сожалению, подробности этих выступлений установить не удалось.

Но по крайней мере одна маленькая победа восставших была. Уже 12 ноября, в связи с восстаниями во Ржевском и Осташковском уездах, губернский комитет РКП(б) принимает решение рассмотреть вопрос о подходах к учету хлеба в семьях мобилизованных. Даже большевики поняли, что действовать в деревне только силой нельзя. Тогда же было принято решение о направлении во все части и уезды агитаторов[178].

И последний штрих: в мае – июне 1919 года в Тверской губернии, как и в других регионах, работала специальная комиссия ВЦИК по выявлению злоупотреблений местной власти. Она установила, что при подавлении восстания в Молодом Туде члены местного ревкома очень свободно распоряжались деньгами (примерно так, как до них члены волисполкома и местные коммунисты, а скорее всего, это одни и те же люди). Троих даже арестовали, и им грозил ревтрибунал[179]. Правда, в его архивах такого следственного дела и приговоров я не встречал.

Также большевики приписывали влиянию, а то и прямой организации единым штабом некоторые мелкие выступления в окрестностях Ржевского уезда в ноябре 1918 года. Скорее тут можно говорить об общих причинах выступлений, а порой – и о фальсификации данных.

О выступлении в Павликовской, Байгоровской и Луковнической волостях Старицкого уезда данных немного, неизвестна даже точная дата (скорее всего, между 13 и 20 ноября 1918 года). Основная причина – недовольство мобилизацией призывников и лошадей, также крестьяне требовали вернуть иконы в помещения советских учреждений и преподавание Закона Божьего в школы. Были арестованы и избиты члены волисполкомов. Руководителями восстания источники называют неких Беляева (путая его с Беляковым из Ржевского уезда, а возможно, сознательно в отчетности смешивая двух людей) и Голицына – председателя Ильигорского волисполкома из Ржевского уезда[180]. По данным старицких краеведов, И. Беляев был жителем деревни Ивлецы[181].

На подавление движения из Старицы были направлены местные чекисты Прохоров и Завтраков, сотрудники исполкома с отрядом в двадцать пять человек. Никаких столкновений не произошло. На Павликовскую волость был наложен штраф в 200 тысяч рублей, на Байгоровскую – 35 тысяч (срок сбора назначили на 8 декабря, но коммунисты признавали, что собрать всю сумму не получится). Было арестовано шесть человек, в том числе Голицын, Беляева задержать не смогли[182].

Старицкая ЧК также заявляла об имеющихся материалах о подготовке восстания в Киселевской и Кузнецовской волостях. Собрание в селе Денежном приняло постановление о роспуске комбеда[183].

Любопытно, что три года спустя председатель Луковничской ячейки коммунистов Сергей Белов, который активно участвовал в подавлении восстания, подвергся преследованиям по жалобам односельчан. В 1918 году он был председателем местного комбеда и для питания отряда изымал продукты у кулаков. Но, по сообщениям земляков, изымал он продукты многократно и бесплатно, что большевик и сам не отрицал. В августе 1921 года с него взяли подписку о невыезде и дело передали в уком партии[184]. Каким было его решение, выяснить не удалось.

Ничего хорошего, кроме худого

О событиях в Дмитровской и прилегающих волостях Осташковского уезда, которые происходили примерно в то же время, что и молодотудские, известно намного меньше. Во многом потому, что отряд тверских чекистов, сыгравший основную роль в подавлении восстания, проявил себя во всей чекистской красе.

3 ноября в Дмитровской волости должна была начаться мобилизация людей и изъятие лошадей для нужд армии. Но собрались не только призывники, а немаленькая толпа, по сути общеволостное собрание. Которое и решило, что никакой мобилизации не будет, а все мужики, от 18 до 60 лет, пойдут в Осташков и выяснят: против кого и за что нужно воевать? К слову, этот вопрос звучал на протяжении всего 1918 и большей части 1919 года. Потому что ответы типа того, что дал осташковским крестьянам инструктор по всевобучу Калинин, народ не устраивали. А сказал он буквально следующее: пролетариат России должен идти рука об руку с германским пролетариатом для создания мировой революции и освобождения его от буржуазного ига. То, что вокруг на десятки верст нет ни одного пролетария, инструктора, видимо, не смущало. А вот крестьянам такие слова сильно не понравились, и они от души наваляли однофамильцу будущего всероссийского старосты и пошли по соседям. По сути, все движение заключалось в отказе от мобилизации и кое-где – в разгоне волисполкомов[185].

Неподчинение мобилизации охватило Дмитровскую, Самушинскую, Оковецкую, Киселевскую, Сухотинскую, Грылевскую, Жукопскую волости. Также есть сведения о движении в Селижаровской волости. Вновь фиксируются слухи о том, что будет поддержка: на этот раз ее ждали из Пскова, от драгомировцев.

Массовое сознание очень интересно интерпретировало агитацию о международной солидарности трудящихся: появились слухи, что мобилизованных в опломбированных вагонах отправят в Германию воевать за мировую революцию. Интересно, что антивоенные настроения не являлись ключевыми (а агитации в пользу дезертирства, о чем говорится в источниках более позднего происхождения, просто не было), в основном разговоры шли про то, что большевики продались Германии и их власть ведет людей к неминуемой голодной смерти. Вот так восприняли агитацию о солидарности с немецким пролетариатом.

Красноречивее всего резолюция собрания в Дмитрове: «Не давать ни одного солдата и лошади, хотя бы на то потребовались и жертвы, ибо настоящая власть для нас ничего не сделала хорошего кроме худого…» Интересно, что в волостях при избранных народом советах решения центральной власти просто игнорировались, налоги не собирались. Даже лидером движения некоторые источники называют бывшего председателя местного исполкома Дорожкина, но, поскольку оно было крайне неорганизованным, вероятно, какого-то одного руководителя просто не было[186].

На ликвидацию выступлений был сразу выдвинут отряд из осташковских красноармейцев, тридцать человек с пулеметом. Позже подошли чекисты и солдаты под командованием председателя УЧК Кирилла Кратюка, к которым через пару дней присоединился отряд ГубЧК под командованием самого председателя М. Лапшина, у которого были не только пулеметы, но и артиллерия. Также в отряды влились большевики с лесопилки Морозовской мануфактуры, расположенной в Дмитровской волости.

Но источники не говорят ни об одном боестолкновении и вообще сопротивлении при ликвидации движения. 7 ноября осташковский отряд занял Дмитрово, начал изъятие оружия. Немедленно собрался народ, по оценке селижаровского военкома Суслова, до 1500 человек. Его выступление перед толпой успеха не имело, раздавались антивоенные крики. Финал этих событий был неожиданным: собравшиеся потребовали от отряда два пуда сахара, пуд табака и дать оружие, иначе не выпустят из волисполкома. Отряд, конечно, в требованиях отказал и открыл пулеметную стрельбу в воздух. Толпа разбежалась, хотя и были ответные выстрелы. Красноармейцы ушли в Селижарово, где дождались отрядов из Осташкова и Твери[187].

В Осташкове исполком и уком большевиков на экстренном заседании приняли решение о подавлении «восстания», дали телеграмму в Тверь. 9 ноября сводный отряд в 175 человек с четырьмя пулеметами и орудиями (в разных источниках называется от одного до четырех) выступил в мятежные волости. Об этом там было известно, в ночь с 9-го на 10-е число прошло собрание, на котором провели учет оружия: в трех волостях насчитали 126 винтовок. Узнав о количестве бойцов в отрядах красных и их вооружении (разведчики ходили в Селижарово), решили, что для сопротивления сил мало, и разошлись.

С 10 ноября чекисты прошли несколько волостей, к ним присоединился еще один отряд из Твери под командованием И. Круглова, арестовали несколько человек по указаниям местных военкомов и коммунистов. И ни боев, ни жертв. Впрочем, участники событий говорят о том, что такой была изначальная установка: не допускать массовых столкновений, а захватить зачинщиков и немедленно расстрелять на глазах у односельчан. 12-го числа из арестованных было расстреляно при большом скоплении народа пять человек: троих отобрал осташковский военком Смирнов и двоих – Лапшин. Кроме того, красноармейцы выстроили всех собравшихся в шеренгу и выпороли каждого десятого. Фиксировалась и беспричинная стрельба со стороны отрядов. Как водится, основные подозреваемые в организации восстания сбежали и задержать их не удалось (уже 13-го числа Дмитровский реввоенсовет потребовал поставить их вне закона).

Окончательно движение было ликвидировано только к 17 ноября: в ряде волостей распущены исполкомы, созданы ВРК, проведены аресты и взяты заложники. Их, правда, быстро выпустили под наблюдение комбедов, ввиду отсутствия обвинений, но заставили подписать расписки о том, что в случае повторных выступлений они будут расстреляны. Под это дело местные коммунисты убрали из советов всех неугодных им людей, а власть оставалась у ревкомов до середины декабря. За этот период были созданы большевистские ячейки по волостям[188].

Некоторые источники по данному движению раскрывают порядок самообеспечения отрядов. В докладе Кратюка сообщается, в Дмитровской волости у кулаков были взяты фураж и провиант: 100 пудов сена, 70 пудов муки, 50 пудов овса, 10 штук мелкого скота. Тверской отряд Лапшина и Садовникова не ограничивался тем, что отбирал поросят и кур: сдирали с граждан каракулевые воротники, отбирали гармони, в Киселевской волости разграбили лавку потребкооперации[189]. И это далеко не все художества, устроенные чекистами, не случайно они стоили Лапшину и Садовникову карьеры в Тверской ЧК. Но это тема для отдельного рассказа.

Княгиня Голицына? К стенке!

Вокруг восстания в нескольких волостях Зубцовского уезда в ноябре 1918 года в советское время было придумано немало легенд – сожженные в бане коммунисты; кучка красноармейцев, сдерживающая двухтысячную толпу; замученный до смерти комбедовец, которого привязали к саням и гоняли лошадь; подпольный штаб во главе с княгиней с белогвардейской фамилией… Прекрасный, кстати, повод показать, что такое фальсификация сведений исторических источников.

Как на северо-востоке губернии восстания нередко начинались из-за агитации ярославских крестьян, так на западе региона тверские мужики поддерживали смоленских и псковских. Вот и это восстание началось в Гжатском уезде Смоленской губернии. На том, что там происходило, подробно останавливаться не будем – не потому, что не интересно, а потому, что состав источников в тверских хранилищах не позволяет реконструировать происходившее за пределами губернии.

В общих чертах события развивались следующим образом. В ночь с 17 на 18 ноября в нескольких волостях были захвачены исполкомы, арестованы советские служащие, коммунисты, комбедовцы. Толпа двинулась в сторону Зубцовского уезда, сначала в Краснохолмскую волость (события охватили еще Дорожаевскую, Игнатовскую, Карамзинскую, Краснохолмскую, Ивановскую). По данным уездной милиции, число повстанцев достигало фантастической цифры в шесть тысяч человек.

Но здесь знали о восстании, и волсовет провел мобилизацию коммунистов и комбедовцев, запросил помощь из Ржева и Зубцова. В уезде создали реввоенсовет во главе с секретарем укома РКП(б) Логиновым, в мятежные волости были направлены несколько отрядов из коммунистов и красноармейцев, которыми командовал Федор Гусев (в источниках приводятся разные данные об их численности – от восьмидесяти пяти до двухсот человек, на вооружении, помимо винтовок, было по крайней мере два пулемета). Уездный ревком разослал телеграммы по соседним волостям, где была организована мобилизация коммунистов. Любопытный факт: в Роднинской волости собрание по срочной телеграмме провели только 21-го числа, причем коммунисты своим решением ввели в волости осадное положение, но винтовки решили раздать только в случае восстания, а патроны… купить[190].

Одновременно началось движение в Ивановской волости (избит волостной милиционер и принята резолюция о поддержке повстанцев), быстро ликвидированное местными коммунистами, в Краснохолмской (захвачен волисполком) и Игнатовской, где компактно проживали карелы. Здесь также был избит волостной милиционер, пытавшийся изъять конфискованного по решению комбеда быка, начались аресты сторонников советской власти. Помимо пришедших из Смоленской губернии, активное участие во всех этих событиях принимали и местные жители. Именно здесь председателя волостного комбеда Анатолия Павлова жестоко избили и, привязав к оглобле, водили по деревням. Держали его и остальных арестованных (большинство источников называет их количество – девять человек) в бане в деревне Киево Гжатского уезда, где был штаб восставших, но никаких сожжений не было. Из бани они то ли бежали, то ли были освобождены после подавления восстания[191].

Агитация повстанцев не отличалась оригинальностью – советская власть уничтожена под напором генералов Краснова и Иванова, скоро подойдут крупные силы Белой гвардии и казаки – полумиллионная армия с бронеавтомобилями, а потому необходимо объединиться против советов[192].

В Игнатовской волости, недалеко от деревни Скоросово, через пару дней произошло первое столкновение восставших с красными отрядами (в уезды, помимо собственных, прибыли силы из Ржева, Старицы, Торжка, Волоколамска). Общую численность сил по подавлению восстания можно оценить не менее чем в 500 человек с как минимум одним орудием и тремя пулеметами. Командовал ими представитель ВЧК Торожкевич – как и в случае с Молодым Тудом, большевики боялись захвата восставшими артиллерийских складов во Ржеве.

Силы восставших участники операции по подавлению оценивали в две тысячи человек, из них до четырехсот вооруженных, что, разумеется, не может быть принято за истину. Тем более в воспоминаниях большевиков вооружение восставших описывается как ружья, вилы, топоры. Первоначально отряд, который противостоял им, насчитывал, по разным сведениям, от двадцати пяти до сорока человек и, разумеется, не мог противостоять толпе. В результате перестрелки были захвачены разведчики красных – К. Павлов, Черноусов и Бакланов, которых восставшие убили. Достоверно подтвердить, что они были закопаны в землю живыми, невозможно – упоминания об этом есть только в некоторых воспоминаниях, которые противоречат друг другу. Но все трое разведчиков погибли и были похоронены восставшими. Позже могилы вскрыли и тела с почестями перезахоронили в Зубцове, в 1919 году установили памятник. Интересно, что, судя по некоторым документам, по волостям был организован сбор помощи их семьям. Во всяком случае, Краснохолмский комбед выделил по 1500 рублей на каждого[193].

После этого Зубцовский реввоенсовет усилил активность по подавлению восстания, в мятежные волости были направлены новые отряды под командованием Орлова, Гуркина и Логинова. Произошло еще одно боестолкновение у Княжьих Гор, после чего восстание было полностью ликвидировано (источники называют разные даты, но не позднее 26 ноября). Подоспевший ржевский отряд под командованием вездесущего Илюхина и военкома Сомика проследовал через зубцовские волости в Гжатский уезд, затем принимал участие в подавлении восстания в Бельском и Сычевском уездах, где, по воспоминаниям, были казнены десятки повстанцев[194].

На месте был организован ревком во главе с Творожкевичем с правами ревтрибунала (один из его членов пишет про «ревком по расправе с повстанцами на месте»). Ржевский и зубцовский отряды захватили в Гжатском уезде неких братьев Советовых, которых в воспоминаниях называют офицерами и кулаками (якобы один из них был военкомом), а также княгиню Марию Голицыну. После недолгого следствия полевой ревтрибунал во главе с Творожкевичем приговорил их к расстрелу. Также был казнен священник Троицкий, несмотря на заверения крестьян, что он никакого отношения к восстанию не имел. Всего расстреляно на месте было как минимум 29 человек. Также в воспоминаниях участников подавления восстания есть сведения о казни 10 человек в Зубцове. Вероятно, были и другие, поскольку в отношении начальника зубцовской уездной милиции в губернский центр говорится, что отряды расстреливали на месте присоединившихся к восстанию и агитировавших за него. В некоторых воспоминаниях говорится, что таких было от 20 до 30 человек, но точная цифра неизвестна: уничтожали всех задержанных с оружием в руках[195].

К остальным арестованным (около ста человек) судьба была куда милостивее: многих отпустили после внесения контрибуции. Оставшиеся под следствием провели немало времени в заключении, но суд так и не состоялся. 20 ноября 1920 года Тверской ревтрибунал дело прекратил в связи с очередной амнистией к годовщине революции[196]. Кстати, дело в открытых хранилищах не обнаружено.

Участвовавшие в подавлении восстания местные деятели не забыли себя премировать. Например, Краснохолмский волостной совет и комбед выделили шестерым отличившимся по 100 рублей[197].

Глава 4. Хрупкое перемирие (январь – июнь 1919 г.)

Тихое начало

Первые месяцы 1919 года не предвещали бури, которая разразится в губернии в начале лета. Можно сказать, что в январе и феврале, несмотря на продразверстку, было тихо и причины для столкновений были совсем другие.

Скажем, решила советская власть собрать весь нетрудовой элемент губернии в Тверь, в трудовую роту, ибо нечего, когда весь народ бьется за собственное счастье, не участвовать в общей битве. 20 января, выполняя это распоряжение, Киверический волисполком (Бежецкий уезд) собрался отправить в губернский центр местного священника. Возмущенный этим председатель сельсовета деревни Чернеево Дмитрий Морозов собрал сход, который в полном составе, человек триста, отправился в Киверичи. Где крестьяне и потребовали оставить священника в покое и распоряжение отменить, называя советских служащих нехорошими словами и угрожая. Правда, до столкновения дело не дошло: после агитации народ разошелся по домам. Это не помешало бежецкой милиции арестовать тринадцать человек и передать в ЧК[198].

11 февраля в Борзынской волости Вышневолоцкого уезда тоже произошло столкновение из-за мобилизации священников в трудовую роту, а также по причине общего недовольства кампанией по вскрытию мощей. Несколько советских работников были избиты. Есть сведения о том, что соседей поддержали жители Бараньегорской и Поведской волостей Новоторжского уезда, но как именно – сказать сложно. На подавление выступления был отправлен отряд вышневолоцких милиционеров в количестве пятнадцати человек. Он арестовал по указанию волисполкома трех человек, еще двое зачинщиков бежали. На волость (точнее, на сорок наиболее обеспеченных жителей) была наложена контрибуция в 100 тысяч рублей[199].

В феврале в Олехновской волости Вышневолоцкого уезда из-за тревожной обстановки было объявлено осадное положение[200]. Что вынудило волисполком принять такое решение – неизвестно.

А вот в Чижевской и Поречской волостях такое же решение было принято после столкновения местных крестьян с продотрядом. 14 февраля в Поречье прибыли подводы за хлебом, направленные из волостного ссыпного пункта. В волости хватало своих голодающих, и такое событие вызвало возмущение крестьян, собравшихся на базаре. Подводчики и возглавлявший их инструктор уездного продкома Свитков были избиты и отправлены восвояси.

Про это узнали в соседней Чижевской волости, местные коммунисты решили ликвидировать выступление своими силами и отправились в Поречье арестовывать контру (в итоге арестовали весь волостной исполком). Но там собралась огромная толпа, до трех тысяч человек, были стычки без применения оружия, нескольких коммунистов серьезно избили, в том числе бывшего председателя комбеда Зайцева. Точного подтверждения информации некоторых источников о том, что один коммунист был убит, нет. Однако дальше этих стычек дело не пошло. Более того, волостное собрание решило отправить ходоков в Москву, чтобы узнать, правильно ли действует местная власть, отбирая хлеб.

В это время в волостях находились агитаторы уездного агитпросвета Леший и Евстигнеев (запомним эти фамилии, через пару месяцев они будут упомянуты не где-нибудь, а в постановлении ЦК партии большевиков), которые и отправили в уезд телеграмму о восстании. Из Бежецка были направлены два отряда, в общей сложности до шестидесяти человек, с пулеметами. В Чижевской и Еськовской волостях мобилизовали коммунистов. Продвигался отряд медленно, не желая вступать в столкновения с толпами, ждали, когда крестьяне разойдутся. В итоге рейд по мятежным волостям затянулся до 19 февраля, когда прошел волостной митинг, был распущен реввоенсовет и власть передана Лешему и Анисимову с поручением переизбрать совет, перерегистрировать коммунистов в Поречье, а заодно наладить сбор продуктов и борьбу с дезертирством[201]. К чему это привело – узнаем позднее. Судьбу арестованных за это выступление и даже их количество установить не удалось.

В те же дни схожие события происходили в Дорской волости Новоторжского уезда. 14-го числа в деревне Бирючево был разоружен и изгнан продотряд из коммунистов, которые пытались изъять хлеб, описанный в 1918 году местным комбедом. На собрании крестьяне решили не допускать вывоза хлеба, а голодающих снабжать по твердым ценам – 30 рублей за пуд овса. Обратились в соседние деревни, все пообещали помощь, если продотряд вернется. Еще бы, ведь ходили слухи (надо полагать, не лишенные оснований – начальник станции Калашниково вспоминал, что отбирали даже хлеб, предназначенный для обеспечения бедноты), что все выгребают подчистую, оставляют по 10–15 фунтов на месяц вместо положенного по советским нормам пуда на едока.

Новый отряд не заставил себя ждать и приехал в ночь с 17 на 18 февраля. По набату собрались жители пяти деревень, а также еще двух из Песчаницкой волости Вышневолоцкого уезда, винтовки опять отобрали, но бить не стали, хотя были крики и «расстрелять», и «сжечь»: очень уж уговаривал этого не делать местный милиционер Яковлев. Он же добился, чтобы вернули шестнадцать из двадцати восьми отобранных винтовок. И в благодарность землякам отправил телеграмму в ГубЧК. Откуда прибыл отряд из пятидесяти человек во главе с самим председателем губернской чрезвычайки (до того коммунисты в Калашникове организовали свой отряд и взяли по деревням нескольких заложников). Но все, кто мог, уже сбежали, оставшееся оружие также не нашли. Очевидно, что столкновения были, поскольку в отчете уездной милиции говорится о двадцати избитых в отряде. Чекисты арестовали двадцать три человека и увезли в Тверь. Через несколько дней отпустили пятнадцать, судьба остальных неизвестна. Это восстание – одно из первых, в котором упоминается активное участие дезертиров[202].

Весна: голод и дезертиры

Весна и начало лета – всегда самое голодное время в деревне, а уж в условиях продразверстки крестьянам впору было протягивать ноги. Поэтому основная масса столкновений в этот период происходит из-за продовольственного вопроса. Кроме того, ретивые советские служащие и деревенские большевики не раз получали по шапке от крестьян за проведение в жизнь антицерковных декретов. Ну и советская власть не уставала придумывать новые повинности – например, поголовную подводную. Что тоже деревенских жителей не радовало – мало того что лошадь отвлекается от хозяйственных дел, так еще ведь никто на ее прокорм ничего не выдает и сбрую чинить не собирается.

И самое главное – в деревне в это время формируется новая сила: дезертиры. Именно они подняли самую мощную волну восстаний в истории губернии летом 1919 года. А пока бежавшие с фронта и тыловых частей не особенно прячутся, создают свои организации, живут в деревнях, притом что никакие нормы обеспечения продуктами, оставляемыми крестьянам по продразверстке, на них не распространяются. А значит, голод только усиливается.

Как отмечал Вышневолоцкий исполком, с весны из-за голода происходит масса выступлений и восстаний, которые быстро ликвидировались[203]. Такой же была ситуация по всей губернии, сколько-нибудь крупных выступлений почти не было, зато мелких – море. И если сначала власть обвиняли только в плохой продовольственной работе, то вскоре начинали звучать и политические требования.

3 марта в Талицкой волости Осташковского уезда собрали сход, чтобы решить вопрос о сборе денег для централизованной закупки картофеля. Надо было собрать 35 тысяч, но даже некоторые большевики выступили против: не было доверия к местному исполкому, поскольку даже собранное зерно перегоняют на самогон. Интересно, что наряду с заведующим ссыпным пунктом Стволыгиным, комиссарами Колышевским и Боковым в этом обвинили… священника Никитина. Кроме того, практиковалась выдача зерна с ссыпного пункта для проведения вечеринок! В итоге собрание постановило изъять ключи и описные книги в исполкоме, ссыпном пункте и лавке потребительского общества, выбрало трех представителей во главе с председателем ячейки большевиков Ильей Фадеевым, которые и реализовали волю собравшихся. Советские служащие сопротивляться толпе, которая ходила с уполномоченными, даже не пытались. Правда, уже на следующий день в Тальцы прибыли чекисты, которые все вернули на круги своя[204].

6 марта в Суворовской волости Кимрского уезда толпа более тысячи двухсот человек пришла в волостной продком с требованием выдачи хлеба. В амбаре обнаружилось всего 100 пудов овса, который раздали тем, кто не получал продуктов больше двух недель. Понятно, что остальные этому не обрадовались, посыпались обвинения волпродкома в бездействии и требования упразднить его. Правда, волнения ничем не закончились, толпа разошлась[205].

А когда местная власть пыталась что-то сделать для уменьшения голода, то вмешивались вышестоящие инстанции, которым было не нужно никакое самоуправление. В Первитинской волости Тверского уезда волостной земотдел постановил выдать сено крестьянам, поскольку начался падеж скота. Почему-то это решение пришлось не по душе губернской власти, и в волость был отправлен отряд милиционеров во главе с начальником губмилиции Боковым. Собравшиеся жители категорически отказались возвращать сено, равно как и признавать право губернии вмешиваться в их дела. Не помогли даже угрозы арестовать несогласных. Более того, крестьяне отказывались кормить милиционеров, продукты пришлось добывать революционным путем: по крынке молока и фунту хлеба на троих, а также картофель. А заплатить за все Боков предложил тем, кто получил сено. Все правильно: молока дай, а чем ты будешь корову кормить – твоя забота. Интересно, что наутро крестьяне уже сами собрались и решили сено не отдавать – пусть суд решает, кто прав, кто виноват. В ответ товарищ Боков арестовал активно выступавших братьев Максимовых, после чего крестьяне поняли, что против лома нет приема. А по большому счету, случай примечательный: правовая культура крестьян была куда выше, чем милиционеров. Интересно, что по итогам рейда Бокова обвинили в грубости и превышении полномочий, даже завели дело, которое, как обычно, закончилось ничем[206].

Ну да что мы все про продовольствие, не хлебом единым жив человек. Советская власть про духовное не забывала и продолжала активно отделять церковь от государства. Вот, например, в Змиевской волости Бежецкого уезда 3 марта местные большевики решили отобрать у священника дом. Почему? А у него их два, в то время как коммунистам собираться негде, пусть делится. Вот только местные крестьяне коммунистов не поддержали, собрались и потребовали ни много ни мало закрыть совет, а членам исполкома и большевикам – сдать оружие. Тут же совет был переизбран под крики «бей большевиков». Последние пытались стрелять, но толпу это не напугало, и им пришлось бежать в соседнюю Толмачевскую волость. Откуда пришел отряд местных коммунистов, который с ходу открыл стрельбу в воздух. Крестьяне разбежались, пытались ударить в набат, но в колокольню тоже полетели пули. Вскоре прибыли милиционеры из уезда, арестовали двадцать два человека во главе со священником[207]. Чем закончилось следствие, был ли суд – неизвестно.

А во Ржевском уезде, в Толстиковской волости, 8 марта агитаторы, явившиеся с договорами об отделении церкви от государства, в одном погосте были посланы, а в другом избиты. После чего уком партии постановил провести в волостях целый ряд воспитательных бесед[208].

В Тверском уезде, в Никольской волости, 30 марта волостной совет решил собрать по два человека от каждого села, чтобы оформить решение о передаче книг записи рождения, крещения (!) и похорон в свое ведение. В этот день местный священник Рождественский после службы, на которой было до четырехсот человек, сообщил эту новость прихожанам. Что в ответ стал кричать народ? Послушайте: «Не надо нам никаких советов», «Церковь мы не отдадим», «Пойдемте к совету, подожжем его». И пошли. На уговоры местных служащих и товарища Склизкова (того самого, чье имя до сих пор носит одна из улиц в Твери) не поддались, а пустили в ход кулаки. Попало и Склизкову, а местному председателю Кустову разбили лицо в кровь. Били и местных коммунистов. После чего народ успокоился и потребовал выпустить семь арестованных за неуплату чрезвычайного налога, что и было испуганными совслужащими сделано.

Но расходиться крестьяне и не подумали, толпа росла, стали требовать переизбрания волостного совета и даже выбрали председателем собрания священника. Правда, ничего не решили и беспрепятственно отпустили Склизкова в Тверь, хотя последний обещал прислать отряд с пулеметами. И прислал. Совет, понятное дело, восстановили, а на волость наложили десятитысячную контрибуцию. Неизвестно почему, но на съезде сельских советов в Никольском 6 апреля основными инициаторами выступления объявили дезертиров[209]. Про их организацию в волости в это время ничего не известно, очевидно, их просто было немало в селе, как, впрочем, и везде в то время.

А в начале апреля выступления против антицерковной политики пошли одно за другим. 7 апреля в Филипповской волости Бежецкого уезда на общем собрании прихожан в селе Бежецы были избиты представители волостного совета, разъяснявшие положения Декрета об отделении церкви от государства и собиравшиеся принимать церковное имущество. Выступление было ликвидировано местной милицией, арестовано четыре человека. 9 апреля в Рождественской волости Корчевского уезда отмечалось волнение на религиозной почве, для подавления которого были высланы агитаторы с отрядом. Часть участников движения оштрафовали, часть арестовали и отправили в уездный центр. В Кузнецовской волости Вышневолоцкого уезда также было зафиксировано столкновение на религиозной почве – сначала на общем собрании обсуждали продовольственный вопрос и даже решили послать ходоков в центр, а потом стали задавать вопросы, почему выносят иконы из исполкома. Закончилось тем, что местных коммунистов и исполкомовцев избили, те разбежались и запросили помощь из уезда. Прибывшему отряду применять оружие не пришлось. Было арестовано двенадцать человек[210].

В Домославской волости Вышневолоцкого уезда «крестьяне потребовали повестить в школе иконы с угрозой для учащих, в случае неисполнения их требования, то крестьяне сами повесили иконы в школе, а также отказались от подписания договоров по передаче церковного имущества группам верующих с угрозами по адресу представителей местного Совдепа, командированных для заключения договоров с верующими»[211].

Хватает и обрывочных сведений о выступлениях и конфликтах. Например, в марте в Могочской волости был конфликт с продотрядом из Красного Холма, который закончился разгоном волисполкома и созданием реввоенсовета. Из-за чего был конфликт, почему дело было предано в ревтрибунал – неизвестно[212]. Или 25 марта на 60 верст вокруг Осташкова ввели осадное положение. Почему – тоже выяснить не удалось[213]. Лишнее подтверждение тому, что известные выступления и восстания – только часть большого крестьянского движения против власти.

Ну и ладно бы только впроголодь заставляла власть жить деревню да вековые устои рушила. Но ведь на основу хозяйства стала покушаться – на лошадей. Дескать, стране лошади нужнее, потому и ввели всеобщую подводную повинность. Надо государству чего-то куда-то везти, тот же отобранный у тебя хлеб – ты его и вези. А еще ведь был и чрезвычайный революционный налог…

В конце марта в Кашинском уезде недовольство этой новой повинностью вылилось в то, что в Матвеевской волости все жители до единого отказались предоставлять подводы. Агитация членов уездного исполкома результатов не дала. 26 марта уездная власть созвала собрание председателей сельсоветов, но на него пришло около полутора тысяч человек, которые избили кашинских агитаторов, пытавшихся арестовать девятерых «зачинщиков». А в ответ на их выстрелы из револьверов из толпы тоже открыли стрельбу. После чего совслужащие спешно ретировались. А народ разгромил помещение исполкома, порвал бумаги, да и прихватил двадцать девять винтовок (по другим данным – тридцать четыре).

На следующий день в волость прибыл отряд милиционеров и чекистов во главе с председателем большевистского укома Потемкиным, а для надежности вызвали коммунистов из трех соседних волостей. Арестовали девяносто человек, которых отправили в Кашин. Правда, немало из них почти сразу же отпустили – обычная практика после повальных арестов. Подводы, понятное дело, пришлось предоставить, а чем закончилось дело – неизвестно, хотя Кашинская следственная комиссия в апреле 1919 года передала дело в ГубЧК и предлагала расстрелять двух человек. И видимо, немало народа оставалось в это время под арестом, поскольку жители девяти деревень направили в местную газету покаянное письмо с просьбой собрать волостной сход и во всем разобраться[214].

В целом в волостных исполкомах (да и в других, но про их деятельность крестьянство не сильно было осведомлено) и после комбедовской эпохи было достаточно людей, гораздых при случае переложить в свой карман то, что было отобрано у соседей. В Макаровской волости Весьегонского уезда после сбора продразверстки и чрезвычайного революционного налога члены местного исполкома потихоньку растаскивали собранное. Но в деревне ведь ничего не утаишь. И 22 апреля к исполкому пришла немаленькая толпа (источники называют цифры от трехсот до тысячи человек), требовавшая вернуть реквизированное, а заодно то ли переизбрать, то ли разогнать, то ли вообще расстрелять членов исполкома. Советские работники сочли за благо разбежаться и обратиться за помощью в уезд. В тот же день отряд местных милиционеров вернул им власть, но одновременно из уезда, откликнувшись на чаяния народа, прислали ревизионную комиссию, по результатам работы которой уже 29-го числа весь исполком отправили в отставку. Правда, были ли наказаны его члены за свои махинации, неизвестно. Равно как и о наказании участников выступления, хотя расследование по нему Весьегонская следственная комиссия вела. Под влиянием этих событий в селе Большое Овсянниково той же волости местные жители отобрали хлеб у коммунистов и некоторых избили[215].

В том же уезде в Мартыновской волости 30 апреля на собрание представителей сельсоветов тоже пришла толпа крестьян, которые потребовали решать вопросы общим сходом. Председатель волисполкома Градов пробовал отнекиваться, ссылаясь на запрет проводить собрания из-за угрозы эпидемии. Но граждане пообещали ему ущерб здоровью вовсе не от микробов, и собрание было открыто. Но как собрание… Народ дал волю эмоциям: кричали, что никаких повозок и упряжи власти не дадут, потому что она только грабит деревню. Любопытно, что и здесь волостных советчиков обвиняли в том, что они растащили революционный налог и все собранное по продразверстке, требовали всех их арестовать.

И отправить арестованных на войну, чтобы их там белые передавили, а самим туда идти нечего и сыновей пускать. Советские работники сочли за благо отойти в сторонку, а народ – переизбрать их. На замечание Громова, что это незаконно, пообещали всех утопить. Из Весьегонска отправили отряд, который и навел в волости порядок, а дело было передано в следственную комиссию[216]. Следов его найти не удалось.

Куда интереснее были события в Ильинской волости Кимрского уезда. Здесь 27 апреля инструкторы-агитаторы из Кимр рассказывали на митинге о том, как советская власть полюбила среднее крестьянство, как она побеждает врагов на Восточном фронте и что скоро грядет мировая революция. Пока лилась вода – слушали вполуха, а потом агитаторы зачем-то затронули тему разложения местных работников. Вот тут-то и началось. Давайте послушаем мнение народа: «Долой коммунистов, да здравствует тов. Ленин и большевики. Коммунисты грабители, воры и т. д.», «Коммунисты шкурники, людей посылают на фронт, а сами грабят», «Да здравствует советская власть и большевики, – долой коммунистов, так как большевики раньше защищали интересы крестьянства, а коммунисты только грабят», «Нас второй год кормят словами и дают обещания, которые не выполняют. Новая власть нам ничего не дала, и мы ее не желаем», «Не только Колчак, но сам черт лучше большевиков». Кто-то из местных жителей решился выступить и заявил следующее: на местах не соблюдаются директивы центра, везде во власть стараются проводить коммунистов, а Ленин сказал, что нужно выбирать и меньшевиков, эсеров как честных идейных людей, а не казнокрадов-чиновников, которых много среди коммунистов. Мы в деревне находимся в тисках, декрет о льготах среднему крестьянству не выполняется, массовые притеснения.

После этого пошли и другие выступающие: при советской власти очень трудно жить, нельзя говорить о своих нуждах, сразу грозят стенкой. Крестьянство несет все тяготы, а городские рабочие бездельничают, получают громадные оклады. В Кимрах давали по 2,5 аршина мануфактуры, а нам по 9 вершков плохой. А получили по 3,5 аршина спекулянты, в том числе комиссары и советские служащие. Крестьяне говорили то, что советские работники не могли принять: «Все зло от того, что нет свободы провоза и свободы торговли».

Вдоволь накричавшись и ограничившись угрозами побить агитаторов, граждане разошлись. Занятно, что сами агитаторы признавали, что жалобы на самоуправство и беспредел местных советских работников и коммунистов поступают отовсюду, а иные комиссары по отношению к населению превосходят прежних чиновников. И при этом очень характерный момент: раз масса была безоружна и ни на кого не напали, то и вреда советской власти нет[217].

Мелкие выступления в апреле – мае также зафиксированы в Становской волости Ржевского уезда (толпой разграблен ссыпной пункт), в Лугининской волости Вышневолоцкого уезда (на продовольственной почве, арестовано восемьдесят человек), в Братковской волости Старицкого уезда из-за изъятия 5 фунтов арестовано три человека[218].

В целом по губернии как будто наступило затишье, что дало основание председателю ГубЧК Виноградову в докладе на заседании губисполкома 30 мая говорить о том, что вся буржуазия раздавлена и ждать выступлений с ее стороны не приходится (притом что таковых и не было), а если и будут отдельные вспышки, то только в деревнях на почве голода[219]. Ошибался главный губернский чекист, не видя угроз ни из городов, ни от дезертиров. А они реализовались буквально в течение пары-тройки недель, о чем речь пойдет дальше.

А пока расскажу о том, что происходило в Поречской и Чижевской волостях Бежецкого уезда, где, как помним, власть была передана революционным товарищам под руководством недобитых местных анархистов во главе с неким Лешим. Два месяца эти отряды гуляли на всю катушку, под видом взыскания контрибуций грабили крестьян, порой выгребая все продукты подчистую. Доходило дело до порок и даже самочинных расстрелов. Сколько бы продолжалась эта вакханалия – неизвестно, но тут советская власть решила дружить со средним крестьянством, а чтобы проверять эту дружбу, направила эмиссаров на места. В Тверской губернии им был редактор газеты «Беднота» Сосновский. Что он тут натворил и чем его деятельность закончилась – тема для отдельного рассказа. В данном же случае его вмешательство пошло крестьянам на пользу – по телеграмме самого товарища Калинина в середине апреля анархистов арестовали, отряды разогнали, а в уезде устроили большую ревизию всего и вся[220]. И народ был готов в ноги кланяться советской власти. Правда, далеко не везде. Совсем скоро губернию захлестнула самая мощная волна восстаний и забастовок.

Зеленые пробуют силы…

Весной 1919 года власть хоть время от времени и беспокоила дезертиров, но это были разовые, несогласованные акции, зачастую без применения силы, когда деревенских парней пытались заставить добровольно вернуться в части. Понятно, что особого успеха это не имело, но и поводов для выступлений и восстаний у зеленых не было. Да и организации их только складывались.

Тем не менее в апреле – мае зафиксирован целый ряд вспышек, которые произошли в тех уездах, которые позже были охвачены восстаниями.

В середине апреля в Раевской и Лугининской волостях Вышневолоцкого уезда около ста дезертиров захватили волисполкомы и похитили оружие (семь винтовок, два револьвера и две гранаты). Местный военкомат не решился использовать только свои силы, вызвал отряд из Рыбинска в триста человек. Но дезертиры благоразумно боя не приняли и разбежались по лесам. Арестовано было всего двенадцать человек[221].

Серьезнее были события в начале мая в районе Спировской, Выдропужской и Домославской волостей. В апреле здесь стали скапливаться дезертиры, бежавшие из Зубцовского гарнизона из-за плохого питания (вместо 1 фунта хлеба в день выдавали только треть, да и то не всегда, приварка зачастую вообще не было), красноармейцы были даже вынуждены просить милостыню по деревням. 26 апреля в Домославской волости дезертиры и поддержавшие их крестьяне ворвались на заседание местной большевистской ячейки. Избили тех, кто не успел выпрыгнуть в окна, разгромили коммунистический клуб. На следующий день пытались захватить совет и ссыпной пункт, но, поскольку из-за праздника все было закрыто, двери решили не ломать, а собраться уже 29-го числа, о чем сообщили в соседние волости.

Неизвестно, состоялось ли это собрание, но 7 мая на заседании президиума уездного исполкома комиссар охраны 5-го района Щербаков доложил о возможном восстании в этих местах. Однако никаких мер принято не было, ограничились запросом в волости для подтверждения сведений. А на следующий день стало известно о начавшемся выступлении в Спирове (в чем оно заключалось, не ясно – источники говорят о «беспорядках»), в котором приняло участие до восьмисот человек, пошли слухи о возможном выступлении в городе. Были подняты чекисты, направлена разведка, которая запросила отряд. В мятежные волости отправился военком Кузнецов с конницей и пехотой, в помощь ему вскоре прибыли силы из Твери. Никаких столкновений не было, арестовали всего шесть человек, основная же масса разбежалась по лесам[222].

В Осеченской волости во второй половине мая было небольшое выступление дезертиров и крестьян против мобилизации, но здесь до столкновений не дошло, все успокоились после агитации, а репрессии ограничились арестом пяти дезертиров[223].

А вот 5 июня, буквально за неделю-другую до начала крупных восстаний, которые охватили и Вышневолоцкий уезд, начались обрывы телеграфных проводов дезертирами, приезжающие для ремонта бригады прогоняли и отбирали инструменты. Пришлось выслать отряды[224], действия которых вскоре и послужили отправной точкой для начала восстаний.

Вторым крупным центром скопления дезертиров стала Горицкая волость Корчевского уезда и прилегающие к ней территории. Уже в конце марта здесь сложилась организация дезертиров, которых было несколько сот человек. 27 марта отряд уездной милиции во главе с начальником Дроздовым прибыл в волость и пытался с помощью ночных обысков провести аресты. Но никого милиционеры не обнаружили. Зато в каждой избе им говорили, что скоро они «наскочат» на сопротивление. На следующий день обнаружилось, что связь с уездом прервана – оборваны телеграфные провода. А вскоре у деревни Чухово произошло вооруженное столкновение с отрядом зеленых, примерно в тридцать человек, троих из которых задержали, один был ранен. После этого милиционеры вновь перешли к тактике внезапных налетов на деревни, но за 9 дней задержали всего тридцать человек и несолоно хлебавши вернулись в Корчеву.

Уездный исполком решил ввести в волости осадное положение и передать власть ревкому. Тот рьяно взялся за дело, проводил аресты, изъятия оружия и продуктов в семьях дезертиров, накладывал штрафы. И уже 12 апреля организация зеленых согласилась на переговоры и отправку в части после Пасхи. Но военком Ворохов решил ускорить события, выехал в волость с отрядом с пулеметами, собрал дезертиров якобы на митинг, а потом задержал до ста человек, причем при задержании один дезертир был убит, несколько ранены. После этого началась добровольная явка, в уезд отправили сто двадцать человек[225].

13 апреля Ворохов доносил в Бежецк о наличии связей между корчевскими и бежецкими зелеными (соответственно Горицкая и Ильигощинская волости), требовал организации совместной борьбы с ними[226]. Но в это время у бежецких коммунистов были другие заботы: выступление дезертиров в Кострецкой и Рыбинской волостях в ночь с 10 на 11 апреля. Из-за чего оно началось, доподлинно неизвестно, но, скорее всего, также было вызвано облавами на дезертиров. Отряд зеленых, возглавляемый подпрапорщиком Васильевым, двинулся к станции Максатиха (отметим, что действия аналогичны событиям в Вышневолоцком уезде, где повстанцы также скопились на железнодорожной станции Спирово). Для чего они туда шли – неизвестно, поскольку по дороге были разогнаны отрядом из Бежецка, которому помог находившийся там же продотряд. Дезертиры, как обычно, разбежались по лесам, Васильев скрылся и не был найден[227].

В целом в большинстве волостей Бежецкого уезда скапливались дезертиры из зубцовских и осташковских частей. Есть сведения об организации зеленых в начале апреля в Филипповской волости, в Алешинской они обстреливали красноармейцев[228].

По другим уездам известно о выступлении в марте дезертиров в Савцынской волости, подавленном отрядом Кашинского уездного военкомата (очевидно, первое выступление дезертиров в губернии)[229]. В Осташковском уезде в мае было выступление в Павлюховской волости[230], в Калязинском для подавления пришлось даже просить помощь в Кашине. Было изъято оружие, арестовано несколько человек[231].

В целом в это время ведущая роль в повстанческом движении переходит к дезертирам, о чем ярко свидетельствуют более крупные выступления.

Коммунистов – скидывать повсеместно

До того как в начале лета власть повела на дезертиров решительное наступление, стычки с ними были редкими, факты организованного сопротивления отрядам по борьбе с дезертирством – единичными. Тем не менее и по весне случались интересные события, особенно когда попытки борьбы с дезертирством накладывались на поборы с крестьян. Посмотрим, что происходило в недалекой от Твери Тургиновской волости в марте 1919 года.

Местный волисполком, избранный в январе 1919 года, уже после завершения комбедовской эпохи, не рвался проводить в жизнь революционные декреты, отбирать у граждан по 5 фунтов с пуда муки за помол и собирать чрезвычайный революционный налог. И уж тем более ловить дезертиров, среди которых даже у председателя волисполкома Ивана Чурасова был родной брат. А большевиков в совете вовсе не было.

Нельзя сказать, что местные коммунисты не пытались изменить ситуацию: описывали товары в счет чрезвычайного налога, пытались провести решение о его взимании только с кулаков. Но исполком на это не пошел и даже описанные товары не реквизировал и торговлю не национализировал. Вызванная из уезда специальная комиссия 28 февраля попыталась провести перевыборы совета, но крестьяне отказались. А потому с ним разобрались революционным путем: 4 марта в волость прибыл отряд по борьбе с дезертирством. К нему присоединились местные большевики, ну и свергли исполком. Как и положено, выборов проводить не стали, а то ведь граждане выберут не тех, кого надо, даже бедноту не собирали, а создали на следующий день военно-революционный комитет, а заодно объявили в волости осадное положение (даже губревтрибунал позже признавал, что в этом не было никакой необходимости).

Но что же делал ВРК? А ничего, целый месяц только тряс крестьян с помощью вооруженной им бедноты на предмет выдачи дезертиров. При этом у семей дезертиров изъяли лошадей, а арестованных в основном… оставляли на месте. Бездействие по изъятию чрезвычайного налога объясняли отсутствием сил и неподчинением граждан[232].

Вскоре создали отряд и отправили по соседним волостям – Ильинской, Беле-Архиерейской и Быковской. Там про его появление знали, большинство дезертиров скрылись. При этом в Ильинской волости обнаружилась организация зеленых. Они окружили избу, в которой находился командир отряда Елисеев. Но у самих, видимо, не было ораторов, и они попросили руководителя местного культурно-просветительского кружка Макара Жукова поговорить с красноармейцами. Тот не отказался, даже выкурил с ними по папироске, но твердо попросил убираться и больше по ночам не ездить, пообещав на следующий день явку всей организации на переговоры. При этом зашел разговор о причинах дезертирства, и Жуков сказал очень правильную фразу: «Товарищ, да ведь плохо кормят солдат и плохо одевают, если б хорошо кормили и одевали, то, наверное, никто бы не побежал, ведь при Николае они все служили».

6 марта в Ильинском собрался митинг в семьсот человек, на котором даже президиум был из дезертиров, и постановили 15 мая всем сдаться и отправиться в Тверь, хотя первоначально просили месяц для улаживания дел[233]. Такие приемы дезертиры использовали часто, не собираясь выполнять принятых решений, а чтобы их просто на какое-то время оставили в покое. И действительно, в Ильинской волости больше почти никого не задерживали, а вот в Быковской было арестовано 128 человек[234].

Но пока шла борьба с дезертирами, сбор налога буксовал по-прежнему (а его должны были отправить в помощь голодающим). Тогда 28 марта на собрании этих самых голодающих было решено создать отряд и комиссию, потребовать от жителей внести пятифунтовый сбор добровольно. Дураков в волости не оказалось. И 30 марта реввоенсовет созрел до решительных действий: решил арестовать председателя исполкома и заведующего земотделом и прямо на базаре начал описывать хлеб. Понятно, что торгующие и покупатели стали разбегаться, тогда отряд открыл стрельбу в воздух. Гражданам волости очень не понравились такие действия, с чего и началось выступление.

По набату в Тургинове собралась серьезная толпа, местный отряд побросал винтовки и разбежался. Члены реввоенсовета тоже бежали, преследуемые крестьянами, несколько коммунистов и их родственников были избиты, в их домах проведены обыски, повстанцы повредили телеграфную связь, а на ночь выставили сторожевые посты.

Местные большевики даже не пытались искать поддержки в соседних волостях – ячейки везде были крохотными, и ходили слухи, что коммунистов будут «скидывать» повсеместно. 31 марта прошло волостное собрание, на котором так и не решили, какая власть лучше – то ли советская, то ли Учредительное собрание. Отряд чекистов с пулеметами из Твери, который был затребован местными большевиками из соседних волостей, разогнал собравшихся (интересно, что реввоенсоветовцы сразу запрашивали отряд, но телеграфист отказался посылать телеграмму без разрешения жителей). Также в волость позже пришли отряды милиции и даже коммунистический из Московской губернии[235].

Во время восстания определенную роль сыграла дезертирская организация: из Ильинской волости они привезли винтовки и патроны, а также отправляли своих представителей в три соседние волости для агитации о присоединении к движению[236]. Но успеха эти меры не принесли.

Восстановленный реввоенсовет из представителей ГубЧК и следственная комиссия арестовали тридцать человек, со стольких же взяли подписку о невыезде. Весь чрезвычайный налог был собран за два дня, на волостном съезде советов крестьяне отмалчивались и проголосовали за предложенную коммунистическую резолюцию. Суд по делу о восстании состоялся уже в августе. Приговор был довольно суровым: одного – к расстрелу, нескольких к условному расстрелу, большинство – к лишению свободы и только несколько человек оправдали[237]. Можно предполагать, что заключение в основном было заменено отправкой на фронт – в большинстве приговоров того времени фигурирует именно эта формулировка.

Кстати, добросердечного культработника Жукова арестовали 14 апреля и тоже хотели отдать под суд, хотя даже сотрудники комиссии по делам борьбы с дезертирством говорили, что он к организации дезертиров никакого отношения не имеет и даже на митинге агитировал их идти на фронт. ГубЧК обвинила его за процитированные выше слова в критике Красной армии, чего он не имел права делать как советский служащий. Были даже задействованы секретные агенты, чтобы выяснить, чем на самом деле занимается культработник Жуков и не враг ли. Но ничего нарыть им не удалось, да и куча сел приняли постановления на сходах, что, кроме как просветительской, никакой другой деятельностью он не занимался. Несмотря на это, дело было закрыто только по амнистии к годовщине революции, а Макара отправили туда, куда он телят не гонял, – на фронт[238]. Что тогда было равносильно обвинительному приговору.

Гражданскую войну прекратить

Пожалуй, нигде все претензии тверского крестьянства к советской власти в период весны – лета 1919 года не были выражены так ясно и четко, как в резолюции собрания населения Флоровской волости Калязинского уезда. Да и события, предшествовавшие ее принятию и последовавшие за ней, как нельзя лучше иллюстрируют отношения между властью и населением в то время.

Примыкавшие к Московской губернии уезды – Кимрский, Калязинский, Корчевской – в годы Гражданской войны оказались в особенно тяжелом положении. Крестьян, как таковых, здесь почти не было, все жили ремеслом и отходом в Москву. А тут, на тебе, революция, и никакой работы в столице, возвращайся в деревню и паши землю. И вноси продразверстку и прочие налоги. А с чего?

Вот какие данные приводятся не где-нибудь, а в докладе московского эмиссара Сосновского: из 13 тысяч населения Флоровской волости 7 тысяч голодает. Нет никаких промышленных продуктов, дошли до того, что оси телег смазывают сметаной, так как нет дегтя и машинного масла. И при этом пуд льняной тресты, основного сельскохозяйственного продукта в этой местности, стоит 40 рублей, а коробок спичек – 5 рублей. Нет дров, нет покосов, лошадей не хватает, корова в среднем одна на пятнадцать человек. И при этом, помимо продразверстки, наложено 580 тысяч рублей чрезвычайного революционного налога, из которого удалось собрать всего 140 тысяч. Живи и радуйся, крестьянин, благодари советскую власть. А Флоровская волость – строптивая, разоблаченного во взятках местного советского работника Виноградова погнали вон, так он устроился в уезде начальником отдела управления с понятными для волости последствиями. Ну и в целом в уезде никто и не думал отказываться от комбедовских методов: в советы выбирать только большевиков, если беспартийного выбрали – чтобы вступал в партию, а то не дадим работать[239].

Местный волисполком тем не менее особой активности в выполнении распоряжений советской власти не проявлял. Но в июне началась перепись лошадей и усилилась борьба с дезертирством. 14 июня в волости приступили к учету лошадей, который шел спокойно, было переписано 530 голов.

Но 17-го числа крестьяне двинулись не к переписчикам, а к волостному исполкому. Сбор был достаточно стихийным, и в основном народ просто шумел и высказывал представителям уезда все, что о них думает, в свободной форме: «Не хотим больше подчиняться, что чаша переполнилась нашего терпения, довольно пограбили, разорили крестьян и дожилися до мату. Крестьянин дай лошадь, корову, хлеб, а крестьянину фиг, мыла и того уже не стало, обовшивились, нет дегтя колеса мазать, сметаной мажем» (знаки препинания расставлены мной. – К. С.). Советские работники не придумали ничего лучше, как врать о том, что никто лошадей отбирать не будет, а все это так, для статистики. Но их подняли на смех, спросив: зачем тогда в бланках учета пишут, какую в обоз, какую в кавалерию? Крестьяне продолжали наседать на учетчиков: почему отбирают хлеб, почему грабят мешочников на железной дороге? А когда заговорили снова про учет, то мнение было однозначным: «Все закричали ни 1 лошади не дадим, ни 1 солдата». Напряжение нарастало с каждой минутой. Учетчика Валентина Шульгина схватили за галстук, сбили шляпу, насмехались над внешним видом, обыскали. Карточки учета отобрали, но не уничтожили до волостного собрания[240].

И собрание было уже организованным, по повесткам, разосланным по всем деревням. В то же время есть основания утверждать, что его подготовка началась как минимум на день раньше, более того, объявления направлялись в другие волости и в уезд. Уездный исполком знал об общеволостном собрании уже 16-го числа и запрашивал губернский военкомат о законности проекта постановления[241].

18-го числа в волость приехали секретарь уездного комитета большевиков Дулов, военком Плечиков и заведующий информационно-инструкторским отделом Гарлин. Им-то и досталась основная доля крестьянской ненависти, тем более что Дулов тоже не нашел ничего лучше, как явиться в деревню в галстуке. Там их встретила толпа из как минимум двух-трех тысяч человек. Первым приехал Дулов, его сразу схватили, обыскали, отобрали оружие и документы, избили до такой степени, что потом отливали водой, а когда очнулся – заперли в сарай и снова пошли на собрание. Когда показались Плечиков с Гарлиным, их приняли за разведку отряда и стали разбегаться. Понятно, что о подготовке к вооруженному сопротивлению речи не шло. Но когда крестьяне увидели, что приехали только два человека, то попытались захватить и их. При этом кричали: «Едут грабить, шарлатаны, разбойники». Военкома схватили и тоже избили, в том числе камнями и палками, второму удалось ускакать, хотя за ним гнались, но догнать не смогли. Но, опасаясь последствий, обоих решили выпустить, вернув оружие и бумаги, и даже разрешили председателю волисполкома напоить их чаем. При этом от Плечикова потребовали гарантий, что не будет арестов и карательных отрядов, которую он немедленно и дал. Удивительно, но крестьяне продолжали на слово верить коммунистам. А Дулов в своем отчете сделал однозначный вывод – «гуманность» советской власти к крестьянам недопустима, нужно вернуться к комбедовским методам[242].

После того как крестьяне разобрались со своими обидчиками, они вернулись к рассмотрению тех вопросов, ради которых собрались. И приняли резолюцию, которую можно считать квинтэссенцией настроений в деревне в середине 1919 года. Этот документ стоит того, чтобы привести его целиком:

«Протокол Чрезвычайного общего собрания граждан Флоровской волости, состоявшегося 18-го июня 1919 года, в присутствии пяти тысяч человек.

Граждане Флоровской волости 18-го июня 1919 года

Дер. Трестино»[243]

Нужны ли здесь комментарии? По сути, власти было сказано, что народ не принимает ее методы правления и не согласен ни с одним из пунктов коммунистической доктрины. Видимо, не веря, что будет выполнен пункт 8 резолюции, народ сам стал ее распространять по уезду. Даже волостные съезды советов принимали аналогичные решения[244].

В ответ уже 20 июня за подписью всех руководителей уезда выпускается листовка, в которой даже название волости печатается неправильно. Виновниками в том, что крестьяне сбиты со светлого пути, указуемого советской властью, были объявлены кулаки. А потому всех распространителей резолюции приказали немедленно арестовывать, а сопротивляющихся – расстреливать на месте (!). Прекрасный ответ на требование прекратить казни без суда и следствия. Да, и волисполкомы, которые вздумают не арестовывать и не расстреливать, будут сами арестованы в полном составе. Ну и черным по белому о том, что не стоит надеяться ни на какие изменения к лучшему: «Калязин не допустит неподчинения и противодействия Советской власти и все виновные понесут заслуженную кару без всякого снисхождения (…). Контрреволюция будет подавлена беспощадно вооруженной силой»[245].

Неизвестно, как далеко в своей борьбе с контрреволюцией зашли бы калязинские большевики, но тут в уезд приехала комиссия Сосновского, которая и отправилась в волость. Агитационная демагогия смогла успокоить крестьян, они согласились выдавать дезертиров, но чтобы не было преследования семей. Но голосовать за поддержку текущей политики никто не стал. Зато народ повелся на обещание ходатайствовать перед центром об отмене мобилизации лошадей и согласился провести учет. Старый волисполком подал в отставку, новый еле выбрали, никто не хотел идти, даже просили прежний состав остаться, несмотря на все конфликты с уездом. В итоге 29 июня все же выбрали новый[246].

Не успел этот исполком приступить к исполнению обязанностей, как 1 июля в волость пришли восставшие дезертиры из Ярославской губернии. Агитировали против войны, мобилизации людей и лошадей, против голода. Какое-то количество местных дезертиров к ним присоединилось, но активных боевых действий в этом районе не было.

В уезде объявили военное положение, создали реввоенсовет. Военком Плечиков, горя желанием поквитаться за пережитый страх, лично выехал в волость с отрядом в пятьдесят человек, действовавшим в пределах двух губерний совместно с бойцами из Твери, Кашина и Углича. Восстание было ликвидировано к 3-му числу. 7 июля в волость прибыл отряд уездной комиссии по борьбе с дезертирством из более чем девяноста человек. Арестовано было до трехсот дезертиров, после чего, как и везде, началась добровольная явка, местная ЧК приступила к следствию, но обнаружить это дело в архивах не удалось. По воспоминаниям участников событий, было арестовано около ста сорока человек, большинство оправдали или отправили на фронт, некоторых приговорили к лишению свободы на срок от 1 года до 15 лет[247].

А в начале июня по всей губернии начинается наступление на дезертиров, отряды губкомподез отправляются во все волости. Реакцией стала самая мощная и последняя волна восстаний.

Глава 5. Зеленый взрыв (июнь – июль 1919 г.)

«Надеемся, что вы поможете истребить эту свору»

Пограничное положение Осташковского уезда во многом определило специфику зеленого движения на этой окраине Верхневолжья. Местные организации дезертиров были слабы и проявляли себя только при появлении повстанцев из соседних губерний.

Впервые это произошло в первой декаде июня на границе с Новгородской губернией (в каких волостях – установить не удалось). Еще в мае осташковские отряды по борьбе с дезертирством сообщали, что дезертиры уходят в Бологовский и Демьяновский уезды, где их скопилось до тысячи человек. И если в июне в официальной прессе расписывались ужасы восстания в Валдайском и Бологовском уездах, а также роль осташковского отряда в его подавлении, то начальник ГубЧК в отчете в штаб войск ВЧК говорит о восстании в Осташковском уезде на границе с Новгородской губернией и даже о гибели трех бойцов и расстреле руководителя повстанцев. Другие подробности неизвестны, судя по косвенным упоминаниям, это было типичное выступление с руководителем из числа младших офицеров, попытками всеобщей мобилизации и перераспределения конфискованного продовольствия[248].

Куда интереснее были события на противоположном краю уезда, в Витбинской волости. На пограничных территориях Псковской губернии организация дезертиров существовала давно. Здесь повстанческое движение было довольно мощным в Холмском и Торопецком уездах. Причина вспышки была обычной: наступление отряда по борьбе с дезертирством, который мародерствовал, грабил, брал заложников. В ответ началось восстание в двух волостях. А в ночь с 10 на 11 июня повстанцы пришли в Витбинскую волость (куда заглядывали с агитацией и раньше). С участием местных дезертиров они разгромили волисполком и контору лесорубочной партии, увели лошадей, арестовали отдельных коммунистов и сочувствующих. Но дальнейшие попытки присоединить к восстанию здешних зеленых окончились ничем: организованные посты разбежались при появлении красных отрядов, а больше ничего сделано не было. Правда, были выбраны руководители – Григорий Потыкайло и Владимир Никитин (начальник волостного отряда зеленых), которого позже объявили главным организатором восстания[249].

В волисполкоме повстанцы оставили свою листовку, и это единственный полный агитационный текст зеленых на территории Тверской губернии, который удалось обнаружить. Он настолько яркий, что считаю нужным привести его полностью:

«Граждане, просим не волноваться, что вы сейчас видите и что открывается перед вашими глазами. Вы знаете что и как у нас ведется в этих хулиганских шайках, а именно в волостных Советах. Это были не комиссары, а хулиганы, они грабили всех без исключения трудовое население, они называли лучших работников и трудовиков кулаками и драли с них шкуру, мародерничали и набивали свои карманы, кому скорей и как бы больше награбить, они не защищали крестьян, а разоряли вас, они очень скоро почувствовали себя хозяевами. Вы знаете, что они должны являться честными работниками народа.

Граждане, мы надеемся, что вы поможете истребить эту свору называющих себя коммунистами и грабителей чужого имущества.

Смерть Коммунистам, да здравствует Партия Народной Свободы.

Да здравствует Учредительное Собрание»[250].

Бросается в глаза то, что повстанцы не обвиняют ни в чем власть в целом, говорят только о хулиганстве волостных исполкомов, ближайшей к крестьянам власти, в которых и сосредотачивалось все зло. Также характерно, этот посыл звучит во многих документах – слово «кулак» для тверской деревни было инородным, никто так зажиточных крестьян не называл, кроме большевиков. Ну и совершенно нетипичный призыв к уничтожению коммунистов и приветствие партии народной свободы – ясно, что речь идет не о кадетах, это некая мифическая организация всеобщей справедливости. А вот призыв к созыву Учредительного собрания (он повторялся и во время других восстаний и выступлений в Тверской губернии) показывает, насколько глубоко мысль о справедливой власти, установленной хозяином земли русской, укрепилась в массовом сознании.

Уездный исполком, уже после подавления восстания, выпустил целый ряд листовок – к гражданам и дезертирам[251]. В них дезертиров пытались противопоставить бедноте – якобы они грабят их, а кулаков щадят. То есть никаких выводов местные коммунисты из восстания не сделали и не собирались. Далее следуют уверения, что гражданская война со стороны советской власти оборонительная и, только победив врагов, можно прийти к «тихому, спокойному труду». Но следующая фраза показывает, что уездные деятели решили воспользоваться стереотипами массового сознания и валить всю вину за бедствия народа на волости: «О всех преступных действиях Совета доводить до сведения уезда и губернии».

Но вернемся к восстанию. Волостной исполком, опасаясь расправы, бежал в полном составе в ночь с 12 на 13 июня, отправив всюду панические телеграммы, из-за которых в Твери и Москве решили, что началось крупное восстание с центром в Витбинской волости. В это время туда прибыла комиссия во главе с членом ВЦИК Панковым. Сначала зеленые его арестовали, но во время нахождения в плену ему удалось убедить отпустить арестованных и добиться возвращения разграбленного имущества. Правда, при этом он выдал дезертирам некую гарантирующую расписку и даже выступил с инициативой избрать их представителя в волисполком.

Тогда же в уезд прибыл сводный отряд милиции, коммунистов и ЧК из Твери под командованием начальника губмилиции Бокова (более ста бойцов). А из Москвы – отряд ВЧК под командованием Дижбита. Участвовали в операции и отряды из Осташкова. Никаких боевых действий они не вели, сразу приступили к арестам. Зато чекистский отряд вел артиллерийский огонь по лесам – якобы чтобы запугать дезертиров и показать, что есть орудие. Бойцы ВЧК мародерствовали, грабили население на хуторах, уводили скот. Перепуганные крестьяне прятались по лесам. На замечания Дижбит ответил: я сам себе ревтрибунал, разберусь[252].

Отряды задержали в волости более ста шестидесяти дезертиров и предприняли рейд в Псковскую губернию, где местный отряд проводил расстрелы без суда и следствия. Правда, и зеленые здесь расстреляли двух человек. После проведения перевыборов исполкома отряды покинули волость.

Ни руководителей повстанцев в Псковской губернии, ни Потыкайло и Никитина задержать не удалось. Интересно, что ГубЧК пыталась объявить руководителем восстания инженера лесозаготовительной партии Кузьмина, арестованного зелеными, но после нескольких допросов его освободили.

Суд по делу о восстании состоялся в конце ноября, обвинение было предъявлено четырнадцати участникам. К расстрелу приговорили скрывшегося Никитина, еще одного человека к расстрелу с заменой по амнистии на лишение свободы, четырех – к конфискации коров, четырех к 10 годам общественных работ (освобождены по амнистии), остальных отправили на фронт[253].

Красные мученики

События в селе Котлован Кузьминской волости Вышневолоцкого уезда – нечто выпадающее из общей истории восстаний и выступлений крестьян и зеленых в Тверской области. Разумеется, в ходе них неоднократно убивали коммунистов и советских работников, бывало, что и по нескольку человек. Хотя чаще всего их просто арестовывали и запирали в сараях, двери которых потом открывали доблестные чекисты и красноармейцы. Но чтобы одновременно было убито семь человек, причем трое из них зарыты в могилу живыми…

Скажу сразу: понять, почему это произошло, невозможно. Не было никаких особых причин для такого развития событий. Как и везде, у крестьян хватало ненависти к комбедовцам и большевикам за их грабежи и беспредел. Но здесь она почему-то выплеснулась через край.

В Кузьминской волости, которая была довольно зажиточной, с большим количеством хуторов, с 1918 года существовала коммуна. Ее члены в свое время были комбедовцами и вдоволь поиздевались над местными крестьянами, вплоть до публичных избиений, не говоря уже про реквизиции, обыски и изъятия продуктов, скота, ценных вещей (об этом писали даже советские газеты как вскоре после восстания, так и через 10 лет). Так же действовал и местный волисполком, коммунистический по составу, в 1919 году (а уезд потом оправдывал свое бездействие тем, что жалоб из волости не было). Например, при проведении чрезвычайного революционного налога у семей дезертиров изымалось имущество. После восстания была проведена ревизия деятельности исполкома, полностью подтвердившая претензии населения. Плюс незадолго до описываемых событий в волости побывал какой-то реквизиционный отряд, что тоже настроения жителям не улучшило. Понятно, что напряжение в селах было немаленькое, шли разговоры, что придет время и с коммунарами расправятся. Даже в 1919 году позиция населения была из времен «власти на местах»: «Нам от советской власти ничего не надо, и пусть от нас не требуют».

Тогда же появилась и реальная сила, которая могла противостоять местным большевикам. Зеленые. Их организация в волости была, они прятались не только в лесах, но и по хуторам. Волисполком даже хотел вызвать отряд для борьбы с «дизиками», но решил, что кормить солдат в волости нечем. А события 19–21 июня были не спонтанными: накануне прошло собрание дезертиров в роще на реке Снеже, в местечке Сугаево, где было принято решение требовать обеспечения семей продовольствием[254].

19 июня местный волисполком должен был раздавать соль. Дефицит этого продукта был огромным, его просто не поставляли в губернию. И дело даже не в многочисленных болезнях, которые возникают от недостатка соли в пище, а в том, что деревенским жителям без нее не заквасить капусту и другие овощи на зиму. А время было более чем голодное. И вот радость – соль завезли. Но дезертирам и даже их семьям соль не выдавали – советской власти не нужны люди, не готовые отправлять сыновей и мужей на фронт.

В 11 часов утра к волисполкому пришли дезертиры и потребовали выдать соль, да и хлеб тоже. Председатель Николай Антонов был готов согласиться, понимая, что ситуация взрывоопасная. Но бывший член исполкома Антон Иванов, оставленный при нем в качестве красноармейца, сказал: «Если мы будем кормить дезертиров, то они все явятся с фронта». Этого было достаточно, чтобы раздался крик «бей советских!» и началась кровавая баня. Избили нескольких членов исполкома и охранявших его красноармейцев, в том числе ножами, железными прутьями, приговаривая: «Вот тебе хлеб, вот тебе картошка, и вот тебе революционный налог». В толпе кричали, что нужно сжечь дома членов исполкома.

При этом далеко не все советские работники подверглись расправе, а только те, кто был особо ненавистен крестьянам, ну, и защищавшие их красноармейцы. Многих из них специально разыскивали по деревням, собирали сходы и принимали решения об убийстве того или иного члена исполкома. Вот их имена: Николай Антонов, председатель волисполкома, большевик; Григорий Власов, красноармеец, большевик; Василий Васильев, заведующий продовольственным отделом, большевик; Антон Иванов, красноармеец, большевик; Григорий Заграничный, заведующий советской столовой, большевик; Кузьма Борисов, член исполкома, большевик; Василий Коммерцев, член исполкома. Некоторым из них удалось бежать, но их ловили и, поймав, били до смерти. Трое умерли от побоев, остальных посадили в сарай. Избиения продолжались и на следующий день, при этом кричали: «Растерзать, жечь каленым железом!» В исполкоме и военкомате были уничтожены документы, захвачено оружие[255].

Повстанцы собирались провести выборы нового исполкома, но в силу скоротечности событий не успели. Штаб зеленых организовал оборону: были созданы дозоры, которые своевременно сообщали о приближении красных отрядов (в том числе набатом, даже в ночное время), запрошена помощь в соседних волостях – Удомельской, Михайловской и Парьевской (в последней дезертиры сформировали отряд, но местный военком разагитировал его). В активных действиях принимали участие до трехсот человек. Поэтому отряд из Рыбинска, первый прибывший на место событий, попал в засаду (его разведчики на велосипедах были захвачены повстанцами) и был вынужден отступить. Захваченных в плен привели в Котлован и угрожали поступить с ними так же, как с членами исполкома. Пленным не давали даже воды[256].

Позже, после нового наступления красных отрядов, когда стало известно об отступлении зеленых, арестованных и умерших членов исполкома отвезли на кладбище, где собралась толпа крестьян до трех тысяч человек. Еще живых коммунаров заставили копать могилу. В Антонова стреляли, ранили в голову. Он просил не убивать его, поскольку с такой раной все равно скоро умрет, но председателя ударили по лицу лопатой и столкнули в могилу. Уже оттуда он отдал отцу свою одежду. Пока большевики молчали, беспартийный Коммерцев говорил из ямы о грядущем возмездии. Мало того что людей закопали живыми, так еще и утаптывали землю, чтобы они не смогли выбраться, и оставили караул[257].

Несмотря на то что повстанцами была повреждена телеграфная линия, информация о восстании распространилась в тот же день – были перехвачены повестки по деревням вдоль железной дороги с просьбой сообщать о передвижении отрядов, а из Удомли отправили телеграмму о восстании в Рыбинск. Первыми на эту информацию отреагировали транспортная ЧК и железнодорожная милиция. В тот же день на станции Удомля были сосредоточены отряд Бежецкого управления железнодорожной милиции под командованием Андреева, 5-й роты 46-го стрелкового полка по охране железной дороги с командиром Красильниковым и комиссаром транспортной ЧК Корниловым. К ним присоединился член ВЦИК Афанасьев.

Отряд выступил по направлению к Котловану, но у деревни Астафьево был обстрелян, несколько человек попали в плен к зеленым. При попытке их освободить в плен попало еще восемь членов отряда. Оставшиеся заняли оборону и запросили помощь. При попытке двинуться дальше отряд потерял еще и пулемет. После этого на окраине Астафьева была еще одна перестрелка, и красные отступили к Удомле, где встретили отряд вышневолоцкого военкомата.

В Вышнем Волочке о событиях в Кузьминской волости узнали только на следующий день. Военком Кузнецов собрал отряд с кавалерией и выступил, но из-за революционной езды по железным дорогам прибыл на станцию Удомля только в 4 часа утра 21 июня. В селе Афанасьеве был организован объединенный штаб красных сил, с которым начал работу следователь транспортной ЧК Зеньков, было арестовано до двадцати человек дезертиров. Отряды из Вышнего Волочка и Рыбинска проследовали в Котлован, уже почти не встречая сопротивления. Были только отдельные перестрелки, после чего зеленые рассеялись по лесам[258].

Немедленно после захвата центра восстания были расстреляны несколько активных участников казни: Козлов, Колокольцев и Мартынов. Основные аресты были проведены рыбинским отрядом, командир которого решил казнить четырнадцать человек. Кузнецов возражал, поскольку проведенные наспех допросы трудно было назвать следствием: за несколько часов было допрошено сто шестьдесят и арестовано сто человек. В итоге рыбинский отряд уехал с арестованными, часть из которых расстреляли по дороге, остальных, по воспоминаниям, приговорили к лишению свободы. После этого следствие вела уже Тверская ЧК, которая пыталась придать делу политический окрас и объявить главным виновником восстания бывшего офицера А. Зворыкина, но фактов против него не было[259].

22-го числа братская могила была разрыта (это заставили сделать жен арестованных дезертиров), причем даже тогда крестьяне высказывали обвинения в адрес покойных за реквизиции хлеба и сбор чрезвычайного революционного налога. Кузнецов не позволил проводить христианский обряд похорон, убитых так же закопали в общей могиле, дали залп[260].

Был избран ревком, а через неделю прошел волостной съезд советов, который сформировал новый исполком. На этот раз крестьяне смогли выбрать тех, кого хотели: беспартийных и в основном середняков. Но вскоре этот состав был под давлением коммунистов переизбран, председателем стал большевик Яков Ефремов, который бессменно занимал этот пост до конца 20-х годов[261].

Как во всех случаях, после подавления восстания началась массовая явка дезертиров, за несколько дней сдались и были арестованы около трехсот человек, но многих участников восстания, как почти всегда, задержать не смогли[262].

Заседания ревтрибунала по делу о восстании проходили дважды: в октябре 1919 и январе 1920 года, тут не применялись никакие амнистии. В первый раз на скамье подсудимых оказалось восемнадцать человек. Приговор был крайне суров: девять человек – расстрел, два – расстрел в случае новых преступлений против власти, четыре – по 10 лет общественных работ, один – 3 года и два – штраф по 10 тысяч. На приговор была подана кассационная жалоба, и достоверно неизвестно, расстреляли ли приговоренных к высшей мере наказания.

А вот приговор по итогам второго заседания был заметно мягче. Обвинение было предъявлено тридцати жителям волости, но арестовать удалось только двадцать один. Только двоих приговорили к расстрелу, двоих – к условному расстрелу с заменой на отправку на фронт и лишению свободы на 10 лет, четверых – к лишению свободы на срок от 3 до 5 лет, девятерых – к штрафу от 5 до 20 тысяч рублей. Четверых оправдали, в том числе А. Зворыкина[263].

У большинства погибших остались семьи, но в 1923 году Вышневолоцкий исполком ходатайствовал об освобождении от налогов только вдов Иванова и Васильева. В 20-х годах в Котловане был установлен обелиск со строками из известного революционного гимна: «В битве великой не сгинут бесследно павшие с честью во имя идей». Позже его заменила гранитная стела с их именами и надписью: «Вечная память и слава борцам за Советскую власть, погибшим от злодейских рук кулацкой банды». Мало того что никакой кулацкой банды не существовало, так на памятнике не оказалось фамилии Коммерцева – до революции он служил городовым, а память о политически неблагонадежных не укладывалась в коммунистическую идеологию. И в книжках по истории вышневолоцкого края теперь фигурировали шесть погибших[264].

Как в Горицкой волости происходят новости…

Горицкая волость Корчевского уезда была вторым по величине центром зеленого движения в Тверской губернии. Но если о крупнейшем в регионе восстании в Ясеновичской и соседних волостях Вышневолоцкого уезда имеются десятки архивных дел (не так давно стали доступны дела из архивов ФСБ, переданные на открытое хранение, – к сожалению, в период сбора материалов, которые легли в основу этой книги, возможности ознакомиться с ними не было), то о событиях вокруг Гориц сохранились только разрозненные источники. Хотя, вполне возможно, следственное дело ждет своего часа в переданных или все еще закрытых архивных фондах.

Выше уже говорилось о том, что в Горицкой волости зеленое движение стало формироваться еще весной, а после Пасхи дезертиров стало очень много. Военком Ворохов провел одну удачную операцию по их аресту, но в основном действия местной милиции и комиссии по борьбе с дезертирством напоминали сизифов труд: арестованные и отправленные в уезд и Тверь дезертиры бежали с дороги и возвращались в волость. Не помогло и направление в уезд специальных уполномоченных ГубЧК. Как пели горицкие дезертиры: «Не по нашему достатку галифе-штаны носить. Не по нашему достатку в Красной армии служить!»

А тем временем во всем Корчевском уезде нарастает недовольство из-за голода. В июне только в Горицкой волости было не менее пятисот дезертиров. Новый военком не обладал талантами прошлого: попытался тоже провести собрание дезертиров и всех арестовать, но удалось захватить только несколько человек. И на эту тему тоже сочинили частушку: «Приехал комиссар – дезертиров записал. Они не являются – по беседам шляются»[265].

Во второй половине июня, под влиянием слухов о событиях в Твери и скором массовом наступлении отрядов по ловле дезертиров, происходит мобилизация зеленых. Здесь также побывала вездесущая комиссия Сосновского, и результат был такой же, как везде: крестьяне поверили, что центральная власть отстаивает их интересы и все беды – от местных больше виков.

В Горицкой волости, а также соседних Красновской и Стоянцевской проходят собрания дезертиров, на которых они решили организоваться для отпора отрядам и взять власть в свои руки. В первой половине месяца в волости был разоружен отряд уездной комподез, захвачено оружие. Тональность частушек про жизнь дезертиров меняется: «Товарищи, товарищи, и мы не хуже вас. У нас ножи наточены, товарищи, для вас». Лидерами этого движения были Николай Судариков, Михаил Степанов, Мухин, Сергей Соболев, Василий Лаврентьев, Александр Клячерин, Александр Колевос, Александр Захаров. После подавления восстания были арестованы только трое первых, все остальные скрылись (по другим данным, было арестовано пять человек из числа руководителей восстания). Также среди лидеров повстанцев источники называют матроса Пилюгина (и матроса Диева – возможно, это один и тот же человек)[266].

Восстание началось 22 июня. В Горицах избили коммунистов, разгромили большевистскую ячейку и народный дом. Зеленые захватили помещения совета и военкомата, взяли тринадцать винтовок, револьверы, патроны. Потом, разделившись на группы, отправились искать большевиков и советских работников, избивали их, отнимали деньги. Также ходили по семьям красноармейцев, искали оружие. Большинство советских служащих и все большевики разбежались, как и дезертиры, по лесам и пережидали события. Но телеграмму в Тверь им удалось отправить.

На следующий день был созван волостной сход, избран новый исполком во главе с лавочником И. Шохиным и штаб зеленых. Тогда же их отряд отправился в Красновскую волость, где жила семья бывшего военкома уезда Ворохова, которого прозвали «корчевским Троцким». Почему он не знал о событиях в соседней волости и не скрылся – неизвестно. Так или иначе, его убили во дворе собственного дома, на глазах жены и троих детей, дезертиры глумились над телом (после подавления восстания Корчевская организация большевиков решила перезахоронить его в го роде). Кто убил комиссара – так и не было установлено, по слухам – Василий Дияков, Сергей Соболев и братья Кузнецовы. А ведь еще в октябре 1918 года был запрос о переводе Ворохова в Бежецк, но этому воспротивились корчевские коммунисты[267]. Глядишь, остался бы в живых. Хотя в Бежецком уезде зеленые тоже убивали военкомов.

24 июня на собрании дезертиров обсуждались вопросы отпора отрядам, в случае их появления. Зеленые организовали караулы, в том числе и в соседних волостях, чтобы заранее знать о появлении красных. Была попытка провести всеобщую мобилизацию мужиков до 43 лет, но, как и везде, прошла она неудачно. Большинство дезертиров предпочитали прятаться по лесам, но ядро зеленых, численность которого определить трудно, решило дать бой.

25 июня прибыл отряд Тверской ГубЧК во главе с Ксенофонтовым (численностью в тридцать пять человек). Начались бои, в которых также принимал участие отряд под командованием начальника тверской городской милиции Пютсена. Восставшим удалось захватить в плен разведчиков красных, передвигавшихся на велосипедах. Это позволило на какое-то время задержать наступление. На этот раз частушки были несправедливы к зеленым: «Как в Горицкой волости происходят новости: под Вереинкой идет бой – дезертиры все домой!» Явно не все – в перестрелках были убиты несколько зеленых, двое крестьян, не имевших отношения к восстанию. Правда, в некоторых воспоминаниях говорится, что основной бой был в километре от Гориц, а Вереинка расположена значительно дальше. Так или иначе, но восстание было подавлено.

Погибли три милиционера: Михаил Кочуров, Иосиф Петровский, Антонов (имя неизвестно). Тверские милиционеры дали «клятву мести»: «Но пусть не торжествуют враги трудового народа: мы славную справили тризну борцам, уложив немало презренных дезертиров…»[268]

К 28-му числу боестолкновения закончились, зеленые скрылись, начались повальные обыски. Часть отрядов ушла в Бежецкий уезд. Непосредственно при подавлении восстания было расстреляно два человека, проведены аресты, но, по признанию местных коммунистов, большинство вожаков повстанцев остались на свободе.

Следствие по делу о восстании взяла в свои руки губернская ЧК, следователь Базанов. В сентябре в Горицы прибыл отряд ГубЧК для поиска лидеров повстанцев, предварительно арестовав в Корчеве всех, кого подозревали в связях с зелеными, в том числе родственников участников восстания. При задержании был убит Василий Дияков, арестовано несколько человек, в том числе Федоров, братья Кузнецовы. По воспоминаниям, всех их расстреляли, но Сергею Соболеву удалось сбежать. По некоторым данным, следствие было завершено в декабре 1919 года, но никаких следов приговора обнаружить не удалось. Как водится, хватало арестованных безо всяких оснований, освобождение которых затянулось до декабря[269].

Избранный во время восстания исполком, разумеется, был разогнан, Шохин смещен с поста председателя, как нетрудовой элемент. Но и новый состав не мог ничего сделать ни для исполнения продразверстки, ни для призыва в армию, поскольку в волости оставалась масса дезертиров. Уездный комитет большевиков даже ходатайствовал перед губернским об оставлении в Горицах отряда Ксенофонтова на неопределенный срок[270].

Печетовское эхо горицких событий

Восстание в Горицкой и прилегающих волостях коснулось и соседнего Кимрского уезда, где организации зеленых если и существовали (есть сведения о собраниях «темных личностей»), то ничем себя не проявили. Но села, как и везде, были наводнены дезертирами, в призывах их число достигало, по данным уездной милиции, 75 %. И когда в Печетовской волости появились горицкие посланцы, их было кому поддержать, хотя в основном здесь дезертиры вели себя пассивно.

Интересно, что в Кимрском уезде корчевские зеленые целенаправленно нападали на коммуны. Впервые они появились в коммуне «Заря» 22 июня (некоторые источники называют 23 июня, но комплексный анализ документов заставляет считать верной указанную дату). Отряд в пятнадцать человек потребовал от организатора коммуны Георгия Головина отдать оружие. После отказа зеленые стали стрелять в воздух, коммунары тоже постреляли из пары берданок. Пришедшие решили отложить выяснение отношений и отправились в волостной совет, где разоружили семь красноармейцев и захватили двенадцать винтовок, патроны, а также сорвали советский флаг и, захватив пару велосипедов, скрылись. По пути отобрали еще у местного милиционера револьвер и шашку. Это нападение было поддержано местными дезертирами, по некоторым сведениям, вместо волсовета были избраны старшина и писарь[271].

Через день зеленые наведались в коммуну «Заря» снова, на этот раз их было намного больше. В плен были взяты шесть коммунаров, а также председатель волостной большевистской ячейки. В коммуне провели повальный обыск, порвали портреты Ленина и Троцкого, нагнали ужаса на семьи коммунистов и ушли обратно в Горицкую волость. 25-го числа из Кимр прибыл красный отряд в количестве сорока человек, усиленный затем девятью коммунистами. Но к тому времени горицкие зеленые уже вернулись в Корчевской уезд, и никого задержать не удалось, были только арестованы десять местных дезертиров. В волости объявили военное положение, начали расследование.

Отряд находился в Печетове до 28-го числа (после этой даты осталось семь бойцов). Население отнеслось к нему крайне враждебно, некоторые деревни даже принимали на сходах постановления ничего не продавать красноармейцам даже за деньги. А практически все деревенские коммунисты с появлением зеленых прибежали к секретарю ячейки Тузову с заявлениями о выходе из партии. Вскоре в волость прибыл отряд под командованием начальника губмилиции Бокова, который организовал перевыборы исполкома и возвращение расхищенного имущества[272].

Также было нападение на коммуну «Пахарь» на границе с Кашинским уездом. Здесь оружия не оказалось, и повстанцы ограничились тем, что избили пару коммунаров, провели обыски-грабежи (похитили 750 рублей)[273].

Занятной была ситуация в Застолбской волости Тверского уезда. Еще 26 июня на заседании уездного исполкома было доложено, что в волости и соседних начинается движение дезертиров. Но ГубЧК заявила, что все под контролем, меры приняты, а исполкому беспокоиться не о чем. Правда, последний решил на всякий случай установить ночное дежурство, но этим и ограничился. Но уже 3 июля пришлось созывать экстренное заседание того же исполкома, поскольку в Застолбской волости дезертиры разграбили коммуну «Заря свободы», захватили оружие и хлеб. Местные крестьяне решили воспользоваться ситуацией и тоже поживились, утащив у коммунаров полторы сотни пудов овса и корову. Пришлось исполкому, не надеясь на ЧК, посылать охрану в коммуну. Позже сюда прибыла часть отряда Бокова, которая и навела порядок[274].

Капитуляция без боев

Дезертирские организации в Бежецком уезде существовали с весны. Причем они уже тогда не ограничивались проведением собраний, а даже организовывали обыски в домах коммунистов и красноармейцев в поисках оружия[275]. Здесь всегда имели тесные связи с Горицкой волостью. Неудивительно, что к активным действиям местные зеленые перешли с подачи соседей, поднявших восстание.

Уездные власти, понимая опасность открытых выступлений после начала наступления отрядов по борьбе с дезертирством на деревни, еще в середине июня дали директиву вывезти все оружие из волостных исполкомов, а затем повторно потребовали ее срочного исполнения. Но на местах, как обычно, то медленно сдавали винтовки, то не было подвод – короче, к моменту восстаний оружие оставалось в волостях. За это председателей сельсоветов и волисполкомов позже привлекали к суду как пособников повстанцев. Еще до начала открытых выступлений в Трестенской волости в ночь на 11 июня по решению собрания дезертиров для организации защиты было похищено из волисполкома одиннадцать винтовок[276]. Правда, потом никакой активности зеленые не проявили.

В ночь с 23 на 24 июня в Ильигощинскую, Алешинскую и Киверическую волости пришли представители корчевских зеленых. При этом источники однозначно указывают на Ильигощи как центр движения, откуда по другим местностям ездили агитаторы. 24-го числа в волостях прошли собрания, на которых были приняты решения разоружить исполкомы и коммунистов, организовать отряды самообороны. При этом агитаторы зеленых говорили о том, что выступают не против власти, а только против войны.

Первым был разгромлен волостной исполком в Диевской волости 23 июня. Местные дезертиры захватили одиннадцать винтовок, патроны, разоружили милиционера. В дальнейшем они поддерживали связь с «партией дезертиров» в других волостях[277].

Одновременно аналогичные события происходили в Киверической волости. Здесь утром 24 июня были разоружены вооруженной толпой (около ста человек) местный исполком и милиция. Все участники событий говорили, что захваты производили пришедшие из Корчевского уезда и других волостей. Разумеется, трудно поверить в то, что местные дезертиры не участвовали в событиях, но очевидно, что здесь активность пришлых действительно была выше. Всего было захвачено рекордное количество оружия – более восьмидесяти винтовок различных систем (в исполкоме только девять, откуда остальное оружие – непонятно). Занятно, что повстанцы выдали расписку о захвате оружия за подписью Сосновского[278].

Ильигощинская волость стала центром распространения движения по уезду, местные дезертиры активно участвовали в агитации в других волостях. Собрание здесь прошло первым, именно сюда на велосипедах приехали представители горицких зеленых, которые и организовали местных на захват и разоружение исполкома, военкомата, милиционера (повстанцы оставляли расписки об отобранном за подписью «зеленой армии»). После этого группы дезертиров по всей волости отбирали у советских работников и коммунистов оружие, в чем им активно помогали крестьяне, озлобленные на местных деятелей за комбедовские «подвиги» по изъятию продуктов и имущества.

Самым значимым событием этого движения стало убийство бывшего военкома, председателя волисполкома Николая Гусарова. К нему в деревню Заполье во время ужина в ночь с 24 на 25 июня пришло не менее двухсот человек, из них десятка два – вооруженных. Его вытащили из-за стола, водили во время обыска по всему дому, отобрали оружие, ни много ни мало – револьвер, две винтовки, гранату (при этом дезертиры выдали расписку о том, что было отобрано, а Гусаров – о том, что обыск был проведен без погрома и насилия), после избивали прямо во дворе дома. Комиссар вел себя мужественно, по нескольким свидетельским показаниям, говорил, что придет отряд и их перебьют. Потом его арестовали и повели в деревню Иевлево, но по дороге убили. И ушли, бросив труп на дороге (похоронили комиссара только 29 июня, потом перезахоронили в Бежецке 7 июля).

Характерно, что больше никакого насилия по отношению к коммунистам и советским работникам не было, даже избиений. Интересная деталь: в показаниях жены Гусарова говорится о том, что при обыске никаких денег не брали, что муж специально это уточнял, а во время следствия вдруг выяснилось, что пропало более 16 500 рублей.

Гусаров был анархистом, одним из создателей комбеда в Ильигощинской волости, активным военкомом. Судя по показаниям 1923 года, никакой помощи от государства семья Гусарова не получала и жила в крайней нужде.

Следствие долго не могло выяснить, кто же его убил. Протокол осмотра тела, сделанный уже утром волостным милиционером Василием Тарасовым, протокол вскрытия, свидетельские показания противоречат друг другу. При осмотре были зафиксированы пулевое ранение в голову, ножевое в шею и правый бок, а также удары прикладом по голове. Проведенная только в 1920 году судебно-медицинская экспертиза показала, что смерть наступила от ранения в шею. Но в свидетельских показаниях есть информация о том, что огнестрельных ран было по крайней мере две. Как мог милиционер не заметить вторую рану – загадка. А например, в показаниях свидетелей, данных вскоре после событий, утверждалось, что Гусаров был убит тремя выстрелами (где третья рана?), которые произвели Николай Занегин, Алексей Сугробов и Александр Юксинов, а потом его добивал прикладом Павел Редкин. Было еще не менее двух версий убийства. Занегина и Сугробова найти так и не смогли, а Павел Редкин бежал из следственного дома 4 июля 1921 года. В итоге в убийстве признал себя виновным только Юксинов, но был ли суд и какова его дальнейшая судьба – неизвестно[279].

На следующий день после убийства состоялось собрание под Ильигощами, в бору Веретьево. Судя по тому, что созывали на него набатом, в нем участвовали не только дезертиры, но и все желающие (правда, горицкие предложили выгнать коммунистов и сочувствующих, что и было сделано). Собралось до пятисот человек. Был избран председателем Андрей Павлов (Поздняков), секретарем Иван Черпаков. Роль последнего (коммунист, активный участник комбеда) в организации восстания не ясна. По его утверждениям и отдельным свидетельским показаниям, в доме был проведен обыск и на собрание привели насильно, где заставили писать протокол. В то же время есть указания на то, что все коммунисты во время этих событий прятались по лесам, а Черпаков ходил по деревням вооруженный и активно выступал на собраниях. При этом он сам был дезертиром (причем не тыловым, а фронтовым) и делал для других фиктивные отпускные билеты. Очевидно, просто выжидал, чья возьмет, при появлении красных отрядов стал немедленно им помогать.

Также среди активных участников движения источники называют Ивана и Петра Долговых и загадочного кучерявого дезертира, которого никто не знал. В докладе волостного милиционера утверждается, что на собрании присутствовал один из руководителей горицких зеленых Судариков, но больше ни один источник эту информацию не подтверждает.

В выступлениях говорили, как обычно, о необходимости продолжить начатое дело, выступить против войны. Некоторые источники утверждают, что обсуждали идею Учредительного собрания, но полного доверия к этой информации нет. В решении собрания было записано о создании партии дезертиров. Правда, при известии об убийстве Гусарова толпа растерялась, а явных лидеров здесь просто не было, почему и каких-то активных действий дезертиры не предпринимали.

Когда вновь приехали горицкие с просьбой о помощи, никакого решения принято не было, хотя и предлагали передать собранное оружие. Посыльные в сердцах сказали: «Вы не товарищи, а скотина». Местные стали разбегаться по лесам, а после появления красных отрядов – являться в военкоматы. На принесенную на следующий день повестку на собрание дезертиров в Погорельцевской волости уже никто не отреагировал[280].

В Алешинской волости в собрании у деревни Курьяново участвовало до трехсот человек (источники подчеркивают, что в событиях участвовали все дезертиры). Тема разговора, которую предложили агитаторы из Ильигощинской волости, была простая: организация дезертиров против войны, а как следствие – когда и как захватить оружие и что делать дальше? Был выбран руководитель дезертиров Степан Егоров. При этом специально постановили, что признают советскую власть и выступают не против нее, а для обеспечения личной безопасности, против коммунистов, которые гонят всех на войну. Поднимался вопрос об Учредительном собрании, но единогласно было принято решение о том, что советская власть лучше и надо выступать не против власти, а против войны. По некоторым источникам, имела место распространенная агитация о скором подходе крупных сил в помощь повстанцам.

Сразу после собрания, в ночь с 24 на 25 июня, дезертиры захватили исполком, привели под угрозой оружия председателя, военкома и волостного милиционера и организовали раздачу винтовок (было захвачено 44 винтовки, 750 патронов), причем выдавали пропорционально по деревням. Занимался этим Степан Сидоров. Были также разоружены не только местные коммунисты и милиционер, но и лесничие – оружие собирали везде, где можно. Тут же было принято решение выступить против красноармейского отряда, но никаких реальных действий предпринято не было, некоторые дезертиры буквально сразу после завершения собрания возвратили оружие в исполком.

Через день на собрании крестьяне подняли вопрос о полном возвращении оружия. Дезертиры согласились с ними только частично, а присутствовавшие здесь же представители Диевской волости заявили, что в таком случае они оружие заберут себе. Было решено выступить против отряда, который, по слухам, был в Киверической волости. Дезертиры тянули жребий, кому идти в засаду, которая, постояв два часа, разошлась[281].

После подавления выступления в Алешинской волости из активных участников движения были арестованы Степан Сидоров и Степан Егоров. Следствие затянулось, обвинение им было предъявлено только в 1921 году, причем Бежецкое политбюро квалифицировало движение как выступление против советской власти. В 1923 году в Тверской отдел ГПУ поступило несколько доносов на участников восстания, но в возобновлении дела было отказано в связи с амнистией 1922 года[282].

После 25-го числа центр событий в Бежецком уезде переместился в Заклинскую волость. Безусловно, происходящее в соседних волостях повлияло на их ход, но в целом движение было довольно автономным от ильигощинских зеленых.

Здесь существовала организация дезертиров, многие из которых вернулись домой, как и везде по губернии, в мае. Влияние у нее было серьезным, случалось, что председателей сельских советов переизбирали на тех, кто пользуется у дезертиров доверием. За 10 дней в конце июня – начале июля прошло не менее пяти собраний, в которых участвовали также представители Моркиногорской и Восновской волостей. На них обсуждали исключительно неповиновение приказам о явке дезертиров и требования о прекращении войны, какие-то политические лозунги не зафиксированы.

Любопытный факт: штаб зеленых располагался в деревне Иваньково – такое же название было и у деревни, в которой находился боевой штаб повстанцев в Вышневолоцком уезде. Лидерами движения были Иван Юксинов и Иван Лукьянов.

Интересно, что в волостях зафиксированы слухи о том, что всех, кто пытается уйти в Бежецк в военкомат, зеленые арестовывают и забирают в свой лагерь. Также в деревнях говорили, что везде, от Бежецка до Твери, разоружают волисполкомы. Позже зеленые при агитации по деревням заявляли, что контролируют все волости до Твери (по большому счету, два-три дня ситуация такой и была), обещали помощь больших сил, говорили, что красноармейцы на их стороне.

25 июня было решено разоружить Заклинский волисполком и военкомат. Дезертиры обманом (якобы в волость прибыл отряд) выманили из домов председателя исполкома и военкома, захватили около сорока винтовок, несколько сот патронов, холодное оружие, которое было роздано по деревням. Интересная деталь – в Заклинском исполкоме повстанцы хотели снять портрет Ленина, но мнения разделились и в итоге его оставили на месте. После этого зеленые собрались за селом, провели еще одно собрание, стреляли в воздух.

Было решено разоружить и соседние исполкомы, принуждать к участию в движении всех дезертиров под угрозой наказания. На других собраниях говорили и голосовали за то, чтобы все жители волостей поддерживали дезертиров. 27 июня поздно вечером группа двинулась в Моркины Горы. По всем деревням присоединяли местных дезертиров, оборвали телеграфные провода. В итоге в волостной центр пришла толпа не менее трехсот человек, многие были вооружены. Они захватили волисполком и военкомат, провели обыски, отбирали в том числе и личные вещи и деньги у коммунистов. Изъятое оружие, которого было немного (в основном успели отправить в Бежецк), тоже раздали по деревням.

На собрании возле Моркиных Гор велась агитация не только против войны, но и о том, что советская власть отбирает хлеб еще в поле и с этим надо бороться. Местные отмолчались. Затем часть дезертиров вернулась в Заклинскую волость, часть пошла в Восновскую под руководством Ивана Зорина, где было несколько собраний.

Здесь оружия тоже было немного: несколько винтовок в исполкоме, у милиционера, револьверы у коммунистов, патроны. На собрании местные дезертиры выразили желание поддержать организацию зеленых. Собирались арестовать и отправить в Иваньково местных коммунистов и советских работников, но крестьяне были против.

Тем временем в Селищенской волости исполком решил 26-го числа отправить в Бежецк имеющееся оружие. Но подвода была перехвачена и отправлена зелеными в Иваньково. Так в их распоряжении оказалось еще тридцать винтовок и ящик патронов.

27 июня прошло крупное собрание в Иванькове (не менее трехсот участников), была принята «контрреволюционная» резолюция, в которой говорилось о необходимости организоваться и всем не идти на войну. Также на собрании в этой деревне руководителями организации были утверждены Юксинов и Красногубов, якобы даже была избрана некая «организационная комиссия», но попытка выбрать старших по участкам не удалась. Занятно, что было решено при прибытии отрядов заявить, что «ежели они приехали за нами, то мы ответим им, что (до окончания) рабочей поры на службу не пойдем».

28 июня появились слухи о приближающихся красных отрядах, и дезертиры стали разбегаться и прятаться по лесам. На собраниях по деревням пытались выбирать тех, кто должен пойти навстречу отрядам, при этом крестьяне говорили, что помогут семьям на сенокосе, а если кого убьют, будут помогать всей деревней. Но если где-то и удалось сагитировать дезертиров, то никакого сопротивления красным не было. Уже 1 и даже 3 июля, когда отряды пришли в волости и стреляли по пытавшимся бежать, были еще собрания, но противостояния не случилось, если не считать нескольких мелких перестрелок. Многие дезертиры стали скрываться только в это время. Из Бежецка на подавление движения было направлено порядка ста восьмидесяти человек. После занятия волостей отряды начали аресты, в том числе родственников скрывшихся. В источниках есть упоминания о том, что несколько человек были расстреляны, скорее всего, именно в это время[283].

Следствие, которое вели и Рыбинская УТЧК, и Бежецкое политбюро, по восстанию в Заклинской и соседних волостях было завершено поэтапно – весной 1920 и в марте 1921 года, состоялось несколько сессий ревтрибунала. При этом обвиняемым во время следствия было отказано в применении амнистий 1919 и 1920 годов. Юксинова и Лукьянова, а также объявленных руководителями восстания и скрывшихся вместе с ними Красногубова, Виноградова и Погодина объявили врагами народа и заочно приговорили к расстрелу. Братьев Малояровых заключили в концлагерь до конца Гражданской войны. Троих отправили на фронт, еще шестнадцать человек на год лишили свободы. Какое-то количество обвиняемых освободили по амнистии. Позже в 1920 году осудили еще сорок два человека (из них тридцать четыре условно)[284].

Основную роль в подавлении восстания в волостях Бежецкого уезда сыграли отряды тверской губмилиции под командованием Бокова (порядка ста тридцати человек) и сводный бежецкий отряд под командованием Маслова. Действуя согласованно, они прошли все мятежные и соседние волости, проводили массовые аресты дезертиров, их родственников, работников исполкомов, организовывали митинги. В итоге в уезде, как всегда в таких случаях, наблюдалась массовая явка дезертиров – только в первые дни после появления отрядов до тысячи человек, за неделю – порядка четырех с половиной тысяч, которые стремились избежать суда и массово просились на фронт[285].

«Как серпом по яйцам»

В Кашинском уезде произошло два восстания, и оба связаны с крупными центрами зеленого движения за его пределами – в Горицкой волости и Ярославской губернии.

Посланцы горицких зеленых появились в Славковской волости в ночь с 23 на 24 июня, и уже на следующий день, при поддержке местных дезертиров, был захвачен исполком, похищено оружие, арестован председатель, уничтожены документы. На следующую ночь такая же участь постигла Савцинский волисполком. Отряд дезертиров достигал трехсот человек, оружие отбиралось у коммунистов и даже жителей – вплоть до охотничьих ружей, а также велосипеды. Любопытно, что члены отряда называли себя частью зеленой армии и говорили, что в Горицах у них штаб, который платит жалованье! Со страху местные власти сообщили о том, что дезертирами захвачена и Матвеевская волость, хотя никакого движения там на самом деле не было[286].

В отличие от многих других восстаний дезертиры здесь не пытались провести мобилизацию и в целом особой поддержки от крестьян не получили – вероятно, потому, что движение было инициировано извне и главную роль в нем играли горицкие зеленые. Известно, что повстанцы собирались провести 26-го числа в Славковской волости собрание для выборов нового исполкома. Оно состоялось уже после ликвидации движения, крестьяне решили восстановить прежний состав исполкома и впредь не допускать насилия над местной властью.

24 июня в Кашине стало известно о восстании, но 25 июня – день Анны Кашинской, город был переполнен паломниками. Поэтому отряд было решено выслать только вечером, а пока отправили разведчиков, которые принесли самые тревожные слухи – якобы повстанцы намерены двигаться на город. В местной большевистской организации было объявлено военное положение (позже его ввели и в уезде), направили отряд из пятидесяти пяти коммунистов и красноармейцев, к ним позже присоединились тверские милиционеры. Несмотря на то что отряд был не особенно велик (большие силы были отправлены в Ярославскую губернию ранее), никакого вооруженного сопротивления он не встретил – зеленые, узнав о наступлении, рассеялись по лесам, горицкие ушли к себе. Было задержано всего восемь человек, хотя все три волости прочесывали три дня[287].

Позже в уезде была организована массовая ловля дезертиров, в Тверь за несколько дней отправили около тысячи человек[288]. О восстании, разумеется, велось следствие, но найти это дело не удалось.

Любопытны сведения, которые оставил о ситуации в Кашине через несколько дней после восстания член комиссии Сосновского И. Бойков. Именно он в докладе в ЦК партии большевиков написал, что сообщение о восстании было «как серпом по яйцам». «Гор. Кашин переполнен толпами деревенского люда разных убеждений. Все митингуют, провоцируют, „агитируют“ – кому что в голову лезет». А говорили о следующем (любопытно сравнить с реальным положением дел): восстали десять волостей, в одной сожгли здание совета, зарубили председателя-большевика и в новый исполком внесли иконы; Калязин горит; в Корчевском уезде тысяча зеленых дали успешный бой нескольким тысячам красных; Тверь осаждена повстанцами; на станции в Калязинском уезде митинг в тысячу человек постановил разбить железнодорожный путь[289].

Как видим, в своих фантазиях народ отнюдь не желал благоденствия советской власти и шел куда дальше, чем реальные повстанцы.

На тверской «камчатке» тревожно

В дальнем, медвежьем углу Тверской губернии, в Весьегонском уезде, в конце июня – начале июля 1919 года тоже было неспокойно. К сожалению, не обнаружены следственные дела по этим восстаниям, и события приходится реконструировать по разнородным и малоинформативным документам. Возможно, что в ныне закрытых архивах или среди переданных на открытое хранение дел в будущем обнаружатся более значимые источники и можно будет говорить о еще одном крупном центре зеленого движения в регионе. А пока картина происходивших здесь событий представляется следующей.

24 июня в Макаровской волости около полусотни дезертиров захватили волостной исполком, забрали все оружие, а потом наведались к местному милиционеру и в большевистскую ячейку. Во время этих событий погиб коммунист Тепляков и был ранен его товарищ по партии Бутырев. Основным и, насколько позволяют судить источники, единственным лозунгом восставших был антивоенный – не хотим воевать, пусть коммунисты сами воюют. Уезд отреагировал на эти события высылкой отряда комиссии по борьбе с дезертирством в двадцать пять человек[290].

Но он ничего не смог сделать, и уже через два дня начальник уездной милиции сообщал об участии в восстании до трех тысяч человек и просил из Твери отряд с пулеметом. Даже если учесть, что в таких сообщениях обычно указывалось общее число дезертиров, а не активных участников событий, все равно понятно, что восстание приняло серьезный размах. В чекистских документах есть данные о двухстах участниках – это более реальная цифра. К этому времени восстание охватило Любегощинскую и Залужскую волости, а через день был захвачен Щербовский волисполком и военкомат. Повсеместно избивали коммунистов, если им удавалось бежать – били членов семей.

30 июня зеленые вступили в бой с отрядом из Устюжны и заставили его отступить. Тем временем восставшие пользовались проверенной тактикой распространения слухов: вся Тверская губерния охвачена восстаниями, Петроград взят, Совнарком бежал из Москвы и т. д. В Ивановской волости также был захвачен волисполком, похищено более сорока винтовок, револьверы, гранаты. 30 июня произошло мелкое выступление дезертиров в Хабоцкой волости.

Перепуганные местные власти объявили город и уезд на военном положении, отправили в Макарово сводный отряд коммунистов и красноармейцев из двадцати человек и запросили помощь везде, где могли. Для пущей убедительности была придумана версия о том, что весьегонские дезертиры хотят присоединиться к вышневолоцкому восстанию и якобы между ними есть связь. Прибыли отряды из Рыбинска и Череповца в полторы сотни бойцов, а также из Красного Холма и Бежецка. Всего удалось собрать до пятисот человек, и восстание было подавлено: дезертиры не приняли боя с превосходящими силами и рассыпались по лесам. Позже прибыл еще отряд с кавалерией из Твери, с помощью которого организовывались облавы. Началась и массовая добровольная явка[291].

Уком распустил ячейку РКП(б) в Макаровской волости, потому что во время восстания никакого сопротивления дезертирам она не оказала. Да и в других волостях организации после восстания оказались на грани распада, во второй половине июля все дружно сообщали о том, что никакой работы не ведется. Некоторые коммунисты бежали из уезда[292].

Уже на 1 июля чекистами были арестованы четыре предполагаемых лидера восстания. Общее число задержанных неизвестно, равно как и судьба арестованных. Но поскольку в ходе восстания погибли коммунисты, нет сомнений в том, что были расстрелы. Это подтверждается и тем, что даже 25 сентября 1920 года, несмотря на все амнистии и отмену к тому времени смертной казни, губернский ревтрибунал подтвердил смертный приговор Николаю Королеву, одному из участников событий.

Но в целом следствие по делу шло ни шатко ни валко, Весьегонский уком большевиков даже жаловался в ГубЧК на то, что ее сотрудники, командированные в уезд, ничего не делают, хотя только секретной работой можно выявить зачинщиков восстания. Попавшие под следствие местные коммунисты тоже жаловались – но на грубость чекистов при ведении допросов. Только в мае 1920 года под угрозой стотысячного штрафа на Макаровскую волость удалось задержать одного из лидеров восстания Булавкина, которого прежде скрывали крестьяне[293].

Вот, собственно, и все, что известно об этом не самом мелком восстании.

«Война жидам нужна»

Восстание в Раменской волости Новоторжского уезда было небольшим, тем не менее источники сохранили немало любопытной информации, которая важна не только для восстановления событий на этой территории, но и для понимания феномена зеленого движения в центре России в целом.

Итак, 30 июня в Раменской волости отрядом по борьбе с дезертирством, направленным в уезд в рамках всеобщей кампании, было арестовано семь человек. С этого, как водится, началось восстание (здесь были отряды зеленых, которые скрывались в лесах и активных действий не предпринимали). За пару дней до этого на волостном съезде советов были выступления против войны и внутренней политики советской власти. Любопытно, что здесь источники зафиксировали характерное высказывание: «Война жидам нужна, а мы не жиды, и братской крови нам не надо». Также интересна местная мотивация против того, чтобы идти в армию: большевики пошлют не воевать, а отбирать хлеб у крестьян, и воевать за большевиков – идти на верную смерть, потому что белым помогают Англия и Франция.

Дезертиры, а также примкнувшие к ним крестьяне арестованных освободили, а председателя волисполкома Смирнова и местного милиционера Белова избили (перепуганные уездные работники сообщили в военный округ, что председателя убили – очевидно, чтобы ускорить посылку отряда на подавление движения). Ну, и заодно разгромили волостной совет, разграбили кассу, на радостях напились. Было проведено что-то вроде перевыборов совета[294].

Из Торжка выслали отряд в шестьдесят человек, который уже на следующий день восстановил порядок, при этом лидеры восстания, как водится, скрылись, а их родственники оказались в заложниках. После чего началась явка дезертиров – за неделю сдалось около ста человек, причем многие шли прямо в Торжок, опасаясь репрессий. Но отряд в волости не задержался, а потому уже через неделю после восстания дезертиров было не намного меньше, они особо не прятались и угрожали членам реввоенсовета.

Да и спокойнее тоже не стало – не только борьба с дезертирством, но и продовольственный вопрос по-прежнему не делали крестьян сторонниками советской власти. Уездная милиция расписалась в собственном бессилии и запросила помощи в ГубЧК. В волости 5 июля был создан военно-революционный совет, но на этот раз из членов волисполкома – надо полагать, у уездной власти было к нему определенное доверие. Уже в первом своем решении ВРК потребовал явки дезертиров в 24 часа и сдачи всего оружия, кроме дробовиков, угрожая расстрелами и судом[295].

В источниках крайне противоречивая информация о ходе подавления восстания. Военком Петухов утверждал, что главари арестованы и преданы суду трибунала, в то время как большинство документов говорит о том, что они скрылись. В то же время в главной газете губернии было написано, что главный зачинщик восстания убит. И здесь же – что восстание возглавили Родионов и Желыбин. Вторую фамилию можно встретить в приговоре по делу о восстании, а вот первой там нет. Да и в газете говорится только о скрывшемся Желыбине. Возможно, Родионов и есть расстрелянный на месте без суда и следствия зачинщик и что именно это военком называет судом ревтрибунала[296].

Следствие взяло в свои руки ГубЧК, в волость прибыл отряд для поимки скрывшихся участников восстания. В лесу чекисты обнаружили лагерь зеленых, произошла перестрелка, один из дезертиров погиб, трое были ранены, несколько десятков сдались, но большинство скрылись в болотах. У чекистов один боец получил ранение. В селе арестовали семь человек, но уже 6 июня все были выпущены под подписку о невыезде.

Уже в первые дни следствия восстание называли бесцельным и бессмысленным – в данном случае так оно и было. Суд ревтрибунала состоялся в конце марта 1920 года. Семь человек обвинили в агитации против гражданской войны и советской власти, еще сорок девять – в участии в восстании. Организаторами движения были признаны Яков Желыбин и Василий Лебедев, которых так и не разыскали и заочно приговорили к 5 годам тюрьмы. По амнистии были освобождены и оправданы тридцать два человека, остальных приговорили к лишению свободы на срок от 1 года до 10 лет, с возможностью замены на штрафы от 5 до 50 тысяч рублей, нескольких отправили на фронт[297].

«Коммунистов надо уничтожать, как врагов народа»

События в Койской и прилегающих волостях Кашинского уезда довольно типичны для зеленого движения Тверской губернии – от организации дезертиров до хода восстания. Единственное, что даже мелких столкновений тут не было, хотя на собраниях кричали о готовности «смести» власть.

Организация дезертиров здесь складывается одной из первых в губернии – еще в марте 1919 года. Сначала в ней было всего двадцать человек, потом разрослась до сотен, по слухам, были даже сотенные. Дезертиры проводили собрания, обсуждали вопросы прекращения войны, отказа от сдачи скота и продразверстки. Местные коммунисты и исполком никаких действий против них не предпринимали. По некоторым сведениям, среди организаторов движения были бывшие офицеры, звучали призывы не только к прекращению Гражданской войны, но и за созыв Учредительного собрания. Руководителями движения источники называют Федора Щербакова (лидер повстанцев), Дмитрия Быкова (командир отрядов), Николая Воробьева, Ивана Куликова, Ивана Ермилова. Также говорится о «коменданте» зеленых Лаврикове, но он участвовал в движении исключительно из-за угроз и только в период восстания, стал дезертиром из-за длительной болезни (не то тиф, не то сифилис), даже койские коммунисты подтвердили, что до событий он ни в чем замечен не был[298].

1 или 2 июня в волости была получена телеграмма о введении в губернии военного положения. Почему об этом не было сразу же объявлено населению – неизвестно, но 3-го числа дезертиры Койской и Брылинской волостей назначили общее собрание своей организации (до того было собрание 2-го числа в Брылинской волости с участием представителей трех волостей, там 3 июля тоже разоружили исполком и милиционера). Волостные военрук Петр Грибанов и милиционер Федор Якимов пошли в пустошь Тележкино на это собрание, где и объявили о телеграмме и о том, что любые сборы и митинги без разрешения уездного исполкома запрещены. На что собравшиеся сначала объявили их коммунистическими шпионами, а затем потребовали присоединиться к зеленым. Те ответили уклончиво, дескать, будем держать нейтралитет. После чего обоих избили, отняли оружие, но не прогнали.

На собрании выступили лидеры дезертиров – Дмитрий Быков, Щербаков, Куликов. Они призывали быть организованными, дать отпор отрядам, довести до конца начатое дело и добиться прекращения войны, которая не приносит ничего, кроме ущерба. Прозвучал неизбежный аргумент «зачем защищать советскую власть, которая ничего не дает, да притом же скрывает коммунистов». Завершилось собрание призывом к разоружению исполкома и большевиков, последних требовали бить и «положить под камень» за то, что пишут доносы (на предыдущих собраниях принимали решения о проведении у них обысков)[299].

Под руководством Быкова около двухсот пятидесяти человек пошли в Кой, обыскали военкомат и исполком, забрали оружие (правда, немного – в основном оно было отправлено в Кашин), отправили гонцов разоружать коммунистов и вообще собирать оружие (в ряде деревень перед обысками собирали сходы и принимали соответствующие решения). В исполкоме сорвали портреты Ленина, Троцкого и Бонч-Бруевича с криками «что за жиды-паразиты!». То же самое повторилось позже и в Васьяновской волости. Занятно, что дезертиры обещали служащим исполкомов вернуть оружие после того, как дадут отпор отрядам. Была объявлена мобилизация, по деревням отправлены посыльные (причем в этом участвовали даже председатели сельсоветов).

Но идти на помощь в Ярославскую губернию, где в Богородской волости также одновременно началось восстание, дезертиры не захотели, хотя и бахвалились в разговорах с крестьянами: «Идем защищать советскую власть, отрядов коммунистов не боимся, коммунистов надо уничтожать, как врагов народа, долой войну». Характерны первые слова – зеленые не говорили о новой власти, для них было важно вернуть эпоху «власти на местах». Всего в событиях участвовало около пятисот человек, из них до семидесяти – вооруженных. Отряд дезертиров был разделен на две «роты», велась разведка с помощью велосипедистов, в Кое организовали сторожевое охранение. Есть сведения о рейде в Бобровскую волость, где к повстанцам присоединились местные дезертиры, были аресты коммунистов. А вечером зеленые ходили по Кою с песнями[300].

Несмотря на то что телеграф был поврежден во всех трех волостях, местным коммунистам удалось отправить телеграмму в Кашин. 4 июля из села Богородского приехали велосипедист и конные с просьбой о помощи против наступающих отрядов. По деревням разослали гонцов с записками следующего содержания: «Д. Усатье просим явиться всех на общее волостное собрание Армии дезертиров, и оружие у кого какое есть. Просим от посторонних поаккуратнее, не показывать. Лес Коринский по дороге к Колыжину к семи, явка обязательна, кто не явится, будем карать товарищеским судом. Штаб» (знаки препинания расставлены мной. – К. С.).

На собрании было решено уговаривать красные отряды уйти, если не удастся – оказать сопротивление. Организовали разведку. Вечером того же дня отряд зеленых во главе с Дмитрием Быковым ушел к Богородскому. В селе было оставлено сторожевое охранение из «стариков» старше сорока лет, во главе с Лавриковым, который его сразу распустил. Ушедшие боя нигде не приняли и в итоге вернулись по своим деревням (по некоторым сведениям, они даже не дошли в Ярославскую губернию). А уже 5-го числа в Койскую волость из Кашина пришел отряд во главе с председателем укома Потемкиным, по селу пошли слухи о повальных расстрелах. Хотя штаб повстанцев пытался организовать сопротивление, дезертиры разбежались по лесам[301].

Отряд оставался в волостях до 15 июля, было арестовано восемь человек, которых объявили руководителями восстания, хотя настоящих лидеров, как обычно, задержать не удалось. Был организован ВРК, началось следствие, которое вела ГубЧК. Как и везде, обвиняемые просились на фронт, заявляли, что все осознали и участвовали в восстании по темноте и невежеству. В сентябре под суд было отдано пятьдесят пять человек (всего обвинение предъявлено семидесяти семи). Трибунал вынес восемь смертных приговоров (в том числе Ермилову) и одиннадцать – условных, с отправкой в штрафные роты (в январе 1920 года кассационный отдел ВЦИК заменил ВМН на 10 лет лишения свободы). Восьмерых приговорили к 3 годам лишения свободы условно с отправкой в штрафные роты, семнадцать человек – к штрафу по 5 тысяч рублей или 1 году лишения свободы. Остальных оправдали. В начале октября на выездной сессии ревтрибунала судили еще троих дезертиров, записанных в организаторы восстания. Одного оправдали, одного отправили на фронт, одному дали 3 года условно.

Из остальных причастных к руководству восстанием задержали только Лаврикова, который по поддельным документам пытался уехать из Тверской губернии, но в Бологом был опознан. В итоге его в ноябре 1919 года приговорили к расстрелу, с заменой по амнистии отправкой на фронт в штрафную роту. В декабре был задержан Куликов[302], но приговора по нему найти не удалось.

Десять дней зеленой власти

В отличие от подавляющего большинства выступлений крестьян и зеленых в годы Гражданской войны на территории Тверской губернии ясеновичское восстание, в силу его масштаба, не замалчивалось в работах историков и краеведов в советские годы. Но информация о нем подавалась в духе концепции «кулацко-эсеровской контрреволюции», поддерживаемой командованием Белых армий. И легенда про то, что этим восстанием руководили генерал Сназин и полковник Назимов, до сих пор кочует по работам столичных историков. Хотя еще в 1999 году мной было доказано, что никакого участия в восстании Назимов не принимал. А Сназин не упоминается в источниках вообще, за исключением единственного – сводки штаба войск ВОХР.

Уже в марте 1919 года Вышневолоцкий уезд становится одним из двух крупнейших центров зеленого движения в Тверской губернии, в апреле здесь произошло три выступления крестьян, активными участниками которых были дезертиры[303]. В это время все сильнее звучит недовольство коммунистами из-за призыва в армию, продовольственной политики, злоупотреблений, отсутствия политических свобод.

К маю объединения зеленых в уезде включали несколько сот человек. Выступления в Домославской волости против местных коммунистов, поддержанное тремя соседними волостями, и на станции Спирово под знаменем с надписью «Бей коммунистов», разогнанные силами ЧК, привели к тому, что в уезде постоянно находились вооруженные отряды[304]. Но если в большинстве уездов такая работа позволила уничтожить объединения дезертиров или, по крайней мере, не допустить восстаний, то в Вышневолоцком организации зеленых только росли.

Ясеновичское восстание, которое продолжалось почти десять дней, а с учетом ликвидации его последних очагов – около двух недель, стало пиком зеленого движения в Тверской губернии. К тому же началось оно уже после того, как большинство восстаний было подавлено и в губернии 1 июля 1919 года введено военное положение, власть передана реввоенсовету, а контроль над территорией региона перешел к воинским формированиям ГубЧК и милиции[305].

Тверской губком РКП(б), обобщая опыт подавления восстаний, в секретном циркуляре от 27 июня 1919 года о введении в партийных организациях военного положения требовал выдать оружие всем коммунистам и в каждом уезде назначить ответственного руководителя партийными вооруженными силами[306]. Однако ни текущая документация уездного комитета партии, ни воспоминания о ясеновичском восстании не сохранили свидетельств о том, что такая работа в Вышневолоцком уезде была проделана, хотя на его территории уже произошло крупное восстание дезертиров – Кузьминское.

Ясеновичская волость к этому времени уже давно стала зеленым краем. Фактически ситуацию здесь контролировала организация дезертиров. Скапливаться на территории волости они начали в марте, тогда же была создана их организация, «начальником» которой стал М. Столяров[307]. В созданный позже штаб зеленых вошли также бывшие младшие офицеры В. Мусатин и Ю. Соколов, братья Гусевы.

Уже в марте в Ясеновичский волостной исполком были избраны главным образом представители среднего и зажиточного крестьянства. Уезд был вынужден их утвердить, за исключением Фуникова, одного из лидеров будущего восстания, как не имеющего права быть избранным. 8 мая 1919 года волостной съезд советов прошел под диктовку зажиточных крестьян во главе с Фуниковым и Разумовским[308]. После этого коммунистическая ячейка в волости фактически распалась. Любопытно, что в конце апреля 1919 года Ясеновичская и Борзынская организации большевиков ходатайствовали перед уездным комитетом партии о выделении сорока винтовок и патронов. Неизвестно, была ли удовлетворена эта просьба, но в это время такие обращения обычно не встречали отказа. Вероятно, что именно эти винтовки в июле оказались в руках восставших, тем более что в некоторых свидетельских показаниях говорится, что в штабе восставших было именно сорок винтовок[309].

Не совсем ясно, как во главе этого штаба оказался бывший прапорщик В. Мусатин, служивший военкомом волости, арестованный в ноябре 1918 года по обвинениям в антисоветской агитации и до 2 июля находившийся в Вышневолоцкой тюрьме. В этот день он был под конвоем отправлен в Ясеновичи и там освобожден дезертирами. Его участие в подготовке восстания, таким образом, охватывает всего два дня. Тем не менее именно его источники называют главным руководителем ясеновичских зеленых, причем чекисты, принимавшие непосредственное участие в подавлении восстания, Мусатина характеризовали как хорошего руководителя, а организацию зеленых как крепкую[310].

Начиная с марта дезертиры регулярно проводили собрания, обсуждали ситуацию в волости и уезде. Идеи были просты: специально с властью не конфликтовать, но на войну не идти, в случае попыток захвата дезертиров – «защитить свою волость».

Накануне восстания, вероятнее всего, 2 июля, в лесу у деревни Овсянники прошло собрание дезертиров Ясеновичской волости, которым руководили Громов и Мусатин. Источники не раскрывают его точную дату, но, так как среди руководителей уверенно называют В. Мусатина, который был освобожден дезертирами 2-го числа, раньше оно пройти просто не могло. Именно это собрание стало последним организационным мероприятием по подготовке восстания. Но неверно было бы полагать, что зеленые готовились выступить против власти инициативно. Практически повсеместно восстания в Тверской губернии начинались после прямого конфликта с властью (наступление красных отрядов, аресты дезертиров и т. д.). Так было и в Ясеновичской волости.

В показаниях допрошенных следственной комиссией крестьян и дезертиров упоминается более десятка собраний в дни, предшествующие началу активных действий. Так было практически во всех восстаниях, поскольку гораздо проще организовать сборы рядом с крупными селами и деревнями, чем стягивать в одно место дезертиров всей волости.

Интересно, что члены штаба будущего восстания – В. Шашорин, М. Громов, В. Мусатин были создателями большевистской ячейки в волости в феврале 1917 года. Причем им удалось на выборах в Учредительное собрание обеспечить большинство голосов за большевиков не только в Ясеновичской, но и в соседних волостях. Входил в состав большевистской ячейки и еще один член штаба – А. Фуников, торговец лошадьми, который весной 1919 года на волостном съезде советов публично извинился перед земляками за то, что был большевиком, и заявил, что эта партия ведет страну к гибели[311]. Накануне восстания он был председателем сельсовета деревни Дуплево.

Фигурировавшая долгое время в литературе и воспоминаниях версия о том, что движением руководил бывший полковник Семеновского гвардейского полка Назимов, архивными материалами не подтверждается. Ее источник – слухи, скорее всего пущенные самими зелеными, которые практически во время каждого восстания говорили о том, что за ними стоят крупные силы во главе с высшими офицерами. Любопытно, что в воспоминаниях и «исследованиях» советской эпохи не упоминается генерал Н. М. Безобразов, который также проходил обвиняемым по делу о восстании. Ревтрибуналом в 1920 году было установлено, что ни Безобразов, ни Назимов никакого участия в восстании не принимали. Более того, полковник П. И. Назимов за несколько месяцев до восстания уехал из волости. Правда, в делах ревтрибунала упоминается то он, то его брат А. И. Назимов, который офицером не был. Но это не помешало 31 марта 1920 года Тверскому губернскому ревтрибуналу приговорить именно А. И. Назимова и Н. М. Безобразова к 25 годам лишения свободы, поскольку судьи сочли, что обвиняемые хотя и не принимали участия в событиях, но были их «идейными вдохновителями»[312].

Отправной точкой, определившей неизбежность восстания, стали жесткие меры по борьбе с дезертирством, предпринимаемые по всей губернии с середины июня 1919 года. Но в Вышневолоцком уезде их практическая реализация несколько затянулась. После того как в Кузьминской волости произошло крупное восстание, в ходе которого погибли семь коммунистов и членов исполкома, 26 июня Вышневолоцкая комиссия по борьбе с дезертирством обратилась в Тверь с просьбой о направлении отряда в сорок конных для подавления восстаний зеленых в уезде, поскольку в ее распоряжении необходимых сил не было[313]. Повсеместно были организованы облавы на дезертиров, из Твери прибыл отряд батальона ВОХР под командованием представителя ВЧК Гордеева, который насчитывал 140 бойцов, 10 кавалеристов и 3 пулемета. Но уже 2 июля этот отряд покинул места будущего восстания[314].

Между тем именно в эти дни движение дезертиров усиливается, и их собрания не остались не замеченными властью. 2 июля, в день собрания под Овсянниками, Вышневолоцкий уездный исполком обращается напрямую в центральный штаб войск ВОХР с информацией о том, что в Ясеновичской, Борзынской и Заборовской волостях наблюдается «движение» дезертиров. Для усиления борьбы с зелеными исполком принимает решение направить собственные отряды в неспокойные волости[315].

Один из них вел агитацию и аресты дезертиров в пяти волостях и уже возвращался в Вышний Волочек, когда часть бойцов (десять человек) 4 июля у деревни Прямик Холохоленской волости, при попытке провести митинг, была атакована зелеными. Два красноармейца погибли, остальные разбежались. После этого произошло боестолкновение зеленых с основным отрядом, ряд крестьян и дезертиров были арестованы и отправлены в Вышний Волочек[316].

В этот же день у деревни Иваньково Заборовской волости (расположена между Вышним Волочком и Ясеновичами), которая в дальнейшем станет основным центром боевых действий, зелеными был разоружен конный отряд уездного военного комиссара Кузнецова из тридцати восьми человек, бойцы частично арестованы, сам комиссар бежал. В дальнейшем боевые действия под Иваньковом со стороны зеленых возглавлял военный руководитель штаба повстанцев штабс-капитан (по другим данным – поручик) Ю. Соколов, а в первом бою дезертирами командовали М. Столяров и В. Федоров. Были захвачены винтовки, пулеметы, лошади красноармейского отряда. Выступления одновременно произошли в двадцати деревнях Заборовской волости, что подтверждает хорошую организацию восставших[317].

Интересно, что 7 июля в Москву была отправлена телефонограмма о том, что отряд под командованием уездвоенкома разоружен и сведений от него не поступает. Вряд ли речь идет о первом разоружении, произошедшем еще 4-го числа. Вероятно, несмотря на бегство военкома, под его командование был передан новый отряд, но в очередной раз он доверия не оправдал. После подавления восстания Кузнецов 20 июля уездным исполкомом был отстранен от должности. На собрании Вышневолоцкой парторганизации 4 августа 1919 года были попытки обвинить комиссара в трусости и отдать под суд, но большинство коммунистов признали его действия правильными[318].

В ночь с 4 на 5 июля началось разоружение исполкомов в Ясеновичской и Заборовской волостях, были арестованы коммунисты и советские работники (тринадцать человек). 5 июля в Ясеновичи собрались крестьяне нескольких волостей. В. Мусатин обратился к собравшимся: «Граждане, дети ваши скрываются по лесам… Не лучше ли нам всем соединиться, чтобы защитить свою волость?» Лидеры восставших выступали против войны, но антисоветских призывов не было. Зеленые просили крестьян помочь продовольствием и подводами. Первоначально восставшие были поддержаны населением. Но при первых же попытках провести мобилизацию в помощи им стали отказывать. 5 и 6 июля сходы прошли во многих селах двух названных и Борзынской волостей. Тогда же был сформирован штаб восставших[319].

Зеленые не создали новых властных структур на подконтрольной территории. Центрами управления были два штаба: главный (в Ясеновичах, занимался организацией боевого охранения, снабжения, содержанием арестованных) и боевой у деревни Иваньково. Для решения общих вопросов использовались сельские советы и сходы. Некоторые источники указывают, что в волостях формировались контрольные комиссии, которые должны были принять власть от волисполкомов, но в силу скоротечности событий не успели этого сделать.

Интересно, что в ходе восстания арестовывались советские работники по обвинениям в растрате собранного в продразверстку хлеба. При этом арестованные обеспечивались продовольствием, а так как восстание пришлось на сенокосную пору, для них были организованы общественные работы по покосу травы. По селам рассылались агитаторы, которые призывали поддержать восстание, чтобы вместе с бастующими рабочими (хотя всеобщая забастовка в Твери к этому времени уже две недели как закончилась) ликвидировать советскую власть, которая принесла народу только войну и голод. Агитаторы повсеместно говорили о том, что Красная армия разбита[320], скорее всего имея в виду победу над отрядом под Иваньковом, хотя нельзя исключать агитации о поражении большевистских войск на фронтах Гражданской войны (в ряде других восстаний агитаторы утверждали, что против большевиков «поднялась вся Волга» и большевистские части бегут).

Военная структура восставших была простейшей, но позволила им несколько дней отражать разрозненные действия красных отрядов. Караульная служба состояла из «стариков» старше сорока лет, остальные подлежали мобилизации для участия в боях, разведке и т. д. Караулы чаще всего были безоружными, иногда имели холодное оружие, редко – огнестрельное (охотничьи ружья). Даже о боях на «Иваньковском фронте» источники в один голос говорят о том, что восставшие располагали одной винтовкой на четверых – десятерых человек. В то же время среди повстанцев были пулеметчики, и именно огонь из захваченных пулеметов позволил им в первых боях одерживать победы.

Штабом предпринимались меры по формированию дежурной роты в Ясеновичах уже в первые дни восстания. Судя по тому, что в это время все попытки карательных отрядов взять под контроль территорию восставших были отбиты, какое-то подобие части, находящейся в состоянии постоянной готовности, зеленым удалось организовать. Оценить успешность объявленной штабом восставших мобилизации крайне трудно, поскольку дали признательные показания об участии в боях буквально несколько человек. Подавляющее большинство из арестованных по делу о восстании утверждали, что ни они сами, ни их деревня приказу о мобилизации не подчинились, а если и подчинились, то сбежали по пути к местам боев. Тем не менее можно говорить о том, что наиболее успешно мобилизация прошла в волостях, бывших ядром восстания, – Ясеновичской и Забровской. В боях в других местах принимало участие гораздо меньшее количество дезертиров, большинство скрывалось в лесах и от карательных отрядов, и от зеленых.

Руководители отрядов, занимавшихся подавлением восстания, оценивали количество участников боестолкновений со стороны зеленых от трехсот до шести тысяч человек. Эти завышенные цифры должны были послужить оправданием поражений красных. Анализ характера боев и потерь с обеих сторон говорит о том, что с оружием в руках сражались сто – сто пятьдесят зеленых. Остальные были заняты на караульной и вестовой службе, подвозе продовольствия (все источники говорят о том, что нужды в продуктах у зеленых не было). При помощи учителей и крестьянок был организован госпиталь, причем во время допросов они заявляли, что готовы были оказывать помощь всем раненым, а не только зеленым[321].

В Вышнем Волочке о восстании стало известно 5 июля. Распространялись слухи о том, что зеленые численностью до пяти тысяч человек движутся к городу. Спешно сформированный отряд из местных коммунистов и красноармейцев (около ста пятидесяти человек) двинулся к Иванькову. Любопытно, что ответственные работники уездного комитета РКП(б) и городские коммунисты в мятежные волости не поехали, якобы охраняя железную дорогу. Зеленым удалось, несмотря на артиллерийский огонь противника, обратить красный отряд в бегство. Источники отмечают удачное расположение повстанцев на местности, которые использовали пригорки и лес для маскировки, успешно применяли тактические приемы во время боя. В то же время дисциплина оставляла желать лучшего: несвоевременно открытый огонь выдавал расположение восставших, а захваченные пулеметы использовались недостаточно эффективно. Столкновения в районе Иванькова продолжались и 6 июля[322].

После этой победы восставшие стремились расширить подконтрольную территорию. 7 июля зеленые попытались захватить поселок Кувшиновской бумажной фабрики, но были отогнаны охранявшим ее красноармейским отрядом. Одновременно со стороны Новоторжского уезда к Иванькову, через Бараньегорскую волость двинулся отряд местной комиссии по борьбе с дезертирством. В его боевом донесении сообщается, что в пройденных деревнях дезертиров нет, так как все мобилизованы в район Иванькова. 8 июля у деревни Печниково повстанцам удалось отбить атаку новоторжского отряда, обе стороны понесли потери, красноармейцы отступили. В этих боях погибли лидеры повстанцев В. Круглов и Н. Потапов. Характерно, что отряд рапортовал о захвате последнего, который попытался бежать и был убит. На самом деле оба они погибли в бою и были захоронены с почестями на кладбище Ясеновичи[323].

Для подавления противника на этом участке были высланы новые отряды: курсантов железнодорожных военных курсов из Торжка и мобилизованных коммунистов, затем направлено подкрепление – в общей сложности более ста восьмидесяти человек[324].

Успешные действия повстанцев против карательных отрядов были расценены как попытка зайти в тыл силам Красной армии, а также как наступление на Вышний Волочек. В уезде началась паника, появились слухи о том, что к городу движется до 8 тысяч человек. Но уже тогда благодаря разведке и показаниям отступивших красноармейцев (в том числе бежавших из плена) удалось установить, что восставшие придерживаются исключительно оборонительной тактики, скрываются в лесах, их общая численность не превышает 600 человек, а в боях участвует гораздо меньшее количество людей. Только Вышневолоцкая комиссия по борьбе с дезертирством располагала 250 бойцами. В уезде была объявлена мобилизация коммунистов, для борьбы с дезертирством стало широко применяться заложничество. В район восстания один за другим направлялись новые отряды с кавалерией и артиллерией из Вышнего Волочка, Торжка, Ржева и Твери. 8-го числа общее руководство операцией по подавлению восстания было возложено на уполномоченного ВЧК Визнера[325].

Между тем зеленые расширяют подконтрольную территорию: были разогнаны волисполкомы еще в двух волостях, агитация расширена на Новоторжский уезд, где к восстанию присоединились еще несколько волостей. Здесь повстанцы разбили в ночь с 9 на 10 июля у деревни Загорье Борзынской волости объединенный отряд местной милиции, красноармейцев и Ржевской транспортной ЧК под командованием военкома Беляева, комбата Гротуна и председателя Ржевской ТЧК М. Клюева. Эти отряды грабили население, за что их руководители были арестованы Тверской транспортной ЧК. Клюев, известный издевательствами над населением и даже убийствами, в очередной раз избежал наказания, а военком Беляев был Московским военным ревтрибуналом осужден на 3 месяца лишения свободы, но освобожден от наказания по амнистии. Есть сведения и о грабежах со стороны отряда латышских стрелков[326].

Несмотря на временные успехи, повстанцы исчерпали свои резервы. Из-за многочисленных боев, уничтожения посевов и постоя отрядов, население относилось к зеленым все более враждебно. В район восстания был спешно переброшен наиболее боеспособный отряд Тверской ГубЧК под командованием Ксенофонтова – 120 человек, 28 конных и 3 пулемета, уже отличившийся в подавлении восстаний зеленых в Корчевском и соседних уездах. Ксенофонтов был назначен командующим объединенными вооруженными отрядами по подавлению восстания, а общее руководство осталось за уполномоченным ВЧК Визнером (заместитель – Павловский), чье назначение было подтверждено лично начальником войск ВОХР Волобуевым. Уже 8–9 июня после боестолкновений под Иваньковом, Пипиковом и Пашином зеленые везде были вынуждены отступить. Попытки организовать всеобщий сбор мобилизованных под Иваньковом не увенчались успехом. Только 13 июля, после подавления восстания, в Ясеновичах для поддержки зеленых направился отряд из эстонской колонии Нурмекунде[327].

Для подавления восстания были привлечены отряды из Москвы, Твери, Вышнего Волочка, Ржева, Торжка, Фирова, Осташкова и Бологого. Если первоначально в распоряжении ГубЧК для подавления восстания было 350 человек, то только из Москвы прибыло 250 человек и 2 орудия. По неполным данным, приводимым в отчете ГубЧК, против зеленых воевали 1200 бойцов при 5 пулеметах и 3 орудиях. В целом силы красных можно оценить не менее чем в 2000 человек. Район восстания был наглухо блокирован, в ряде мест, чтобы не допустить маневрирования восставших, чекисты даже разобрали мосты, любые передвижения крестьян в сторону Вышнего Волочка были запрещены.

В ночь с 11 на 12 июня началось наступление красных одновременно с двух основных направлений – от Кувшинова (Новоторжский уезд) и со стороны Заборовской волости. 12 июля в бою под деревней Плотчино основные силы зеленых были разгромлены. 13́–14-го числа восстание было окончательно подавлено, штаб зеленых бежал. По данным штаба по подавлению восстания, при захвате села было оставлено зелеными одно орудие, четыре пулемета и много винтовок. У повстанцев в последних боях погибли и были ранены не менее двадцати человек, о потерях наступавших информации нет. В первые дни было арестовано за участие в восстании более ста человек. Несколько деревень, включая Иваньково, были сожжены, карательные отряды намеренно уничтожали посевы[328].

После этого некоторое время столкновения происходили в Новоторжском уезде. Окончательно восстание было ликвидировано 19 июля, когда завершилась «зачистка» Старопасонской волости. В то же время штаб по подавлению восстания принимал меры по недопущению повторения событий в других волостях, в частности Дороховской, где на станции Спирово уже были выступления весной и вновь скапливались дезертиры[329].

Информация об отношении населения Вышнего Волочка к восстанию в источниках отражена крайне слабо. Опасаясь выступлений на текстильных фабриках города (второй промышленный центр губернии после Твери), где голодные забастовки были обычным явлением, с 6 июля, то есть буквально на следующий день после получения сведений о восстании, тверские чекисты начали усиленную «чистку» «вредных элементов» в городе. По данным Вышневолоцкого укома РКП(б), жители отнеслись к восстанию безразлично, были слухи о том, что зеленые хотят блокировать уездный центр, чтобы не допустить подвоза продовольствия из деревень. Подавление восстания было поддержано горожанами, надо полагать, через принятие соответствующих резолюций на собраниях. Негативное отношение жителей города к ясеновичским событиям из-за прекращения работы рынков подтверждают и выписки из частных писем, сделанные военной цензурой[330].

Немедленно после завершения боев началось следствие. Первоначально эти функции были возложены на руководство отрядов, практически сразу же подключились чекисты и милиция. Повсеместно проводились аресты, обыски, допросы, применялось заложничество. Только в Новоторжском работном доме в конце июля содержалось более пятнадцати заложников, не имевших к восстанию никакого отношения, – бывшие помещики, священники, члены семей дезертиров. Те из них, кто служил в советских учреждениях, были немедленно уволены. По официальным данным центральной комиссии по борьбе с дезертирством, в районе восстания было арестовано и явилось добровольно около двух тысяч человек (цифра подтверждается и другими источниками).

Этому немало способствовало выпущенное карательными отрядами воззвание к крестьянам с призывом выдать дезертиров и участников восстания и угрозами новых репрессий. Параллельно велась агитационная работа. На митингах крестьяне отмалчивались в ответ на речи агитаторов о бессмысленности восстания против самих себя, поскольку советская власть – защитница крестьян, а ее враги сбивают деревню с истинного пути. Шаблонные резолюции принимались без возражений[331].

В немалой степени такое поведение крестьянства объяснялось массовыми расстрелами. При этом следует отметить, что никто из членов штаба, кроме второстепенных персонажей, задержан не был. Расстрелы проводились после краткого следствия, и вина казненных красными отрядами крестьян и дезертиров явно была не выше, чем у приговоренных позже ревтрибуналом к отправке на фронт. Главной целью расстрелов было не наказание виновных в организации восстания, а запугивание населения.

Источники не позволяют установить точную цифру расстрелянных. Но утверждения о том, что сегодня известно только семь фамилий, а общее количество приговоренных к высшей мере наказания, по данным краеведов, ориентировавшихся, помимо следственных дел, на воспоминания потомков участников восстания, – тридцать шесть человек[332], – не выдерживают критики.

Уже 20 июля 1919 года в «Известиях Вышневолоцкого совета» был опубликован пофамильный список расстрелянных – двадцать один человек, приговор которым был вынесен следственной комиссией с участием представителей ВЧК. Эта же цифра фигурирует в отчете Тверской ГубЧК за июнь – июль 1919 года, датированном 27 июля, то есть буквально через полторы недели после подавления восстания[333].

По постановлению следственного комитета ВЧК и выездной сессии ревтрибунала не позднее 14 августа в Вышнем Волочке были расстреляны еще тридцать четыре участника восстания. В воспоминаниях участника событий А. Ферина, написанных в 1924 году, сказано, что до сорока человек были доставлены в Вышний Волочек, где их расстреляли, и на городском кладбище есть братская могила. Схожие сведения имеются и в собранных Е. И. Ступиным воспоминаниях потомков участников восстания. Скорее всего, речь идет об одном и том же расстреле в уездном центре. Наконец, в докладе представителя Вышневолоцкого уезда Григорьева на втором губернском съезде председателей уездных исполкомов и уездных отделов управления сообщалось, что чрезвычайной комиссией за участие в восстании было расстреляно около семидесяти человек[334]. Очевидно, эта цифра близка к истине, с учетом двух известных нам массовых расстрелов и проводившихся отрядами непосредственно при подавлении восстания, сведения о которых не сохранились. Некоторые краеведы полагают, что были расстрелы и в Новоторжском уезде, однако никаких упоминаний о них в источниках не обнаружено.

Выездная сессия губернского ревтрибунала работала в Вышнем Волочке с 6 по 28 августа. Из почти двух тысяч человек, привлеченных к суду, более 90 % были отправлены на фронт или переосвидетельствование. Менее 1 % приговорили к расстрелу (все смертные приговоры по амнистии к очередной годовщине революции заменены длительными сроками лишения свободы), около 3 % – к лишению свободы и штрафам[335].

Как и в подавляющем большинстве восстаний зеленых в Тверской губернии, лидеров ясеновичского захватить чекисты не сумели. Активные мероприятия по их розыску велись в волости до апреля 1920 года. По некоторым данным, большинство членов штаба повстанцев некоторое время скрывались в лесах, а затем уехали из губернии.

В феврале 1920 года был задержан некто Лапин, якобы один из активных участников восстания. Но эта фамилия ни в одном из списков штаба повстанцев не встречается. В апреле 1920 года в Ясеновичской волости были обнаружены землянки, в которых скрывались лидеры восстания, что подтвердили и некоторые члены штаба во время нового следствия по делу о восстании, которое велось в 1924–1925 годах. В волость был направлен отряд милиции и политбюро из семнадцати человек, позже к нему присоединился отряд ВОХР. Две землянки располагались у эстонских хуторов (колония Нурмекунде), были отапливаемыми и хорошо оборудованными. Поиски, организованные отрядами в окрестных лесах, закончились безрезультатно. Из семей лидеров восстания были взяты заложники, арестовано имущество, на хуторах конфискован скот, но никого задержать не удалось[336].

Еще до этих событий, 31 марта 1920 года Тверской губернский ревтрибунал заочно приговорил Громова и Мусатина, как руководителей восстания, к 30 годам лишения свободы (в этом же заседании бы вынесен приговор «идейным вдохновителям» восстания Назимову и Безобразову). Тогда же были осуждены еще шестьдесят пять человек, в том числе члены штаба восставших.

3 декабря 1920 года Всероссийский кассационный ревтрибунал оставил приговор для руководителей восстания в силе, сократив сроки заключения до 5 лет, остальных амнистировал в связи с третьей годовщиной революции.

21 декабря 1924 года Тверской губернский суд по амнистии 1921 года освободил от ответственности Назимова и Мусатина, Громову наказание было снижено до 9 месяцев (суд постановил его немедленно арестовать, поскольку он проживает в Ясеновичах). По данным 1925 года, В. Мусатин также жил в волостном центре[337]. Таким образом, никто из руководителей восстания расстрелян не был. По данным Е. И. Ступина, в 1937 году из двадцати четырех членов штаба были расстреляны семеро. Место жительства еще пятерых было известно НКВД, можно предполагать, что их судьба сложилась не менее трагически. Характерно, что в 1937 году Громов и Мусатин скрывались, и чекисты не смогли установить их местонахождение.

Жизнь на территории, охваченной восстанием, уже в августе вошла в привычную колею, хотя в Ясеновичах даже в сентябре дежурили отряды коммунистов и ЧК, а жителям пяти волостей, наиболее активно участвовавших в событиях, было запрещено хранить даже охотничьи ружья. Информация о восстании обсуждалась на закрытых заседаниях ячеек большевиков в Новоторжском и Вышневолоцком уездах, причем коммунисты обязывались хранить услышанное в тайне[338]. В целом восстание, ставшее одним из крупнейших событий в истории Вышневолоцкого уезда, не повлияло сколько-нибудь заметно на политику губернской власти именно на этой территории по сравнению с другими уездами.

Можно утверждать, что ясеновичские события отличались от других восстаний зеленых на территории Тверской губернии только масштабом. Не прослеживается какой-либо специфики в идеологии и тактике повстанцев. Зачатки примитивной системы управления, сложившейся в ходе восстания, можно проследить и во втором крупнейшем центре зеленого движения в регионе – Горицкой волости Корчевского уезда. Идеологические требования к власти и даже призывы к ее свержению следует расценивать как в первую очередь недовольство действиями местных партийных и советских структур.

В ясеновичском восстании несколько сильнее было выражено недовольство властью в целом, но никаких представлений о том, как организовать ее по-новому, у восставших не было. В отчете о политико-экономическом положении Тверской губернии в 1918–1923 годах, составленном Тверским губотделом ГПУ в июле 1923 года, было верно отмечено: «Разразившиеся массовые мятежи дезертиров вносили громадную дезорганизацию в настроение крестьянства и они колебались, т/е предполагали, что Соввласть и коммунисты будут от Власти отстранены. Но кем отстранены они этого не знали и не понимали…»[339] Зеленые не были для крестьян силой, которая может заменить коммунистов и советскую власть.

Идейный лидер в безыдейной деревне

Лидерами большинства крестьянских и практически всех зеленых восстаний и выступлений на территории Тверской губернии в 1918–1919 годах становились бывшие младшие офицеры. Как правило, источники не позволяют сформировать сколько-нибудь полное представление об идеологии восставших и их отношении к советской власти в целом, а не ее отдельным мероприятиям типа призыва в армию, сбора продразверстки и т. д. Насколько можно судить, они практически не отличались от повседневных взглядов крестьянства на политику большевиков в отношении деревни. Кроме того, поскольку в подавляющем большинстве случаев после подавления восстаний и выступлений задержать их лидеров не удавалось, крайне мало известно и о личностях предводителей повстанцев. Тем не менее можно с уверенностью утверждать, что практически никто из них идейным противником советской власти не был, что повстанческая идеология формировалась за короткий период (от нескольких дней до двух-трех месяцев) и отличалась крайней ограниченностью, лозунговостью («Долой войну», «Бей коммунистов» и т. д.).

Тем любопытнее фигура Василия Даниловича Калявина-Вещего, организатора антисоветской группы в Мартыновской волости Краснохолмского уезда, которая в период зеленых восстаний в Тверской губернии (середина июня – середина июля 1919 года) по своей активности и формам протеста занимала промежуточное положение между собственно зеленым движением, крестьянским повстанчеством 1918 года и будущим политическим бандитизмом, который развернется в губернии в 1921–1922 годах. В архиве управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Тверской области сохранилось следственное дело, в составе которого имеются уникальные источники – дневники В. Д. Калявина-Вещего, черновики его воззваний к крестьянам и письма в органы власти, а также типичные для таких дел протоколы допросов обвиняемых и свидетелей, обвинительные заключения, информация агентов ЧК и т. д.[340] Сведения других источников о событиях, связанных с этой группой, крайне скудны, но в некоторых случаях дают важную дополнительную информацию.

Состав дела позволяет проследить формирование антисоветской идеологии у человека, задолго до революции воспринявшего социалистические взгляды и даже какое-то время поддерживавшего большевиков. С учетом того, что в некоторых восстаниях в Тверской губернии их лидерами становились люди с аналогичной биографией, а иногда даже бывшие члены РКП(б), представляется крайне важным проследить эволюцию таких взглядов даже на единичном примере. Кроме того, исследование позволяет понять отношение деревни к таким «идейным» людям, выяснить, насколько важна была антисоветская идеологическая составляющая как для крестьянства в целом, так и для участников повстанческого движения.

Во всех документах следствия и в сообщениях уездной и губернской печати Калявин-Вещий фигурирует как организатор зеленых банд, и даже восстания зеленых в Весьегонском уезде, к которому он не имел никакого отношения.

Выходец из семьи крестьян-середняков, Василий Данилович Калявин (в 1919 году ему было 37 лет), как и многие его земляки, был отходником, работал на заводах Петрограда. Образование – земская школа. К моменту событий 1918–1920 годов у него была изба, двор, две коровы, и при этом жена и четверо детей (старшей дочери было всего 10 лет) – даже середняком его считать трудно.

В 1905 году Калявин принимал участие в революционных событиях в столице. Между революциями он начал писать в петербургских газетах «Русь», «Молния», «Обрыв». В 1911 году появился псевдоним Вещий.

В его биографии есть эпизод, который позволил большевикам записать Василия Даниловича в ярые враги советской власти: в 1907–1908 годах он служил в полиции урядником в Антоновской волости Весьегонского уезда, всего чуть менее 14 месяцев. После этого был писарем у волостного старшины в родной Мартыновской волости (до 1918 года Весьегонский, после – Краснохолмский уезд). В начале 1917 года снова жил в Петрограде[341].

В дни Февральской революции он в гуще событий – распространял прокламации, искал полицейских, стрелявших в народ с чердаков, был арестован за агитационные выступления перед казаками. В период между революциями некоторое время симпатизировал большевикам, участвовал в сборе денег для взятия арестованных членов партии на поруки. Насколько можно судить, он пробовал служить новой власти, но очень быстро в ней разочаровался и уехал домой, прихватив с собой револьвер, четыре винтовки и несколько сот патронов[342]. Причина разочарования, по его признанию, – то, что к власти пришли не идейные люди, а ищущие собственную выгоду.

Но и в родном селе он столкнулся с тем же, что в столице, – деревенские большевики проводили повальные обыски и изъятия без описей, разворовывали конфискованное. После того как Калявин стал возражать против этих бесчинств новой власти, он был объявлен ее врагом, и его дом тоже подвергся обыску-разграблению[343].

В июне 1918 года в Мартыновской волости проходило собрание по продовольственному вопросу, руководили которым братья Калявины. Благодаря их агитации крестьяне высказались за свободу торговли и за отмену продовольственного налога. Мотивация была типичной для лета 1918 года: уезд для волости ничего не делает, никакой помощи мы не получаем, а куда идет налог – неизвестно[344].

12—13 июня в соседней Чамеровской волости Весьегонского уезда произошло одно из самых крупных и известных крестьянских восстаний в Тверской губернии. Его участники во время наступления чекистских отрядов попросили помощи от Мартыновской волости, и группа жителей вышла к ним, но к тому времени восстание уже было подавлено. Очевидно, что брат Калявина, Александр Данилович, был одним из предводителей этой группы. Его задержал отряд Весьегонской УЧК. Дважды он пытался бежать из арестного дома и после второй попытки был расстрелян[345].

Очевидно, каким-то образом принимал участие в событиях и Василий Данилович, поскольку вскоре после чамеровского восстания, 2 июля 1918 года, его пришли арестовывать. Он бежал из волости в Петроград и больше в свой дом никогда не возвращался. В октябре 1918 года из-за голода он приезжает в Мартыново, рассчитывая, что про него тут забыли, живет у знакомых. Тогда же, во время повальных обысков осенью 1918 года, у его семьи отобрали немало вещей, в том числе ткань для одежды детям, о чем он неоднократно упоминал в обращениях в органы власти. Именно эти события окончательно убедили его в «несправедливости» коммунистов[346].

В итоге в январе 1919 года он опять уезжает в Петроград, но в местный совет поступило обращение из Мартынова о нем как о контрреволюционере, и Калявину пришлось уже в марте вернуться на родину. В этот период началась его антисоветская деятельность – возмущенный обысками, он изготавливал и развешивал прокламации с протестами против действий большевиков. Впрочем, и ранее он раздавал знакомым оппозиционные газеты, писал из Петрограда письма с критикой большевиков. Но когда вокруг него начинает собираться группа, выяснилось, что никаких политических мотивов выступать против власти, кроме как у Калявина, ни у кого нет. Более того, в конце июня, испытывая нужду, ее участники решили достать деньги и оружие в Судковском волисполкоме в Ярославской губернии, банально его ограбив.

7 июля там были захвачены шапирограф и бумага, револьвер, деньги в размере 97 тысяч рублей, из которых Калявин по 10 тысяч раздал сообщникам, остальное оставил себе[347].

8 период между захватами Судковского и Мартыновского волисполкомов Калявин печатал и распространял антисоветские прокламации. Тогда же от членов группы неоднократно звучали угрозы в адрес советских служащих, а по волостному милиционеру даже стреляли. Также они распространяли слухи о том, что белые армии находятся уже под Москвой и Бологом и конец большевиков близок.

Вечером 16 июля 1919 года группа захватила Мартыновский волисполком, где был вывешен плакат «Долой советы, да здравствует Учредительное собрание!». Но уже 16-го и 17-го числа в волость вошли отряды Весьегонского военкомата и губернской милиции, были убиты участники группы Н. Митюшов и И. Павлов, некий Николаев (упоминается только в одном источнике), Калявин ранен в ногу, причем пуля задела кость[348]. Десять дней он отлеживался в лесу, ему делали перевязки и носили еду сестра Мария, жена Полина и любовница Любовь Бурилова. Через некоторое время, в августе, он уехал в Петроград, где несколько месяцев лежал в больнице, даже была угроза ампутации ноги[349].

По данным следствия, всего в налетах на исполкомы участвовало семь человек: В. Калявин-Вещий, П. Ступкин, П. Кундышев, Н. Митюшов, И. Павлов (Бородавка), А. Педенкин, И. Бурилов[350]. Только трое из них были дезертирами, но никакой организации зеленых в Мартыновской волости, в отличие от десятков других в Тверской губернии, не было, и даже в нападениях на исполкомы участвовало четыре-пять человек. Нет никаких подтверждений тому, что захваченный шапирограф использовался после событий июля 1919 года для изготовления антисоветских воззваний. Сам Калявин заявлял в обращениях в органы власти и на следствии, что после июля 1919 года агитацией не занимался.

Осенью 1919 года он жил в Петрограде, получал известия из Мартынова, в частности знал, что его родственники арестованы как заложники.

9 февраля 1920 года ГубЧК получает донос, что Калявин находится в Мартыновской волости, и сюда направляются агенты. Выйти на его след они долго не могли, ссылаясь на то, что у него много сообщников, а жители запуганы – хотя до апреля его здесь просто не было. Чекисты даже подозревали, что информацию об их действиях сообщают Калявину прямо из волостного исполкома, но предположения эти безосновательны. Агенты считали Калявина причастным к ряду поджогов, в частности народного дома, а также попытке организации дезертиров, которых зимой 1920 года было достаточно. Сам он отрицал свое участие в этих событиях[351].

После возвращения из Петрограда (не ранее середины апреля 1920 года) Калявин скрывался в лесах Мартыновской волости, но даже здесь его не могли найти – землянка была хорошо замаскирована, на люке посажена ель. Главным образом он прятался в доме семьи Крыловых, где даже сделал тайный ход, благодаря которому однажды спасся от облавы.

В целом о его возвращении знали многие, он даже появлялся на вечеринках, ходил на исповедь в монастырь «Камень» в Весьегонском уезде. Жил за счет того, что просил в деревнях еду, обычно крестьяне давали ему хлеб и молоко, иногда яйца, денег с него не брали.

6 мая 1920 года на гулянье арестовали П. Кундышева, он был отправлен в Красный Холм. 17 июня 1920 года задержали П. Ступкина[352]. Оба они использовали в качестве укрытия, как и Калявин, помещения кирпичного завода неподалеку от села, изредка встречались там. Со Ступкиным Калявин даже обсуждал возможность пробраться к белогвардейцам. Но после ареста оба ближайших сподвижника Калявина заявляли, что стали врагами советской власти по его вине и что инициатором захвата исполкомов был только он.

С 9 мая было установлено наблюдение за домом Калявина, хотя он не появлялся там около двух лет, началась подготовка к новым повальным обыскам и арестам заложников[353].

17 мая у чекистов был реальный шанс задержать Калявина – на крыльцо клуба в Мартыново подбросили записку о том, что он скрывается у Крыловых в деревне Дулово. Ее написала сестра Любови Буриловой, которая решила выдать любовника властям. Но для задержания, которое пытались провести в час ночи, собралось всего пять человек. Несмотря на открытый огонь, Калявину удалось скрыться в лесу[354]. Сам он утверждал, что семь раз уходил от погони.

В доме обнаружили потайной ход и вещи Калявина, в том числе дневник, из-за чего были задержаны многие из тех, кто оказывал ему помощь. Интересно, что все Крыловы отрицали, что знали о пребывании Калявина в их доме, хотя на самом деле он даже встречался у них с женой и любовницей.

После этого события у него усиливается депрессия, появляются мысли о самоубийстве. К тому же из-за арестов и нахождения в волости агентов ЧК, повальных обысков по всем деревням многие крестьяне, даже знакомые, перестали давать ему продукты, советовали уезжать[355].

В начале июня начались массовые обыски и аресты – задержали одиннадцать человек, родственников и близких знакомых Калявина (все они были освобождены после того, как он сдался властям)[356]. Уже 1 июня он отправил заявление в Краснохолмскую следственную комиссию со словами о том, что раскаивается в содеянном, просит простить его, обязуется в дальнейшем поступать по указаниям власти и готов сдаться под честное слово о том, что ему будут сохранены жизнь и свобода[357].

В волость выехали судья Краснохолмского суда Талызин и член коллегии правозащитников Мартынов, за их подписями были расклеены объявления о том, что власть гарантирует Калявину жизнь и свободу в случае добровольной сдачи.

16 июня он явился в Мартыновский волисполком, причем сначала не хотел сдавать оружие, но потом согласился. После нескольких дней пребывания в Краснохолмском арестном доме губревтрибунал затребовал перевести его в Тверь[358].

Но 21 июня 1920 года, при выезде на место, где, по словам Калявина, хранилось оружие, он попытался бежать и был убит – в него попало четыре пули. Тело увезли в Красный Холм, где, вероятно, и захоронили. Понимая, что его не отпустят, он решил таким образом свести счеты с жизнью[359].

18 декабря 1920 года были осуждены к различным срокам заключения П. Ступкин, П. Кундышев, родственники и знакомые Калявина, помогавшие ему. Все они вышли на свободу в начале 20-х, даже П. Ступкин, осужденный к расстрелу с заменой на 10 лет заключения, был освобожден в 1923 году[360].

Идеологию, приверженцем которой был Калявин, можно охарактеризовать как примитивный книжный, отчасти христианский социализм. Насколько позволяют судить источники, первоначальные представления о социалистических идеях он получил из популярных подпольных брошюр и прессы еще в период первой русской революции, а затем постоянно подпитывался ими во время работы в столице. Активно читал газеты и после революции – в дневнике есть упоминания работ Ленина и Троцкого. Отсюда и представления об идеальной «справедливой» власти, о том, что она должна помогать бедным и вести ко всеобщему равенству.

Основными претензиями к местным советам было то, что они ничего не делают для населения (впервые такое заявление упоминается в источниках в июне 1918 года – выступление на волостном собрании), а также грабеж обеспеченных крестьян, якобы в пользу бедных, которые ничего не получают, а коммунисты присваивают реквизированное.

Калявин осуждает советскую власть за грабеж крестьян, но под влиянием жизненных обстоятельств решается на ограбление волисполкомов – нужно было «добыть денег». Таким образом, можно предполагать, что в его представлении лозунг «грабь награбленное» уживался с уверенностью в том, что власть так поступать не должна. Он неоднократно подчеркивал, что выступает не против власти, а против тирании, насилия, грабежей и произвола. Он считал себя идейным борцом: «Я борюсь идейно, и со смертью моей не умрет моя идея», заявлял, что готов пострадать за убеждения, в письмах любовнице писал о том, что славно, что она сидела в тюрьме за политику, позора в этом нет[361].

Во взглядах Калявина большое место занимали вопросы нравственности, «правильной» власти. «Всякая власть, которая желает, чтобы под управлением ее народ не стенал и не проклинал ее, а благоденствовал и благословлял (ее), тем более власть народа, должна стремиться к тому, чтобы среди народа, вверившего ей управление над собою, процветал мир, благоденствие и развивалась промышленность»[362] – таких заявлений в его дневниках и письмах в органы власти немало. Он был возмущен не тем, что его объявили вне закона, а что тем самым поставили на одну доску с «подлым, безнравственным преступником». Интересно, что изначально в своих письмах в органы власти Калявин отвергал участие в нападениях на волисполкомы и то, что присвоил деньги. Также он отрицал, что стрелял по коммунистам, в чем позже признался на допросах. Но в то же время в дневнике писал, что не хочет и не может мстить, не будет пачкать руки в крови[363].

Уже в 1918 году он стал крайне негативно относиться к партийцам, заявляя, что лучше быть полицейским, чем современным большевиком. Больше всего возмущали его грабежи, то, что коммунисты берут награбленное себе, а сами хранят золото и царские деньги, что они не «идейные». «Вот коммуна – бери чужое, свое не отдавай». «Идея вся выворочена наизнанку. Все должны сказать – долой тиранов. Люди, называющие себя коммунистами, высококультурными и цивилизованными, – это вандалы XX века, дикари». Пишет он и о том, что многие коммунисты скрывают темное прошлое. Отсюда понятное заявление: «Считаю для себя позором быть у власти и служить ей». В письмах жене он просит оберегать детей от дурного влияния, не записываться в коммунисты[364].

Власть он считал еврейской, причем эти обвинения звучали только в адрес руководства партии, на местный уровень никак не экстраполировались. Возмущался гонениями на православие, распространял слухи о переезде синагог в лучшие дома Петрограда. «Жиды хотят завоевать мир и повелевать народами» – он разделял это распространенное в годы революции убеждение[365].

В единственном сохранившемся черновике листовки к крестьянам[366] Калявин основной акцент делает на братоубийственной войне, на том, что белые – такие же труженики, которые не хотят признавать власть тиранов, воров и убийц. То есть реальную ситуацию он не знал и заменял ее собственными представлениями, основанными на примитивном социализме. В листовке он пытается объяснить, что все жители Советской России обречены на смерть от голода, потому что у них отбирают плоды их трудов. В обращении в исполком в августе 1919 года писал, что от этой власти ничего хорошего нет, что большинством народа она не признается, держится благодаря силе, что это власть не социалистов, а грабителей. Но настанет пора, и падет произвол – такие заявления говорят о том, что ему были близки даже народнические настроения.

Листовки, распространявшиеся накануне захвата исполкома, не сохранились, по свидетельским показаниям, они были более жесткими – с призывами к свержению советской власти, с угрозами репрессий по отношению к советским работникам и коммунистам[367]. Любопытно, что плакат с призывом к созыву Учредительного собрания, вывешенный в захваченном здании Мартыновского волисполкома, – единственный документ (упоминания о нем содержатся в нескольких свидетельских показаниях), который может говорить о некоторых изменениях во взглядах Калявина в пользу широкого народовластия, поскольку нигде более тема Хозяина земли Русской в его записях не звучит.

После того как стало ясно, что никто из земляков его поддерживать не будет, что распространить идеи «правильного» социализма не получается, Калявин частично разочаровывается в своих взглядах, при встречах со знакомыми советскими служащими просит исхлопотать для него амнистию.

Можно говорить о том, что в конце весны 1920 года он искренне раскаялся в своих поступках, был готов внешне подчиниться власти. Обвиняет в происшедшем он уже себя: «Что мне было надо, меня бы не обобрали, я бедный» и т. д. В дневнике звучат претензии к обществу: «Я их защищал, а от них – никакой поддержки»[368]. Притом что помощь он получал, но, очевидно, ждал большего – не материальной, а идейной поддержки и т. д. И здесь же звучат обвинения в адрес земляков: не слышал ни одного сочувственного слова, не говоря о материальной поддержке, – опять же получал это, но, очевидно, рассчитывал на большее.

В мае 1920 года в обращении в Краснохолмскую следственную комиссию он уже заявляет, что его очернили перед властью, что весь вред от него – только в том, что он любит свободу и не дал себя арестовать. «Я добыл свободу в 1917 году и не собираюсь ее отдавать» – тем самым он заявляет, что является большим социалистом, чем те, кто находится у власти. Отвращение к ним становится главным, он пишет:

«Когда после перехода власти 25-го октября 1917 г. когда народ взял власть в свои руки и мои товарищи стали комиссарами… и стали с презрением смотреть на своих бывших товарищей рабочих… во мне произошел переворот в другую сторону. (…) Я убедился, что это не единичные факты, а почти сплошь. (…) значит и власть пополнили люди не идеи, а карьеры»[369].

Его идеалистическое социалистическое мышление проявлялось и в убежденности в том, что преследуют его в первую очередь за свободу слова. А поскольку он отказался от агитации и не намерен никому мстить, то искренне не понимал, почему его не оставят в покое. По сути, Калявин не считал себя виновным и, поскольку не видел за собой преступления, не был согласен и с тем, что должен понести наказание.

Его заявление о готовности сдаться при гарантии жизни и свободы, готовности поступать по указанию власти – это согласие спрятать убеждения и быть «как все», то есть полный отказ от идейной борьбы, которую ранее он считал смыслом своей жизни. При этом в последних обращениях звучит совершенно неожиданный посыл: «Я помогаю власти, поскольку указываю на нарушения, на незаконные действия коммунистов, а меня за это еще и преследуют». Теперь именно этот момент он объявляет причиной своего возмущения и выступлений. Более того, в обращениях в органы власти он тщательно перечисляет фамилии «неправильных» коммунистов. Здесь, несмотря на кардинальную ломку прежней жизни, проявляет себя архетип массового сознания российского крестьянства: власть наверху обязательно разберется в тех нарушениях, которые творятся на местах.

Интересно, что Калявин, даже в период, когда укрывался в лесах, был включен в традиционную систему распространения информации в виде слухов – о победах белых, о том, что их армии стоят под Москвой и Бологом. В то же время источниками не зафиксировано с его стороны распространение популярных во время зеленых восстаний слухов о том, что поднялась вся Волга и что на стороне восставших – мощная армия и организация. Зато в некоторых местах своего дневника он поднимается до общих рассуждений о гибельной роли большевизма в истории России, о его опасности для всего мира[370].

Необходимо отметить, что Калявин был глубоко религиозным человеком – в его дневнике постоянно встречаются ссылки на Библию, он обращает внимание на знамения, в тяжелый период ходил на исповедь в монастырь «Камень» в Весьегонском уезде. И даже от мысли о самоубийстве он отказался из-за убежденности в том, что Бог его создал не для этого. Можно предполагать, что рассматривал он свою борьбу и как некую миссию. И сдаться решил в том числе и будучи убежденным, что Бог не даст погибнуть. Встречаются в его дневнике и чисто христианские утверждения – в терпении есть награда, нельзя мстить, некоторые письма жене заканчиваются фразой «Пусть будет вам всем защитой Бог»[371].

Таким образом, можно утверждать, что книжный социализм был тверской деревне чужд, его носители, даже из числа земляков, не могли становиться признанными и уважаемыми лидерами повстанческого движения. Для этого куда большее значение имел военный опыт – как боевой, так и организационный, что подтвердили восстания тверских зеленых. Для человека, вооруженного только идеями «чистого» социализма, попытка взять в руки оружие и организовать антисоветское движение была бесплодной. Опыт Калявина-Вещего говорит о бессмысленности перенесения методов городской агитационной работы в деревню, отличающуюся исключительно конкретно-предметным мышлением.

Мелкие всполохи

В июне – июле в губернии хватало и мелких происшествий, как связанных, так и не связанных с зеленым движением.

В Ульяновской волости Зубцовского уезда в середине первой декады июля произошло какое-то столкновение с дезертирами[372]. В Новоторжском уезде Васильевская и Макаровская волости отказались выводить лошадей на всеобщую перепись. До событий, аналогичных фроловским, здесь не дошло, вероятно, потому, что местные коммунисты не стали пытаться агитировать, а сразу послали два отряда, которые и провели перепись[373]. В последней волости исполком во время восстаний в уезде бежал, опасаясь расправы дезертиров[374].

В Сулежской волости Бежецкого уезда в первой половине июня были избиты продотрядовцы. Порядок восстановила милиция[375].

В Щербовской волости Весьегонского уезда местные коммунисты самостоятельно постановили расстрелять односельчанина Шорина – якобы за нападение на них, а скорее всего, из-за конфликта во время сбора чрезвычайного налога. Большевики гордились тем, что после расстрела волость согласилась платить налог[376].

В Ржевском уезде, хотя и не было восстаний, организация дезертиров существовала, в лесах хватало зеленых, которые даже нападали на местных большевиков. В июне информаторы ГубЧК доносили, что в волостях роют окопы, готовятся к обороне[377]. В Ранцевской волости Осташковского уезда также существовала организация дезертиров, которой руководил бывший военрук[378] (налицо аналоги с Ясеновичами). В том же уезде в Иванодворской волости дезертиры отказывались от добровольной явки, даже подавали заявления агитаторам о несправедливом обложении «буржуев»[379].

Во время всеобщего наступления на дезертиров во второй половине июня нередкими были перестрелки. В Рашкинской волости Новоторжского уезда в ночь на 27 июня один дезертир был ранен, один убит после перестрелки; 29-го числа погиб еще один человек неподалеку от Торжка[380].

Как красные с зелеными воевали

Удивительное дело, но, планируя на вторую половину июня 1919 года масштабное наступление на дезертиров силами отрядов губернской комподез, губком РКП(б) и губисполком даже не предполагали, что им может быть оказано серьезное сопротивление. И координация борьбы с зелеными, и усиление отрядов силами чекистов и милиции начались только тогда, когда восстания были уже в разгаре.

21-го числа губкомподез запросил на местах информацию о зеленых для посылки карательных отрядов. 25 июня в ГубЧК проходит секретное совещание с участием руководителей губкома РКП(б) и губисполкома, военкомата и комиссии по борьбе с дезертирством, губмилиции. На нем был одобрен план разделения губернии на четыре района, в каждый из которых не только для подавления восстаний, но и для борьбы с дезертирством направлялись крупные отряды. Они должны были координировать свою работу с местными комиссиями по борьбе с дезертирством (в реальности этого не было не только при подавлении восстаний, но и после них).

Первая группа уездов была самой спокойной – Тверской, Старицкий, Ржевский, Зубцовский, Новоторжский. Здесь отряд был сформирован губернским военкоматом, под командованием Орлова. Вторая досталась тверским чекистам – Кимрский, Корчевской, Кашинский, Калязинский уезды. Отряд возглавил Ксенофонтов. Третья группа уездов – Бежецкий, Весьегонский, Краснохолмский – стала зоной ответственности милиции, отряд возглавил Боков. И в четвертой группе уездов, Вышневолоцком и Осташковском, отрядом командовал представитель ВЧК Гордеев. Власть в губернии передавалась реввоенсовету, а по сути – тройке из председателей губвоенкомата, губисполкома и ГубЧК (занятно, что губком партии большевиков оказался формально в стороне, хотя документы, присланные из Москвы, предусматривали создание «четверки», а не «тройки»)[381].

Только через два дня после совещания губернский комитет большевиков отправляет в уезды секретную телеграмму о введении военного положения в партийных организациях, вооружении и мобилизации всех коммунистов, вплоть до волостей. При этом коммунистические отряды рассматривались как самостоятельная сила с собственным руководителем, задачей которых в случае восстания было недопущение его разрастания. Активные действия предусматривались только по прибытии подкреплений[382]. В реальности мобилизацию удалось провести только в городах, в сельской местности вместо этого начался массовый распад большевистских ячеек. ГубЧК позже констатировала, что местными силами, без поддержки уезда или губернии, не было ликвидировано ни одно, даже самое мелкое выступление.

В этот же день губернская комиссия по борьбе с дезертирством требует увеличить отряды, направляемые в уезды, чтобы раз и навсегда покончить с дезертирством. На борьбу были брошены все силы ГубЧК – 350 бойцов, из Москвы прибыли чекисты в количестве не менее 250 человек с орудиями и пулеметами. В отряд милиции вошло около 130 человек[383].

1 июля военное положение было введено на всей территории Тверской губернии. Уже в это время, помимо подавления восстаний, отряды активно вели зачистку территории уездов от дезертиров[384].

Помимо направления основных отрядов, из Твери после 1 июля постоянно слали дополнительные силы в те уезды, где ситуация только становилась угрожающей, или восстания были подавлены, но требовалось очистить территорию от дезертиров. Это стало основной задачей в первой половине июля, поскольку восстания везде, кроме Вышневолоцкого уезда, были ликвидированы.

Практически везде посланные из губернского центра отряды сыграли главную роль в искоренении дезертирства, хотя и ненадолго, а также в предотвращении возможных выступлений – например, в Зубцовском уезде, где дезертиры были организованы и даже рыли окопы. Но в итоге восстаний так и не произошло. То же самое можно сказать про Ржевский уезд, где были только отдельные мелкие стычки. Всего под давлением отрядов из Твери было задержано в конце июня – июле не менее семи тысяч дезертиров, десятки тысяч явились добровольно[385].

Итогом этой работы стало формирование в губернии, как и по всей стране, системы оперативного информирования о возможных выступлениях крестьян. Под страхом ответственности по законам военного времени все советские органы, вплоть до сельсоветов, всех коммунистов обязали информировать губернские власти о любых случаях контрреволюционной агитации, выступлениях и брожении. Даже в случае отсутствия событий уезды обязаны были информировать о ситуации ежедневно[386].

Так была создана система, не допускающая открытого сопротивления власти.

Глава 6. Худой мир (август 1919–1922 г.)

После бури

После масштабных восстаний июня – июля и их подавления логично было бы ожидать затишья в борьбе крестьян с советской властью. Но последняя не могла оставить деревню в покое, поскольку нужно было выполнять продразверстку. Ну а чтобы выкачать хлеба побольше, придумали новый ход: молоть зерно разрешали только на мельницах, где поставлены контролеры (остальные просто закрыли), и с каждого пуда муки изымали 4 фунта в пользу государства (10 %). Как отмечала в своем докладе Тверская ГубЧК, уже в августе 1919 года началась новая волна столкновений, главной причиной которых был как раз этот натуральный налог.

Конечно, они не шли ни в какое сравнение с предыдущими восстаниями, и вооруженная сила применялась всего несколько раз[387]. Точное число таких столкновений установить сложно, поскольку далеко не все из них нашли отражение в источниках. Скорее всего, их был не один десяток. Но мы располагаем сведениями только о наиболее заметных.

Нельзя не отметить, что тема дезертирства навсегда ушла из повстанческого движения. Были и в дальнейшем организации дезертиров, были немалые волны побегов из запасных частей и с фронта, но идти против власти с оружием в руках они не пытались. На первый план вновь вышло чисто крестьянское движение.

8 сентября в Первитинской волости Тверского уезда, где помол был организован на мельнице совхоза, произошло столкновение. Детали его неизвестны[388]. В Рясницкой волости Старицкого уезда толпа крестьян (двести – триста человек) из семи деревень взломала мельницу, были избиты контролеры. Когда прибыл милицейский отряд, его попытались разоружить, произошла перестрелка. В ходе столкновения два человека из повстанцев погибли, двое были ранены. Все семнадцать арестованных за выступление были освобождены по амнистии к годовщине революции. Но это был временный маневр, потом следствие возобновилось. И в марте состоялся суд над девятнадцатью жителями волости, причем трое из них были председателями советов, а двое – коммунистами. Пятерых приговорили к лишению свободы на 2 года, двенадцать – к штрафу в 10 тысяч рублей и заготовке по 10 кубометров дров, двоих оправдали[389].

Любопытную картину дает отчет начальника губернской милиции Бокова о его поездке по Тверскому уезду в конце сентября 1919 года. В Кумординской волости местный волисполком со всей строгостью взялся за выполнение постановления об отчуждении 4 фунтов. Но в соседней волости (к сожалению, в источнике не уточняется, в какой именно) картина была противоположной: здесь совет сбор проводить не стал (судя по замечаниям Бокова, такая ситуация была широко распространена по губернии). Крестьяне об этом узнали и стали возить зерно на помол туда, а заодно рассказывать об этом соседям. Кончилось все тем, что и в своей волости они выгнали контролера, захватили муку на мельнице и, что интересно, не стали ее делить, а сдали в кооператив! Правда, от ареста чекистами участников захвата это не спасло. На волостном собрании крестьяне постановили не подчиняться постановлению о сборе 4 фунтов за помол. И даже когда прибыл отряд милиции, подтвердили, что платить отказываются. Правда, на уровне деревень пошли на попятную: просили только освободить от сбора бедняков, у которых нет годовой нормы хлеба[390].

А между тем не унимались в своих попытках противостоять грабежу власти жители Рясницкой волости Старицкого уезда. В начале октября они, вместе с соседями из Павликовской волости, собрались и запустили закрытую мельницу, где и стали молоть зерно, без всяких контролеров и сборов. Причем процесс был четко продуман: выезжают жители трех деревень, пока две занимаются помолом – третья караулит. Начальник местной милиции Суханов уговорил было прекратить эту самодеятельность и поставил на мельнице караул из милиционеров, красноармейцев и контролера. Которых граждане избили, а их оружие утопили. 10 октября в волость выехал начальник уездной милиции Ленский с отрядом в двадцать человек. Они вновь закрыли мельницу и поставили караул. Но в деревне Стренево, куда милиционеры отправились вести расследование, их встретила толпа в сто пятьдесят человек. Ее предводитель, некий Леон Михайлов, потребовал от начальника милиции мандат, пенял на угрозы оружием. Милиционеры долго объясняться не стали, разогнали толпу прикладами и по команде дали залп в воздух. В ответ из толпы тоже стали стрелять. В результате перестрелки было ранено четыре крестьянина. На следующий день арестовали семнадцать человек, сведения о суде не обнаружены[391].

В Краснохолмском уезде повсеместно отказывались сдавать 4 фунта, особенно в Молоковской и Делединской волостях, вопрос решался только после приезда милицейских и красноармейских отрядов[392].

12 декабря в Сулежской волости Бежецкого уезда, прямо как в 1918 году, разоружили продотряд из двадцати двух человек, а четверых серьезно избили. Но практически сразу на месте оказался отряд уездной железнодорожной милиции, который восстановил порядок и зачинщиков арестовал[393].

И это последнее известное выступление в 1919 году, который для тверского крестьянства стал главным в борьбе с советской властью. Больше никогда в губернии не было серьезных восстаний, и даже выступлений случилось всего несколько. Крестьяне перешли к испытанному веками средству борьбы с властью – пассивному сопротивлению, как более безопасному, да и эффективному.

Последние вспышки

С конца 1919 и до весны 1921 года никаких выступлений, не говоря уже о восстаниях, на территории Тверской губернии не фиксировалось. Единственное упоминание о мелком конфликте 1920 года относится к январю – февралю, и известно о нем только то, что возник он на продовольственной почве и был ликвидирован без пострадавших[394].

И только весной 1921 года, под влиянием слухов о кронштадтских событиях, тверские крестьяне напоследок огрызнулись советской власти. Зафиксировано всего два более-менее крупных столкновения, а мелкие уже и не фиксировал никто – дело шло к НЭПу, и крестьяне убедились, что игнорировать втихую распоряжения власти куда эффективнее, чем идти под пули чекистов.

В марте 1921 года по всей губернии для «выкачки» хлеба активно привлекали милицию, поскольку была введена дополнительная повинность: помимо норм по продразверстке из голодной деревни выбивали еще по пуду зерна с человека. В середине марта в Вышнем Волочке получили сведения о том, что в Макаровской волости крестьяне разграбили ссыпной пункт. На место отправился отряд под командованием начальника уездной милиции Матвеева. Прибыв в волость, он потребовал вернуть разграбленное зерно и везти его на ссыпной пункт и на станцию Еремково для отправки в Вышний Волочек. Но исполнять эти распоряжения никто не стал, более того, 19 марта в деревне Пономарево собрались жители не только Макаровской, но и Павловской, Парьевской, Удомельско-Рядской и Столповской волостей с намерением идти на Макарово. Но времена изменились – оружия у крестьян не было, только палки да колья, а потому вооруженные милиционеры легко их разогнали и арестовали двух зачинщиков. Через пару часов зерно потекло на станцию. Позже у этого же отряда было аналогичное столкновение в Овсищенской волости, также ликвидированное без стрельбы. Как отмечает Матвеев в рапорте, после ликвидации Кронштадтского мятежа настроение в деревне опять стало мирным[395].

Крупное выступление произошло в Филипповской волости Бежецкого уезда в те же мартовские дни. Здесь крестьяне категорически отказались сдавать по пуду хлеба, но волисполком решил обойтись своими силами для проведения дополнительной разверстки. Уже 20 марта к волостному совету приходило человек сто пятьдесят, но пошумели и разошлись, поскольку совработников не было на месте.

А 21-го числа явилось уже вдвое больше народу, потребовали собрать волостное собрание, чтобы отменить продразверстку. Председатель исполкома Кудряшев, понятное дело, заявил, что он должен запросить уезд. Тогда крестьяне заявили, что соберут собрание сами, а до того выполнять продразверстку не будут. На следующий день, не получив, разумеется, из уезда разрешения, в волости стали готовить собрание – рассылать записки-повестки. Причем по деревням народ собирали председатели местных советов и везде решили, что хлеба и так нет, чтобы еще что-то собирать, и нужно принять об этом решение всей волостью[396].

23-го числа на собрание пришло ни много ни мало от двух до четырех тысяч человек. Интересно, что претензии к местной власти были те же, что в 1918–1919 годах: почему собирают хлеб без согласия граждан, а по указке уезда? Председателя исполкома пытались избить, но он ухитрился сбежать. Правда, потом его нашли и вернули на собрание, пообещав не бить. Составили протокол о том, что хлеба нет, а потом попытались избить уже члена уездпродкома Крылова. Заодно толпа сломала сцену в клубе, заявив, что не нужны никакие перегородки. Правда, чтобы всех успокоить, хватило четверых милиционеров, которые выводили по одному людей из помещения.

Но этим дело не закончилось. Толпа окружила милиционеров и кричала, что они не вправе вмешиваться в ход собрания. Милиционер Колтушкин не придумал ничего лучше, как выйти на крыльцо клуба и попытаться выстрелить в воздух. Но револьвер дал осечку, после чего возмущенные крестьяне его избили до такого состояния, что идти потом он не мог. Начальник районной милиции Травин сбежал, а члены исполкома спрятались в подполе. Вскоре толпа разошлась, а через три часа прибыл отряд милиции из уездного центра[397].

По итогам следствия под суд, который состоялся в апреле 1924 года, отдали тринадцать человек, участвовавших в организации собрания (хотя первоначально обвинение было предъявлено двадцати семи). Всех их освободили по амнистиям 1921–1923 годов[398].

И на этом история восстаний и выступления крестьян против советской власти в Тверской губернии заканчивается.

Но был еще в истории губернии период, когда деревенские коммунисты на ночь клали под подушки наганы и хоронили погибших товарищей.

На языке террора

С 1920 и до конца 1922 года ряд уездов захлестнула волна бандитизма, в основном, конечно, уголовного. На борьбу с бандами тверская милиция и ГубЧК, а позже отделение ГПУ бросали лучшие силы, поскольку повсеместные грабежи и убийства создавали в деревне хаос и подрывали авторитет власти. Чтобы понять ситуацию – несколько примеров.

В Селищенской волости Тверского уезда в январе 1921 года появилась банда грабителей на дорогах, для ликвидации которой милиции понадобилось три месяца.

В Дорской волости Новоторжского уезда после нападения на помощника начальника милиции банда до десяти человек вступила в перестрелку с отрядом и скрылась в Бежецком уезде (последний стал центром уголовного бандитизма в губернии). При преследовании, после очередной перестрелки, милиционеры бежали.

В Бежецком же уезде в ноябре появилась сильная банда, действовавшая в четырех волостях, ликвидированная после убийства в перестрелке главаря. Сразу после этого появились новые банды, одна из них была чисто молодежной. Милиция трижды высылала на борьбу с ними крупные отряды.

В Кимрском уезде в августе была ликвидирована банда грабителей из четырех человек. В Старицком уезде летом банды действовали в пограничных волостях с Новоторжским и Осташковским уездами.

В 1922 году грозой Старицкого уезда была банда Ивана Романова, который за год умудрился трижды бежать из тюрьмы. Появлялись и с переменным успехом ликвидировались банды в Бежецком, Вышневолоцком, Кимрском, Осташковском уездах, гибли и советские работники, и бандиты[399].

Среди множества уголовных банд было несколько, действия которых носили характер террора против коммунистов. Антибольшевистские партизаны пользовались широкой поддержкой населения, крестьяне выдавали коммунистов и сочувствующих им, помогали с продуктами и подвозом, да и были не прочь купить по дешевке награбленное.

Самой известной бандой был отряд под командованием таинственного барона фон Киша, который действовал на границах Тверской, Смоленской и Псковской губерний еще в 1919 году и удостоился упоминания в «Правде» за нападения на волостной исполком, порки и расстрел служащих в Торопецком уезде[400]. В 1920 году эта банда неоднократно совершала рейды по Ржевскому уезду, но тогда в ее действиях какой-то политической составляющей не было. Местность на границе трех уездов лесистая, деревень мало, зато много хуторов, где проще скрыться и запугать жителей, заставив их сотрудничать.

А в ночь с 11 на 12 февраля 1921 года в Тереховской волости Ржевского уезда был убит уполномоченный по сбору продразверстки, член губисполкома, начальник областного отдела народного образования Федор Бадюлин. Бандиты появились в селе около 8–9 часов вечера и знали, что уполномоченный остановился в доме заведующего волпродкомом Рачеева. Разыскали последнего и заставили вести к себе. Бадюлина подняли с постели, отобрали оружие и мандат.

После того как он потребовал предъявить документы, уполномоченного избили, но по мольбам семьи Рачеева не стали убивать в доме, а выволокли во двор и застрелили.

Рачеева заставили идти на склад, у которого уже стояли подводы и человек десять – пятнадцать с оружием. Партизаны целенаправленно забрали только продукты, собранные в фонд пайка «Красная звезда» для красноармейцев и членов их семей, о чем выдали заведующему волпродкомом расписку, предупредили, чтобы в течение часа ничего никуда не сообщали, и ушли. Интересно, что если в расписке говорится о 42 пудах изъятого (мука, соль, сахар), то позже в отчетах и других документах эта цифра вырастает до 60 пудов и начинает фигурировать шерсть[401].

Во Ржев о происшедшем сообщили телеграммой рано утром 12 февраля. На место выехали руководители губкома РКП(б), ГубЧК и милиции. Попытки ржевских и бельских милиционеров и чекистов выйти на след бандитов закончились безрезультатно: район этот отличался хуторной системой расселения, жители не только боялись бандитов, но зимой даже укрывали их. Для борьбы с бандитизмом, который охватывал здесь в основном Бельский уезд Смоленской губернии, с фронта был направлен 431-й пехотный полк, в Тереховской волости власть передана военно-революционному комитету[402].

Бадюлин занял свое место в когорте красных мучеников в Тверской губернии, коммунистическая печать посвящала ему огромные материалы. Но губисполком даже не согласился похоронить его в Твери, гроб отправили на родину в Торжок[403].

Вечером 10 мая в Дуновской волости Осташковского уезда появился отряд партизан около десяти человек. Они захватили исполком, уничтожили бумаги, взяли оружие, раздали населению хлеб со ссыпного пункта. Из четырех захваченных членов исполкома расстреляли коммуниста Маслова, остальных, как беспартийных, пороли шомполами. Затем в деревне Молохово был расстрелян коммунист Захар Новожилов с женой. В волостном исполкоме был прибит плакат с надписью «Вот тебе по красной звезде» (по другим источникам – «Истребляйте красную звезду»), листовки за подписью Всероссийского комитета Народного союза и защиты Родины и Свободы (по другим источникам – Комитета охраны свободной обороны) с призывами к уничтожению коммунистов и коммун. Их, кстати, никто не снял до прибытия милиции.

На следующий день отряд появился уже в Ранцевской волости, где разгромили коммуну «Борьба», захватили лошадей, имущество, оружие и расстреляли ее организатора Порфирия Кузьмина. После чего бандиты ушли в Ржевский и далее в Бельский уезд. А местные крестьяне, воспользовавшись моментом, разграбили хлеб со ссыпного пункта.

Об этих событиях в уезде и губернии стало известно только 12-го числа. В Осташков выехал начальник губернского угрозыска Вальтер, был сформирован отряд из двадцати шести человек и пяти секретных агентов под командованием уполномоченного политбюро Черепанова, из Ржева прибыл уполномоченный Свердловский, из Твери затребовали двадцать агентов и конный отряд. Милицию перевели на казарменное положение, организовали коммунистический отряд и прочесали уезд, но никого не нашли.

Зато выяснили, что граждане сочувствуют партизанам, охотно показывают дома коммунистов, говорят, что они пьют нашу кровь. Перепуганные сельские большевики стали просить в укоме оружие. В деревнях, через которые шли партизаны, были взяты заложники по два человека из числа зажиточных крестьян. На следствии выяснилось, что это банда фон Киша, причем свидетели говорили, что все нападавшие были в красноармейской форме, а он – с погонами и медалями (очевидно, партизаны просто носили униформу)[404].

Несмотря на все меры, бандиты неоднократно проявляли себя в Тереховской волости и позже. А в ночь с 11 на 12 мая и вовсе ограбили две семьи, одна из которых – агента ЧК Цветкова, а также школу и шорно-сапожную мастерскую, были избиты красноармейцы. Якобы за пособничество бандитам был арестован секретарь ячейки коммунистов Радзиловский, несмотря на то что он во время нападения стрелял в воздух. Под подозрение попал и председатель волисполкома Смирнов, поскольку именно он пригнал брошенных партизанами лошадей. После этого случая в волости было введено военное положение, власть передана военно-революционному комитету с неограниченными правами[405]. Партизаны, прекрасно зная от крестьян о происходящем, временно оставили Тереховскую волость в покое.

Эти события стали основанием для специального обращения ГубЧК в политбюро и партийные органы. Его содержание говорит о том, что тверские чекисты только отчасти понимали разницу между ликвидацией массовых крестьянских восстаний и борьбой с компактными партизанскими отрядами. Так, предлагалось усилить политическую агитацию, выявлять причины восстаний и не допускать их разрастания. В то же время были и рациональные рекомендации, которые в полной мере использовались в оперативной работе: усилить наблюдение за бывшими офицерами, обеспечить наличие осведомителей в бандах, коммунистам при командировках регистрироваться в политбюро и получать от них задания, устраивать показательные процессы над бандитами[406].

Но в ночь с 29 на 30 мая партизанами был проделан рейд по Жуковской и Бурцевской волостям, во время которого погибли несколько коммунистов. При этом впервые милиция обратила внимание, что налицо фактор мести участникам подавления восстания в Молодом Туде в 1918 году.

Вечером 29-го числа у хутора Степанцево появились пять вооруженных людей с лицами, замазанными крас кой (всего в событиях участвовало до восьми партизан). Они искали Афанасия Бритикова, бывшего милиционера, который в 1918 году конфисковывал имущество у участников восстания. Его убили, ограбили дом и ушли в расположенную неподалеку земледельческую артель-коммуну «Бобково», где расстреляли представителя губернского земотдела Смирнова, председателя артели Никитина, изнасиловали жену последнего. Было захвачено оружие советских работников, дом ограблен. Следующим пунктом рейда стала деревня Мишуково, где нашли дом Дмитрия Новикова, инструктора губсобеса, а в 1918 году – участника подавления восстания, который вел артиллерийский огонь по хутору отца лидера повстанцев Белякова – Диеву. Самого инструктора расстреляли, а его дядю и двоюродного брата пороли плетьми. На этом расстрелы закончились, партизаны ушли в лес, но утром появились, чтобы прибить на стену Бурцевского волисполкома прокламацию[407].

На экстренном заседании бюро укома партии был создан штаб, местная милиция и политбюро с помощью отряда осназа попытались захватить банду, под руководством уже подзабытого нами героя событий в Ржевском уезде и Твери в 1917–1918 годах Петра Илюхина, которому дали право брать заложников и расстреливать бандитов и пособников по своему усмотрению. Им удалось в Лаптевской волости обнаружить двух участников отряда – Павла Завьялова и Степана Феканова, но они смогли бежать. Укрывшую их семью Назаровых с хутора Тарутино арестовали и отдали под суд ревтрибунала, имущество конфисковали[408].

После этого, как будто издеваясь над всем усилиями власти, банда ровно через месяц после предыдущей акции, 11 июня снова появляется в Тереховской волости, проводит грабежи в деревне Дядино и селе Завидове и вновь успешно скрывается от отряда милиции и агентов губернского угрозыска[409].

1 июля Тверская ГубЧК принимает решение о создании оперативного штаба для борьбы с бандитизмом в Осташковском, Ржевском, Бельском и Торопецком уездах из членов коллегий Тверской, Псковской и Смоленской губерний. Центром его базирования был определен Ржев, создан отряд в 100 человек с 2 пулеметами и 25 конными, а также 2 мотоциклами и 10 велосипедами. При штабе была создана выездная сессия ревтрибунала. Ржевский уком партии обязали выделить 15 коммунистов для разведывательной работы.

4 июля штаб начал работать, правда, чекисты соседних губерний заинтересованности не проявили – прибыл только сотрудник Бельского политбюро. Число разведчиков-осведомителей увеличили до двадцати пяти, отряд мелкими группами прочесывал уезды, устраивал засады. Именно тогда выяснилось, что барон фон Киш – не кто иной, как Фрол Беляков, лидер восстания в Молодом Туде в ноябре 1918 года. За три недели было задержано тридцать человек, шестерых из них сессия ревтрибунала приговорила к расстрелу. После этого отряд ушел из района, оставив только агентуру и представителей Бельского уезда[410].

27 июля Бельский военкомат просит ржевских коллег помочь в преследовании на территории Тверской губернии очередной банды, и тут же приходит телеграмма из Павлюковской волости о том, что совершено нападение на коммуну имени Ленина. Правда, когда отряд в сто человек прибыл на место, оказалось, что банду никто в глаза не видел, но от страха коммунары разбежались, несмотря на то что у двадцати коммунистов имелось оружие[411].

4 августа губком РКП(б) заслушал доклад председателя губернской ЧК о бандитизме. Было решено подготовить план по его окончательной ликвидации, вооружить коммунистов на местах. ГубЧК требует от местных политбюро усилить работу по этому направлению[412].

В сентябре вновь в центре событий оказалась Бурцевская волость Ржевского уезда. Здесь 2 сентября всего в полутора верстах от волостного исполкома был убит член уездного исполкома, чрезвычайный уполномоченный по сбору продналога Н. Голицын. Бандиты ранили его из винтовки, стащили с лошади, избили, сняли сапоги и потом добили. Позже следствие установило, что к убийству причастны уже известный нам Павел Завьялов, Михаил Касаткин и некий Ванька, которые скрылись в Бельском уезде. На их задержание была ориентирована вся агентура, объявлена премия за поимку. К поискам подключились чекисты, которые выяснили, что ядро банды – около тринадцати человек, и пытались обнаружить ее местонахождение. По сведениям информаторов, у бандитов были планы по нападению на лавки общества потребителей и склады, уничтожению коммунистов. Последних, правда, больше не убивали, а такие грабежи в сентябре были зафиксированы. Губком партии идет на беспрецедентную меру – разрешает выдавать продработникам оружие и боеприпасы, изымая их у партийных функционеров[413].

Бандитизм в Ржевском уезде пошел на убыль, но, несмотря на это, предпринимались серьезные меры для усиления охраны города, железнодорожных станций и мостов, телефона и телеграфа, то есть объектов, на которые партизаны никогда и не нападали. Такая же ситуация была и в Осташковском уезде[414].

В начале марта 1922 года партизанам крупно не повезло. Ржевским угрозыском от своих агентов была получена информация о месте расположения основной базы банды фон Киша. Совместно с бойцами особой роты по борьбе с бандитизмом, всего пятнадцать человек, милиционеры начали операцию по ее захвату в Бельском, Осташковском и Ржевском уезде. Было арестовано двенадцать человек по подозрению в пособничестве, дважды отряд вступал в перестрелки с партизанами и задержал двух участников банды: Новикова и Андреева. Первый на допросе и назвал точное расположение базы – у деревни Красное Дуновской волости Осташковского уезда. Стало понятно, почему многочисленные рейды по Бельскому и Ржевскому уездам были безрезультатными: бандиты укрывались на соседней территории. Отряд обнаружил землянку с оружием, патронами, продуктами. При ее захвате был убит один человек, у которого даже нашли документы на имя Косого за подписью барона фон Киша о том, что он состоит в партизанском антибольшевистском отряде. Землянку сожгли, а в Красном арестовали семь человек, включая председателя местного волисполкома и любовницу Завьялова. Новиков сдал пособников банды и в Бельском уезде, где арестовали восемь человек. Всего за две недели милиционеры и осназовцы задержали тридцать один человек. Пытаясь спасти себя, Новиков заявил о том, что весной в район действия банды должен приехать сам Беляков[415].

Но и без того во Ржевском уезде в это время хватало проблем с бандитизмом, хотя чекисты справедливо констатировали, что из политического он превращается в уголовный. 13 марта уездный комитет партии решил создать тройку по борьбе с бандитизмом из руководителей укома, уисполкома и милиции. Работа для нее началась практически сразу же: 21-го числа неподалеку от Молодого Туда был обнаружен отряд партизан до пятнадцати человек, на перехват которого отправили тридцать человек чоновцев. В результате перестрелки бандиты бежали, бросив оружие и награбленное, два человека попали в плен[416].

С апреля в Осташковском уезде регулярно появлялись слухи о бандах в Дуновской волости. Туда был отправлен милицейский отряд, который никого не обнаружил[417].

Последней акцией партизан в Ржевском уезде, чьи действия уже полностью перешли в уголовную плоскость, стало нападение 4–5 июня на Бурцевский волисполком в Ржевском и Монинский в Бельском уездах. Против них были мобилизованы силы милиции, чекистов и чоновцев трех уездов, установлено, что в нападении участвовал бежавший ранее из-под стражи Новиков и Быстров. Как обычно, работа разведки и прочесывание местности результатов не дали. Но 10-го и 11-го числа милиционеры обнаружили в волости два трупа. В одном из них опознали Новикова, была даже версия, что его убил за измену Петр Завьялов, но через несколько дней было установлено, что второй убитый – он[418]. При каких обстоятельствах они погибли, кто их убил – не ясно.

В июне во Ржеве началась выездная сессия ревтрибунала, под которую попали арестованные пособники партизан – двадцать восемь человек, из них пять женщин[419]. Информацию о вынесенном приговоре обнаружить не удалось.

Агенты в 1922 году не раз сообщали чекистам и милиционерам, что в уезде появился сам Беляков. Но подтвердить эту информацию и тем более задержать его никто так и не смог[420].

В июне активизировалась борьба с бандами в Осташковском уезде. Отряды неоднократно выезжали на разведку, но никого не обнаружили и только констатировали, что недовольство в деревне не уменьшается. По агентурным сведениям, банды вновь прятались на границе трех уездов и действовали группами по пять человек, постоянно перемещаясь. В конце месяца удалось задержать двух человек, но один из них бежал при конвоировании[421].

В начале июля в Смоленской губернии бандиты напали на город Холм, были и другие вылазки в этой и Псковской губерниях, в том числе с баз в Осташковском уезде. По агентурным данным, на его территории базировались две довольно крупные банды, по двадцать – тридцать человек на территории Залесской, Грылевской и Новинской волостей. Силы ЧОН были мобилизованы в ряде уездов, но до боевых операций дело не дошло. Уезд в очередной раз прочесали и вновь никого не обнаружили. 6 августа казарменное положение по охране города отменили, но в уезде оставили чоновский отряд в двадцать пять человек[422].

В последний раз нападения на коммунистов произошли в октябре в Киселевской волости, нападавших арестовали, и в Ржевском уезде в ноябре. Сводный отряд ЧОН, ГПУ и милиции в конце месяца ликвидировал банду, один ее участник был убит, двое захвачены[423].

После этого бандитизм в Ржевском уезде как массовое явление прекратился. Не только задержать, но и выяснить место, где скрывался Беляков, никто не смог. По некоторым данным, он появлялся в Ржевском уезде вплоть до середины 20-х годов. Нельзя исключить, что действия его отряда были направлены на формирование организационной и идейной базы для антибольшевистских восстаний, планировавшихся в то время Б. Н. Савинковым. Не случайно в своем романе «Конь вороной» Савинков говорит о захвате его отрядами Ржева (в реальности, конечно, подобных событий не происходило).

Так это было или нет, а с развитием НЭПа никакой базы для антибольшевистских выступлений в деревне не осталось. Крестьяне поверили власти, которая милостиво отпустила им восемь лет спокойной жизни. До тех пор, пока русское крестьянство не будет окончательно уничтожено коллективизацией.

Вместо заключения: крестьянские идеалы и революция

Русские крестьяне веками мечтали о земле и воле. Две великие революции 1917 года земли крестьянам не дали, поскольку соответствующий декрет оказался пустой декларацией: зачем крестьянину земля, если его лишают результатов своего труда на ней?

Зато волю российские земплепашцы получили. И конфликт деревни с советской властью, особенно в Центральной России, в глубинной своей основе имел не только и не столько противоречия вокруг изъятия хлеба или службы в армии. И уж тем более не политические мотивы. Крестьяне отстаивали свое, веками выстраданное представление о справедливом общественном устройстве.

Идеальная власть для крестьян – та, которая ничего не требует от народа, не вмешивается в повседневную жизнь деревни и при этом обеспечивает необходимой городской продукцией. В 1917 – первой половине 1918 года два из трех условий соблюдались. Эпоха лозунга «Власть на места» была недолгим временем пусть частичного, пусть убогого, но все же воплощения крестьянских идеалов. Не зря тогда деревня была за «большевиков», а потом стала против «коммунистов». Потому что жила, как хотела: можно было тащить, что плохо лежит, все вопросы решать самосудом, а еще и устанавливать рыночные цены на продукты.

В первые месяцы после октябрьских событий 1917 года сельские и деревенские советы были самыми демократичными органами власти. Большевиков в них было немного, откровенные маргиналы всплывали далеко не везде, и в целом советы стали логичным продолжением общинного самоуправления. Именно поэтому любое вмешательство в их работу со стороны уездных властей воспринималось крестьянами крайне болезненно.

Кроме того, стихийные рыночные отношения были выгодны деревне. И не случайно первые конфликты связаны с попытками их сломать – вмешательством ли в работу советов или присылкой в деревни прод отрядов.

Продовольственная политика советской власти, безусловно, была основным фактором формирования конфликтов между ней и крестьянством. А когда началось наступление и на советы, подмена их комбедами, градус недовольства в деревне резко повысился. Повальные изъятия продовольствия, злоупотребления, откровенный грабеж комбедовцев – все это сделало власть в глазах крестьян «хулиганской». При этом даже в случае, если продовольственная политика реализовывалась в соответствии с декретами центральной власти, крестьяне считали изъятия незаконными. Иначе и быть не могло: как может крестьянин отдать свой хлеб? Ведь это лишает смысла не только его труд, но и само существование.

По большому счету, крестьянские восстания и выступления, происходившие в 1918 году в Тверской губернии, были направлены не на свержение власти как таковой, а на возвращение к первой модели советов.

Позже и на других территориях советской России этот подход найдет воплощение в лозунге «За советы без коммунистов».

По сути, и центральная власть в конце 1918 – начале 1919 года поняла, что перегнула палку в опоре на маргинализированную бедноту. Крестьяне просто не понимали логики действий государства, притесняющего зажиточных и средних крестьян. Но декларируемый курс на союз со средним крестьянством разбивался то о продразверстку, то о твердокаменных коммунистов на местах, то о призыв в армию.

Весной 1919 года совпали два фактора: кратковременная дебольшевизация советов и формирование зеленого движения. По сути, зеленые районы вновь восстанавливают деревенское самоуправление с помощью советов. Даже при захвате власти зеленые в основном либо переизбирали советы, либо создавали аналогичные формы управления (когда успевали).

Не стоит преувеличивать военную составляющую в противостоянии зеленых с властью. Да, дезертиры были более организованными, но повести за собой деревню не могли. Хотя бы в силу возраста. Середняки, которые только и могут составить базу массового движения, хотя и были недовольны, но все же не до такой степени, чтобы поднимать восстания. А бывшие низовые офицеры тоже никакими идейными врагами советской власти не были. Как и все крестьяне, они хотели одного: мирно трудиться на своей земле. И в конфликт с властью вступали только тогда, когда не было другого выхода.

При этом стоит обратить внимание на такой лозунг зеленых, как «бей коммунистов». Не убивать их призывали, а бить. Зачем? Чтобы заставить подчиниться воле мира, быть заодно с земляками. Второй момент: на собраниях зеленых постоянно говорили о том, что если придут отряды, то мы откажемся идти, а если они не послушают – окажем сопротивление. Это яркое проявление так называемого диффузного сознания, то есть переноса своего образа мышления на социальные группы иного порядка. К тому же в большинстве своем зеленые не выступали против власти как таковой, а только против войны. Поэтому в борьбе с крепнущей государственной машиной у них не было никаких шансов.

По большому счету, практически все крестьянские выступления и восстания в Тверской губернии в рассматриваемый период были попытками демонстрации силы перед властью. Как только в середине 1919 года стало ясно, что власть окрепла и разговаривать с ней на языке силы не получается, крестьяне перешли к не менее действенному, но куда более рациональному виду борьбы: пассивному сопротивлению. Которого и придерживались до конца эпохи гражданской войны.

А с введением НЭПа, не сразу, конечно, но для большинства крестьян пришло время, когда было можно реализовать экономическую свободу. А отсутствие политической можно было не замечать. Нет воли, но есть земля. Правда, через несколько лет не стало ни того ни другого. Но это уже будет другая историческая эпоха.

Хроника восстаний и выступлений крестьян в Тверской губернии в декабре 1917–1922 г.

Для событий, даты которых точно не установлены, указан только месяц (начало, середина, конец месяца). В случае если известен только временной промежуток, в который произошло восстание или выступление, указан он (между … и …). Если дата начала или окончания событий дается предположительно, рядом с ней ставится знак (?).

1917 год

Декабрь

23 декабря. Жукопская волость Ржевского уезда.

1918 год

Январь

16—17 января. Спировская волость Вышневолоцкого уезда.

Начало января. Ушаковская и Раковская волости Зубцовского уезда.

Конец января. Прудовская волость Новоторжского уезда.

Февраль

19 февраля. Троице-Нерльская волость Калязинского уезда.

Март

2 марта. Алешинская волость Бежецкого уезда.

7 марта. Иверовская волость Старицкого уезда.

13 марта. Путиловская волость Краснохолмского уезда.

18 марта. Скорыневская волость.

22 марта. Бежецкая волость Бежецкого уезда.

20-е числа марта. Ефимьяновская и Бороздинская волости Старицкого уезда.

Начало месяца. С. Дроцково Бежецкого уезда.

Вторая половина месяца. Троице-Нерльская волость Калязинского уезда.

Апрель

12—15 апреля. Никулинская и Козловская волости Вышневолоцкого уезда.

13—14 апреля. Селищенская волость Бежецкого уезда.

16 апреля. Кузовинская волость Новоторжского уезда.

25 апреля. Тимофеевская волость Ржевского уезда.

20-е числа апреля. Лугининская волость Вышневолоцкого уезда.

20-е числа апреля. Рождественская волость Корчевского уезда.

Май

12 мая. Васьяновская волость Кашинского уезда.

31 мая. Кесемская волость Весьегонского уезда.

Конец мая. Сукромленская волость Бежецкого уезда.

Конец мая. Чижевская волость Бежецкого уезда.

Конец мая. Залужская волость Весьегонского уезда.

Июнь

5 июня. Юрьевская волость Старицкого уезда.

5–6 июня. Ефимьяновская и Бороздинская волости Старицкого уезда.

6–8 июня. Осташков и прилегающие волости.

9 июня. Павликовская и Иверовская волости Старицкого уезда.

10 июня. Залазинская волость Бежецкого уезда.

11–13 июня. Чамеровская волость Весьегонского уезда.

12 июня. Поддубская, Макарьевская, Лугинская, Петровская волости Вышневолоцкого уезда.

15–18 июня. Дороховская, Татарковская, Гнездовская, Ефимьяновская, Ушаковская волости Старицкого уезда.

18–19 июня. Ефимьяновская волость Старицкого уезда.

25 июня. Васильевская волость Тверского уезда.

Селищенская волость Бежецкого уезда.

Скорыневская волость Бежецкого уезда.

Поддубская волость Вышневолоцкого уезда.

Парьевская волость Вышневолоцкого уезда.

Харинская волость Ржевского уезда.

Казинская волость Ржевского уезда.

Пыжовская волость Ржевского уезда.

Дмитровская волость Осташковского уезда.

Плещеевская волость Калязинского уезда.

Расловская волость Калязинского уезда.

Погорельская волость Зубцовского уезда.

Июль

3 июля. Викторовская волость Бежецкого уезда.

7 июля. Койская волость Кашинского уезда.

Первая половина месяца. Бараньегорская волость Новоторжского уезда.

Первая половина месяца. Стоянцевская волость Корчевского уезда.

Первая половина месяца. Климовская волость Новоторжского уезда.

Середина месяца. Елисеевская волость Кашинского уезда.

Вторая половина месяца. Красновская волость Корчевского уезда.

Заклинская волость Бежецкого уезда.

Заручьевская волость Бежецкого уезда.

Поречская волость Бежецкого уезда.

Трестенская волость Бежецкого уезда.

Павликовская волость Ржевского уезда.

Август

7 (?) августа. Холинская волость Ржевского уезда.

7–8 августа. Роднинская волость Зубцовского уезда.

21 августа. Прудовская волость Новоторжского уезда.

Спировская волость Вышневолоцкого уезда.

Столповская волость Вышневолоцкого уезда.

Могочская волость Краснохолмского уезда.

Берновская волость Старицкого уезда.

Кимрская волость Кимрского уезда.

Щербовская волость Весьегонского уезда.

Сентябрь

3–4 сентября. Бубновская волость Зубцовского уезда.

5–7 сентября. Лугининская, Поддубская волости Вышневолоцкого уезда.

Поведская волость Новоторжского уезда.

Могочская волость Краснохолмского уезда.

Подберезовская волость Кашинского уезда.

Октябрь

7 октября. Печетовская волость Кимрского уезда.

13—14 (?) октября. Филипповская волость Бежецкого уезда.

14 октября. Делединская волость Краснохолмского уезда.

14—15 октября. Литвиновская волость Кашинского уезда.

27—28 октября. Застолбская волость Тверского уезда.

29—30 октября. Раевская волость Новоторжского уезда.

29—31 октября. Рачевская, Прудская, Полянская, Поповская, Володинская волости Краснохолмского уезда.

Грузинская волость Новоторжского уезда.

Сукромленская волость Новоторжского уезда.

Лесоклинская волость Бежецкого уезда.

Пореченская волость Бежецкого уезда.

Теблешская волость Бежецкого уезда.

Лавровская волость Кашинского уезда.

Кобылинская волость Кашинского уезда.

Ноябрь

С 1 по 5 ноября. Парьевская волость Вышневолоцкого уезда.

Ранее 10 ноября. Спировская волость Вышневолоцкого уезда.

1–15 ноября. Киселевская волость Осташковского уезда.

3–17 ноября. Дмитровская, Самушинская, Оковецкая, Киселевская, Сухотинская, Грылевская, Жукопская волости Осташковского уезда.

4 ноября. Ясеновичская волость Вышневолоцкого уезда.

7 ноября. Сукромленская волость Новоторжского уезда.

7 ноября. Панафидинская, Прасковьинская волости Старицкого уезда.

7–8 ноября. Раковская волость Зубцовского уезда.

8 ноября. Страшевическая волость Старицкого уезда.

10–14 ноября. Молодотудская, Ильигорская, Халинская, Пыжевская, Брянская, Бурцевская, Замошинская, Никоновская, Елецкая, Казинская волости Ржевского уезда (восстание также коснулось Дмитровской и Жукопской волостей Осташковского уезда).

10–15 ноября. Ветложская волость Осташковского уезда.

Между 13 и 20 ноября. Павликовская, Байгоровская, Луковническая волости Старицкого уезда.

11 ноября. Киселевская волость Старицкого уезда.

16–17 (?) ноября. Городищенская волость Тверского уезда.

17 ноября. Новинская волость Тверского уезда.

17–18 (?) ноября. Новинская волость Осташковского уезда.

18 ноября. Городецкая волость Тверского уезда.

18–26 ноября. Дорожаевская, Игнатовская, Карамзинская, Краснохолмская, Ивановская волости Зубцовского уезда.

23 ноября. Грылевская волость Осташковского уезда.

24 ноября. Прямухинская волость Новоторжского уезда.

24–26 (?) ноября. Заручьевская волость Бежецкого уезда.

26 ноября – 1 декабря. Юрьевская волость Краснохолмского уезда.

Синцовская волость Осташковского уезда.

Татарковская волость Старицкого уезда.

Путиловская волость Краснохолмского уезда.

Декабрь

18 декабря. Филипповская волость Бежецкого уезда.

23 декабря. Толмачевская волость Бежецкого уезда.

Толмачевская волость Тверского уезда.

1919 год

Январь

20 января. Киверическая волость Бежецкого уезда.

Февраль

11 февраля. Борзынская волость Вышневолоцкого уезда (с участием Бараньегорской и Поведской волостей Новоторжского уезда).

14–16 февраля. Поречская и Чижевская волости Бежецкого уезда.

14–19 февраля. Дорская волость Новоторжского уезда.

Март

28 марта. Горицкая волость Корчевского уезда.

30–31 марта. Тургиновская волость Тверского уезда (при участии Ильинской волости).

Савцинская волость Осташковского уезда.

Апрель

10–11 апреля. Кострецкая и Рыбинская волости Бежецкого уезда.

Середина месяца. Раевская и Лугининская волости Вышневолоцкого уезда.

26–27 апреля. Домославская волость Вышневолоцкого уезда (при участии Выдропужской волости).

Май

8–9 мая. Спировская волость Вышневолоцкого уезда.

Вторая половина мая. Осеченская волость Вышневолоцкого уезда.

Павлюховская волость Осташковского уезда.

Сигаревская волость Калязинского уезда.

Июнь

11–13 июня. Витбинская волость Осташковского уезда.

17–18 июня. Флоровская волость Калязинского уезда.

19–21 июня. Кузьминская волость Вышневолоцкого уезда.

22–23 июня. Печетовская волость Кимрского уезда.

22–28 июня. Горицкая, Красновская, Стоянцевская волости Корчевского уезда.

23–25 июня. Славковская и Савцинская волости Кашинского уезда.

23 июня – 1 июля. Ильигощинская, Киверическая, Алешинская, Диевская, Заклинская, Моркиногорская, Восновская, Селищенская волости Бежецкого уезда.

24 июня – 1 июля. Макаровская, Любегощинская, Залужская, Щербовская волости Весьегонского уезда.

30 июня – 6 июля. Раменская волость Новоторжского уезда.

Конец июля. Хабоцкая волость Веьегонского уезда.

Июль

1–3 июля. Флоровская волость Калязинского уезда.

3 июля. Застолбская волость Тверского уезда.

3–6 июля. Койская, Брылинская, Васьяновская волости Кашинского уезда.

4–19 июля. Ясеновичская, Заборовская, Борзынская, Холохоленская волости Вышневолоцкого уезда, Старопасонская волость Новоторжского уезда.

16–17 июля. Мартыновская волость Краснохолмского уезда.

Август

Сведений о восстаниях и выступлениях не обнаружено.

Сентябрь

8 сентября. Первитинская волость Тверского уезда.

Между 20 и 25 сентября. Кумординская волость Тверского уезда.

Рясницкая волость Старицкого уезда.

Октябрь

9–10 октября. Ряснинская и Павликовская волости Старицкого уезда.

Ноябрь

Сведений о выступлениях не обнаружено.

Декабрь

12 декабря. Сулежская волость Бежецкого уезда.

1920 год

Точных данных о выступлениях не обнаружено, единственное упоминание без указания уезда о столкновении на продовольственной почве в январе – феврале.

1921 год

Март

19 марта. Макаровская волость Вышневолоцкого уезда (при участии жителей Павловской, Парьевской, Удомельско-Рядской и Столповской волостей).

23 марта. Филипповская волость Бежецкого уезда.

Список принятых сокращений

Военкомат – военный комиссариат

Волисполком – волостной исполнительный комитет

Волкомбед – волостной комитет бедноты

ВМН – высшая мера наказания, смертная казнь

ВОХР – внутренняя охрана республики

ВРК – военно-революционный комитет

Всевобуч – всеобщее обучение военному делу

ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет

ГПУ – Государственное политическое управление

Губвоенкомат – губернский военный комиссариат

Губисполком, ГИК – губернский исполнительный комитет

Губком – губернский комитет РСДРП(б) / РКП(б)

Губкомподез – губернская комиссия по борьбе с дезертирством

Губревтрибунал – губернский революционный трибунал

ГубЧК – губернская комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем и преступлениями по должности

Исполком – исполнительный комитет совета крестьянских (солдатских, рабочих) депутатов

Комбед – комитет бедноты

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел

Политбюро – политическое бюро уездной милиции

Продком – продовольственный комитет

Продотряд – продовольственный отряд

Ревком – революционный комитет.

Ревтрибунал – революционный трибунал

РКП(б) – Российская коммунистическая партия (большевиков)

РСДРП(б) – Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков).

Сельсовет – сельский совет крестьянских депутатов

Совнарком, СНК – Совет народных комиссаров

Уисполком, УИК – уездный исполнительный комитет

Уком – уездный комитет РСДРП(б) / РКП(б)

Укомподез – уездная комиссия по борьбе с дезертирством

УЧК – уездная комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем и преступлениями по должности

ЧОН – части особого назначения

Примечания

1

Осипова Т. В. Классовая борьба в деревне в период под готовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1974. С. 296–297.

2

Государственный архив Тверской области (ГАТО). Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 1205. Л. 1, 3, 63, 65, 67–73.

3

Октябрь в Вышнем Волочке: Сб. воспоминаний, статей, документов и материалов. Калинин, 1957. С. 168–169; ГАТО. Ф. Р-1708. Оп. 1. Д. 1. Л. 3 об.; Оп. 3. Д. 5. Л. 2–3, 6–7.

4

Очерки истории Калининской партийной организации. М., 1974. С. 201; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 2188. Л. 3.

5

Постников И. Н. «Как дешево стала цениться человеческая жизнь…» Дневник бежецкого священника // Источник. 1996. № 3. С. 53.

6

ГАТО. Ф. Р-228. Оп. 2. Д. 3. Л. 9 об., 123.

7

За власть советов!: Сб. воспоминаний. Калинин, 1957. С. 206; Тверской центр документации новейшей истории (ТЦДНИ). Ф. 114. Оп. 1. Д. 99. Л. 17.

8

ГАТО. Ф. Р-1320. Оп. 1. Д. 137. Л. 2–3.

9

Степанов Д. Г. Мы боролись и побеждали // Ленинское знамя (Старица). 1957. 13 октября.

10

Красный пахарь (Красный Холм). 1918. 9 октября; ГАТО. Ф. Р-255. Оп. 1. Д. 37. Л. 27 об.

11

ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 99. Л. 21.

12

Переписка секретариата ЦК РКП(б) с местными партийными организациями: Сб. документов. М., 1967. Т. 3. С. 143; ГАТО. Ф. Р-228. Оп. 2. Д. 3. Л. 86.

13

Постников И. Н. Указ. соч. // Источник. 1996. № 4. С. 20; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 99. Л. 21.

14

Френкин М. С. Трагедия крестьянских восстаний в России в 1918–1921 гг. Иерусалим, 1987. С. 81–82; Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 130. Оп. 2. Д. 1112. Л. 36 об.; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 16. Л. 30; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 140. Л. 61.

15

Кирсанов В. К., Сизов Я. А. Октябрьские события в Старице // Спутник активиста. 1927. № 9. С. 53; ГАТО. Ф. Р-1320. Оп. 1. Д. 13. Л. 79 об., 80, 82; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 104. Л. 16–17; Д. 161, Л. 12–13.

16

Города и районы Калининской области. М., 1978. С. 466–467; ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 18. Л. 18.

17

ТЦДНИ. Ф. 65. Оп. 1. Д. 16. Л. 25.

18

Города и районы… С. 615; ГАТО. Ф. Р-1708. Оп. 1. Д. 1. Л. 125.

19

ГАТО. Ф. Р-240. Оп. 1. Д. 1. Л. 105.

20

Постников И. Н. Указ. соч. // Источник. 1996. № 4. С. 25.

21

ГАТО. Ф. Р-1318. Оп. 2. Д. 2. Л. 365.

22

Ильина Т. А. Строительство Советской власти в Тверской губернии. Создание волостных Советов крестьянских депутатов (ноябрь 1917 – май 1918 гг.) // Из прошлого и настоящего Калининской области. М., 1965. С. 180–181; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 1. Л. 18.

23

ГАТО. Ф. Р-232. Оп. 3. Д. 7. Л. 61, 63.

24

Города и районы… С. 388; Постников И. Н. Указ. соч. // Источник. 1996. № 4. С. 29; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 99. Л. 22.

25

Города и районы… С. 502.

26

Беляков О. О Никулинских событиях // Вышневолоцкая правда. 1973. 7 июля; Тверской край. 1918. 19 января.

27

Беляков О. Указ. соч.; Тверская весть. 1918. 19 апреля.

28

Беляков О. Указ. соч.; Октябрь в Вышнем Волочке. С. 67, 170; Известия Тверского совета. 1918. 14 мая; Тверская весть. 1918. 19 апреля; Известия Вышневолоцкого совета. 1918. 21 мая; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 28. Л. 8.

29

Октябрь в Вышнем Волочке. С. 67, 170; Известия Тверского совета. 1918. 14 мая; Известия Вышневолоцкого совета. 1918. 21 мая; ТЦДНИ. Ф. 75. Оп. 1. Д. 24. Л. 8 об.

30

Беляков О. Указ. соч.; Октябрь в Вышнем Волочке. С. 67; Голос труда. 1918. 15 мая; Тверская весть. 1918. 19 апреля; Известия Тверского совета. 1918. 30 апреля, 1918. 14 мая; Известия Вышневолоцкого совета. 1918. 21 мая; ТЦДНИ. Ф. 75. Оп. 1. Д. 24. Л. 8 об. – 9; Ф. 114. Оп. 1. Д. 28. Л. 8.

31

Октябрь в Вышнем Волочке. С. 67; Голос труда. 1918. 15 мая; Известия Вышневолоцкого совета. 1918. 21 мая; Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 4. Д. 74. Л. 114; ГАТО. Ф. Р-1708. Оп. 1. Д. 18. Л. 16; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 9. Л. 60, 65 об., 67; Ф. 114. Оп. 1. Д. 28. Л. 8.

32

Беляков О. Указ. соч.; Октябрь в Вышнем Волочке. С. 67; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 28. Л. 8 об.

33

Известия Тверского совета. 1918. 3 августа.

34

Города и районы… С. 389, 467; Беднота. 1918. 4 июля; Постников И. Н. Указ. соч. // Источник. 1996. № 5. С. 14–15; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 21, Л. 4–5 об., 8 об. – 9, 12; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 99. Л. 22–23.

35

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 150. Л. 2, 5, 16 об., 21.

36

Города и районы… С. 615; Октябрь в Вышнем Волочке. С. 67.

37

Вишняков Н. М. Ржев. М., 1969. С. 154; Города и районы. С. 483; Крайнов В. А. Создание комитетов деревенской бедноты в Тверской губернии // Ученые записки КГПИ. Т. XXVII. Калинин, 1958. С. 67.

38

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 62.

39

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 17. Л. 2.

40

ГАТО. Ф. Р-228. Оп. 2. Д. 45. Л. 118.

41

ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 166. Л. 9.

42

Известия Тверского совета. 1918. 25 июля; Ржевская коммуна. 1918. 20 июня.

43

Известия Тверского совета. 1918. 19 июня.

44

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 200. Л. 4, 6, 9—10.

45

Вестник Старицкой коммуны. 1918. 15 декабря; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 17. Л. 1; Ф. Р-1320. Оп. 2. Д. 20. Л. 3, 5–7; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 52–55; Оп. 2. Д. 161. Л. 18.

46

ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 18. Л. 72; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 67. Л. 29 об.

47

Города и районы… С. 530; ГАТО. Ф. Р-232. Оп. 3. Д. 7. Л. 121.

48

ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 47. Л. 2 об. – 3 об.

49

Вишняков Н. М. Указ. соч. С. 160–161; Соколов О. В борьбе за власть Советов // Знамя коммунизма (Торжок). 1957. 5 июля; Цветков М. За укрепление Советской власти // Там же. 1957. 23 октября; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 51. Л. 86.

50

Вишняков Н. М. Указ. соч. С. 154; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 76. Л. 20 об. – 21.

51

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 269. Л. 128.

52

ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 18. Л. 166.

53

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 269. Л. 89.

54

Крайнов В. А. Указ. соч. С. 66.

55

Известия Тверского совета. 1918. 13 сентября.

56

Города и районы… С. 333.

57

ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 59. Л. 19 об.

58

ТЦДНИ. Ф. 4. Оп. 1. Д. 22. Л. 85.

59

ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 47. Л. 3.

60

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 51. Л. 72; Д. 53. Л. 40, 69.

61

ГАТО. Ф. Р-1755. Оп. 1. Д. 7. Л. 3; Д. 10. Л. 170; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 5. Л. 2.

62

ГАТО. Ф. Р-260. Оп. 1. Д. 4. Л. 90; Ф. Р-1755. Оп. 1. Д. 7. Л. 3; Д. 10, Л. 170; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 5. Л. 2; Д. 109. Л. 2; Оп. 2. Д. 94. Л. 8.

63

ГАТО. Ф. Р-1755. Оп. 1. Д. 7. Л. 3 об.; Д. 10. Л. 170 об.; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 944. Л. 5, 134–136; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 5. Л. 1–2 об.; Д. 109. Л. 2; Оп. 2. Д. 94. Л. 8.

64

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 632. Л. 6; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 24. Л. 57; Ф. Р-1755. Оп. 1. Д. 7. Л. 3 об.; Д. 10. Л. 170 об.; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 944. Л. 1, 134–135; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 94. Л. 8.

65

ГАТО. Ф. Р-1755. Оп. 1. Д. 7. Л. 3 об.; Д. 10, Л. 170 об.; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 5. Л. 2 об.

66

Галахов А. Первый комиссар // Звезда (Осташков). 1967. 1 февраля; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 165. Т. 4. Л. 1153; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 944. Л. 131, 134; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 56. Л. 10 об., 102; Ф. 114. Оп. 2. Д. 94. Л. 8.

67

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 944. Л. 1, 2, 5, 46.

68

ТЦДНИ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 72. Л. 19.

69

Беднота. 1918. 13 июня; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 547. Л. 14, 16.

70

Тодорский А. И. Год – с винтовкой и плугом // Вдохновленный Лениным. М., 1982. С. 38–41; Беднота. 1918. 13 июня; Известия Тверского совета. 1918. 26 июня; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 547. Л. 14, 420.

71

Тодорский А. И. Указ. соч. С. 42–43; Известия Тверского совета. 1918. 26 июня; ГАТО. Ф. Р-570. Оп. 1. Д. 107. Л. 11; Д. 108. Л. 20; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 547. Л. 14 об. – 15.

72

Тодорский А. И. Указ. соч. С. 43–44; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 547. Л. 15; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 99. Л. 8.

73

Тодорский А. И. Указ. соч. С. 44; ГАТО. Ф. Р-570. Оп. 1. Д. 108. Л. 20; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 547. Л. 15 об. – 16 об.

74

Тодорский А. И. Указ. соч. С. 45; ГАТО. Ф. Р-570. Оп. 1. Д. 107. Л. 11; Д. 108. Л. 21; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 547. Л. 16 об. – 17, 282.

75

Тодорский А. И. Указ. соч. С. 45–47; Беднота. 1918. 15 июня; Известия Тверского совета. 1918. 26 июня; ГАТО. Ф. Р-570. Оп. 1. Д. 107. Л. 11–12; Д. 108. Л. 21; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 547. Л. 17.

76

Города и районы. С. 156; Тодорский А. И. Указ. соч. С. 47–49; ГАТО. Ф. Р-570. Оп. 1. Д. 108. Л. 21.

77

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 547. Л. 12, 17, 20–21.

78

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 1420. Л. 3, 34, 119; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 161. Л. 20.

79

Вестник Старицкого уездного исполкома. 1918. 7 июля; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 1420. Л. 117, 119; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 161. Л. 20.

80

Вестник Старицкого уездного исполкома. 1918. 7 июля; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 1420. Л. 1, 3, 117, 119.

81

Вестник Старицкого уездного исполкома. 1918. 7 июля; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 1420. Л. 1 об., 4, 117 об., 119 об.; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 57.

82

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 1420. Л. 120.

83

Круглов И. С. Незабываемые годы. М., 1970. С. 91–92; Степанов Д. Г. Указ. соч. // Ленинское знамя (Старица). 1957. 18 октября; Вестник Старицкого уездного исполкома. 1918. 7 июля; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 4. Л. 5, 7–8; Д. 17. Л. 7; Д. 24. Л. 156, 165; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 57–60; Оп. 2. Д. 161. Л. 20.

84

Круглов И. С. Указ. соч. С. 92; Вестник Старицкой коммуны. 1918. 1 декабря; Плуг и молот. 1920. 12 марта; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 2. Л. 6; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 1420. Л. 1 об.; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 59.

85

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 1420. Л. 34.

86

Тверская правда. 1920. 12 февраля; Плуг и молот. 1920. 12 марта; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 1420. Л. 1 об., 120, 126 об.

87

Круглов И. С. Указ. соч. С. 91; Тверская правда. 1921. 19 февраля; Кирсанов В. К., Сизов Я. А. Октябрьские события в Старице // Спутник активиста. 1927. № 9. С. 53; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 4. Л. 5; Д. 17. Л. 7; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 1420. Л. 34; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 55.

88

Известия Тверского совета. 1918. 6 августа; ГАТО. Ф. Р-1308. Оп. 3. Д. 2. Л. 497, 673; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 172. Л. 7.

89

Переписка секретариата… Т. 4. С. 89; Известия Тверского совета. 1918. 6 августа; ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 51. Л. 5 об., 8; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 51. Л. 86; Д. 67. Л. 58; Ф. 114. Оп. 1. Д. 172. Л. 4 об. – 5, 7.

90

Переписка секретариата… Т. 4. С. 89; ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 51. Л. 5 об., 8; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 51. Л. 86; Ф. 114. Оп. 1. Д. 172. Л. 5, 7.

91

Переписка секретариата… Т. 4. С. 89; Известия Тверского совета. 1918. 6 августа; Известия Тверского губисполкома. 1918. 25 декабря; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 51. Л. 86 об.; Д. 67. Л. 58; Ф. 114. Оп. 1. Д. 172. Л. 5, 7; Оп. 2. Д. 140. Л. 64.

92

Города и районы. С. 333, 577.

93

ГАТО. Ф. Р-255. Оп. 1. Д. 78. Л. 91, 93; Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 269. Л. 17.

94

ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 12. Л. 201.

95

Переписка секретариата… Т. 5. С. 291–292; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 7; Д. 269. Л. 90; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 51. Л. 116 об.

96

Переписка секретариата… Т. 5. С. 291; ГАТО. Ф. Р-1698. Оп. 1. Д. 1. Л. 114.

97

Кирсанов А. Г. Край наш Бежецкий. Калинин, 1964. С. 79; Города и районы. С. 104; За власть советов. С. 112; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 250. Л. 46; Д. 256. Л. 29; Оп. 2. Д. 165. Т. 4. Л. 1169; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 38. Л. 62; Ф. 114. Оп. 1. Д. 99. Л. 31.

98

Известия Тверского совета. 1918. 30 ноября; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 100–108.

99

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 787. Л. 5, 46–48, 88.

100

ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 6–8.

101

Круглов И. С. Указ. соч. С. 89.

102

Известия Тверского совета. 1918. 25 декабря.

103

ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 53. Л. 174.

104

ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 13. Л. 40.

105

Переписка секретариата… Т. 5. С. 219.

106

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 42; Д. 269. Л. 30.

107

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 15. Д. 6. Л. 5; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 7. Л. 1102.

108

Крайнов В. А. Указ. соч. С. 67; Октябрь в Вышнем Волочке. С. 67; Известия ВЦИК. 1918. 11 сентября; Беднота. 1918. 31 октября; Известия Тверского совета. 1918. 13 сентября; Известия Весьегонского совета. 1918. 20 сентября; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 43. Л. 1, 55; Ф. 114. Оп. 1. Д. 28. Л. 5.

109

ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 13. Л. 31.

110

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 52. Л. 209; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 250. Л. 41 об.; Д. 256. Л. 10; Д. 269. Л. 38; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 13. Л. 1; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 43. Л. 6.

111

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 52. Л. 209; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 139. Л. 39; Д. 256. Л. 10; Д. 269. Л. 44; Ф. Р-1708. Оп. 1. Д. 54. Л. 94–95; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 43. Л. 6; Д. 103. Л. 2; Ф. 114. Оп. 1. Д. 28. Л. 3–4.

112

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 250. Л. 37.

113

Вестник Старицкой коммуны. 1918. 25 октября.

114

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 33; Оп. 2. Д. 165. Т. 4. Л. 1066; Ф. Р-1829. Оп. 1. Д. 3. Л. 10.

115

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 33; Л. 2; Д. 165. Т. 4. Л. 1066.

116

Там же.

117

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 139. Л. 12.

118

ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 59. Л. 3 об.

119

ГАТО. Ф. Р-753. Оп. 1. Д. 40. Л. 4, 7–8, 11, 15–25, 45–53, 67–71.

120

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 12.

121

Путь к коммунизму (Красный Холм). 1960. 1 июля.

122

ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 102. Л. 39–41.

123

Там же. Д. 99. Л. 32.

124

Архив Управления федеральной службы безопасности Российской Федерации по Тверской области, коллекция архивно-следственных дел (АУФСБРФТО). Д. 6054. Л. 1–3, 6 об., 15, 17, 19, 23, 24 об., 28, 30–31, 36, 43–44, 98, 105.

125

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 269. Л. 55; АУФСБРФТО. Д. 6054. Л. 3 об. – 4 об., 14, 17–20, 24, 31, 37–38, 44, 94—109 и др.; Д. 6058. Л. 139.

126

АУФСБРФТО. Д. 6054. Л. 5–8, 21, 31–32, 44, 51.

127

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 51. Л. 21 об.; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 269. Л. 55; АУФСБРФТО. Д. 6054. Л. 8, 14, 21–22, 26–28, 30–32 об., 35 об., 37, 43, 46–47, 52.

128

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 269. Л. 55; АУФСБРФТО. Д. 6054. Л. 48, 53, 54, 73; Д. 6058. Л. 75–80, 92, 107, 115, 121, 133, 136, 139, 151 и др.

129

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 52. Л. 37–38; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 104. Л. 3.

130

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 52. Л. 37–38; Известия Кашинского совета. 1918. 8 декабря; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 70. Л. 4; Д. 104. Л. 3.

131

Известия Кашинского совета. 1918. 8 декабря; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 70. Л. 4–5; Д. 102. Л. 39; Д. 104. Л. 4.

132

Известия Кашинского совета. 1918. 8 декабря; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 70. Л. 4; Д. 104. Л. 4–5.

133

Известия Кашинского совета. 1918. 8 декабря; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 70. Л. 5; Д. 104. Л. 5–7.

134

Известия Кашинского совета. 1918. 8 декабря; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 70. Л. 5; Д. 102. Л. 39–40; Д. 104, Л. 7–9.

135

Тверская правда. 1927. 12 октября; ГАТО. Ф. Р-753. Оп. 1. Д. 38. Л. 1, 140; Д. 37, Л. 17 об., 249; Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 269. Л. 23; Ф. Р-255. Оп. 1. Д. 78. Л. 108; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 51. Л. 66; Ф. 11. Оп. 4. Д. 27. Л. 9.

136

Известия Тверского совета. 1918. 23 ноября; ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 52. Л. 209; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 4. Д. 74. Л. 107; ГАТО. Ф. Р-255. Оп. 1. Д. 78. Л. 116; Ф. Р-753. Оп. 1. Д. 37. Л. 17; Д. 38. Л. 117, 140 об., 192; Д. 39. Л. 89, 100, 167, 181, 196, 240–241; Д. 42. Л. 4; Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 139. Л. 9; Д. 250. Л. 38; Д. 269. Л. 23 об.; Д. 139. Л. 9; Ф. Р-255. Оп. 1. Д. 78. Л. 108 об., 157 об.; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 27. Л. 5.

137

Социалистическое льноводство (Красный Холм). 1957. 1 ноября; Путь к коммунизму (Красный Холм). 1960. 1 июля; ГАТО. Ф. Р-753. Оп. 1. Д. 39. Л. 240 об.

138

ГАТО. Ф. Р-753. Оп. 1. Д. 37. Л. 12–15.

139

ГАТО. Ф. Р-753. Оп. 1. Д. 37. Л. 19 об.; Д. 39. Л. 67, 240 об.

140

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 6. Оп. 10. Д. 9. Л. 3 об.; ГАТО. Ф. Р-753. Оп. 1. Д. 38. Л. 117; Д. 39. Л. 196, 228, 240.

141

Тверская правда. 1927. 12 октября; Известия Тверского совета. 1918. 23 ноября; ГАТО. Ф. Р-753. Оп. 1. Д. 37. Л. 17 об., 27; Д. 38. Л. 108, 117; Д. 42. Л. 1; Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 250. Л. 38; Д. 269. Л. 23; Ф. Р-255. Оп. 1. Д. 78. Л. 108.

142

ГАТО. Ф. Р-255. Оп. 1. Д. 78. Л. 116 об.

143

Тверская правда. 1927. 12 октября; Известия Тверского совета. 1918. 23 ноября; 1919. 22 января; ГАТО. Ф. Р-753. Оп. 1. Д. 37. Л. 17 об.; Д. 38. Л. 1; Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 139. Л. 10; Д. 250. Л. 38; Д. 269. Л. 23; Ф. Р-255. Оп. 1. Д. 78. Л. 108; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 51. Л. 75.

144

Тверская правда. 1927. 12 октября; ГАТО. Ф. Р-753. Оп. 1. Д. 37. Л. 17–27, 249; Д. 38. Л. 1; Д. 39. Л. 14, 240, 249; Д. 41. Л. 60 об.; Д. 42. Л. 22, 46, 49; Ф. Р-255. Оп. 1. Д. 78. Л. 116; Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 269. Л. 23; Ф. Р-255. Оп. 1. Д. 78. Л. 108; ТЦДНИ. Ф. 11. Оп. 4. Д. 27. Л. 9.

145

Тверская правда. 1927. 12 октября; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 139. Л. 9; Ф. Р-255. Оп. 1. Д. 78. Л. 116 об.; ТЦДНИ. Ф. 11. Оп. 4. Д. 27. Л. 9.

146

Тверская правда. 1927. 12 октября; Известия Краснохолмского совета. 1918. 19 декабря; ГАТО. Ф. Р-255. Оп. 1. Д. 8. Л. 43 об.; Д. 78. Л. 157; Ф. Р-753. Оп. 1. Д. 37. Л. 5—16 об., 29–30; Д. 38. Л. 10, 13, 17; Д. 39. Л. 1—12, 237; Д. 42. Л. 27, 30, 39; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 185. Л. 17; Д. 37. Л. 101, 139; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 51. Л. 33 об. 168; Д. 369. Л. 20 об.

147

ГАТО. Ф. Р-753. Оп. 1. Д. 41. Л. 18, 32–33.

148

ГАТО. Ф. Р-255. Оп. 1. Д. 27. Л. 164 об.; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 51. Л. 140 об., 168.

149

ТЦДНИ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 23. Л. 17, 24.

150

Там же. Л. 14, 25–27.

151

ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 56. Л. 71, 79, 120; Ф. 6. Оп. 1. Д. 23. Л. 35, 42, 46; Д. 25. Л. 1–3 об., 5.

152

ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 56. Л. 71; Ф. 6. Оп. 1. Д. 23. Л. 9 об., 43, 46.

153

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 259. Л. 115; ТЦДНИ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 23. Л. 53; Д. 25. Л. 2.

154

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 259. Л. 115 об. – 116; ТЦДНИ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 23. Л. 9 об., 25, 53 об. – 54; Д. 25. Л. 2 об. – 3, 8.

155

ТЦДНИ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 23. Л. 25; Д. 25. Л. 6–7.

156

ТЦДНИ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 23. Л. 9, 25, 51; Д. 58. Л. 24, 51.

157

Ржевская коммуна. 1918. 1 ноября.

158

Храмов. Молодотудское восстание // Спутник коммуниста. 1926. № 7–8. С. 70; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 3; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 19.

159

Храмов. Указ. соч. С. 67; Ржевская коммуна. 1918. 18 ноября; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 3.

160

Ржевская коммуна. 1918. 18 ноября; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 632. Л. 17–18; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 250. Л. 43; Оп. 16. Д. 15. Т. 2. Л. 498; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 103. Л. 1; Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 19; Оп. 2. Д. 76. Л. 7.

161

Храмов. Указ. соч. С. 68–70; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 21 об.; Оп. 2. Д. 76. Л. 7.

162

Храмов. Указ. соч. С. 70; Ржевская коммуна. 1918. 15 ноября; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 632. Л. 17–18; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 250. Л. 43; Оп. 16. Д. 15. Т. 2. Л. 498; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 3; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 13. Л. 105; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 103. Л. 1; Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 19; Оп. 2. Д. 76. Л. 7–8; Д. 121. Л. 12.

163

Храмов. Указ. соч. С. 69–70; ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 13. Л. 105; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 76. Л. 7 об.

164

Вишняков Н. М. Указ. соч. С. 167; Храмов. Указ. соч. С. 67; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 19; Оп. 2. Д. 121. Л. 12; Д. 76. л. 7.

165

Ржевская коммуна. 1918. 15 ноября; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 632. Л. 17–18; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 250. Л. 43; Оп. 16. Д. 15. Т. 2. Л. 498; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 103. Л. 1; Ф. 114. Оп. 2. Д. 121. Л. 12.

166

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 632. Л. 17–18; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 250. Л. 43; Оп. 16. Д. 15. Т. 2. Л. 498; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 103. Л. 1; Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 19.

167

Храмов. Указ. соч. С. 68; Ржевская коммуна. 1918. 15 ноября; ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 14. Л. 48; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 19 об. – 20; Д. 121. Л. 12; Оп. 2. Д. 76. Л. 7.

168

Храмов. Указ. соч. С. 68; ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 13. Л. 105; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 20–21.

169

Храмов. Указ. соч. С. 70; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 139. Л. 24; Д. 256. Л. 49; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 13. Л. 94; Д. 14. Л. 48; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 59. Л. 3; Д. 67. Л. 76; Д. 103. Л. 3; Ф. 114. Оп. 2. Д. 76. Л. 7; Д. 121. Л. 13.

170

Храмов. Указ. соч. С. 68; ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 14. Л. 48; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 20.

171

Храмов. Указ. соч. С. 68–69; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 20 об. – 21; Оп. 2. Д. 76. Л. 7–8.

172

Вишняков Н. М. Указ. соч. С. 169; Храмов. Указ. соч. С. 69; РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 9. Л. 9—10; ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 13. Л. 105, 107, 123; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 103. Л. 3; Ф. 114. Оп. 2. Д. 76. Л. 7 об.; Д. 121. Л. 13.

173

Храмов. Указ. соч. С. 69; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 76. Л. 7 об.—8.

174

Ржевская коммуна. 1918. 28 ноября; ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 13. Л. 107, 123; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 22. Л. 1–2; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 21; Оп. 2. Д. 76. Л. 7 об.

175

Ржевская коммуна. 1918. 18 ноября, 22 декабря; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 52; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 13. Л. 107; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 67. Л. 76; Д. 103. Л. 3; Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 21 об. – 22; Д. 76. Л. 4 об.

176

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 9. Л. 9—12; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 139. Л. 14; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 13. Л. 123.

177

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 139. Л. 27; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 12. Л. 5.

178

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 4. Д. 74. Л. 101.

179

Ржевская коммуна. 1919. 19 мая.

180

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 33; Оп. 2. Д. 165. Т. 4. Л. 1066.

181

Ленинское знамя (Старица). 1958. 12 декабря.

182

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 33 об.; Оп. 2. Д. 165. Т. 4. Л. 1066 об.; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 59. Л. 10.

183

ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 59. Л. 9 об.

184

ТЦДНИ. Ф. 10. Оп. 1. Д. 86. Л. 2, 4 об. – 8, 82, 85.

185

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 47, 49, 50, 61; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 5. Л. 2.

186

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 52. Л. 209; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 46, 49, 50, 61; Д. 259. Л. 106; Оп. 16. Д. 15. Т. 2. Л. 497; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 5. Л. 5; Д. 110. Л. 24.

187

Известия Осташковского исполкома. 1919. 29 января; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 49, 50, 62; д. 259. Л. 106; Оп. 16. Д. 15. Т. 2. Л. 497; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 5. Л. 5.

188

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 46, 47, 49, 51, 53 об. – 54, 62; Д. 259. Л. 106; Оп. 16. Д. 15. Т. 2. Л. 497; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 13. Л. 115; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 5. Л. 2, 5; Оп. 1. Д. 109. Л. 3.

189

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 49, 52.

190

Логинов Д. Они защищали Советскую власть // Ленинский путь (Зубцов). 1978. 23 ноября; Известия Тверского совета. 1918. 8 декабря; Красный льновод (Зубцов). 1937. 18 ноября; ГАРФ. Ф. 393. Оп. 15. Д. 6. Л. 4; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 36; Оп. 2. Д. 165. Т. 4. Л. 1170; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 7. Л. 1112; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 46. Л. 79; Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 25–26; Оп. 2. Д. 160. Л. 5; Д. 173. Л. 4.

191

За власть советов. С. 260; Известия Тверского совета. 1918. 8 декабря; Красный льновод (Зубцов). 1937. 18 ноября; ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 51. Л. 94; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 36; Оп. 2. Д. 165. Т. 4. Л. 1170; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 63. Л. 876; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 27, 31–32, 37.

192

Известия Тверского совета. 1918. 8 декабря; Красный льновод (Зубцов). 1937. 18 ноября; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 36 об.; Оп. 2. Д. 165. Т. 4. Л. 1170 об.; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 27, 36.

193

За власть советов. С. 261; Логинов Д. Указ. соч.; Беднота. 1918. 1 декабря; Известия Тверского совета. 1918. 8 декабря; Красный льновод (Зубцов). 1937. 18 ноября; ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 51. Л. 94; Оп. 15. Д. 6. Л. 4; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 36; Д. 325. Л. 10; Оп. 2. Д. 165. Т. 4. Л. 1170; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 7. Л. 1112; Ф. Р-1318. Оп. 1. Д. 166. Л. 201; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 28, 33, 36; Оп. 2. Д. 160. Л. 6; Д. 173. Л. 4.

194

За власть советов. С. 261–262; Логинов Д. Указ. соч.; Известия Тверского совета. 1918. 8 декабря; Красный льновод (Зубцов). 1937. 18 ноября; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 256. Л. 36 об.; Оп. 2. Д. 165. Т. 4. Л. 1170 об.; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 23–24, 28–29; Оп. 2. Д. 160. Л. 6; Д. 173. Л. 4.

195

За власть советов. С. 261; Логинов Д. Указ. соч.; Беднота. 1918. 1 декабря; Известия Тверского совета. 1918. 8 декабря; ГАРФ. Ф. 393. Оп. 15. Д. 6. Л. 4; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 7. Л. 1112; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 31, 33; Оп. 2. Д. 160. Л. 6.

196

Логинов Д. Указ. соч.; Известия Тверского совета. 1918. 8 декабря; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 787. Л. 1.

197

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 325. Л. 10.

198

ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 75.

199

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 1, 13; Д. 160. Т. 2. Л. 746; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 65; ТЦДНИ. Ф. 75. Оп. 1. Д. 30. Л. 13; Ф. 114. Оп. 1. Д. 28. Л. 9.

200

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 7; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 204. Л. 53.

201

ГАТО. Ф. Р-213. Оп. 1. Д. 29а. Л. 16; Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 3, 5; Д. 393. Л. 14; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 84, 124–125; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 167. Л. 20.

202

Известия ВЦИК. 1919. 4 марта; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 11; Д. 469. Л. 6; Ф. Р-308. Оп. 1. Д. 910. Л. 105; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 93, 173; Ф. Р-1698. Оп. 1. Д. 1. Л. 239; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 129. Л. 26 об.; Ф. 114. Оп. 1. Д. 27. Л. 17; Оп. 2. Д. 51. Л. 13.

203

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 380. Т. 2. Л. 31.

204

ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 207. Л. 26.

205

ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 187.

206

ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 141. Л. 110.

207

ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 189.

208

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 413. Л. 202; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 177. Л. 20.

209

Круглов И. С. Указ. соч. С. 89; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 257. Л. 28 об.; Ф. Р-294. Оп. 1. Д. 145. Л. 2 об., 28.

210

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 25; Д. 380. Т. 2. Л. 24; Д. 469. Л. 34; Оп. 3. Д. 415. Л. 5, 228; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 236.

211

ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 28. Л. 7.

212

ГАТО. Ф. Р-255. Оп. 1. Д. 182. Л. 54.

213

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 113. Л. 111.

214

Известия Кашинского совета. 1919. 4 апреля; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 16–17; ТЦДНИ. Ф. 9. Оп. 1. Д. 6. Л. 108–110.

215

ГАТО. Ф. Р-223. Оп. 9. Д. 7. Л. 74, 79; Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 43; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 273, 351; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 51. Л. 10; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 154. Л. 11.

216

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 41; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 354; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 51. Л. 23.

217

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 32–33; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 27. Л. 18.

218

ГАТО. Ф. Р-291. Оп 3. Д. 415. Л. 10 об.; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 415 об.; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 163. Л. 1.

219

ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 27. Л. 1.

220

Известия ВЦИК. 1919. 9 мая; Беднота. 1919. 9 мая; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 113. Л. 6; ГАТО. Ф. Р-213. Оп. 1. Д. 28. Л. 45.

221

ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 50. Л. 255.

222

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 413. Л. 6; РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 113. Л. 5; ГАТО. Ф. Р-1708. Оп. 1. Д. 1. Л. 129 об., 131; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 129. Л. 80; Ф. 114. Оп. 1. Д. 28. Л. 7.

223

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 3. Д. 415. Л. 11.

224

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 426. Л. 21 об.

225

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 23; Оп. 3. Д. 415. Л. 63; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 341; Д. 94. Л. 227; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1799. Л. 261–262, 264; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 60. Л. 7.

226

ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1799. Л. 260.

227

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 30; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 50. Л. 172–173; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 167. Л. 43.

228

ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 14. Л. 31.

229

ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 50. Л. 20.

230

ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 109. Л. 3.

231

ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 158. Л. 29.

232

Известия Тверского совета. 1919. 25 мая; Тверская правда. 1919. 15 августа; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 49–51 об.; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 743. Л. 2.

233

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 66; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 597. Л. 18, 33, 41–44 об., 47.

234

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 66 об.

235

Известия Тверского совета. 1919. 25 мая; Тверская правда. 1919. 15 августа; РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 113. Л. 13, 18; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 335. Л. 121; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 50–51, 63; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 743. Л. 2 об.; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 27. Л. 16.

236

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 257. Л. 28; Д. 363. Л. 51 об.; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 27. Л. 16.

237

Тверская правда. 1919. 15 августа; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 51; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 743. Л. 12.

238

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 597. Л. 3, 7—17, 19, 27, 34–37, 43–44 об.

239

ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 267. Л. 9.

240

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 3. Д. 415. Л. 139–140 об., 146; ТЦДНИ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 1. Л. 3–4 об.

241

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 3. Д. 415, Л. 140, 151; ТЦДНИ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 1. Л. 4.

242

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 3. Д. 415. Л. 138, 141, 144, 148; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 70. Л. 6; Оп. 2. Д. 158. Л. 30.

243

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 3. Д. 415. Л. 145.

244

Там же. Оп. 16. Д. 71. Л. 22.

245

Там же. Оп. 3. Д. 415. Л. 140.

246

Там же. Л. 150; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 267. Л. 9.

247

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 24, 35; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 508, 527; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1795. Л. 26, 29, 30; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 267. Л. 10; Ф. 114. Оп. 1. Д. 70. Л. 6; Оп. 2. Д. 158. Л. 30.

248

Петров М. Н. Хранить вечно. Л., 1987. С. 89; Известия Осташковского исполкома. 1919. 11 июня; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 413. Л. 26 об.; ГАТО. Ф. Р-260. Оп. 1. Д. 15. Л. 186.

249

Известия Осташковского исполкома. 1919. 21 июня; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 426. Л. 1–2; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 380. Т. 2. Л. 105; Оп. 3. Д. 415. Л. 101, 112; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 517; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 503. Л. 1, 333–334; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 110. Л. 24.

250

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 3. Д. 415. Л. 114.

251

ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 265. Л. 76–78.

252

Известия Осташковского исполкома. 1919. 21 июня; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 413. Л. 28; Д. 426. Л. 1–2; ГАТО. Ф. Р-260. Оп. 1. Д. 15. Л. 22–23; Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 46; Д. 380. Т. 2. Л. 105; Оп. 3. Д. 415. Л. 101, 112; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 516–517; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 162. Л. 27 об.; Ф. 6. Оп. 1. Д. 74. Л. 4.

253

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 46; Д. 380. Т. 2. Л. 106; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 517; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 503. Л. 1, 334.

254

Возвращение к правде: Сб. док-тов и мат-лов. Тверь, 1995. С. 18; Тверская правда. 1919. 2 июля; Наш край (Вышний Волочек). 1927. 2 октября; Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 29 июня, 1920. 15 января; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 29. Л. 1, 12, 19–20, 29, 32.

255

Тверская правда. 1919. 2 июля; Наш край. 1927. 2 октября; Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 29 июня, 1920. 15 января; Тверская деревня. 1927. 8 сентября; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 29. Л. 1, 6–7, 12, 15–16, 20–22, 27, 31.

256

Тверская правда. 1919. 2 июля; Наш край. 1927. 2 октября; Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 29 июня, 1920. 15 января; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 426. Л. 11 об.; РГВА. Ф. 42. Оп. 1. Д. 1931. Л. 11 об.; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 28. Л. 3; Д. 29. Л. 12, 32, 40.

257

Тверская правда. 1919. 2 июля; Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 29 июня, 1919. 4 ноября; Тверская деревня. 1927. 8 сентября; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 29. Л. 1, 3, 23–24, 32.

258

Тверская правда. 1919. 2 июля; Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 29 июня; 1919. 4 ноября; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 520–521; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 29. Л. 12, 17, 32.

259

Возвращение к правде. С. 18; Тверская правда. 1919. 2 июля; Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 29 июня; Тверская деревня. 1927. 8 сентября; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 29. Л. 1, 13, 24–25, 32.

260

Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 29 июня; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 29. Л. 14, 25.

261

Тверская деревня. 1927. 8 сентября; Наш край. 1927. 2 октября; Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 29 июня; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 29. Л. 25–26.

262

Тверская правда. 1919. 2 июля; Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 29 июня; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 29. Л. 25.

263

Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 4 ноября, 1920. 15 января.

264

Город на древнем волоке. М., 1967. С. 25; Тверская деревня. 1927. 8 сентября; Путь Октября (Удомля). 1967. 1 ноября; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 29. Л. 35.

265

Большаков А. М. Деревня. 1917–1927. М., 1927. С. 221, 382; Ефремов П. Положение обостряется // За коммунистический труд (Кимры). 1967. 4 июля; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 523; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 104. Л. 13; Оп. 2. Д. 3. Л. 22.

266

Большаков А. М. Указ. соч. С. 222, 382; Пестов А. В боях с «зелеными» бандами // За коммунистический труд (Кимры). 1967. 5 апреля; Черноусов. Встреча в Дубне // Там же; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 19; Ф. Р-847, Оп. 1. Д. 34. Л. 523–524; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 104. Л. 13; Оп. 2. Д. 3. Л. 22; Д. 60. Л. 7 об.

267

Пестов А. Указ. соч.; Черноусов. Указ. соч.; Седов Л. Депеша в ГЧК // За коммунистический труд (Кимры). 1967. 11 июля; Тверская правда. 1919. 4 июля; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 413. Л. 175; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 523 об.; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 628. Л. 15; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 50. Л. 65; Д. 148. Л. 54; Д. 172. Л. 32–33; Ф. 114. Оп. 1. Д. 104. Л. 14; Оп. 2. Д. 3. Л. 23.

268

Большаков А. М. Указ. соч. С. 222, 382; Ефремов П. Указ. соч.; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 32. Л. 645; Д. 33. Л. 254; Д. 34. Л. 440, 512 об., 523 об., 606; Д. 63. Л. 876; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 628. Л. 3; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 267. Л. 35; Ф. 4. Оп. 1. Д. 22. Л. 1, 3; Ф. 114. Оп. 1. Д. 104. Л. 15; Оп. 2. Д. 3. Л. 24; Д. 60. Л. 7 об.

269

Большаков А. М. Указ. соч. С. 221–222; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 442, 523 об.; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 628, Л. 1, 8—10, 12, 22; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 172. Л. 32; Ф. 114. Оп. 1. Д. 104. Л. 16–18; Оп. 2. Д. 3. Л. 25–27.

270

Большаков А. М. Указ. соч. С. 222; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 628. Л. 2, 17, 32, 24а, 25, 34.

271

Тверская правда. 1919. 1 июля; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 19; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 524; ТЦДНИ. Ф. 4. Оп. 1. Д. 22. Л. 1, 3 об.; Ф. 114. Оп. 2. Д. 47. Л. 5.

272

ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 606 об. – 607; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1795. Л. 16; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 267. Л. 35; Ф. 4. Оп. 1. Д. 22. Л. 1 об., 3, 33.

273

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 19; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 524; ТЦДНИ. Ф. 4. Оп. 1. Д. 22. Л. 3.

274

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 51. Л. 134; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 257. Л. 41; Оп. 3. Д. 30. Л. 203.

275

АУФСБРФТО. Д. 6058. Т. 3. Л. 247–248.

276

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 20, 23; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 522; АУФСБРФТО. Д. 6058. Т. 2. Л. 64–76; Т. 3. Л. 129, 131, 138, 159, 162, 177, 259.

277

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 34 об.; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 607 об.; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 267. Л. 36 об.

278

АУФСБРФТО. Д. 6058. Т. 2. Л. 54–62.

279

ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 609; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 267. Л. 38; АУФСБРФТО. Д. 6058. Т. 1. Л. 5; Т. 4. Л. 228, 319–334, 342, 360, 362–363 об., 371–375 об., 377, 381–386, 421, 433–435 об., 440–442; Т. 5. Л. 458–459, 462, 474, 479 об. – 482, 483, 500, 521, 541, 559.

280

АУФСБРФТО. Д. 6058. Т. 1. Л. 1, 5, 8, 12, 18 об., 19 об., 20 об., 22, 24, 31–32, 50–51, 57 об., 60–61 об., 65, 73–76; Т. 4. Л. 357, 363 об., 421 об., 434 об.; Т. 5. Л. 500.

281

АУФСБРФТО. Д. 6058. Т. 3. Л. 57 об., 132–138, 162, 171, 177–178, 183–185, 188–190, 194, 214–215 об., 220, 260.

282

АУФСБРФТО. Д. 6058. Т. 3. Л. 162, 219, 260, 264, 267, 270, 280.

283

За власть советов. С. 94, 212; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 6, 20; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 441; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 224. Л. 17; Ф. 5. Оп. 1. Д. 189. Л. 41 об.; АУФСБРФТО. Д. 6053. Т. 2. Л. 165, 167, 173, 176, 180, 187–188, 192, 195, 202–203, 205, 236, 293–294, 306 об., 321–325 об., 334, 337–338, 340; Т. 3. Л. 161, 458, 470, 483, 490 об., 492, 515–518 об.; Д. 6058. Т. 1. Л. 43; Т. 2. Л. 16–23, 26, 38, 41, 43–47, 69–75, 210, 215; Т. 5, Л. 647, 652.

284

Бежецкая жизнь. 1919. 14 декабря; АУФСБРФТО. Д. 6053. Т. 1. Л. 4—12, 36, 107–147; Т. 2. Л. 448–449; Т. 3. Л. 515–516; Д. 6058. Т. 5. Л. 560, 658.

285

АУФСБРФТО. Д. 6058. Т. 2. Л. 272–275.

286

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 51. Л. 130, 138 об., 144 об.; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 47; Оп. 16. Д. 71. Л. 10–11, 28, 30 об.; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 157. Л. 1 об.; Д. 170. Л. 55 об.; Ф. 114. Оп. 1. Д. 104. Л. 10а.

287

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 51. Л. 130, 138 об., 144 об.; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 235. Л. 179; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 10, 30; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 141. Л. 201; Д. 157. Л. 1 об.; Д. 170. Л. 55.

288

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 35; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 157. Л. 2.

289

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 235. Л. 179.

290

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 38 об.; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 363. Л. 48; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 32. Л. 755; Д. 34. Л. 513; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1796. Л. 19; ТЦДНИ. Ф. 11. Оп. 1. Д. 19. Л. 169.

291

Известия Краснохолмского совета. 1919. 3 июля; Красный Весьегонск. 1919. 8 июля; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 23; Ф. 393. Оп. 4. Д. 51. Л. 250 об.; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 5, 18, 45; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 32. Л. 756; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 14. Л. 8; ТЦДНИ. Ф. 11. Оп. 1. Д. 19. Л. 162.

292

ТЦДНИ. Ф. 11. Оп. 1. Д. 19. Л. 162, 163, 169, 173.

293

Тверская правда. 1920. 13 мая; Известия Краснохолмского совета. 1919. 3 июля; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 438. Л. 110; Ф. 11. Оп. 1. Д. 19. Л. 166; Д. 59. Л. 151.

294

Тверская правда. 1919. 11 июля; Красная коммуна (Торжок). 1920. 10 апреля; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 9, 40; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 444, 482 об.; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1795. Л. 15, 24, 32; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 51. Л. 19.

295

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 9, 36–37, 40; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 444, 482 об.; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1795. Л. 32.

296

Тверская правда. 1919. 11 июля; ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1795. Л. 32.

297

Красная коммуна (Торжок). 1920. 10 апреля; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 36, 40; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 51. Л. 17–18.

298

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 437. Л. 41, 58, 70, 174, 263–264; Д. 562. Л. 7–8, 29, 69 об., 72, 79; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 70. Л. 4.

299

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 51. Л. 144 об.; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 398. Л. 10, 33; Д. 437. Л. 19, 37–38, 75 об., 78 об., 83 об., 99 об., 109, 119, 212, 263; Д. 562. Л. 7 об. – 8, 65; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 104. Л. 11.

300

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 51. Л. 144 об.; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 398. Л. 10 об., 44; Д. 437. Л. 44, 57, 59–60, 62, 70, 93, 153, 158, 171 об. – 172, 239, 246, 263 об. – 264; Д. 562. Л. 9, 65, 72 об., 79; ТЦДНИ. Ф. 9. Оп. 1. Д. 4. Л. 50.

301

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 51. Л. 144 об.; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 437. Л. 42–45, 56–58, 70, 75 об., 135, 141, 264; Д. 562. Л. 77; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 70. Л. 4.

302

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 51. Л. 144 об.; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 398. Л. 7; Д. 437. Л. 34–35, 48, 52, 54, 64, 68, 71, 73, 166, 214, 229, 263, 272, 275, 278, 280; Д. 562. Л. 3–4, 20, 29, 65, 81.

303

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 3. Д. 363. Л. 41, 43; Д. 380. Т. 2. Л. 31; Оп. 3. Д. 415. Л. 10; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 273, 351; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 50. Л. 255; Д. 51. Л. 10; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 154. Л. 11.

304

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 413. Л. 6; Д. 426. Л. 21 об.; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 335. Л. 176–177; РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 113. Л. 5; ГАТО. Ф. Р-1708. Оп. 1. Д. 1. Л. 129 об., 131; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 129. Л. 80; Д. 206. Л. 3; Ф. 114. Оп. 1. Д. 28. Л. 7.

305

Протокол расширенного заседания Тверского губернского комитета РКП(б). 30 июня – 1 июля 1919 г. Тверь, 1919. С. 14; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 15; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 335. Л. 34–35, 127; Д. 413. Л. 229–231; Оп. 4. Д. 74. Л. 94; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 12; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1795. Л. 18; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 141. Л. 201; Д. 154. Л. 16; Д. 297. Л. 70; Ф. 6. Оп. 1. Д. 72. Л. 15; Ф. 11. Оп. 1. Д. 19. Л. 53, 104–105; Ф. 65. Оп. 4. Д. 39. Л. 70 об., 72 об.

306

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 335. Л. 127; ТЦДНИ. Ф. 65. Оп. 4. Д. 39. Л. 69.

307

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 378. Л. 35.

308

ТЦДНИ. Ф. 75. Оп. 1. Д. 30. Л. 61; ГАТО. Ф. Р-1708. Оп. 1. Д. 1. Л. 117 об.

309

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 388. Л. 35; ТЦДНИ. Ф. 75. Оп. 1. Д. 30. Л. 20.

310

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 378. Д. 35; Д. 804. Л. 550.

311

Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 10 июня; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 46. Л. 8–9; Ф. 75. Оп. 1. Д. 30. Л. 61.

312

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 804. Л. 17–18.

313

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 23.

314

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 20–21; ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1795. Л. 1; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 379. Л. 43; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 141. Л. 201 об.

315

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 23.

316

Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 20 июля; Кудрявцев. Воспоминания о Заборовском восстании бело-зеленых банд в Вышневолоцком уезде в июле месяце 1919 г. // Спутник коммуниста (Тверь). 1925. № 17. С. 38; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 383. Л. 10–12, 112; Д. 385. Л. 42–44.

317

Кудрявцев. Указ. соч. С. 38–40; Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 20 июля; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 381. Л. 92 об., 169; Д. 382. Л. 39–40, 51 об., 92; Д. 383. Л. 92; Д. 385, Л. 26, 36, 75 и др.

318

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 27; ГАТО. Ф. Р-1708. Оп. 1. Д. 1. Л. 150; ТЦДНИ. Ф. 75. Оп. 1. Д. 37а. Л. 82.

319

Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 20 июля; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 27; Д. 445. Л. 49 об.; ГАТО. Ф. Р-1708. Оп. 1. Д. 1. Л. 150; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 378. Л. 35 об.; Д. 377. Л. 105; Д. 379. Л. 25, 46 об., 74 об.; Д. 380. Л. 70 об., 99; Д. 381. Л. 91–92, 169; Д. 382, Л. 29, 49–50 об.; Д. 383. Л. 10–12, 92, 112; Д. 384. Л. 23–24; Д. 385. Л. 75; Д. 387. Л. 42 об.; Д. 388. Л. 12–16 об., 25 об.; Д. 390. Л. 18; Д. 391. Л. 21, 23, 26–30, 37, 60 и др.; Д. 392. Л. 1, 51; Д. 484. Л. 26; Д. 186. Л. 1, 3–4, 7; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 158. Л. 23.

320

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 379. Л. 40 об., 46 об., 90 об.; Д. 381. Л. 33; Д. 382. Л. 19–20, 39; Д. 383. Л. 48–50, 58, 84, 115; Д. 387. Л. 25, 38, 43–46; Д. 388. Л. 10, 21 об., 444; Д. 389. Л. 25–26, 59, 68, 72; Д. 391. Л. 58, 76, 82 об.; Д. 392. Л. 64; ТЦДНИ. Ф. 75. Оп. 1. Д. 37а. Л. 82.

321

Кочетков Н. О Заборовском восстании // Спутник коммуниста. 1926. № 1–2. С. 74; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 38; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 379. Л. 40, 46 об., 54 об., 66 об., 74 об.; Д. 380. Л. 121, 97, 78, 37; Д. 382. Л. 19, 22; Д. 389. Л. 12, 24–25, 29; Д. 391. Л. 23, 28 об.; Д. 392. Л. 18, 25, 51; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 141. Л. 201; Ф. 75. Оп. 1. Д. 37а. Л. 82.

322

Кудрявцев. Указ. соч. С. 64–66; Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 20 июля; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 509; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 382. Л. 39, 55, 72–73 об.; Д. 385. Л. 15.

323

Кудрявцев. Указ. соч. С. 72; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 38–40; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1795. Л. 37–41; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 379. Л. 74 об.; Д. 383. Л. 121; Д. 388. Л. 16; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 141. Л. 201; Д. 288. Л. 10.

324

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 39; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 141. Л. 201; Д. 288. Л. 10.

325

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 27, 29 об., 31, 33 об.; ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1795. Л. 33; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 141. Л. 201 об.; Ф. 114. Оп. 1. Д. 28. Л. 14; Оп. 2. Д. 158. Л. 23.

326

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 17. Л. 5; Д. 71. Л. 39, 167; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 380. Л. 70 об.; Д. 381. Л. 112 об.; Д. 392. Л. 62; Д. 746. Л. 4, 91, 103 об.; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 288. Л. 3, 10.

327

Кочетков Н. Указ. соч. С. 67–72; ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 381. Л. 153 об.; Д. 382. Л. 47; Д. 386. Л. 9; Д. 392. Л. 11, 13 об.; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 141. Л. 201; Оп. 2. Д. 158. Л. 24–25.

328

Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 20 июля; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 29 об., 31, 33 об., 34, 38; Д. 445. Л. 105 об.; РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 26. Л. 130 об.; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 113. Л. 110; Оп. 3. Д. 50. Л. 241; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 387. Л. 38; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 141. Л. 201; Ф. 6. Оп. 1. Д. 72. Л. 17–18; Ф. 114. Оп. 1. Д. 28. Л. 14–15.

329

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 40 об.; ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1795. Л. 59–60.

330

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 27; Д. 445. Л. 67; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 267. Л. 23.

331

Кочетков. Указ. соч. С. 65–72; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 20 об. – 21; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 267. Л. 23–24; Д. 288. Л. 4.

332

См.: Ступкин Е. И. Июль 1919-го. Ясеновское восстание «зеленых». Вышний Волочек, 2012. С. 58–60.

333

Известия Вышневолоцкого совета. 1919. 20 июля; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 141. Л. 201 об.

334

Второй губернский съезд Председателей уисполкомов и заведующих уездными отделами управления. 20–23 октября 1919 г. Тверь, 1920. С. 9; Тверская правда, 1919. 16 августа; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 28. Л. 10–13, 15.

335

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 185. Л. 2–6, 9—12, 14–16 об. и др.; Д. 381. Л. 2; Д. 384. Л. 7; Д. 392. Л. 1, 80 и др.

336

Известия Вышневолоцкого Совета. 1920. 19 февраля; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 36. Л. 411; ТЦДНИ. Ф. 75. Оп. 1. Д. 39. Л. 186.

337

ГАТО. Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 804. Л. 1, 17, 585, 587.

338

ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 267. Л. 23–24; ГАТО. Ф. Р-1708. Оп. 1. Д. 1. Л. 153; ТЦДНИ. Ф. 75. Оп. 1. Д. 39. Л. 336; ТЦДНИ. Ф. 84. Оп. 1. Д. 61. Л. 15.

339

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 6. Д. 82. Т. 2. Л. 36.

340

АУФСБРФТО. Д. 6055.

341

Там же. Л. 46, 54, 69–70 об., 73, 105, 171, 206.

342

Там же. Л. 73, 170–171, 180, 206.

343

Там же. Л. 210.

344

Тодорский А. И. Указ. соч. С. 40.

345

Известия Тверского совета. 1918. 9 октября; Известия Весьегонского совета. 1919. 29 сентября; ГАТО. Ф. Р-219. Оп. 1. Д. 18. Л. 94; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 547. Л. 282; Ф. Р-570. Оп. 1. Д. 107. Л. 11; ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 27. Л. 10.

346

ГАТО. Ф. Р-219. Оп. 1. Д. 18. Л. 94; Ф. Р-1998. Оп. 1. Д. 547. Л. 12, 17 об.

347

АУФСБРФТО. Д. 6055. Л. 38, 130, 207, 210, 223.

348

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 2. Д. 113. Л. 123; Оп. 16. Д. 71. Л. 41; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1795. Л. 60; АУФСБРФТО. Д. 6055. Л. 131, 207, 210, 223.

349

ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 610; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 267. Л. 39; АУФСБРФТО. Д. 6055. Л. 51, 57, 83, 95, 207.

350

АУФСБРФТО. Д. 6055. Л. 38.

351

Там же. Л. 38, 52, 54, 55–56, 62, 171.

352

Там же. Л. 38, 52, 55–56, 59, 61, 92 об., 105, 123–125, 130, 145, 159, 160, 221–223.

353

Там же. Л. 59, 154.

354

Там же. Л. 88–90, 95, 101.

355

Там же. Л. 57, 92, 106, 208.

356

Там же. Л. 47, 64–69, 162–163, 169, 196–197.

357

Там же. Л. 170.

358

Тверская правда. 1920. 22 июня; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 36. Л. 707 об.; АУФСБРФТО. Д. 6055. Л. 171, 197, 205.

359

Тверская правда. 1920. 24 июня; ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 36. Л. 707 об.; АУФСБРФТО. Д. 6055. Л. 38, 203, 225–229.

360

АУФСБРФТО. Д. 6055. Л. 1, 9—11, 38, 169, 252.

361

Там же. Л. 46–49 об., 51, 69–82, 201, 206–207.

362

Там же. Л. 82.

363

Там же. Л. 46, 85, 120 об., 170, 206–209.

364

Там же. Л. 46–47 об., 49, 51, 69–82, 112, 170, 203 об., 206–207, 210.

365

Там же. Л. 47, 49, 112, 131.

366

Там же. Л. 81.

367

Там же. Л. 127, 131.

368

Там же. Л. 180–182, 187 об., 196.

369

Там же. Л. 170.

370

Там же. Л. 48, 51, 69–83, 108–109, 170, 183 об., 206–207.

371

Там же. Л. 51, 80, 120 об., 177–178 об., 187 об., 207.

372

ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1795. Л. 34.

373

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 40.

374

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 426. Л. 11 об.; РГВА. Ф. 42. Оп. 1. Д. 1931. Л. 11 об.

375

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 2 об.

376

ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 207. Л. 71, 95.

377

Тверская правда. 1919. 26 июня; Тверская правда. 1919. 29 июня.

378

Известия Осташковского исполкома. 1919. 28 июня.

379

Известия Осташковского уездного исполкома. 1919. 28 мая.

380

ГАТО. Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1799. Л. 269–270.

381

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 14–16; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 12; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 606; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1795. Л. 1, 11; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 141. Л. 201–202; Д. 267. Л. 35.

382

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 335. Л. 127; ТЦДНИ. Ф. 65. Оп. 4. Д. 39. Л. 69.

383

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 3. Д. 50. Л. 241; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 34. Л. 606; Ф. Р-1585. Оп. 5. Д. 1795. Л. 18; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 267. Л. 35.

384

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 20.

385

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 427. Л. 20, 27; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 141. Л. 201; Ф. 65. Оп. 4. Д. 39. Л. 70 об.

386

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 71. Л. 12; ТЦДНИ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 72. Л. 15; Ф. 11. Оп. 1. Д. 19. Л. 104–105.

387

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 3. Д. 50. Л. 241.

388

Там же. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 35. Л. 174.

389

Плуг и молот (Старица). 1920. 1 января, 1920. 28 марта.

390

ГАТО. Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 35. Л. 193–194.

391

Там же. Л. 216, 227.

392

Там же. Д. 33. Л. 27.

393

Там же. Д. 35. Л. 505.

394

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 51. Л. 68.

395

Там же. Оп. 31. Д. 55. Л. 35.

396

ГАТО. Ф. Р-753. Оп. 1. Д. 44. Л. 12, 30, 32–33.

397

Там же. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 128. Л. 145; Ф. Р-753. Оп. 1. Д. 44. Л. 12, 17, 30, 33–35 об.; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 725. Л. 19.

398

ГАТО. Ф. Р-753. Оп. 1. Д. 44. Л. 1–2, 29–30.

399

Тверская правда. 1921. 21 января, 1921. 15 марта; ГАТО. Ф. Р-213. Оп. 1. Д. 36. Л. 87; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 92. Л. 118, 125, 187; Ф. Р-1940. Оп. 1. Д. 88. Л. 9, 13, 16, 32, 34, 73 об., 79, 84; Д. 89. Л. 2; Д. 327. Л. 9; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 234. Л. 13, 16 об.; Д. 725. Л. 119, 133; Оп. 2. Д. 310. Л. 17.

400

Правда. 1919. 19 ноября.

401

Тверская правда. 1921. 15 февраля; Ржевская правда. 1921. 15 февраля; ГАТО. Ф. Р-2503. Оп. 2. Д. 3. Л. 16–22, 32.

402

ГАТО. Ф. Р-2503. Оп. 2. Д. 3. Л. 22, 32 об., 68.

403

Тверская правда. 1921. 13 февраля, 15 февраля, 16 февраля, 21 февраля.

404

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 31. Д. 55. Л. 64; ГАТО. Ф. Р-260. Оп. 4. Д. 3. Л. 54–55, 59; Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 143. Л. 7, 14, 25–26; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 92. Л. 49, 54–55, 59; Д. 94. Л. 47; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 725. Л. 77; Ф. 6. Оп. 1. Д. 106. Л. 27 об. – 28.

405

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 143. Л. 7; Ф. Р-2503. Оп. 2. Д. 3. Л. 62, 68; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 725. Л. 77.

406

ТЦДНИ. Ф. 10. Оп. 1. Д. 284. Л. 60.

407

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 143. Л. 31; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 92. Л. 93.

408

ГАТО. Ф. Р-203. Оп. 2. Д. 3. Л. 88; Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 143. Л. 31; Ф. Р-2503. Оп. 2. Д. 3. Л. 89; ТЦДНИ. Ф. 65. Оп. 1. Д. 729. Л. 8.

409

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 31. Д. 55. Л. 65–66; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 143. Л. 7.

410

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 16. Д. 143. Л. 7, 14, 47; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 92. Л. 88; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 725. Л. 103.

411

ГАТО. Ф. Р-2503. Оп. 2. Д. 2. Л. 59.

412

ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 677. Л. 161; Ф. 10. Оп. 1. Д. 284. Л. 2.

413

Ржевская правда. 1921. 7 сентября; ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 143. Л. 106; Ф. Р-847. Оп. 1. Д. 92. Л. 165; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 725. Л. 12; Ф. 10. Оп. 1. Д. 284. Л. 211.

414

ГАТО. Ф. Р-291. Оп. 1. Д. 143. Л. 135 об.; Ф. Р-1940. Оп. 1. Д. 86. Л. 2; Д. 89. Л. 10.

415

ГАТО. Ф. Р-1940. Оп. 1. Д. 325. Л. 71; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 207. Л. 12; Д. 208. Л. 3.

416

ГАТО. Ф. Р-1940. Оп. 1. Д. 325. Л. 66–67; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 17. Л. 14.

417

ГАТО. Ф. Р-1940. Оп. 1. Д. 325. Л. 104, 106.

418

ГАТО. Ф. Р-1940. Оп. 1. Д. 88. Л. 34; Д. 325. Л. 262–265, 279; Д. 326. Л. 124–127.

419

Ржевская правда. 1922. 14 июня; ГАТО. Ф. Р-1940. Оп. 1. Д. 325. Л. 262; Ф. Р-2503. Оп. 2. Д. 3. Л. 19, 22, 26, 28.

420

ГАТО. Ф. Р-1940. Оп. 1. Д. 235. Л. 485, 488, 495; Д. 326. Л. 219, 227.

421

ГАТО. Ф. Р-1940. Оп. 1. Д. 88. Л. 34; Д. 235. Л. 267; ТЦДНИ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 251. Л. 45, 63.

422

ГАТО. Ф. Р-260. Оп. 4. Д. 3. Л. 79 об.; Ф. Р-1940. Оп. 1. Д. 235. Л. 352; Д. 326. Л. 173; ТЦДНИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 234. Л. 13; Ф. 6. Оп. 1. Д. 251. Л. 51, 58; Ф. 10. Оп. 1. Д. 284. Л. 204.

423

ГАТО. Ф. Р-1940. Оп. 1. Д. 235. Л. 443, 450, 478; ТЦДНИ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 257. Л. 42, 46.

Content

К. И. Соколов
Пламя над Волгой

Пламя над Волгой Крестьянские восстания и выступления в Тверской губернии в конце 1917–1922 гг.

Вместо введения: тверская деревня в революционную эпоху

Глава 1. Межвременье: от анархии к диктатуре (ноябрь 1917 – май 1918 г.)

Первые столкновения

Новая власть: шаги и подножки

Как комиссар утоп

Глава 2. Комбеды: война в деревне (июнь – октябрь 1918 г.)

Голодное лето

Первый убитый военком

Как «кучка кулаков» комиссаров гоняла

Эсер, погибший за большевиков

Крестьяне за помещицу вступились

Глава 3. Ни солдат, ни лошадей (октябрь – декабрь 1918 г.)

И хлеб отдай, и под пули иди

За свое добро

Литвиновских хулиганов расстрелять!

Смерть коменданта

Коммунисты против коммунистов

Кому какая власть нужна?

Ничего хорошего, кроме худого

Княгиня Голицына? К стенке!

Глава 4. Хрупкое перемирие (январь – июнь 1919 г.)

Тихое начало

Весна: голод и дезертиры

Зеленые пробуют силы…

Коммунистов – скидывать повсеместно

Гражданскую войну прекратить

Глава 5. Зеленый взрыв (июнь – июль 1919 г.)

«Надеемся, что вы поможете истребить эту свору»

Красные мученики

Как в Горицкой волости происходят новости…

Печетовское эхо горицких событий

Капитуляция без боев

«Как серпом по яйцам»

На тверской «камчатке» тревожно

«Война жидам нужна»

«Коммунистов надо уничтожать, как врагов народа»

Десять дней зеленой власти

Идейный лидер в безыдейной деревне

Мелкие всполохи

Как красные с зелеными воевали

Глава 6. Худой мир (август 1919–1922 г.)

После бури

Последние вспышки

На языке террора

Вместо заключения: крестьянские идеалы и революция

Хроника восстаний и выступлений крестьян в Тверской губернии в декабре 1917–1922 г.

Список принятых сокращений

Примечания