Мария Евсеева

Кроме меня, кроме неё

© ООО «РОСМЭН», 2017

* * *

Все имена и события в этой истории вымышленные. Все совпадения случайны.

1

Все началось с того, что в первых числах сентября к нам пришла новая физичка. Нет, она не была тучной, насупленной дамой пенсионного возраста, и назвать ее фанатичкой своего предмета не повернулся бы язык. Она скорее походила на школьницу, случайно севшую за учительский стол. Каждая вторая девчонка моего класса могла ее запросто затоптать в коридоре, особенно Катенька Громакова – здоровенная детина, которую звали «Катенька» только ради смеха.

Так вот. Пришла, значит, такая… вся из себя скромница в отглаженной белой блузочке и классических брюках со стрелками, волосы на пробор зачесаны, макияжа практически нет. Правда, яркий акцент в ее образе все-таки был – прямоугольные очки с красноватой оправой и маникюр ей в тон. Глазками на нас хлоп-хлоп: «Ребята, давайте сразу договоримся, что надо друг друга уважать!» Ну, все и повелись. Мальчишки уши развесили, слюни распустили, после уроков проходу ей не давали: «Анастасия Владимировна, а мы в этом году законы Ньютона будем проходить?», «Анастасия Владимировна, а что будет, если волосы наэлектризовать, а потом голову в воду сунуть?»… Анастасия Владимировна то, Анастасия Владимировна се… Даже Пашка Носов, увалень неуклюжий, туда же: «Можно вам помочь тетрадки до учительской донести?» А ничего, что учительская прямо напротив физкабинета?

В общем, день ото дня Ася (так мы начали ее негласно называть – ну совсем она до Анастасии Владимировны не дотягивала) завоевывала всеобщую любовь класса. Одну меня, наверное, она жутко раздражала. Машка – не в счет, Машка меня всегда поддерживает из-за нашей столетней дружбы. А так все равно возле физички хвостом бы виляла, если бы он у нее имелся, конечно.

– Марина, – обращается ко мне Ася как-то после урока, – что за отношение такое к моему предмету? То не готова, то в облаках витаешь. Твою проверочную работу вчера открыла и обомлела. Тебе, может, что-то непонятно? Так ты скажи, мы дополнительно позанимаемся.

Вот прикопалась! Как будто эта физика мне когда-нибудь пригодиться может! Но это я так в своей комнате, завалившись на диван, рассуждать могу, прокручивая в голове весь день. А в школе я – тихоня. Как скажет наша классная: «Ни бе ни ме ни кукареку!»

Стою себе, молчу. Смотрю на ее остро наточенный карандашик, который она нервно вертит в руках, а сама чувствую, как сверлит Ася меня серыми глазами, прям в душу залезть пытается.

– Все понятно, – еле выдавливаю из себя, чтобы она наконец-то отвязалась со своими доброжелательными предложениями.

– Тогда подготовься, пожалуйста. Завтра спрошу.

И чувствую, как дотрагивается слегка до моих пальцев холодной рукой.

Вот ведь жаба! Решила в друзья, что ли, набиться? Бесит меня она, и все тут! Ничего с собой поделать не могу. Особенно как представлю, что всем она нравится. Божья коровка! Да что в ней такого-то? Сколько других молодых учителей по школе ходит. Но нет… Каждый пацан, от хулигана до ботаника, спит и видит ее рядом с собой! Коломенцев вон на днях со Стрельцовым подрался. И не из-за какой-нибудь красотки из параллельного, а из-за Аси. Не поделили, кто доску намывать будет, чтобы потом она целых пять минут в начале урока благодарила этого чистюлю.

– Ася нам сегодня пол-урока рассказывала о звездной пыли. Нет, ты можешь представить, что каждый атом твоего тела произошел от взорвавшейся звезды и мы все сделаны из этих звездных частичек? – залетает в комнату Иринка, моя старшая сестра.

– Бред какой!

– Не бред, – мечтательно закатывает глаза она. – Романтика! Какая она все-таки милашка. Знает, чем нас зацепить можно.

И эта туда же. Вообще у сестры сейчас одна романтика на уме. Она встречается со своим одноклассником уже второй месяц. Рекорд! А маму, видно, это очень напрягает, поэтому она и наседает на Иринку с учебой, невзирая на то, что у нее одни пятерки из года в год с первого по одиннадцатый класс. На медаль идет человек. Не то что я.

– А ты чего такая невеселая? – Иринка наконец-то обращает внимание на мою кислую мину.

– Да так, – шмыгаю носом я и отворачиваюсь к стенке.

– Пойдем с нами вечером гулять? Я тебя у мамы отпрошу.

– Не получится. У меня пара по физике. Исправлять надо.

Иринка садится на край кровати и легонько дергает меня за плечо.

– У Аси? Да ладно! – искренне удивляется она. – Как ты умудрилась-то? У нее, чтобы тройку получить, надо постараться.

– Личная неприязнь, – скидываю ее руку. Потом решаю подмазаться: – Систэр, а ты мне потом расскажешь, как вы погуляли?

– Расскажу, – улыбается Иринка.

– А Славик за тобой зайдет?

– Зайдет. Куда он денется!

Ровно в семь, как по расписанию, приходит Славик. Человек-часы. Всегда поражаюсь его пунктуальности. Слышу, как он нервно топчется в коридоре, дожидаясь Иринку. А она будет до последнего крутиться у зеркала, испытывая его терпение.

Выглядываю в коридор. Интересно же, чем он там занимается в ожидании. Ну конечно, могла бы и сама догадаться – в телефоне ковыряется.

– Здрассте, – неожиданно выглядывает из-за огромной, акселератской спины Славика какой-то шкет.

Странно, что он меня вообще смог заметить, стоя за такой скалой.

– Здрасте, – смущаюсь я и осторожно отступаю назад, в комнату.

– Маринка, – доносится голос Славика из коридора. – Иринкина сестра.

Закрываю дверь, чтобы только не слышать, как сейчас начнут меня обсуждать: «Мелкая, страшная, косматая, в футболке растянутой». Знаем, уже проходили.

Достаю учебник физики. Надо пересилить себя и выучить этот бестолковый параграф. Сколько букв! Как это все запомнить? Читаю, словно танцую на одном месте. Ничего не понимаю.

Наконец-то входная дверь хлопает. Ушли. Мама с работы вернется в восемь. Еще тридцать минут в моем полном распоряжении. К черту физику! Сабвуфер на полную катушку!

И куда девается вся эта закомплексованность, когда я танцую, прыгая по неприкосновенному маминому кожаному дивану под ревущую музыку? Картина с каким-то убогим, мрачным пейзажем на стенке весело покачивается в такт моим конвульсиям. Это еще ничего! Однажды я, пока дома никого не было, решила попробовать на тумбочке перед зеркалом сплясать. Пришлось потом на бедного Кузьку свалить все это «стеклоразбиение» многочисленных пузыречков с парфюмом. Жалко было кота, конечно. Но что поделаешь? Не говорить же, что это с Мариной случился танцевальный припадок. Хотя… можно было и сказать, все равно бы не поверили. Я в жизни никогда не танцевала на людях. Да что там танцевать? Вообще избегаю всяких сборищ и посиделок. Даже домашних. Обязательно начнут цепляться, приставать, рассматривать с головы до ног, расспрашивать о чем-нибудь. Нет. Я лучше смоюсь куда-нибудь на это время, и без меня всегда обходились.

Падаю от усталости на диван и лежу еще минут пять, дрыгая ногами под музыку. Сердце бешено колотится. Надо будет узнать у Иринки, когда вернется, что это за пацан сегодня со Славиком заходил? Кажется, я его видела раньше где-то.

А над душой висит эта физика.

Как же повезло Иринке! Завидую ей по-хорошему. Она и учителям нравится, и мальчишкам, и самой себе. Нет комплексов – нет проблем! И в кого я такая уродилась? И темнота не спасет. Я же не глупая, все понимаю. Чего тот шкет мне «здрасте» сказал? Обычно вроде принято «привет» говорить сверстникам. А тут такое сморозил, будто с соседской бабусей поздоровался.

– Как погуляли? – встречаю сестру в нашей общей комнате, уже почти задремав от своих собственных умозаключений.

– Хорошо, – мечтательно улыбается Иринка.

– А чего так долго?

– Долго? А мне показалось, что время очень быстро пролетело, – пожимает плечами она.

– Ну? Где обещанный рассказ?

– Ты физику выучила?

– Вроде бы, – хмурю брови я, пытаясь показать, что данный вопрос меня сейчас абсолютно не интересует.

– А что рассказывать? Вышли мы из дому и пошли вначале в парк. Посидели там вместе со всеми, а потом в кафе отправились.

– И этот с вами?

– Никита?

Никита? Никита! Никогда бы не подумала, что у этого коротышки может быть такое имя. Никита – он же Кожемяка! Большой, сильный. А этот так, пигалица. Шкет, одним словом.

– Откуда я могу знать, как его зовут? – Я принимаю безразличный вид, хотя точно знаю, что у меня это редко когда получается. Щеки, предатели, вечно выдают меня: вспыхивают, как два красных помидора.

– Он же в нашей школе учится. Неужели ни разу не видела? В моей параллели.

Точно! Что-то припоминаю. Сталкивались в раздевалке пару раз.

– Не видела, – мотаю головой. – А зачем он сюда приперся?

– Да так просто. За компанию.

Ну да! За компанию! Можно подумать, Славику нужен советчик, особенно в вопросах с девушкой. Наверное, неудачник какой-нибудь. Страшно одному по улицам ходить, вот и прибился, выбрав себе в защитники здоровенного амбала.

Сегодня Ася вела себя как-то не так. Обычно она бодренько, на позитиве рассказывала новую тему, потом расписывала решение задачи на доске, постоянно оборачиваясь к классу с легкой улыбкой, которой сражала наповал всех. Кроме меня. А тут как будто что-то висело над ней тяжелое и не давало покоя.

Тем не менее двойку я свою прикрыла.

Стою, кончиками пальцев зацепившись за край первой парты, мямлю что-то несуразное. Думаю: ну все, отправит меня сейчас на третий круг. Несу полный бред. Сама это понимаю. А Ася даже в глаза, как раньше, не смотрит. Листает машинально записную книжку и поддакивает с равными интервалами моему еле слышному монологу.

– Молодец. Можешь идти, – прерывает меня на полуслове.

Заглядываю в журнал – пятерку рисует. Страшненькую такую. Двойку-то старалась, выводила… Ну да какая мне разница? Отстала, и замечательно!

Иду в раздевалку, а там столпотворение. Пробиваться бесполезно. Одна Катенька Громакова все окошко закрыла – строит всех. Организаторские способности отрабатывает.

Стою в стороне, ржу над этим зоопарком у водопоя. Смотрю, несется какими-то нечеловеческими подскоками тот самый шкет – Никита, который вчера к нам со Славиком заходил. Смешной такой. Чуб белобрысый торчком. Рюкзаком размахивает – и в толпу.

– По-бе-ре-ги-ись! – как-то весело и беззаботно выкрикивает.

Катенька пока собиралась развернуться, чтобы в глаза нарушителю общественного порядка заглянуть, тот уже запрыгнул в окошко и оказался внутри раздевалки.

– Раиса Пална, я спешу! Очень! Простите дурака! – И чмокает эту полусумасшедшую гардеробщицу в морщинистую щеку. Совсем свихнулся!

Толпа негодует, десятки рук тянут свои номерки в окошко.

– Давай, Зобов, и тебе принесу. Что там у тебя? Норковая шуба?

Слышу, как прикалывается над кем-то, а сама подхожу поближе, чтобы хоть глазком посмотреть на этого клоуна.

А Никита уже вылезать обратно собирается – оперся руками о раму, а кожанку свою рядом повесил. Катенька в сторону – шарк, чтобы путь открыть, который она собой загораживала. А он неожиданно, прям как в тот раз:

– Здрассте! – И смотрит на меня, не моргая, своими глазюками.

Только сейчас мельком заметила, какие они у него нереально синие. Таких не бывает! Линзы, наверное, носит.

Отворачиваюсь в сторону, делаю вид, что не слышу.

– Марин, давай номерок, – тянет руку ко мне.

Все оборачиваются, таращатся на меня. Даже Катенька рукой машет: мол, подходи давай ближе. Хоть сквозь землю провались!

Кладу зачем-то номерок в его ладонь. Надо же! Никогда бы не подумала, что этот здоровенный пластиковый квадрат с номером может казаться таким маленьким в мальчишечьей пятерне.

Через пару секунд уже сует мне мою черную куртейку, а сам ловко спрыгивает из окошка раздевалки в толпу. Раиса Пална нехотя, но молча продолжает свою работу и собирает номерки, которые маячат со всех сторон, так и норовя дотянуться до ее старческого лица.

Одеваюсь и выхожу на улицу. Какой же сегодня день замечательный! То ли солнце, пока еще греющее своими лучами мой нос, виновато… То ли исправленная двойка по физике… А то ли…

2

– И уберись в комнате, Никит. Я ушла, – выкрикивает на ходу мать, захлопывая с той стороны входную дверь.

А чего тут убирать-то? Сейчас я знаю, что в этой куче на столе у меня всякие тетрадки школьные. На той полке – диски, флешки, кое-какие запчасти от компа, видюха старая. Тут, на стуле, одежда висит, которую я таскаю ежедневно. Вот жилетка, джинсы, рубаха, спортивка. Все цивильно. А уберешься, так потом хоть за голову хватайся, – «Что? Где? Когда?» снимай.

С пылью я вообще никак не борюсь. Пусть себе лежит. Мне она не мешает. А кому смотреть противно – тряпку в руку и вперед. Раньше мать этим занималась. Ноет, ноет, пытается меня пристыдить, а когда пыль уже от времени твердеть начинает, скрипя зубами, но молчком наводит марафет.

Сейчас Настя – злостный противник моего разведения пыли по фэн-шуй. Она год замужней отходила и снова к нам вернулась – нажилась взрослой жизнью. Прибежала со слезами к матери. Этот ее Виктор таким деловым с виду казался, вечно в пиджачке. Галстуком затянется – глаза из орбит. Интеллигент. Правда, в день свадьбы с самого утра так насадился, что потом весь банкет в ресторанной подсобке отсыпа́лся. А Настя к нему бегала, чаем с лимоном отпаивала. Оправдывала, что это он на нервной почве.

Оказалось, Виктор по жизни такой нервный. Может, зашитый был? Пока встречались, никому бы и в голову не пришло, что пиджачок с галстуком для конспирации носит. А как расписались – понесли ботинки Васю.

Но Настя – девчонка умная. Вовремя от этого бухарика ушла. Мать ее тут же в школу пристроила. А ведь ей еще последний курс учиться. На красный диплом идет. Договорилась, перевелась на заочное. Взяли без проблем. Молодой учитель сейчас дефицит, тем более такой способный.

Только мне вся эта канитель поначалу не очень понравилась. Будто других школ не нашлось! Обязательно надо было лезть в ту, где я учусь? Она ведь халявные оценки ставить не станет, наоборот, к доске гонять начнет, чтобы показать свою объективность и бескомпромиссность.

Но мы нашли общий язык и договорились. Оказалось, ее и саму такие перспективы напрягали.

Короче, в школе мы шифруемся по полной. Даже виду не подаем, что родственники. А кто догадается? Фамилию она после развода не меняла. Внешне мы совсем не похожи. К тому же у нас и отцы разные. Она – Владимировна, я – Сергеич.

В среду Славка из параллельного мне свой бук притащил: винда полетела. Переустановил. А драйвера не встают. Весь вечер проковырялся, даже гулять не пошел. Продинамил Светку. Саму Светку! Девчонку, к которой целый год, как к неприступной стене, подкатывал и так и сяк. А толку-то? До ночи психовал. Так и не понял, что с этим железом в пластиковом фантике не так. Обещал ведь, что сделаю. А на деле что: трепло, выходит?

А это тело двухметровое на следующий день заходит:

– Забей. Мне батя новый подогнал.

– Славик, ты урод! – не скрываю своего негодования. – У меня, может, планы были на вчерашний вечер. А теперь все… Поздняк метаться. Уехал поезд, постукивая лакированными шпильками.

– Пошли с нами гулять. У нас там целое депо.

– Сто лет мне снилось ваше депо!

Но сам одеваюсь. Делать нечего. Не сидеть же дома?

А со Светкой нормально так вышло, будто я специально ее добивался, чтобы кинуть. Все равно бы ничего не получилось. Ну, сходили бы пару раз в кафешку или кино. А дальше что?

– Только вначале за моей Иринкой зайти надо, – уже перед самым подъездом предупреждает меня Славик и смотрит на часы.

– Да не вопрос. Иди, я на лавке посижу.

– Пошли со мной. Она у зеркала вертеться долго будет, я там со скуки сдохну.

– Так давай тут подождем? Как соберется, спустится.

– Не, – машет головой, – пошли!

Да мне все равно.

Заходим в прихожую. Коридор длиннющий, не то что у нас: метр на метр. Славик сразу к стенке прислонился, телефон достал и уставился на экран. В игрульки играет. И чего меня тащил на четвертый этаж пешком? Я бы и на улице подождать мог, воздухом свежим подышать.

Стою разглядываю обстановку. Полка с женской обувью сразу в глаза бросается. Столько шпилек я в жизни не видел, разве что в магазине. Тяжело Славику придется в будущем. На одной обуви разориться можно с такими потребностями.

Смотрю, выглядывает кто-то из дверного проема. Не Иринка. Я бы ее сразу узнал. Хоть и не общались близко, но в школе-то уже примелькалась.

– Здрассте, – говорю по привычке.

От неожиданности я всегда так здороваюсь.

– Здрасте, – еле слышно повторяет та и скрывается в комнате.

– Маринка. Иринкина сестра, – объясняет Славик и продолжает тыкать в своем телефоне.

Сестра так сестра. Мне-то что?

Обои у них прикольные: типа кирпичная стена с ползущим по ней зеленым плющом. Интересно, в каком она классе, Марина эта? Вроде не маленькая. Но лицо совсем еще детское. Или просто не накрашена? Они все, как наштукатурятся, десяток лет сверху накинуть можно.

– Привет! – наконец-то выходит к нам нарядная Иринка.

Славик чмокает ее в щеку и берет за руку. А ведь и я вчера мог при делах оказаться.

Но теперь чего уж?

Нормально погуляли. Думал, весь вечер хвостом прохожу за этими двумя голубками. Но в парке встретили веселую компашку. И главное, знакомые лица.

Диман Корчагин – мы с ним раньше вместе секцию карате посещали. Только он пару месяцев походил и сдулся, а я два года продержался. Может, до сих пор занимался бы, да тренер сменился. А с новым у меня не сложилось.

Еще Валеру Болгарина узнал. Он когда-то со мной в одном классе учился, а потом в гимназию перешел. Хоть и умный, но не ботан. Прикольный пацан.

Девчонки все тоже ничего. И парочек больше нет, что самое главное. Короче, весело время провели. Сначала просто ржали, над чем придется, а потом в кафешку зарулили. На завтра договорились тем же составом снова собраться. Кроме Славика и Иринки. У них по пятницам своя программа. Оно и понятно! Я бы на его месте вообще всю неделю по своей программе тусил. Зачем вся это толкотня, когда девчонка есть?

Полночи не спал, все думал: почему драйвера не встают на Славиковом буке? Винду переустановил, драйвера свежие скачал. Чего ему нужно?

Только задремал – шум, гам, крик какой-то. Не пойму ничего. Вскочил, прислушиваюсь. Точно, не приснилось. Настя кричит, тарелки бьются.

Выбегаю в чем есть, только успеваю треники с собой захватить.

Куда там! Не до треников! Этот хмырь Настин на нашей кухне буксует, опять в зюзю. Зато в пиджачке и галстуке. Цветы валяются в углу, скатерть сползла, а с ней и все то, что на столе стояло. Осколки от чашек кругом. Несет интеллигента Виктора. Вижу, замахивается на сестру. Налетаю на него сзади, даже больно не успел сделать, один захват и этот придурок уже на лопатках.

– Не бей его! – судорожно трясется Настя.

А я и не собирался. Руки еще марать об этого синяка. Выволок его на лестничную площадку и пенделя для скорости дал. Пусть чешет, нечего вообще сюда ходить!

– Что ему надо было? – заглядываю снова в кухню и подбираю свои штаны, которые и надевать уже незачем.

У матери глаза по десять рублей, на автопилоте ставит чайник на плиту. Настя ревет не переставая.

– Мириться приходил… – всхлипывает она.

– Зашибись, «помирились».

Утром в школу еле проснулся.

Мать первая на работу уходит, потом Настя, а минут через десять и я. Ей опаздывать нельзя, а мне можно и не торопиться. Но вместе точно не стоит выходить. Кто-нибудь да застукает. Утром изо всех щелей школьники вываливаются и, как муравьи, стягиваются к пункту назначения. А обратно как тараканы. Врассыпную. Кто куда.

Школу я не прогуливаю. Хотя мог бы. Соблазны какие! Все ушли – ложись и досыпай. Но я хоть и троечник, а в школе чувствую себя спокойно. А историю и физ-ру даже люблю. Все веселее, чем дома. Где поржали, где фильм последний обсудили или очередной матч НХЛ. После уроков вообще в кабинет информатики можно зарулить и по сетке поиграть. Если не беспределить, Андрей Саныч не возражает. Мы с Синицей (Сашкой Синицыным) вдвоем по-тихому, чтобы не привлекать всеобщее внимание, как забуримся за компы в самом углу кабинета, а информатик только со стороны время от времени поглядывает. А нам что? Пусть смотрит. Мы ведь не обманываем его и действительно в «Майнкрафт» рубимся. Можно, конечно, и дома поиграть, но одному, только за себя.

Но сегодня поиграть не удалось. Заглянули в кабинет, а информатика нет. Без спроса как-то не решились соваться. Кто его знает, разозлится еще и совсем нам эту халявную лавочку прикроет.

А тут еще Диман Корчагин позвонил. Вчера мы с ним по старой дружбе номерами обменялись. Так, звонок ни о чем. Но по ходу дела разговорились про этот злосчастный бук, и Диман посоветовал поставить версию винды постарше. А это идея!

Воодушевленный, мчу в раздевалку. Народу тьма! Хорошо уходить позже остальных, а не сразу по звонку. И эта еще орясина из девятого класса в очередь пытается всех выстроить.

Разбегаюсь и ору:

– По-бе-ре-ги-ись! – больше для собственного веселья.

Запрыгиваю в окошко раздевалки – гардеробщица только и успевает посторониться.

– Раиса Пална, я спешу! Очень! Простите дурака! – И чмокаю старушку в ее морщинистую щеку.

Она сразу расцветает, и на глазах слезы наворачиваются. Но виду не подает. Молчит, как обычно.

И эти снаружи галдят как ненормальные. Ну не нравится, кто вам мешает так же перемахнуть? А раз кишка тонка, молчите уж.

Больше всех Зобов бухтит, как дед старый: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Конечно, куда ему? Если и влезет в окошко, то застрянет там обязательно. Умный Кролик из мультфильма будто про него сказал: «Просто кто-то слишком много ест!» И был прав!

– Давай, Зобов, и тебе принесу. Что там у тебя? Норковая шуба?

Хватаю номерок этого несчастного и отправляюсь на поиски пальто пятьдесят второго размера.

Опираюсь руками на раму окошка, подтягиваюсь. Жду, пока эта гром-баба наконец-то с дороги отойдет. Не на шею же ей прыгать? Орясина отступает и своими массивными руками остальных по сторонам раскидывает. И тут, как из-под земли, она. Марина. Иринкина сестра. Пытаюсь понять, не обознался ли.

И опять бесконтрольно вылетает это мое «Здрасс-те!». Черт, как-то совсем не к месту.

Марина отворачивается в сторону, как будто не понимает, что это я ей. Ну, ясен пень! А кому еще? Этой дылде, что ли?

Смотрю на нее с любопытством, вчера-то толком разглядеть не удалось. Она маленькой такой кажется в этой толпе, не то что дома.

– Марин, давай номерок. – Решаю спрыгнуть назад в раздевалку, а то так и будет стоять. Затопчут еще.

А она вся скукожилась, как ежик. Боится, что ли, или стесняется? Но руку навстречу тянет.

Пальцы холодные. А номерок горячий.

Иду искать сто восемнадцатый номер. По дороге зачем-то гадаю, какого цвета ее куртка окажется. Почти угадал. Черная. Крохотная, словно кукольная. Никогда не замечал, какими они вообще бывают, девчачьи шмотки.

Подаю ей одежду, а она даже не смотрит. Обиделась, что ли? Никогда мне не понять женский пол. Спрыгиваю с окошка раздевалки – и на выход. Надо срочно проверить идею Корчагина.

3

– Чего это ты такая счастливая? – с порога замечает Иринка, пока я швыряю свои кеды в разные стороны, сидя на полу. – Физику пересдала?

Предчувствую, что сейчас польется розовый кисель в честь Аси – «самого доброго и милого учителя всей Вселенной», поэтому молчу и улыбаюсь.

– Я же говорила, что с Асей невозможно конфликтовать! – совсем не удивляет меня своими словами сестра.

Пятерка пятеркой, а личную неприязнь все равно никто не отменял!

– Какие планы на вечер? – интересуюсь осторожно я, надеясь, что сегодня смогу побыть одна дома подольше.

Пятница – мой самый любимый день недели. Родители работают, как обычно, а Иринка уходит гулять пораньше. Ей везет: профильные классы в субботу не учатся, они по выходным ходят на подготовительные курсы в универ.

– Все как обычно, по традиционной пятничной программе, – серьезно отвечает она. – Вначале в кино, а там видно будет.

– А почему сегодня с собой гулять не зовешь? – ерничаю я, хотя идти, конечно, никуда не собираюсь.

Иринка, оторвавшись от рассматривания себя в зеркале, выглядывает в коридор; я все еще сижу на полу, пытаясь стянуть с себя носки.

– Сегодня никак. Сама понимаешь. Единственный вечер недели, когда мы вдвоем в кино ходим. Да и тебе разве интересно с нами будет? Вот когда компанией гуляем, тогда пожалуйста! Кстати, носки – в стирку, а кеды – на полочку, – каким-то не своим, а маминым голосом приказывает мне она, тыча в сторону разбросанной обуви пальцем.

– Систэр, – прищуриваюсь я, решаясь отомстить ей за назидательный тон, – а вы это самое… уже того?

– Что – того? – округляет глаза Иринка и, кажется, догадывается, о чем я.

– Ну, того… У него, у нас или еще где? – И пригибаюсь, потому что в меня летит подушка, которую Иринка ловко сдернула с пуфика.

Ловлю подушку и бегу за сестрой в комнату, чтобы послать ответочку. Догоняю ее уже на месте. Иринка с ногами забирается на кровать и прыгает из стороны в сторону, хохоча и увертываясь от моих ударов подушкой.

– Вообще, – запыхавшись, говорит Иринка, – это очень личное. Но я обещаю сообщить, если это случится, раз тебе так любопытно.

Какая она у меня классная! Мне очень повезло с сестрой. А кеды я все-таки поставила на обувную полку. Правда, носки так и не убрала…

Первый раз у меня такое ощущение, что школьный субботний день – это мрак. Начальные классы отдыхают, старшеклассники отсутствуют по причине курсов. Раньше опустевшие коридоры приносили облегчение. Можно было спокойно передвигаться от кабинета к кабинету, не боясь случайных столкновений и косых взглядов. Что случилось сегодня? Почему мне так неуютно?

Хорошо, что Машка наконец-то выздоровела. Мы с ней общаемся только в школе, потому что, выйдя за ее пределы, расходимся в противоположные стороны. Городок, конечно, у нас небольшой, и, если бы мы захотели, могли бы дружить и вне учебной жизни. Но, видно, ни у меня, ни у нее нет такого желания.

Зато после уроков мы долго сидим в столовой, пьем по двадцатому стакану чай, отщипывая маленькие кусочки от одной-единственной «Подмосковной» плюшки, купленной на двоих, и молчим о том о сем.

Домой я иду очень медленно. А куда спешить? Родители дома.

Никогда не замечала до этого дня, как красив осенний парк. А тут надо же – раскрылись глаза! Захотелось даже собрать все эти разноцветные кленовые листья в большой ворох и подкинуть вверх, искупаться с головой в этом фееричном листопаде. Или, как тот мальчуган в джинсовом комбинезоне и смешной шапке с ушками, поваляться прямо на земле в желто-красной россыпи листьев.

Дома все как обычно. Мама на кухне что-то варит, папа перед телевизором. Посмотришь на них и страшно становится: неужели такой жизненный тухляк ждет меня через десяток лет? Даже думать не хочется…

Скидываю верхнюю одежду в коридоре куда придется. Многолетняя привычка. Иду в комнату и сажусь за ноутбук. Вначале просто так шарю по Всемирной паутине, не зная, куда податься. А потом вспоминаю, что давно не заходила на свою страницу в социальных сетях. Да просто мне нечего там делать! В друзьях Машка, Иринка и еще парочка малознакомых мне дальних родственников.

Кто-то в друзья просится. Интересно… Не открываю, пытаюсь угадать. Вот что за странность у меня такая: тянуть резину везде, где только можно?

Ася! И тут нарисовалась! А я уже и забыть о ней успела. И фотка такая… не для учителя, в общем. Даже интересно, кто у нее в друзьях из наших есть? Коломенцев, Стрельцов, Потапова… Носов? Удивил! Нет, даже больше – шокировал! Та-ак… Катенька, Машка… Да тут же все наши! Кроме меня. А вот Иринка. Ну что ж, ожидаемо. Славик? Вот это уже перегиб! Еще какие-то лица, вроде видела их у Иринки на фотографиях. Одноклассники, наверное. Ах, ах! И Иван Сергеевич во френдах! Историка решила тоже к себе поближе приманить? Губа не дура! Он ведь молодой, красивый, умный… Никита? Никита…

Открываю его профиль и тут же закрываю, как будто могу оставить какие-то улики. Сижу, уставившись на свою аватарку, где вместо фотографии – картинка, с которой на меня смотрит серый грустный кот. И жила ведь так несколько лет не парясь. Какое убожество!

Листаю свои фотографии, критически перескакивая из папки в папку. Ни одной нормальной! Вот эта ничего, но мне тут лет тринадцать. Не пойдет. Может, Иринку попросить сфотографировать меня для авы? Нет. Что она подумает? Лучше сама.

Только настроилась, надела свою самую нормальную футболку, волосы зачесала, чтобы лоб открытый был – мне так больше идет, – стук в комнату. Мама.

– Мариш, чем занимаешься? Не поможешь мне пельмешки налепить?

Фу-ты! Пельмешки. Хоть вегетарианкой становись. Вечно какой-нибудь пельмешек, когда не просят, влезет.

– Сейчас приду, – покорно отвечаю и закрываю свою страницу.

А если за это время кто-нибудь решит ко мне в гости зайти, а там кот? Да кто решит-то? Сто лет никому не нужна была. И вот это странное предчувствие Нострадамуса: обязательно кто-нибудь заглянет. Только бы не он…

– Я не поняла: ты чего не собираешься? – спрашивает Иринка, натягивая узкие джинсы. Точнее сказать, пыжась изо всех сил.

– Куда это? – искренне удивляюсь и пытаюсь прокрутить в голове все последние события: может, вылетело что-то из головы?

– Как – куда? А кто меня последние дни про гулянки выспрашивает? Передумала?

Передумала? Честно сказать, я вообще об этом не думала. Ну, приду я, и что? Хорошо, если просто не заметят. А если заметят и смеяться начнут?

– А кто будет? – почему-то робко спрашиваю я.

– Я тебя познакомлю со всеми, не переживай, если вдруг кого-то не знаешь.

Легко сказать: не переживай! И тут с моего языка срывается против воли:

– А Машку можно с собой взять?

Иринка даже джинсы натягивать перестала и уставилась на меня.

– Ладно, ладно! – киваю я, понимая, что Машка все равно никогда не согласится на такую авантюру. – Признаюсь: глупость сморозила.

– Так одевайся. Или ты собралась прямо в пижаме идти?

Пижаме? Да это моя самая любимая футболка! А я в ней еще на аву фотографироваться собиралась.

Славик трезвонит в дверь. Значит, уже семь. Слышу, мама открыла:

– Проходите, проходите.

Опять вдвоем? Сладкая парочка! И ведь проходят, хоть бы что! Мне вообще всегда казалось, что парень у подъезда ждать должен, сообщая по мобильнику, что уже пришел.

Черт! О чем я думаю? Иринка такая куколка! Реснички подкрасила, волосы распустила. Даже небрежно намотанный поверх пальто шарф смотрится как-то интересно. А я? Выйду сейчас такая… баба рязанская. Не пойду! Никуда не пойду! И Никита еще этот…

– Марин, – шумит уже откуда-то из коридора Иринка, – долго ждать будем?

Выходить страшно, я ж все еще в той самой «любимой» футболке. Кричать отсюда – позориться только. Быстро набираю ей эсэмэску: «Я не пойду. У меня проблемка. Потом объясню. Идите».

Ушли, кажется…

Дура, дура! Сижу и рыдаю теперь. Почему не пошла?

А на следующий день Иринка сама предложила мне пойти в парк фотографироваться. Глупо упускать такой шанс! Тем более после вчерашнего.

Снимки ничего так получились. Крупного плана нет, а это самое главное. Иринкиных фотографий, конечно, больше. Она открытая, ничего не стесняется. Листья раскидывала, хохотала, даже охапку себе на голову вместо шляпы водрузила. А я у трех дубочков скромненько встала, а потом еще на лавочку с краю присела. После немного разошлась – хотела у центральной арки сфотографироваться (она такая красивая!) с кленовым букетом, но люди то и дело туда-сюда ходили. Не дали, в общем!

Вот эту, с лавочкой, я как раз на аватарку и поставлю. Вроде нормально. И Иринке нравится фотография.

Захожу на страницу – опять запрос на добавление в друзья. И сердце так сладко екает. Кликаю мышкой и промазываю от волнения.

Ася. Какая настырная! Нет, только подумайте!

Ну да черт с ней – добавляю в друзья. Пусть радуется!

4

Диман – гений! Снова переустановил винду, и все заработало.

Звоню Славику:

– Приходи забирай свой ноут. И отпразднуй его второе рождение.

– Починил? – удивляется тот, и я по голосу чувствую, что лыбу тянет до ушей. – Спасибо, Никитос. С меня магарыч.

– Да какой магарыч? Придет время, сочтемся.

Смотрю опять на этот серебристый ноутбук, и глаза радуются. А то висел все последние дни камнем на душе. Ценой Светки вымученный. Даже расставаться жалко.

А Настя после уроков вернулась домой какая-то отрешенная. От ночного переполоха до сих пор никак не отошла? А может, в школе какие проблемы? Не удивлюсь, если последнее. Она слишком мягкая для такой тяжелой работы. Только в нашем классе человек пять активно к ней клеятся. А двое за глаза вообще такую пургу несут. Несколько раз порывался вмазать Архипову за его слова в Настин адрес. И вмазал бы! Да только пустое дело. Не поймет, за что схлопотал. Все же не в теме, что она моя сестра.

Ну а если она по поводу своего Виктора переживает, то это зря. Тут я ее понять не могу. Этот удод и так изрядно нервы потрепал всем, а ей в первую очередь. Простит – будет полной дурой.

– Да не парься ты так, – подхожу к ней, пытаюсь хоть как-то приободрить. – Может, в спортклуб сгоняем, как раньше, помнишь? Сыграем пару партий в пинг-понг?

Настя улыбается, смотрит на меня. Как она на мать похожа! Копия просто. Я раньше этого не замечал. Особенно глаза. Такие же светло-серые, как выцветшие, и бездонные. Проваливаешься в них и утопаешь.

Вечером зашел за Диманом. Вначале у него пару часов проторчали. Его батя так зачетно истории рассказывает – заслушаешься. Он раньше в юношеской хоккейной сборной играл. Нашей, городской, естественно. Столько баек рассказал. Уходить не хотелось.

На улице тепло. Выходим из подъезда, как ночью темно уже. Но воздух приятный и ветра нет. Вчера еще без шапки уши мерзли, а сегодня с самого утра бабье лето. Или как там такая осенняя погода называется?

Проходим мимо подъезда, в котором Славикова Иринка живет. Задираю голову и всматриваюсь в окна на четвертом этаже, пытаясь вычислить, какие в их квартире на эту сторону выходят. И зачем, спрашивается?

В парке уже все собрались. Облепили лавку со всех сторон. Пацаны на корточках, девчонки на пятой точке, Аленка Плешакова на коленках у кого-то, издалека не разглядеть. А, это Юлька, подруга ее. А я уж подумал, что парочка образовалась за то время, которое мы с Диманом пропустили.

Интересно, почему Марина с ними не гуляет? По идее, с сестрой должна таскаться повсюду. Но вчера с нами не пошла. Не пускают, что ли, ее? Совсем маленькая? Вроде в толпе девятиклассников сегодня в раздевалке стояла. Я в девятом уже везде болтался, и в нашей компании были даже семиклассницы, причем любой восемнадцатилетней фору дать могли. Как вспомню, так вздрогну. Чего они только не вытворяли! Сейчас, наверное, вспоминают и стыдятся. Хотя… таким хоть в глаза плюй.

Валера сегодня гитару притащил. «Гуляку» отпадно поет. Девчонки рты раскрыли, липнут к нему поближе. Всегда завидовал пацанам, которые бренчать по струнам умеют. Иногда и голос неважен, другие подпоют. Но Валера не хуже Билана завывает. Мягко так, слащаво. Ему только песни петь. А вообще смотрю на него и думаю: ему бы бородку отпустить – вылитый Билан. Все девки его будут.

Домой ушел одним из первых. Я что-то под эти убаюкивающие песни засыпать стал. Вся прошлая ночь ни к черту была. Сказывается, видно.

Захожу в квартиру. Мать на кухне готовит что-то и попутно в телик таращится. Он у нас маленький, прямо на холодильнике стоит. Ей обязательно надо, чтобы бубнило что-нибудь над головой. Настя за своим ноутбуком в гостиной.

Прохожу мимо, а сам кошусь на монитор. Интересно же, чем занимается. А там – лабуда. И эту социальная сеть засосала. Просто какое-то поголовное помешательство. Я, конечно, тоже завел свой аккаунт, но больше для отвода глаз. Только музон там слушаю, чтобы не качать. Вот это удобно очень: накидал себе любимые треки, все под рукой. Захотел новенького – и оба-на! Получите, распишитесь! Включай и втыкай. А все остальное (ну там группы какие-то, статусы-шматусы) для дегенератов, которые в жизни ничего дальше виртуала не видят.

– Что там интересного? – спрашиваю Настю, а сам ухмыляюсь. Смешно же: училка в соцсети залипает.

– Да вот, – продолжая кликать мышкой и пялиться в монитор, отвечает она, – хочу всех учеников собрать здесь в кучу, чтобы можно было важную информацию какую-то сообщать.

– Ты на уроках на эти физиономии не насмотрелась?

Смеется, но ничего не отвечает. Хоть повеселела.

– Какой Семенов тут мачо, а в жизни – гопник гопником. – Подсаживаюсь поближе. – Кто там у тебя еще?

– Почти всех нашла, – довольно улыбается Настя.

Гордится, будто клад откопала. Смешно так. Вроде взрослая уже, учительница! Меня даже учит. А как ребенок.

– Постой! – хватаю ее за руку, чтобы так активно ролик не крутила. – Иринка Шмакова?

– Она, – кивает. А потом прищуривается и лукаво смотрит мне в глаза: – Нравится, да? Отличница.

– Да знаю я. Она со Славиком встречается. У нее еще сестра есть. Младшая…

– Да, Марина, – неожиданно перестает улыбаться она. – В девятом «А» учится.

– И как? Тоже отличница?

– Совсем наоборот. – И качает головой, как старая, закостенелая учительница.

Странно даже.

Смотрю, как Настя крутит ролик дальше, уже где-то на Иринкиной странице, а потом останавливается у аватара с котом и кликает по надписи: «Добавить в друзья».

– Никак мою заявку не принимает. Хотя вот вчера на страницу заходила. И написать ей ничего не могу. Доступ ограничен.

– И правильно делает, – прикалываюсь я. – Нечего с училками френдиться. Может, у нее там что секретное, а ты палить все будешь.

– Да что я, грымза какая? – обижается Настя. – Все с удовольствием откликаются. Даже сами писать начинают, спрашивают всякую ерунду.

– Представляю, – ухмыляюсь я, – какую «ерунду» тебе Архипов написать может. Ты с ним вообще смотри аккуратнее. Тот еще тип. И Семенов не отстает.

– Да хватит тебе! – опять улыбается она. – Нормальные ребята. Дети еще совсем. Безобидные.

Ага. Безобидные. Если бы Настя знала, как они в мечтах… Фу! Противно даже вспоминать их ехидные смешки. Когда-нибудь все равно не сдержусь и заеду Архипову в табло. Пусть думает что хочет.

Вот что я действительно могу прогулять, так это субботние курсы. Универ все равно мне не светит, надо смотреть правде в глаза. А мать – сама наивность. Да, конечно, быть троечником в профильном «гуманитарном» классе почти то же самое, что хорошистом в обыкновенном. Наверное. По крайней мере, Настя так рассуждает, когда они на пару с матерью начинают меня пилить.

Но даже на исторический поступать – дохлый номер. Историю сдам. А на русском и иностранном точно завалюсь. Даже пытаться не собираюсь, только время даром потрачу. Вообще вся эта суета с поступлением меня уже сейчас, почти за год вперед, бесить начинает. Все кругом только и делают, что охают и вздыхают: экзамены, ЕГЭ, проходные баллы. Ну не сдам и не сдам. Пойду на слесаря учиться или токаря. Все носы воротят: мол, фу-у, не престижно… А сами становятся какими-нибудь менеджерами, маркетологами или, того хуже, дизайнерами и гвоздь в стенку забить не могут. Только в офисах штаны протирают, пасьянсы втихушку раскладывают. Да-а. Мужики! Нечего сказать. Мой дед всю жизнь на заводе слесарем отпахал, собственноручно разработал и собрал станок для резки металла – для того времени ноу-хау, металл резали ножницами или штампами. Станок тогда даже на ВДНХ красовался, а дедова фотография до сих пор на заводской Доске почета висит. Вот уважаю: есть чем гордиться! А чем менеджер похвастаться может? Успешными продажами йогурта?

Вечером Славик за своим буком зашел.

– Давай до меня. Закинем ноут, заодно похаваем. Матушка котлет навертела – пальчики оближешь. А потом гулять.

– Заманчивая перспектива. – Чувствую, как мой желудок поддакивает, положительно реагируя на слова о домашних котлетках. – За Иринкой до или после заходить будем?

– За Иринкой ровно в семь.

– Понятно, – киваю.

А сам про себя посмеиваюсь: как все строго-то, точно по расписанию! Интересно, чья инициатива? Скорее всего, Славика. Он вообще даже с виду на робота смахивает. Спина широкая, плечи огромные, ручищи здоровенные. А голова маленькая. Еще и стрижется коротко, почти налысо.

После такого праздника живота поспать бы, а мы тащимся пешком на четвертый этаж.

Мама у Иринки нормальная такая. Приятная. Обычно как бывает? Даже на порог не пускают – жди на лестничной клетке. А если пустят, то будут рассматривать с ног до головы, всем своим видом выражая пренебрежение. Мол, ты не радуйся, что моя дочь с тобой встречается. Все равно ты ее, разгильдяй, не достоин!

Иринка уже в пальто выходит в коридор. Только обуться остается. Вот если б я в куртке у зеркала полчаса шарф наматывал, употел бы весь. А им хоть бы что! И ради чего стараются? Я не понимаю. Неужели думают, что мы совсем аборигены и только на все эти шмотки, побрякушки ведемся? Или типа если у нее нет лейбла на куртке или цвет маникюра не в тон сумочке, с ней встречаться перестанут? У меня лично на этот счет вообще никаких заморочек.

– Пошли? – По старому сценарию Славик чмокает Иринку в щечку и берет за руку.

– Минутку. Маринку подождем.

Пытаюсь сообразить: не ослышался ли? «Маринку подождем», – эхом гремит в голове.

– Она с нами гулять? – спрашиваю и всматриваюсь в дверные проемы в конце коридора.

– Марин, долго ждать будем? – нетерпеливо зовет ее Иринка и тут же кивает мне в ответ.

А та молчит. Ни звука, ни шороха не слышно. Думаю, как бы снова сдержаться и не выпалить это свое дурацкое «здрассте». Мысленно повторяю, как тантру: «Я спокоен. Я не волнуюсь». Расстегиваю куртку. Жарко как-то в квартире. Надо было сразу кожанку скинуть. Столько ждали.

У Иринки пиликает телефон. Она что-то читает и закатывает глаза, ухмыляется.

– Пошли на выход, – хватает Славика под локоть.

– Не понял, – хмурится тот.

Сказал бы я, что тупит. Но сам что-то тоже не въезжаю.

– Планы изменились. – Иринка кивает головой куда-то в сторону комнат, и я понимаю, что эти ее слова относятся к Марине.

Выхожу в подъезд, и сразу холодом окатывает с головы до ног. Противным таким, колким. Я же куртку не надел! Олух!

5

Вечер воскресенья – заунывные семейные посиделки. Отец у нас массовик-затейник. То в лото предлагает всем сыграть, то какую-нибудь комедию посмотреть допотопную, а то и вовсе – чтение по ролям. Может, я чего-то не понимаю? Но, по-моему, он слишком мало видит нас среди недели, вот и несет всякую чушь.

Иринка, правда, соглашается на все. Ей в радость и в настольную игру сыграть, и по сотому разу «Кавказскую пленницу» пересмотреть, даже Шекспира вслух зачитать не отказывается.

А я в ванной закрываюсь. Часа на два, пока весь энтузиазм у отца не иссякнет. После лежу в кровати и чувствую, как от меня пеной для ванны пахнет. А сама заусенцы на пальцах кусаю. Привычка.

В школе обращаю внимание на Асю. Интересно же, как она себя будет вести, после того как я ее заявку в друзья одобрила. Но ничего такого не замечаю. Все как обычно.

Она ходит вдоль доски туда-сюда, улыбается. Потом вызывает Пашку Носова задачу решать. Тот сияет от радости. Проходя мимо Коломенцева, даже бровями энергично задергал типа: «Вот так-то. Съел?» Капец. С каких это пор у нас выход к доске – все равно что награда за заслуги?

А Коломенцев, по ходу, вызов принял. Сначала строчил что-то в своей тетради, как из пулемета, пока Ася за учительским столом сидела спиной к Носову.

Я свою тетрадку в сторону отодвинула, наблюдаю: сейчас обязательно что-нибудь отчебучит.

Короче, дождался он, когда Носов у доски почти все решение распишет (оставалось только цифры подставить да посчитать), а потом как вскочит со своего места и к доске пулей.

– Давай, давай, иди отсюда. – Вцепился Пашке в рукав и оттаскивает в сторону, тут же в спину толкает. – У тебя и так оценок много. – А сам сияет от радости. Все внимание ему!

Ася только глазами моргает: пишет Коломенцев решение, стуча мелом по доске. И правильно пишет.

А класс гогочет потихоньку. Носов, который к себе на последнюю парту вернулся, ноздри раздувает. Того и гляди, глаза кровью нальются. Носов в гневе – это страшно! Страшно как смешно! Сейчас заплачет. Или маме нажалуется.

Сашка Коломенцев у доски, как на церемонии награждения. Вот-вот и кланяться начнет.

– Молодец, Коломенцев, правильное решение, – кивает Ася.

Вот коза! Ведь знает, что Сашке и напрягаться не пришлось. Опять глазками стреляет. Что-то тут нечисто.

Снова открываю тетрадку, утыкаюсь чуть ли не носом и начинаю переписывать решение.

Что ж, сделал Коломенцев своего соперника. 2:1 в его пользу.

– А теперь дополнительные вопросы, – слышу голос Аси и медленно поднимаю голову.

Коломенцев сразу напрягся, улыбка сползла с лица. А Пашка Носов, наоборот, развалился на парте, ноги в проход вытянул, ручку грызет и довольно ухмыляется. И сам незаметно, чтобы, не дай бог, Коломенцев не увидел, палец показывает. Типа ему, ага. Только кишка тонка. Получить потом от Сашки боится, вот и прячет свой рыхлый кулак за макушкой Надьки Бабаниной.

– Расскажи-ка мне, Саша, определение прямолинейного движения. – Голос Аси звучит тонко, натянуто. Чувствую, не так проста физичка, как казалась.

– Ну… эта… – мямлит Коломенцев.

– Тогда хотя бы охарактеризуй скорость при прямолинейном движении.

– А чего такие вопросы сложные? – опять сияет Сашка. Думает обаянием взять. – Давайте что-нибудь полегче?

Носов все еще дергается от радости на последней парте, финты какие-то выкручивает. Победу празднует, короче.

Ася, не поворачиваясь к классу, глядя прямо в глаза Коломенцеву, совсем другим, мягким голосом мурлычет:

– Возвращайся к нам, Паша. Помоги товарищу.

Носов не слышит. Ликование зашкаливает.

– Э-э, бегемот, – кричит ему Стрельцов. – Шагом марш к доске! Оглох?

– И ты подтягивайся, Сережа, – кивает Стрельцову Ася.

– Анастасия Владимировна, а я-то при чем? – начинает ныть тот.

– За компанию, – улыбается физичка.

Смотрю на этот рыцарский турнир и даже не знаю, на кого ставку сделать. У кого копье первым обломается? У Коломенцева оно, конечно, и так уже переломилось пополам. Но у этого дальновидного какая-нибудь запаска может внезапно нарисоваться. Носов вроде тоже с подкреплением. Он хоть в физике шарит. А Стрельцова даже жалко. Просто так человек под раздачу попал.

Стоят, как три тополя на Плющихе. Женихи! Красавцы! У одного все пузо в мелу. У другого волосы взмокли, щеки красные, рубаха из штанов с одного бока вылезла. А третий вообще с фингалом второй день ходит. Выбирай, Ася, любого! Который по душе?

В общем, отправила всех физичка на пересдачу. Даже Носов ничего внятного выдавить из себя не смог. Может, просто Стрельцов с Коломенцевым зажали его с обеих сторон, он с перепугу язык-то и проглотил.

В среду первым уроком физкультура. Терпеть ее не могу! Лучше сто физик высидеть, чем бегать гуськом по стадиону, а потом позориться с битой, играя в лапту. Я все равно каждый раз промазываю. Зачем издеваться над человеком и постоянно ставить бьющей? Не понимаю логики.

Луплю битой воздух, а сама всматриваюсь в играющих на том конце стадиона. Наш класс одновременно с каким-то другим занимается. Им везет: мальчишки мяч по полю гоняют, девчонки турники осадили всей кучкой – видно, просто языками чешут. А мы, как козлы отпущения, по полной напрягаемся.

Наконец-то попадаю по мячу. Как красиво он летит высоко в небо.

– Беги-и-и! – душераздирающе орет мне прямо в ухо Катенька своим басом.

Куда «беги»? Я и правил-то не знаю. Впервые мяч от биты отскочил. Просто случайно повезло. Или не повезло? Теперь же бежать куда-то надо…

Несусь, цепляя носами кроссовок порции влажного песка, и только под ноги смотрю. Вижу – линия какая-то. Вроде тормозить за линией надо? Поднимаю голову… Удар точно в лоб.

Обступили меня, таращатся, как я разлеглась посреди площадки. Оглядываюсь и не понимаю: что случилось-то?

Никита прямо передо мной стоит…

Глаза синие. Только их и вижу. Даже небо не такое прекрасное, хотя сегодня совсем безоблачно. Он тоже на меня смотрит. Считаю, сколько раз моргнет: один, два, три и сразу четыре… Может, сплю? Нет, не сплю. Катенька Громакова, так же как и он, рядом стоит и хихикает, заражая попутно всех своим противным ехидным смехом.

Вскакиваю как подстреленная.

– Извини, я не специально, – как-то странно улыбается он. Вроде по-доброму. Не злобно.

Машка отряхивает мою олимпийку от грязного песка, а я все смотрю в спину Никите, который, подняв футбольный мяч с земли, шагает в другой конец стадиона. Значит, с одиннадцатым «Б» у нас по средам физ-ра совмещена…

Ловлю себя на мысли, что каждую перемену пытаюсь высмотреть его в толпе. Раньше из кабинета не выходила, а теперь первая по звонку выбегаю. И Машку за собой тащу под любым предлогом.

Стою с замиранием сердца у окна, как на посту, и жду. Жду, когда он появится. Пусть просто мимо пройдет. Пусть не заметит. Мне и этого достаточно: знать, что в школе, что рядом где-то. Как помешательство какое-то. Иногда специально у лестничного пролета встаю. Тут больше шансов.

А если вижу его, душа выпрыгивает, сердце угомонить не могу. И прячу глаза скорее, и молю, чтобы быстрей прошел. А пройдет – снова сгораю от нетерпения: увидеть бы, увидеть… хоть одним глазком!

6

Вся учебная неделя пролетела, будто и не было. Еще в понедельник после уроков Синица показал одну онлайн-игру. Информатику-то без разницы, во что мы играем, лишь бы куда не просят не лезли. Мы и загрузились. Так затянуло, что нас через пару часов выгонять пришлось. На самом интересном месте остановились.

А потом вечерами каждый у себя дома в назначенный час садился за комп с одной целью: надрать этого Гоблина_002 и его шестерок. Какой-то он чересчур хитро сделанный.

На уроках вообще постоянно зависал. Все думал: надо поскорее сет собрать, осталось всего два предмета. И крышка этому Гоблину.

Только на физ-ре оживал и вклинивался в учебный процесс.

Пока еще тепло на улице, гоняем мяч на стадионе. Лафа. Особенно когда к первому уроку сразу в спортивке идешь. Человеком себя чувствуешь. С утра настроение замечательное. Так всегда по средам бывает.

Наш одиннадцатый «Б» большую часть стадиона оккупировал. А в стороне, за футбольными воротами, еще какой-то класс параллельно занимается. В лапту, кажется, играют. Их физрук на лапте помешанный. Сколько у нас с начала года совместных уроков было, ничего другого не видел.

Синица пас передает, а сам орет мне:

– Давай сегодня без обеда? Бутеров наверти и сразу за комп.

Киваю ему в знак согласия, а сам веду мяч. Надо еще как-то Горбуна обойти. И Архипов лезет своими оглоблями под ноги, пытается меня с толку сбить. Я и так его ненавижу, а как о Насте вспомню, так вдвойне трясти начинает. Что ли, вчухать ему прямо тут? Чтобы не путался под ногами.

Пока думал, почти к самым воротам подбежал. И куда все защитники растворились? Цель передо мной. Бей! Не промахнешься!

Быстро оцениваю, под каким углом лучше по мячу вмазать. Смотрю… бежит прямо мне навстречу с той стороны ворот Марина. Иринкина сестра. И уже не вижу, кроме нее, никого и ничего. Ни мяча, ни Сереню Галкина в воротах, даже ног своих не чувствую. А в голове все еще стучит: «Бей!»

Бью! Рефлекс, что ли, отработанный?

Гол!!!

Только сетки на воротах нет. Мяч под перекладиной проскочил и летит себе дальше, продолжает свой полет. И снова в цель!

Подбегаю – лежит. Мяч чуть в стороне, а Марина – на песке. Там, где он ее настиг, поцеловав точно в лоб. Жалкая такая, маленькая. Руки растопырила в разные стороны, как будто не мяч словила, а под танк попала. Смотрит на меня не моргая и вроде улыбается.

Опять орясина рядом, ржет тихим басом. На ее фоне Марина совсем беззащитной кажется. Только хочу руку протянуть (надо же человеку помочь встать), а она сама, точно током простреленная, вскакивает и испуганно вертит головой по сторонам.

– Извини, я не специально, – пытаюсь улыбнуться, тяжело осознавая, что улыбка совсем не к месту.

Понимаю, что сказать больше нечего, а молчать нелепо. Иду за мячом и шурую обратно на середину поля.

Играть уже совсем не хочется. Только и знаю, что оборачиваюсь в ту сторону, где лапта продолжается как ни в чем не бывало. Зачем? Как будто убедиться хочу, что она еще там.

Там. А куда ей деваться?

На физике вообще жесть.

Настя новую тему объясняет. Сижу, уставился на доску, а сам свое втыкаю. Сзади Архипов ржет. Вначале я никакого внимания не обращал, а потом прислушиваюсь – про Настю.

– Думаешь, у такой телочки нет никого? – крякает.

– А ты подойди и напрямую спроси. Слабо? – вполголоса отвечает ему Семенов.

Тот снова гогочет:

– А на фига спрашивать? Окучивать надо без лишних вопросов.

– Закупорь уже свою форточку! – оборачиваюсь к этим недоумкам и смотрю на Архипова в упор. Чувствую, как от злости у меня зубы скрипеть начинают.

– Никитос, да ты успокойся! Чего разбушевался? – смеется и похрюкивает, а рыльник его так и напрашивается на кирпич.

– Он, по ходу, в долю просится, – снова шепчет Семенов своему другу-дегенерату.

– Слышь, ты! – вскакиваю и кидаюсь через парту, успевая ухватить его за воротник рубахи.

– Корнеев! – разлетается по классу взволнованный голос Насти. – Выйди за дверь!

Отпускаю этого дятла, а сам кулаки сжимаю. Слышу, как он в спину мне кидает:

– Втрескался в училку! – и снова хрюкает.

Диман Корчагин вечером позвонил. Гулять позвал. Вообще я сегодня даже не собирался. А тут подрываюсь внезапно.

Гоблину отомстить не удалось. Да и ну его к чертям! Он, по ходу, заядлый геймер. И сама игра что-то поднадоела.

Настя обложилась тетрадками – чьи-то лабораторные проверяет. Лампа на столе, как прожектор, весь стол освещает, а на стене сбоку устрашающие тени вырисовывает. Подхожу с другой стороны и, как в детстве, двумя руками, растопырив пальцы, пасть зубастую изображаю. Рычу и тут же давлюсь от смеха. Вот дурачок. Почти восемнадцать, а все дурью маюсь.

В стопке на краю стола самая первая тетрадка – Марины Шмаковой. Делаю шаг назад. Испугался, что ли? А самого, как магнитом, обратно тянет. Буквы ровные, но угловатые, на зеленых строчках в хоровод выстроились. Так интересно внутрь заглянуть. Только зачем? Что я там увидеть хочу? Лабораторную по физике?

Настя очки приспускает и смотрит в одну точку. Заметила, наверное, мое неприкрытое любопытство. Но я стою, как и стоял. Сбежать – выдать себя. А в чем преступление?

– Ты чего на Семенова сегодня накинулся? – спрашивает она совсем не о том.

– За дело, – отвечаю, глядя исподлобья, а самого выворачивает наизнанку. Закопал бы этих уродов!

– Дела можно и без кулаков решать.

Молчу. А что ей скажешь? И так сдерживаю себя как могу. Хорошо, что Диман мой номер опять набрал.

– Выхожу, – отвечаю ему и одновременно обуваю кроссовки.

А потом мчу по лестнице в подъезде, на ходу засовывая руки в рукава куртки.

Диман совсем рядом живет. Вот за той кирпичной девятиэтажкой панельные дома стоят, все одинаковые. Как целый микрорайон. Его – самый первый. Балкон прямо над вывеской «Молоко», которой лет сто, наверное. Там уже молока и в помине нет. То бар откроют, то ювелирку, то супермаркет, то еще чего-нибудь. А надпись все висит. Никому и дела нет.

– Не жарко? – улыбаюсь, увидев Димана с курткой в руках.

– Жарковато, – смеется в ответ.

Значит, понимает, что выглядит, мягко говоря, глупо. Но мне по фиг. Взрослый человек. Замерзнет – оденется.

Сегодня вообще холодно. Дождь после обеда сильный прошел, в парке сыро и неуютно. Кошусь на Димана одним глазом, как будто жду, когда тот зубами застучит. А он бодрячком. Никакого намека. Может, и правда жарко парню?

Идем с ним на поиски наших. Набираю Славику:

– Вы где?

– В беседке во дворе тридцать пятого.

– В Иринкином дворе? – Соображаю, не перепутал ли чего.

– Да.

– Скоро будем.

Только мобильник во внутренний карман куртки засунул, вижу… чешет «интеллигент». И судя по всему, в сторону нашего дома. Вроде трезвый. Во всяком случае, уверенно вышагивает.

Провожаю его взглядом, а у самого кошки на душе скребут.

– Погоди, Диман, замедли темп.

– Что случилось-то? – удивленно оглядывается по сторонам он.

– Да вон. Тело одно кривоногое, – киваю в сторону Виктора. – Сейчас гляну, куда свернет.

– Здоровый какой. А зачем он тебе?

– Да так. – Не свожу взгляда с его куцего черного пальто.

Я даже дышать перестал, когда он к нашему подъезду приблизился, и невольно кулаки в карманах сжал. Мимо прошуршал. Отлегло. Расслабляю руки, а на ладонях – пятна красные от подушечек пальцев. Чувствую, что еще и челюсть свело. А ведь в тот момент даже не замечал такого сильного напряжения.

– Пошли, – говорю Диману.

Подходим к нашим. Славик с Иринкой с краю стоят, обнимаются, как обычно. Нас видят, начинают прикалываться над Диманом, что без куртки. Только ему все равно. Ныряет сразу куда-то в толпу, вглубь беседки. Там и не разобрать, кто и где.

А мне Славик тут же тему толкать начинает, что-то насчет мотоцикла. А что за мотоцикл и чей, я даже не разберу. Все думаю о Насте. А что, если этот утырок сейчас мимо прошел куда-нибудь в магазин или пивнушку, а после развернется – и к нам?

Опять напрягся весь. Стою, о своем думаю. Только изредка киваю Славику – делаю вид, что слушаю.

– Жизни! – долетает до меня голос Димана из угла беседки.

Даже вздрагиваю. И все оборачиваются, опять прикалываются над ним. Славик больше всех хохмит. Развернулся вполоборота так, что мне наконец-то удалось разглядеть, куда там Диман пристроился.

Или кажется мне, или я умом тронулся совсем… Марина. Рядом с ним сидит. Совсем близко. И не вижу его правую руку. Пытаюсь напрячься, всмотреться в сумрак. Но не вижу. Ничего не вижу. Как будто пелена какая глаза заволокла. Обнимает, значит, за талию. Или за плечи. Еще полчаса назад у него же две руки было…

Славик снова закрывает обзор. И хорошо. И ладно. Лучше совсем не смотреть. А Диман – молодец. Не растерялся. Быстро сообразил.

– Погнал я, Славик, – протягиваю ему руку, обрывая на полуслове. Все равно ни черта не слышал из его монолога.

– Ты ж только пришел, – удивляется он.

– И что тут делать? Тухло как-то, – отмахиваюсь я, а сам чувствую, колбасить меня начинает.

Как в подъезд зашел, не помню. Только перед квартирой опомнился и, прежде чем ключ в замочную скважину вставить, прислушался. Вроде тихо. Может, и хорошо, что так все получилось? Вдруг Виктор снова явится, а я шатаюсь неизвестно где? Как же! Известно где: улица Космонавтов, дом тридцать пять, белая кирпичная девятиэтажка. Окна с голубыми шторками на четвертом этаже…

После того случая вообще страшно Настю дома одну оставлять. Хоть бы познакомилась с кем. Не мне же всю жизнь ее оберегать? Симпатичная, стройная, все при ней! Еще и не пустышка какая-нибудь. Только мужики нормальные перевелись в наше время… Либо мажоры, либо алконавты.

Раздеваюсь в прихожей и иду прямиком в свою комнату. Заваливаюсь на кровать и лежу, уставившись в потолок. Ни о чем думать не могу. Кроме нее…

7

Иринка спешно дописывает сочинение, большими глотками попутно прихлебывает чай. Смотрю, как быстро бегает ее рука по строчкам тетради. А на столе лежит учебник с ненавистной надписью «Физика». Как бельмо на глазу. Подхожу и смахиваю его в открытый ящик стола. Вот так-то лучше.

– Успеешь до семи закончить? – поглядываю на стрелки настенных часов я.

– Подождет, – не отрываясь от тетради, отвечает сестра.

Как замечательно, наверное, иметь такого преданного и понимающего человека рядом, как Славик. Представляю, как они поженятся после школы, детей нарожают. А я к ним в гости ходить буду. Одинокая старая дева в очках и облезлой кроличьей шубе, которую сейчас мама носит. Сколько этой шкурке к тому времени стукнет? Лет двадцать?

– Что скисла? – оборачивается Иринка, как будто спиной чувствует мое настроение. – Может, с нами все-таки пойдешь сегодня?

Жму плечами в ответ.

– Молчание – знак согласия? – улыбается она. – Только давай теперь без всяких «проблемок». Оставь их дома.

А что? И пойду! И плюну на все заморочки!

Выхожу осторожно в коридор вслед за Иринкой, боюсь поднять голову, чтобы не встретиться неосторожным взглядом с тем, кто так бессердечно со мной здоровается.

Славик один стоит… И в голове почему-то сразу всплывают строчки какой-то старой песни:

Идет дождливых дней отсчет.

Не жди, он больше не придет…

Второй раз давать задний ход – верх идиотизма. Выдыхаю и иду.

Оказывается, они недалеко от дома тусуются. Я много раз мимо в магазин пробегала и даже подумать не могла, что молодежь в этой беседке собирается. Вообще все чаще ловлю себя на мысли, что я раньше как будто в совсем другом измерении жила, – ничего не видела и не замечала.

Несмело сажусь на край лавочки, чтобы меня никто не успел заметить. Но куда там! Иринка тащит меня за руку в самый центр и, как музейный экспонат, демонстрирует всем собравшимся:

– Марина, моя сестра. Она скромная, но классная. А если кто обидит… – И, смеясь, сжимает своей рукой ладонь Славика в кулак. – Правда, Славик?

– Ага, – кивает тот.

Внушительный такой кулак получился. Даже мне не по себе стало.

Пячусь назад к выбранному в самом начале укромному местечку. Сижу и наблюдаю за всеми. Шутят, прикалываются, истории какие-то рассказывают. А все не так страшно, как я себе представляла. Никто не лезет, не пристает. Нормально себя ощущаю. Может, Славиков кулак так подействовал?

Но тут мой покой нарушают.

Смотрю, идут через весь двор напрямик к беседке двое. Один в тонком свитерке щеголяет – совсем рехнулся! Холод такой, я в куртке замерзаю. А второй… Никита.

Прячусь еще глубже в темноту, вжимаюсь в самый угол. Вдруг пронесет, и я так просижу до конца вечера незамеченная.

– Привет, кого не видел, – размахивает курткой тот, что мороза не боится.

Никита топчется рядом, только Иринке кивнул в знак приветствия. Не в настроении. Видно невооруженным взглядом.

Смотрю, этот в свитере ко мне идет и улыбается. Прижимаюсь еще сильней к стенке беседки. Можно подумать, он сейчас потеряет меня из виду, в полушаге-то.

– Привет. – Как будто чувствует мое нежелание обращать на себя внимание и говорит почти шепотом, чтобы было слышно только мне: – Подвинешься?

– Привет, – с хрипом в голосе отвечаю я, потому что молчу уже больше часа.

Даже произнося это короткое слово, я ухитряюсь облажаться. Подумает еще, что такой страшный голос у меня от природы или, того хуже, от вредной привычки. Двигаюсь как можно ближе к Алене (Иринкиной однокласснице) и поглядываю искоса на Никиту. Интересно, увидел ли меня?

– Ты с кем-то? Или сама по себе? – наклоняется ко мне ближе сосед.

Хочу ответить и закашливаюсь. Какой позор! Лучше бы дома сидела.

– С Иринкой и Славиком, – говорю и ужасаюсь своему голосу.

– Значит, ты – Марина.

– Угу, – почти беззвучно киваю.

Интересно, кто выдал такую информацию. Неужели Иринка про меня всем рассказывает?

– Дима… – улыбается мой новый знакомый и протягивает свою куртку: – Замерзла?

– Не-а, – мотаю головой и опять стараюсь разглядеть Никиту, которого почти не видно из-за акселератской спины Иринкиного бойфренда.

Он стоит почти рядом с ними и рассказывает что-то Славику. Но их разговора не слышно – девчонки громко гогочут над очередной шуткой кого-то из парней.

– Почему невеселая такая? – прерывает мое внимательное наблюдение Дима.

– А чему радоваться?

Наконец-то осмеливаюсь посмотреть в лицо собеседнику, а сама потихоньку двигаюсь от него, хотя уже совсем некуда. В этот самый момент начинаю осознавать свое невыгодное положение. Хорошо, что Никита меня не видит. Или видит? Просто ему все равно…

– Жизни! – как-то особенно громко звучит ответ Димы, и Славик оборачивается в нашу сторону.

– Жизни учишь? – смеется он.

– Не, мы о своем, не отвлекайся!

Похоже, меня заметили. Или все еще нет?

Домой идем вчетвером: Славик с Иринкой за ручку, я рядышком, периодически цепляясь за локоть сестры, и Дима.

Никита еще раньше убежал, я даже не успела заметить, в какой именно момент. Слишком много сегодня было этого Димы. Наконец-то он надел свою куртку, а то от одного его вида мурашки бегут.

Иринка со Славиком остановились у подъезда, обнялись и шушукаются о чем-то. Вообще как-то неудобно. А этому хоть бы что! Уставился на них и шуточки отвешивает. Собираюсь зайти в подъезд. Зачем смущать людей? Да и самой чтобы не смущаться. Пойду одна, Иринка и без меня до квартиры доберется.

– Марин! – кричит Дима. – Подожди!

Свалился на мою голову! Застываю на порожке подъезда, но не поворачиваюсь. Чувствую, подходит ближе.

– А телефончик свой не оставишь?

Зачем это ему? Судорожно тереблю подкладку, пряча руки в карманы куртки. Что будет, если я ему «нет» скажу? Или дать номер? Что в этом такого? Начнет надоедать – трубку брать перестану.

А он без всяких достает из кармана телефон и готовится записывать.

Диктую. Не хочу, а диктую. Как под гипнозом. Ну почему он – не Никита? Я бы даже раздумывать не стала. Интересно, где он сейчас? Почему ушел раньше всех? Какие у него дела могут быть? Спешил, наверное, куда-нибудь… к бабушке больной. Какая бабушка? О чем я? А если он к своей девушке?.. А я, дура, мечтаю!

Замечаю, что пялюсь на этого Диму в упор. Сама-то ничего не вижу, смотрю в одну точку и о своем размышляю. А он же не знает… Отворачиваюсь резко. Как вовремя! Промазывает и, получается, целует меня в щеку. Противно так! Хоть плачь! Поскорее бы вытереть этот мокрый слюнявый след.

Отскакиваю в сторону и, не чувствуя ног, бегу в подъезд, размазывая рукавом улики по щеке. Лечу по лестнице на четвертый этаж с одной мыслью: умыться бы! Умыться! Больше ничего не хочу.

Сердце колотится – не остановить. Слышу, как в висках эхом раздаются его удары. Мама удивленно смотрит, как я швыряю кроссовки в разные стороны, а потом, скинув куртку на ходу, залетаю в ванную.

– Что-то случилось? – слышу ее голос из-за двери.

– Нет, все нормально. Просто руки сильно замерзли, – оправдываюсь я и открываю кран с горячей водой.

– А где Иринка? – Голос мамы звучит совсем близко. Чувствую, к двери прильнула, прислушивается, что я делаю.

– Сейчас поднимется. Они уже у подъезда.

Молчит. Слышу шаги. Фух! А потом и дверь входная грохнула. Иринка пришла.

Намыливаю лицо и тру до красноты, а сама кошусь на себя в зеркало. Лучше бы вообще никуда не ходила!

– Ты чего? – только перед сном решается заговорить со мной Иринка.

– Ничего, – из-под одеяла отзываюсь я.

Вроде уже остыла. Отошла. И Дима этот не таким ужасным кажется, как пару часов назад. Но все равно как-то не по себе. Зачем он целоваться полез?

А Иринка как будто мои мысли читает:

– Ну перегнул парень палку. Но ты сама виновата. Зачем так недвусмысленно на него таращилась? Я бы тоже подумала…

– Что подумала?

– Что ты сама этого хочешь?

– Чего этого? – злюсь я и снова слышу сердцебиение в висках.

– Поцелуя, – начинает потихоньку смеяться Иринка.

Неужели я так туплю? Закрываю глаза и мечтаю, чтобы приснился он. Нет, не Дима, конечно. Никита.

В четверг вечером «Осенний бал» для старшеклассников. В этом году и мы попадаем на школьную дискотеку – все девятые, десятые и одиннадцатые классы.

Не отстаю от Иринки, верчусь у зеркала. Хотя в моем случае – пустое занятие. Хотела надеть платье, в котором в прошлом году на новогоднем вечере была, но Иринка забраковала. И не удивительно. Я в нем совсем какая-то убогая. В общем, джинсы и нарядная кофточка, которую мне сестра любезно одолжила, – вот и весь праздничный прикид. Но зато я себя в нем комфортно ощущаю.

Губы вначале блеском намазала. Потом походила, походила и стерла его ладонью. Гадость какая-то.

В раздевалке столпотворение, все радостно галдят. Кругом учителя с повязками – дежурные. Серьезно-то как. Девчонки нарядные, в платьицах, губки яркие, глазки со стрелками. Даже Катенька Громакова из своей копны волос гнездо соорудила и алую розочку воткнула. Вроде живую, настоящую. Смешная – не могу!

А я все Никиту высматриваю. Даже когда в спортзал зашли (у нас танцы всегда там проходят), Машку под руку подхватила и осмелилась почетный круг совершить вдоль стенок. Выворачиваем уже к своему месту, которое изначально облюбовали, – стоит в толпе старшеклассников. Разговаривают о чем-то, смеются. Какая у него улыбка! Господи! Даже слезы счастья наворачиваются. Стою и, как дура, улыбаюсь.

Пока сценки, песенки, конкурсы какие-то тянулись до бесконечности, успокоиться не могла. Быстрей бы свет погасили! А когда все эти показательно-развлекательные выступления закончились и объявили начало дискотеки, меня как к стенке приковало.

Вот Иринка со своими девчонками танцует. Двигается классно. Лучше всех! Пацаны потихоньку к ним в кружок подтягиваются. А Славик не танцует. Стоит рядом, сумку Иринкину на плечо повесил – вообще без комплексов. А ему никто и слова не скажет: мол, чего он с дамской сумочкой? Наоборот! Все смотрят и уважают, а девчонки даже завидуют.

Медляк включили. Хорошая песенка, часто ее по радио слышу. Интересно, танцует ли с кем Никита? Только представлю, и дыхание перехватывает. А вдруг танцует? Даже думать не хочу.

А вот Стрельцов идет. Таращится. Ой, Стрельцов, проходи, пожалуйста, мимо. Не надо меня приглашать… Фух! Прошел. Наивно было воображать, что вообще кто-то меня пригласить может. А сама тут же опять Машку под руку и тащу вдоль стенки, по сторонам головой верчу.

Вижу! Стоит, всматривается куда-то в центр зала. Может, пройти где-нибудь в поле его зрения? Идем. Руки дрожат, ноги трясутся, но вида не подаю. Ой, заметил, кажется! Отвернулся и на выход пошел…

Иринка меня потанцевать вытащила. А я вообще никак. Два притопа, три прихлопа. Все люди как люди, кроме меня. Стыдоба-то какая. Придумала! Буду за ней повторять все движения. Руки, ноги, руки, руки, руки… Про ноги забыла! Смотрю на свои конечности, пытаюсь представить, как со стороны выгляжу. Понимаю, что теперь про руки забыла! Кошмар какой-то. Не мое это. Хорошо, что хоть темно. Только из коридора в открытые двери с обоих концов зала свет падает.

Танцую дальше. Кажется, один прием усвоила. Отрабатываю теперь. Даже нравится вроде. Чувствую, сзади кто-то толкается время от времени. Сторонюсь, не оборачиваюсь. Знаю, как это обычно бывает. Стоит только обернуться – понеслось: косо посмотрела, локтем задела. Дай только повод, и лысая домой вернешься. Даже в нашем классе девки один раз так подрались… Страшно было смотреть! Не то что участвовать.

Время уже к восьми приближается. Почему так быстро летит? Не могу, как хочется, чтобы Никита рядом оказался. Пригласил бы на танец… Кого? Меня? Самой-то не смешно?

Опять вижу его. Прямо напротив меня стоит у стены. И смотрит. Точно смотрит! На меня! И медляк только начался. Ну? Давай же! Подойди! Как будто гипнотизирую… Первый куплет окончился, вот припев… Успеешь еще! Давай! Сама молю и тут же пугаюсь своих мыслей. А вдруг и правда подойдет? Я же от счастья в обморок упаду!

Но не подошел…

Так разволновалась, пока мечтала, даже в горле пересохло. Тащу Машку в столовую, водички попить. Потом заодно и по другим делам. Оказывается, не одни мы такие. И там и там очередь в три вилюшки. Пока прождали… Минут через десять только в зал вернулись.

Иринка со Славиком, обнявшись, кружатся. Счастливые! И мелодия уже к концу подходит. Снова медленную композицию включили. А теперь уже свет зажгли. Все? Расходимся? Расходимся…

8

Не хотел идти на эти песни-пляски. Что я там забыл? В последний момент из дому выскочил. Подумал, хоть просто постою, посмотрю на нее. Диманто не в теме, он в другой школе учится. А у нас с этим строго: чужих не пускают. Так что у меня гарантия есть, что вдвоем я их там не увижу.

В зал зашел – и сразу в конец, чтобы весь обзор передо мной открылся. Вижу, Синица недалеко топчется и еще пара пацанов из нашего класса. Махнул им – скучковались.

Чуваки из Славикова класса прикольно пародию на «Ка́меди» замутили. Давно я так не смеялся.

А потом свет выключили, музыку врубили. Толкотня началась. Девчонки танцуют, пацаны дрыгаются. Иринку сразу разглядел. Марина где-нибудь рядом должна быть. И чего высматриваю? Так, ради любопытства. Хотя кого я обманываю? Очень ее увидеть хочу.

Да вот же она. И как я сразу не заметил? Все в платьях с блестками, переливами или цвета «вырви глаз», а она в джинсах и черной кофточке. Какая красивая! Необыкновенная! Независимая ото всех, от любого чужого мнения. И даже двигается как будто в ритм какой-то своей внутренней музыке. Невозможно взгляд оторвать! Все – как одна большая пестрая масса, дергающая синхронно руками и ногами. Кроме нее…

Пацаны наши рядом зажигают. Пойти, что ли, к ним присоединиться?

Стоим спиной к спине. Она в своем кружке, я – в своем. Каждый раз пытаюсь задеть слегка, чтобы обратила внимание. Вот плечи ее чувствую. Пячусь чуть назад, спиной прижимаюсь, пытаюсь с ней в один такт попасть. А она отходит от меня дальше и дальше.

Понятно все. Зачем дальше распыляться?

Встал снова у стенки и издалека наблюдаю. Еще и медляк начался. А она смотрит на меня, не скрывает даже. Наверное, проклинает мысленно, думает: «Вот какой наглый!» А я бы давно в сторону отвернулся, да не могу. Не могу налюбоваться на нее…

Так и проглядели друг на друга всю песню… Надо было пригласить. Что-то я совсем загнался! Откажет так откажет. Успокоюсь – хотя бы попытался. Решено! На следующий танец приглашу.

На часах без трех минут восемь. Все. Это сто процентов последний танец. Не вижу ее нигде. Продираюсь сквозь толпу, выискиваю взглядом, а все без толку. Ушла, что ли, уже? Нет, Иринка со Славиком танцуют. Черт! Даже Синица с какой-то десятиклассницей.

Вот и все. Свет зажгли. Вижу – стоит у дверей с подружкой.

Но уже поздно…

Утром в коридоре около актового зала толкотня. Видно, собрание или опять какое-то очередное мероприятие. Протискиваюсь и бегу дальше, пытаясь догнать Синицу, который рвется поскорее в кабинет информатики. У него сегодня засада какая-то, только на полчаса после уроков задержаться может. Поэтому его нервяк стегает. Тридцать минут игры в «Майнкрафт» – на вес золота. Вот и несется сломя голову к компам.

Почти догоняю. Вдруг вижу, в конце коридора, прямо перед самым поворотом к кабинету информатики, Марина стоит.

Внутри все заныло.

Хотел отвернуться и сделать вид, что не заметил… Ну Марина и Марина. Подумаешь! Сколько еще таких Марин в нашей школе ходит? А сам не могу взгляда оторвать.

Сумку на плече поправляет постоянно, руки тоненькие, как веточки. И плечо под тяжестью куда-то вниз уехало. Что они в свои сумки набивают? Кирпичи?

Вот уже почти поравнялся. Сейчас обернется и увидит меня.

– Никитос! – орет Синица и машет мне рукой, чтобы поторапливался.

Марина бросает на меня мимолетный взгляд и улыбается. Слегка так, совсем чуть-чуть.

– Привет. – Останавливаюсь зачем-то около нее.

Она глаза опускает. Смущается, что ли?

– Привет, – отвечает.

Пытаюсь вспомнить: а слышал ли я раньше ее голос? Кажется, нет. Только тогда, у них дома, «здра-сте». А он приятный. Только тихий очень. Но разве это плохо?

Почему я не жесткий диск или хотя бы не диктофон? Записал бы сейчас ее «Привет» и постоянно нажимал на «плей». Хоть миллион раз подряд. Мне бы не надоело. Никогда.

Черт! Я же все еще смотрю на нее, как идиот.

Как будто очухиваюсь потихоньку. Надо что-то спросить. Но что? Как назло, ничего умного в голову не приходит.

– А ты в «Майнкрафт» не рубишься? – вылетает первое пришедшее на ум.

– Что? – спрашивает и улыбается уже совсем по-другому. Более естественно, что ли.

– Никитос, – выглядывает из кабинета информатики Синица и, засучив рукав свитера, тычет пальцем в часы, – долго ждать?

Пячусь назад пару метров, потому что не могу оторваться. А она все еще улыбается. Мне улыбается. Все бы на свете отдал, чтобы снова увидеть ее улыбку! Только после этого поворачиваюсь и захожу в кабинет, уже не оглядываясь.

Да что такое происходит? Веду себя, как придурок, и ничего поделать не могу. Даже со Светкой все нормально было. Со Светкой! У которой ноги от ушей и все везде при делах. Подбивал клинья без всяких закоряк, еще умудрялся параллельно мутить с Дашкой из второго подъезда. Только когда зажимались, конечно, крышу сносило. А тут одного взгляда достаточно, и меня подкашивает.

Какой там «Майнкрафт»? Протупил все оставшиеся двадцать минут. Все ждал, когда из Синицыного плена вырвусь.

Выходим. Никого уже в коридоре нет. В кабинет соседний заглядываю, у которого Марина стояла, – урок идет. Математичка на меня уставилась грозно и кивает, чтобы закрыл дверь с той стороны. А я все шарю глазами по классу, пытаюсь увидеть ее. Но нет. Это уже вторая смена, кажется.

Домой я обычно по Набережной возвращаюсь. Дорога прямая, только школу обойти нужно. Можно еще дворами пройти – вроде так даже короче, но я не люблю. А сейчас иду. Иду и по сторонам осматриваюсь. А вдруг где-нибудь по пути Марину встречу? Она наверняка этой дорогой ходит. Пара дворов, перекресток и еще дворы. А там и ее дом. Минут семь, если не спешить.

Прохожу мимо девятиэтажки и кошусь на окна, как будто уже по инерции. А потом на беседку смотрю. А ведь позавчера я их здесь увидел…

Угодил белыми кроссовками в грязь. Только утром намывал и вот… вляпался! Настроение сразу упало. Неужели из-за кроссовок? Нет, кажется…

– Как дела в школе? – интересуюсь у Насти, когда она вечером снова за тетрадки усаживается. – Никто не обижает?

– Меня? – улыбается она и смотрит пристально. – А кто меня обидеть может?

Ха! Скажет тоже!

– Да кто знает. Мало ли? – пожимаю плечами, типа – без задней мысли спросил.

И вижу, как она из сумки футляр от очков достает, а там, среди всякой макулатуры и прочей ерунды, шоколадка торчит. С орехами.

Вообще я равнодушен к сладкому. А тут так захотелось, даже под ложечкой засосало. Еще и мать что-то ужин никак не приготовит.

– Угостишь? – спрашиваю и киваю на сумку.

– А, да. Конечно.

Ковыряется растерянно в своей сокровищнице и протягивает шоколадку.

– Мне кусочек.

– Забирай всю, – не отрываясь от тетрадки, отвечает. – Я такую не люблю.

– А зачем тогда покупала?

– А я и не покупала. Это меня Иван Сергеевич угостил.

– Историк? – искренне удивляюсь я.

Вообще историк у нас зачетный. Тоже молодой специалист. Но, наверное, постарше Насти, так как аспирантура за плечами. У меня и интерес-то к истории ни с того ни с сего после его прихода нарисовался. Раньше, до девятого класса, только мух считал, когда Варежка (Варвара Михална) у нас этот предмет вела. Она уже совсем старая была, из ума выжила. Могла из урока в урок один и тот же параграф тарабанить, а потом его же опять на дом задавать.

А Иван Сергеич так тему рассказывает, что дома учебник открывать не приходится. Все запоминается, и даже в совсем пустой голове что-то откладывается. Обязательно какие-то интересные факты добавит, объяснит, почему так, а не иначе. Или две противоположные точки зрения приведет и не будет настаивать на какой-то одной, «правильной», а даст нам самим мозгами раскинуть: подумать, проанализировать.

Правда, девчонки, мои одноклассницы, почему-то не сильно его жалуют. Во всяком случае, я ничего такого не замечал. Но он – красава! И хотя часто прикалывается – что самое интересное, не соскакивая с темы урока, – а дисциплину в классе держит отменную.

– А у нас в школе еще какие-нибудь Иваны Сергеевичи имеются? – подкалывает меня Настя, и я слышу в ее голосе презрительную иронию.

– Человек приятное хотел тебе сделать. Не буду есть, – и возвращаю обратно уже вскрытую, но еще совсем нетронутую шоколадку.

– Ешь, ешь, – пододвигает ее мне обратно.

– Из принципа не буду!

– Из какого такого принципа? – смеется Настя и откладывает очки в сторону, пытаясь рассмотреть выражение моего лица. – Из мужской солидарности, что ли?

– Типа того, – посмеиваюсь я. – Он классный чувак. Зря ты так.

Настя закатывает глаза и качает головой, снова надевает очки и открывает свои конспекты.

– Знаешь, – вдруг говорит она, – он какой-то скучный.

– Скучный? – возмущаюсь я и еще раз отмечаю для себя, что никогда не пойму женскую логику. – Зато твой Виктор веселый! Не соскучишься! Юморист просто.

– Нет, ты не понимаешь, – разворачивается ко мне Настя. Но я даже слушать не хочу эти бестолковые разглагольствования.

Сижу в комнате и думаю: «Как же сложно-то у вас все, дамы? Этот, синяк по жизни, значит, не скучный. Весело, наверное, в страхе или в ожидании подставы жить. А тот, что спокойный, с юмором и мозгами, – зануда. Нанесут на лицо тонну штукатурки, увешаются, как елки, побрякушками – красавицы. А если мимо проходит какая-нибудь без макияжа и в платье неизвестной марки – швабра. Железная логика!»

Диман звонит. Медлю несколько секунд, хотя палец уже на кнопке держу, чтобы ответить.

– Здоро́во!

– Здоро́во! Какой расклад? Гулять идешь?

Думаю. Прокручиваю в голове все возможные варианты. Знаю, что Иринки со Славиком по пятницам не бывает. Значит, Марины тоже не будет. А если Диман и тут подсуетился?

Чувствую, как ухо под мобильником вспотело. Так. Стоп! Что за бред?

– Конечно пойду.

– Подтягивайся тогда к беседке. Я уже там.

Уже там? Каким попутным ветром его туда так быстро занесло? Сейчас только начало седьмого…

Бегу в прихожую, так и не поужинав.

9

Большая перемена. В столовой, как обычно, давка, поэтому туда не суемся. На следующей перекусим. Стоим с Машкой у окна в школьном коридоре, наблюдаем, как уныло листья с тополя падают, а потом лодочками в лужах кружат.

Ася по коридору идет. Юбка-карандаш на ладонь выше колена, пиджачок с рукавами три четверти, туфельки лакированные. Шаги мелкие, руками к груди тетрадки прижимает.

За ней следом два старшеклассника. Один – походку ее изображает. Вылитый Чарли Чаплин! А второй пальцы разминает. Воображение-то, видимо, отменное. Вот и пристроился позади Аси. На шаг всего отстает, а делает вид, что прижался…

Историк из кабинета выруливает. Пацаны сразу по струнке вытягиваются, но ржать не перестают. А Иван Сергеевич Асю до самого физкабинета провожает. Реверансы перед дверью отвешивает – пропускает вперед.

Общешкольное помешательство, что ли?

На третьей перемене в столовую так и не попали. Отложили на потом. Шуруем на физику.

Ася на уроках больше ко мне не пристает. А что ко мне цепляться? Я свою политику сменила. Смотрю на нее, изображая интерес, и вроде слушаю. Делаю вид. А сама о своем думаю.

Сашка Коломенцев, видно, победителем вышел из бойцовской схватки за руку и сердце физички – весь день трется возле Аси. Стрельцов даже уже не рыпается, не претендует на первенство. Быстро сдулся… Хотя это как считать! Все равно, на кого ни плюнь, все вздыхают и тайно проклинают Коломенцева. Он же самую замечательную тактику выбрал – на первую парту перебрался. Даже Пашка Носов сидит, насупившись, и косится. Тошно ему смотреть, как Ася, стоя у первой парты, Сашкину макушку машинально треплет – вроде как чтобы не бубнил, не мешал ей новую тему объяснять. А Коломенцев специально так делает, я его сразу раскусила.

После уроков у Машки срочное дело – написать тест по алгебре. Математичка у нас строгая. Прогуливать бесполезно. Все равно все проверочные работы сдавать заставляет. Болел не болел – твои проблемы.

Стою у кабинета. Дожидаюсь, когда Машка свой должок алгебре вернет. Вернее, математичке. Живот уже скручивает, только и мечтаю о сахарной «Подмосковной». Мимо пролетает какой-то старшеклассник – «Сапсан» отдыхает. И какая нечистая его в кабинет информатики несет? Только скрылся за поворотом, тут же выглядывает из-за дверей и орет на весь этаж:

– Никитос!

Оборачиваюсь – Никита. Отвожу глаза в сторону. Как будто обожглась, встретившись с ним взглядом. Сейчас он пройдет мимо меня. Сейчас. Всего одно мгновение. А щеки огнем пылают.

Останавливается. Совсем рядом. И ничего он не шкет, даже выше, чем я, кажется…

– Привет, – говорит.

А я и взглянуть на него не могу. Хочу! Но не могу…

– Привет! – отвечаю, и дыхание перехватывает.

Так хочу еще раз его глаза увидеть, синие до безобразия! Не решаюсь. Только мельком на него посматриваю и улыбаюсь. Губы не слушаются, сами от радости, которую я и сдержать не в силах, растягиваются.

А Никита все стоит. Неужели мгновение в вечность превратилось? Или он действительно уходить не собирается?

– А ты в «Майнкрафт» не рубишься? – говорит скороговоркой.

– Что? – спрашиваю на автопилоте, почти не дослушав вопрос, потому что ничего не слышу.

Тону в его синем океане, стоит только на секундочку взглядами встретиться. Проваливаюсь куда-то, и земля из-под ног уходит.

– Никитос, долго ждать? – кричит кто-то.

Но я никого не вижу. Как будто мир сузился, ограничился, давит на меня со всех сторон. А мне все равно. Я на своей собственной планете. Или в невесомости. Только Машка меня возвращает назад. Безжалостно так.

Сидим в столовой. Радуюсь засохшему коржику. «Подмосковные» закончились. В прозрачном стакане чаинки кружатся, как те листья тополя, что в луже утром утонули. А осень в этом году такая уютная и совсем не колючая.

Пять пропущенных. Пять! 12:45, 12:46, 13:31, 13:32, 13:36. Догадываюсь, кому принадлежит этот неизвестный номер. С ума, что ли, сошел?

Перезвонить? Перезвоню. Зачем? Надо мне это? Набираю и тут же сбрасываю. Но, видно, вызов успел дойти. Телефон все еще на беззвучном режиме, а экран вспыхнул и продолжает светиться.

– Привет, Солнце! – слышу голос и совсем не узнаю.

– Привет, – мямлю по традиции. – А кто это?

– Ты меня удивляешь. – Но в голосе не чувствуется ни капли разочарования. – Диман. Ну? Помнишь?

– Помню.

– Рад тебя слышать, Солнце. А чего раньше трубку не брала?

– Уроки, – сухо отвечаю я.

– Гулять пойдем?

– Сейчас?

Смеется отчего-то:

– Вечером.

– Не знаю, – вздыхаю я и мечтаю, чтобы этот разговор поскорее закончился.

– Скучаешь?

Скучаю? Да! Последнюю минуту особенно. Сейчас усну в обнимку с телефоном.

На мое молчание даже не реагирует:

– Давай до вечера! Постараюсь тебя развеселить. Не скучай, Солнце!

«Солнце! Солнце! Солнце!» – бесит до ужаса! Имени, что ли, не помнит? Швыряю телефон на кровать, как будто таким образом могу отделаться от этого Димы.

– С кем это ты? – заглядывает в комнату Иринка.

– Угадай с трех раз! – злюсь я.

– Дима, – улыбается она. – А откуда столько недовольства?

– А что мне, от счастья прыгать?

– Могла и порадоваться – парень внимание уделяет. А чего он хотел?

– Гулять звал, – заваливаюсь на кровать, закинув руки за голову.

– Ну? А ты? – с любопытством смотрит на меня Иринка и присаживается рядышком на край кровати.

– А что я?

– Согласилась?

– Сдурела? – вскакиваю.

Иринка смеется, потихоньку закатывается в истерическом смехе. Вообще! Сестра называется. Да и что смешного-то? Не понимаю…

Иринка со Славиком ушли в кино. Интересно, а в кинотеатре всегда на последних рядах целуются? Так и вижу… Полный зрительный зал. Первые ряды в очках – кинокритики. Основная масса – жвачные животные, хрустящие попкорном и закидывающие его изредка мимо рта куда-нибудь за шиворот. Ну и последние ряды – сплошные парочки, которые только и ждут, когда свет погасят. И начинаются соревнования, кто больше внимания на себя переключит: попкорнодавы своим чавканьем или последние ряды своими поцелуями.

Опять звонок. Дима, конечно. Кто же еще?

– Выходи, Солнце! Мы у тебя во дворе.

Кто это «мы»? Отдергиваю штору – ничего не вижу. Темнота. Только люстра и мое собственное отражение на стекле пляшет. Всматриваюсь в сумрак. Фонарь за забором детского садика беседку освещает совсем немного. Кто внутри, не разглядеть.

«Мы» – это он и Никита? Они же последний раз в беседку вместе пришли. Чувствую, как щеки снова горячими становятся и сердце изнутри наружу рвется.

Что же делать-то? Идти? А если Дима один? Если опять?..

– Ну? Выйдешь? – слышу опять его голос и вздрагиваю. Совсем забыла, что все еще по телефону разговариваю.

– Иду, – отвечаю и быстро сбрасываю вызов. А потом кончик шторы разглаживаю, который в комок смяла в ладони, пока у окна стояла.

Третий этаж, второй, первый. Выхожу из подъезда, оглядываюсь. Никого. Только из беседки голоса доносятся. У соседнего подъезда мужики какие-то отираются…

Забираю свои слова насчет Славика обратно. Пусть в квартиру заходит, пусть! Иду через темный двор, то и дело в лужи наступаю. А сама про себя молю: «Хоть бы не один! Хоть бы он с ним!» Прислушиваюсь к голосам, которые с каждым шагом все отчетливее разобрать можно. Алена там, Юля – всегда смеются громко. Дима тоже гогочет, слышу. Гитара. Кто из них на гитаре играет? Не знаю. Может, Никита?

– Привет, Солнце! – выскакивает из сумрака Дима, и его полностью освещает фонарем.

Остальные здороваются наперебой, но никого не вижу. Темно у них там внутри. Чувствую, как Дима приобнять пытается. Делаю резкий шаг вперед – и вот я уже в таком же черном пространстве, где все скрываются. Место в углу есть. То, мое, где я в прошлый раз сидела.

Парень с гитарой снова петь начал, девчонки ему помогают на разные голоса. Хорошо, ко мне внимания немного. Дима уже с кем-то по телефону разговаривает. Наверное, с очередным Солнцем. Только сбросил звонок – в мою сторону шагает. Целенаправленно, как будто знает заранее, что я опять в том же углу.

А Никиты, кажется, нет… Зря надеялась. Слышу, как дождь накрапывать начал. Стучит по шиферной крыше беседки, почти в ритм моего сердца.

– Может, на коленки ко мне сядешь? Места больше нет, – подошел и шепчет мне на ухо Дима.

Встаю. Но не для того, чтобы сесть к нему, а чтобы уйти. Мне ловить тут больше нечего…

10

Снова надраил кроссовки. Люблю, когда они белоснежные. Уже собрался выходить – мать с кухни к себе подзывает. Нет, не ужинать, в сковородке еще что-то шкворчит.

– Никит, – говорит тихо и дверь за мной прикрывает, – я пару дней назад Виктора видела. И вчера видела. И сегодня, когда с работы возвращалась. Не к добру он в нашем районе кружит. Ты будь начеку, ладно?

Смотрю на нее, киваю. Потом сажусь на табурет, вроде как поговорить готов, а что сказать – не знаю. Она отвернулась, продолжает лук резать, а у самой руки трясутся. Потом слышу, всхлипывает.

– Ма, ты чего? – трогаю осторожно за плечо.

– Ничего, сыночек, ничего. Это я от лука.

Старый трюк – луком прикрываться. Десять лет назад, может, и прокатило бы…

Вышел из подъезда и смотрю по сторонам. Как будто этот «интеллигент» сейчас по щелчку появится где-нибудь рядом, а я его обезвредить на долгие годы смогу. Нет, конечно. Ерунда полная.

Шагаю в сторону знакомого двора. Дождь накрапывает. А у соседнего подъезда под козырьком Дашка стоит.

– Привет! Куда намылился в такую погоду? – кричит мне и рукой машет.

– Привет. Гулять, – останавливаюсь на секундочку.

Оцениваю ее беглым взглядом и не понимаю: что такого я в ней раньше находил?

– Может, ну его… гулять? – говорит уже почти шепотом и тянет, уцепившись за куртку, к себе.

– Нет, Даш. Пойду я. – Аккуратно убираю ее руки. Вроде и обидеть не хочется, но в то же время противно как-то. – Пока!

Ничего не отвечает, молчит. Чувствую, как смотрит в спину.

Ну вот и подошел. Вижу беседку, чуть освещенную фонарем. Диман как раз почти под ним стоит, телефон в руке. Разговаривает с кем-то и смотрит на девятиэтажку напротив.

Бросаю взгляд на четвертый этаж – Марина в окне. Мне ее плохо видно, слишком близко к дому нахожусь, но точно знаю – она. Как все быстро у Димана получается! Номер вот. Звонки уже. А я буксую на ровном месте. Себя не узнаю совершенно. Чем дальше, тем больше…

Слышу, как спрашивает: «Выйдешь?» А потом штора дергается. Значит, отошла от окна. Выйдет.

Стою, как памятник, наблюдаю. И в беседку идти не хочу, и уходить тоже. Сесть бы куда-нибудь, да лавочка вся мокрая от дождя. Под крышу соседнего подъезда встать, чтобы сильно не светиться?

Диман в беседку заходит. Странно. Может, не захотела все-таки спускаться? Логичнее было бы пойти, встретить. А он… Нет. Вот и Марина. Выскочила из подъезда и стоит, по сторонам смотрит. Дергаюсь с места. Хочу подойти к ней, проводить хотя бы. А потом сам себя останавливаю: не ко мне же вышла и не меня ждет. Взглядом провожаю до беседки. Хоть так доведу.

Теперь и Димана вижу. Не слышу, что говорят, но домысливаю. Стоят рядом, но не близко, – обмениваются приветствиями. Вот он руку протягивает – сейчас обнимет ее. Как и в тот раз, наверное. Может, я не в курсе, и они давно встречаются? Так и есть, скорее всего…

Сел на мокрую лавку, дышу свежим воздухом. А мне все мало и мало. Не хватает кислорода, как бы жадно ни глотал. Грудную клетку вообще сдавило, как в тисках. Куртку расстегнул – не помогает.

Телефон звонит. Диман. Глупо, конечно, но сбрасываю. Остыть для начала должен. Сейчас точно не до разговоров, дров могу наломать. Встаю. Собираюсь домой возвращаться. Видеть их там вместе все равно не смогу. Да и вообще, каким я туда боком? Но вдруг неожиданно Марина из беседки выскакивает и быстро семенит обратно к подъезду.

– Ты чего? – кричит Диман, но не спешит ее догонять. – Обиделась, что ли?

Значит, произошло что-то у них там. Может, и хорошо. Может, и к лучшему.

Сорвался с места и наперерез. Заметит меня или нет? Только бы шаги точно рассчитать, чтобы совсем рядом пройти. Делаю безразличный вид и шуршу вперед, то и дело в грязные лужи наступаю. Мгновение. Вот-вот, и почти поравняемся. Как днем в школе. Заметила? Заметила! Боковым зрением вижу. Остановилась и стоит.

Ну?.. Позови меня! Окликни! Схвати за рукав! Хоть что-нибудь скажи! И тогда не уйду ведь, останусь.

А я все дальше и дальше ухожу. Хочу обернуться, посмотреть: стои́т еще или прошла? Сердце бешено стучит, а дышать давно уже не могу… Дверь подъезда глухо хлопает. Прошла, значит. И сердце сразу куда-то вниз летит, проваливается в бездну.

А что, если за ней рвануть? И ноги вперед мыслей бегут. Залетаю в подъезд. Слышу шаги уже где-то на втором этаже.

– Марин! – кричу, запыхавшись, и мой голос эхом разносится в воздухе.

Остановилась – тишина кругом. На первом этаже свет горит, а на втором уже полумрак. Бегу наверх. Только сейчас чувствую, что джинсы по колено мокрые, а еще сзади – от лавочки. Этажом выше вообще света нет. Но я ее вижу – в пролете между вторым и третьим стоит. Прижимается к стене. Маленькая такая. Шагаю медленно, отсчитывая последние порожки, еле дух перевожу. А что сказать, о чем заговорить – опять не знаю. Зачем бежал? Зачем догонял? Что сказать хотел? А не все ли равно?..

Не вижу ее лица в темноте, но чувствую, что улыбается. Останавливаюсь напротив, в полушаге от нее, и тоже улыбаюсь. И слов не надо. Как же хорошо вот так стоять и молчать!

Хочу до руки дотронуться и боюсь. Боюсь нарушить эту безмолвную идиллию. Запах волос чувствую. Тонкий, приятный, знакомый до боли. Как будто из детства. Опять хочется дотронуться. Держусь изо всех сил. Но тянет, как магнитом. А расстояние между нами какими-то неведомыми силами сокращается. Это не я! Сам перед собой клянусь! Вот и ухо ее совсем рядом. Горячее. Прошептать бы хоть слово – не подберу ни одного. А кончик носа совсем холодный…

Подъездные двери шарахнули.

Отступаю назад. Она тоже медленно от меня пятится. Но чувствую, что не хочет уходить. Держусь за перила. Голова как в тумане. Только и слышу шаги снизу, которые все ближе и ближе.

– Никитос, ты, что ли? – доносится до моего сознания голос Славика.

– Привет! – И Иринка рядом.

– Привет, – отвечаю, а сам все еще перила отпустить боюсь.

– Ты чего это тут трешься? – иронизирует тот.

– Да так, дело было… – Несу черт-те что!

Слышу, Иринка хихикает. А сам думаю: «Не слышал, чтобы дверь на четвертом этаже хлопала». Успела Марина проскочить? А может, выше поднялась и ждет, пока все разойдутся, чтобы снова ко мне спуститься?

– Никитос! – слышу уже откуда-то сверху голос Славика. – Домой не собираешься?

Сказал бы «нет», да не поймут, чего я тут один в темноте торчу.

– Собираюсь.

– Две минуты, и вместе пойдем.

– Давай, жду.

Славик всю дорогу опять мне голову разной чушней забивает. Снова что-то про мотоцикл несет, про суши-бар, про бармена какого-то. Я только обрывки его фраз и слышу. И чего так рано домой засобирались? Гуляли бы себе и гуляли. Всего-то девять часов. Как бы завтра мне ее одну где-нибудь выцепить? Не в подъезде же караулить – может и не выйти. Телефончик бы ее достать. Но не у Димана же спрашивать…

Домой захожу. Офигеть! Это мои кроссовки? Джинсы тоже не поймешь на что похожи.

Настя в коридор выходит:

– Ничего себе! Ты где столько грязи насобирал?

Да и черт с ней, с грязью этой! Отстирается! Главное, что внутри что-то теплое томится. И дождь не дождь. И вся эта земная суета ерундой кажется. Только бы завтра ее снова увидеть.

11

Целый час, наверное, просидела в подъезде между шестым и седьмым этажом. Вначале до пятого стрелой взлетела, а как услышала Иринкин голос, еще пару пролетов вверх пробежала.

Домой захожу, сердце трепещет. И кажется, будто на лбу у меня здоровенными буквами написано: «ВЛЮБИЛАСЬ ПО УШИ!» Озираюсь по сторонам, как преступник. На кухне вроде никого. В гостиной отец перед телевизором развалился. Мимо по коридору прохожу – никак не реагирует. Задремал, видно. В ванной кто-то – слышу, как вода шумит. Вот и замечательно. Заворачиваю к себе в комнату.

– Ты где была-то? – отрывается от ноутбука Иринка и с любопытством разглядывает меня.

– Гуляла.

– С кем это? – ерничает. – Тебя в беседке не было. Мы туда заглядывали.

Что придумать-то? Не говорить же, что в подъезде проторчала.

– К Машке ходила.

– К Машке? – Она почему-то перестает улыбаться, но все еще продолжает меня разглядывать. – Знаешь, если бы Никита не со Славиком домой ушел, я бы подумала, что ты с ним была…

– С чего это вдруг?

Говорю как будто не своим голосом и чувствую, как щеки гореть начинают. Ну все, сейчас выдадут меня с потрохами.

– А он у нас на втором этаже топтался, когда мы домой возвращались.

– А я-то при чем?

– Да ни при чем. У Машки так у Машки.

Неужели поверила? Я сроду к Машке не ходила, так же как и она ко мне. Время десять часов! Какая Машка?

– А мама что? Не искала меня?

– Да нет. Спросила только, где ты? Не говорить же «не знаю». Сказала, что ты во дворе.

– Спасибо, систэр! – лезу обниматься.

Улыбается и пожимает плечами в ответ:

– Только ты, как созреешь, все равно расскажи, где была. Я – могила.

Так и знала, что Иринку не проведешь.

Забираюсь под одеяло с головой, зажмуриваюсь и, как в немом кино, все перед глазами проносится…

Дима этот со своими коленками. Настырный такой. И вот я уже бегу назад, к подъезду. Вдруг Никита… Как из-под земли нарисовался и идет по тротуару вдоль дома. Куда идет? Не знаю. Только об одном молю: «Заметь меня! Остановись! Не уходи!» Не заметил. Хотя совсем рядом прошел. Бегу в подъезд, еле слезы сдерживаю, внутри будто гирю прицепили, ноги не слушаются, спотыкаюсь о каждый порожек.

Двери в подъезде хлопнули. Дима, видать, очухался. Быстрей бегу. Пытаюсь, во всяком случае. А потом слышу: «Марин!» И гиря ухает куда-то вниз.

Никита. Точно Никита. Или я с ума схожу? Или сплю?

Вжимаюсь в холодную стену лестничного пролета и жду. Либо проснусь, либо его увижу… Вижу. Идет. Медленно поднимается. Темнота кругом, только с четвертого этажа между перилами свет падает и внизу на первом виднеется.

Совсем близко подошел. Молчит. Я тоже молчу. Вообще, кажется, сознание отключается. Дыхание его чувствую. Или это мое такое громкое? Губы где-то рядом. Только сейчас заметила, какие они у него красивые. Так хочется узнать их вкус. А по телу томная нега разливается, будто обволакивает с ног до головы и качает на волнах. Сама с собой совладать не могу. Прижимаюсь к нему и таю. Щека колючая немного. Но так приятно своей щекой касаться. Только бы не умереть от счастья! Неужели все это со мной?.. А потом снова дверь на первом этаже хлопает, как будто возвращает с небес на землю.

Какой же он необыкновенный! Нет таких больше в целом мире. Почему я его раньше не замечала? Как могла не замечать? Не понимаю. А тут ворвался в мою жизнь нежданно-негаданно, как ураган из осенних листьев, и закружил в своем водовороте. А я и не сопротивляюсь. И не хочу сопротивляться. Только бы эта сказка не кончалась никогда!

Утром в школу как на крыльях лечу. Знаю, что его там не увижу, но вечером-то встретимся обязательно. На уроках смеюсь, хохочу невпопад, на любые шутки реагирую, какие только слышу. Даже с физичкой в коридоре здороваюсь сама, первая. Только и смотрю на часы весь день: когда же вечер? А стрелки, предатели, вообще двигаться не хотят. Секунды как часы тянутся. Минуты – как сутки.

– Гулять собираешься? – лукаво прищуривается Иринка, глядя, как я в шкафу ковыряюсь.

– Ага, – киваю.

– С нами? – как будто с подковыркой спрашивает.

– С вами.

Смотрит на меня искоса и молчит, о чем-то своем думает. Догадывается, что ли?

А я и скрыть-то своей радости не могу, на лице все написано. Я бы целому миру рассказала, какой он классный. Но не могу. Боюсь чего-то. Вдруг разбудят ото сна, вырвут меня из сказки, в которую случайно попала. Пусть она лучше по-тихому продолжается. Даже если это мой призрачный бред, пусть он не кончается.

– Славик в семь зайдет? – пытаюсь разрядить обстановку и сделать вид, что ничего не произошло. Знаю, плохо получается. Но что поделать?

– Как обычно. – Из-под ресниц смотрит на меня и улыбается.

Так и хочется спросить: «Один?», но молчу. Сжимаю губы, чтобы само собой не вырвалось.

И снова Дима названивает. Беру трубку, разговариваю. Пытаюсь сама себя на место поставить, но не могу. И с ним хихикаю, несу ерунду какую-то.

Иринка косится. Но уже не так. С непониманием в глазах, что ли. Наверное, догадки ее ложными оказались. Или наоборот? Это я ее с толку сбила своим задушевным разговором. Но что мне Дима? Через полчаса уже сам все увидит и поймет, перестанет надоедать мне. Он, может, в целом и ничего. Высокий, смуглый, с юмором, добрый вроде, не дрыщ какой-нибудь и не толстяк. Может, вообще любая девчонка мечтала бы с ним встречаться… Кроме меня.

Считаю последние минуты до семи и в окно посматриваю. В беседке уже кто-то есть. Опять этой невыносимо-прекрасной истомой тело обволакивает, стоит только о нем подумать. Может, он уже там?

Славик в дверь звонит. Мама открывать пошла. Все по расписанию. Боюсь выглянуть в коридор. Жду Иринку, чтобы вместе с ней выйти. Знаю, что Славик давно с Никитой не приходил, но в глубине души надеюсь. Может, ему тоже не терпится скорее со мной увидеться.

Нет, Славик один. Но это даже хорошо, иначе я и обуться не смогу. Стоит ему рядом оказаться – в облака улечу.

На улице холодно так, пора уже куртку потеплее надевать. Тяну Иринку за рукав к беседке. Оправдываюсь, что там ветра меньше. А самой так хочется скорее уже почувствовать его тепло рядом. Дима, как вчера, выскакивает навстречу. Но уже как-то аккуратнее ведет себя, с ходу руки не распускает.

Шагаю осторожно в темноту, даже дыхание невольно задерживаю и зажмуриваюсь. Где-то среди них – он. Только где? Вглядываюсь в каждое лицо по десятому кругу, как будто могла не заметить, не узнать, не разглядеть. Нет. Не ошиблась. Нет его. Сердце колотится, опять в виски отдает, руки сразу вялыми делаются. И ничего не хочу больше.

Сажусь на лавку, а сама успокаиваю себя: сейчас придет – опоздал, срочные дела были, рано еще… А вдруг он, как вчера, меня одну где-то ждет. Может, снова в подъезде? Прошло только три минуты… Мы бы его там увидели. Подожду немного.

Дима снова лепится:

– Какие перепендюльки, Солнце?

– Чего?

Как же раздражает-то он со своим «Солнцем»!

– Делишки как? – не унимается.

– Нормальные, – кричу ему на ухо, потому что девчонки снова хохочут о чем-то своем, и Валера к тому же на гитаре играет.

– Может, в кино завтра сходим?

– Не получится, – отмазываюсь, как могу.

– Не замерзла? – И чувствую, как руку мне за плечи закидывает.

– Нет, – дергаю плечом, пытаюсь скинуть его граблю.

– А я – да. – И жмется все сильнее.

Нет! Я так больше не могу! Сижу здесь с этим, а вдруг Никита меня там ждет? Вскакиваю. Только успеваю Иринке бросить, что сейчас вернусь.

Иду сначала быстро, почти бегу, а ближе к подъезду сбавляю темп до минимума. Осматриваюсь по сторонам. Где же он? Где?

Захожу в подъезд – тишина. На втором и третьем этажах лампочки ввинтили. Светло кругом. Поднимаюсь до самого девятого. Нет никого. И плакать так хочется. Слезы уже подступили, заполнили глаза и по одной на волю вырываются.

Бегу обратно, перепрыгиваю через ступеньку. Может, он в беседку пришел, пока я тут отиралась?

И в беседке все те же. Иринка смотрит на меня и шипит, тащит за руку в сторону, а сама вопрошающе кивает. А я молчу. Что сказать-то?

Сажусь в угол. Дима доволен. А я только об одном думаю: «Почему не пришел?» Этот опять приобнять пытается. Вздыхаю, но не сопротивляюсь. Надоело уже. Он все равно непробиваемый.

Через полчаса снова думаю в подъезде проверить. А вдруг пришел?

Иринка опять на меня косится. По лицу вижу: все поняла, куда и зачем я бегаю. Никиту-то они вчера со Славиком там видели. А мне все равно… Бегу.

Шагаю по ступенькам сама не своя. Около нашей квартиры останавливаюсь. Домой идти? Или вернуться ко всем? Надежда последней умирает. Хоть сто раз туда-сюда ходить буду…

Домой вернулись в половине одиннадцатого. До последнего умоляла Иринку еще чуть-чуть задержаться. Но он так и не пришел…

Захожу в комнату, одежду скидываю куда попало. Утыкаюсь в подушку, сверху одеяло натягиваю, чтобы не слышно и не видно меня было. И плачу. Бесшумно, молча, про себя. Только трясусь всем телом.

Чувствую, Иринка рядом садится. Гладит меня по макушке, которая, видно, торчит немного из-под одеяла.

– Может, дела какие были? Или еще чего? – пытается успокоить.

Затихаю ненадолго. Прислушиваюсь, что говорит. Удивительно, что так быстро меня разгадала. А саму как на части рвет! Невыносимо в себе эмоции сдерживать. Закатываюсь в судорожном плаче и успокоиться не могу. Только расхожусь все сильнее и сильнее.

– Мариш, – слышу голос мамы. То ли кажется? То ли на самом деле?

Высовываю голову из-под одеяла. Точно, мама. Смотрит на меня с состраданием и руки тянет, чтобы обнять.

Не надо меня жалеть, не надо! Ненавижу все эти телячьи нежности. Сейчас расспрашивать начнет: что, зачем и почему?

– Расскажи, выговорись. Сразу полегчает.

Ну вот! Началось! Сквозь слезы на Иринку смотрю, а та кивает: расскажи, – типа мама права. Не хочу я о нем говорить. Это мой бред! Моя сказка! Пусть даже без хеппи-энда. Отстаньте все от меня уже!

Но мама и не думает уходить. Наглаживает меня, как кота, по затылку, шее, спине:

– Расскажи, что тебя так расстроило?

Ладно! Ваша взяла!

– Мальчик один, – говорю, вытирая слезы. – Пристает ко мне постоянно. Заколебал уже. То названивает, то обнять пытается, то целоваться лезет. А меня воротит от одного его имени!

Вот это выговорилась! Выпалила на одном дыхании и замерла в ожидании. У Иринки лицо скривилось, как будто лимон целиком слопала. Мама тоже на нее косится. Подтверждения, что ли, ждет? А Иринка кивает… Как же я ее люблю!..

– Таких мальчиков взашей гнать надо, пока ничего ужасного не случилось. Ничего ведь не случилось? – строго говорит мама, и я усердно мотаю головой. Она смягчается, снова гладить меня начинает: – Хорошо, что рассказала. Главное, вовремя.

Целует меня в лоб и уходит, дверь за собой прикрывает. Иринка уже ночник включила. Шепчет мне:

– Ну, ты даешь…

– Спасибо, систэр!

– Не за что. Смотри, чтобы тебе потом это боком не вышло. Оклеветала человека просто так.

– Почему оклеветала? – снова всхлипываю я. – Если он меня реально достал…

Отвернулась к стенке, делаю вид, что уснула. А сама думаю: смеялся он надо мной, что ли? Но зачем? Для чего все это было вчера? И опять плакать хочется…

12

– Ни-ки-та, – слышу голос матери. Протяжно так будит, как причитает.

Вскакиваю. Ничего не понимаю. За окном темнота непроглядная. Видно, очень рано еще.

– Что случилось?

– Ой, Никита, – чуть не плачет, – бабушку парализовало. Соседи ночью позвонили. Надо ехать к ней. Я сумки собрала. – И кивает в сторону трех огромных баулов. – Еле утра дождалась.

Понимаю тонкий намек.

Баб Таня (мамина мама) в деревне живет, у черта на куличках – в ста с лишним километрах от города. На электричке добираться надо, а потом еще со станции пиликать километра три по грязи. Можно и на маршрутке доехать, но с трассы идти еще дальше. А в саму деревню газельки не заезжают. Есть, конечно, автобус, который до райцентра и обратно мотается, но это совсем в другую сторону.

– Поехали. Куда деваться?

Смотрю на мать и не узнаю. Как будто постарела.

А сам тут же соображаю: надо как-то с Мариной связаться. Но как? В зале на столе Настины тетради стопочками лежат. Где бы глянуть, есть ли у девятого «А» в субботу физика? Ворошу бумаги, записную книжку быстренько пролистал – не до приличий. Ничего похожего на расписание. Пойти напрямую спросить? Как это со стороны смотреться будет? Мы ведь даже не встречаемся как бы. Да и будить человека не хочется.

Ладно. Будь что будет. Другого выхода все равно нет. Пишу размашистым, корявым почерком на клочке бумаги в клеточку: «Позвони мне» – и свой номер телефона. А потом, подумав, приписываю: «Никита К.». Вкладываю в ее тетрадь записку, а тетрадь после прячу в середину стопки, чтобы мои каракули не попались ненароком кому не следует.

Получит записку – позвонит или хотя бы эсэмэску черкнет. А я уж объясню, что вряд ли в выходные встретиться получится. Причина, конечно, как в анекдоте: бабушка больная. Но не врать же, если это на самом деле так? Тем более, я ведь не такой незаменимый внук, чтобы с бабушкой нянчиться, – просто матери сумки отвезу до деревни, и все. Можно, конечно, вообще без записки обойтись… Кто мы друг другу? Никто пока еще, чтобы оправдываться. Но я так не могу. Сам бы извелся, если бы она пропала куда-то. А может, у них вообще в субботу физики нет…

Выходим из дома, а дождь все моросит монотонно. Уж лил бы в полную силу или совсем, что ли, прекратился. У соседнего подъезда парочка отирается. Видно, после бурной ночи никак разойтись не могут. Длинный со спины на Настиного Виктора смахивает – и фигура, и рост, и макушка. Только это гопник какой-то, по ходу. Кто еще в синем костюме с полосками расхаживать по улицам может, не стыдясь надписи «Абибас»? А девчонка с ним хохочет. По голосу Дашку узнаю. И не удивляюсь. Только противно становится, что сам когда-то точно так же с ней…

До вокзала на троллейбусе добираемся. Маршрутки в шесть утра битком мимо проносятся. Люди, как селедки в бочке, с прижатыми к стеклу искривленными лицами «выкати глаз» едут на работу. Хорошо, что я не в их числе. Пока.

Электричка отправляется в семь пятьдесят. Смотрю на старинный циферблат в центре зала ожидания – еще полчаса. Что ли, кофе выпить? Вот и автомат. Надо глянуть расписание на обратный путь. На двенадцатичасовую точно не успею. А на восемь вечера смысла нет, только грязь месить в потемках, пока до станции доползешь. Да и домой доберешься, когда за полночь перевалит. Все равно не увидимся… Лучше уж в воскресенье в двенадцать уехать.

Едем медленно, колеса стучат – убаюкивают. Голову матери на плечо кладу, как в детстве (ездили к баб Тане часто), и вырубаюсь.

Просыпаюсь минут через сорок – все еще посадки вдоль железной дороги тянутся. Шея затекла. А мать как сидела, так и сидит в одном положении. Думает о своем. Лицо напряженное, прядь волос из-под беретки выбилась. Тяжело ей, – мать родная все-таки. И не сильно старая, чтобы вот так – бац, и все. Около семидесяти вроде…

– Ма, а сколько ей?

– Семьдесят один. – Сразу понимает, о ком спрашиваю, хоть я и не называл имени.

Помню баб Маню – соседку. Лет сто ей, наверное, было, а выползала к подъезду на самое солнышко и сидела, нос грела. Попутно еще умудрялась совать его во все дыры, всех знала и запоминала: кто, к кому, куда. Только в том году ее не стало. И выдохнули все как-то с облегчением: мол, отмучилась. А сейчас у меня внутри все скукожилось: пусть бы баб Таня еще лет тридцать пожила, как баб Маня.

Подъехали к станции. Стоянка две минуты, а то и меньше. Швыряю баулы прямо с порожков на платформу, сам слезаю и матери руку подаю. Вглядываюсь в даль (платформа высоко, на насыпи) – точно ползти ползком. А мать из сумки сапоги резиновые достает.

– Откуда это? – удивляюсь.

– В кладовке валялись без надобности. Еще отец носил. Главное, чтобы малы не были, а в больших докондыляешь уж как-нибудь.

С ходу вижу, что утону в батиных сапогах. Можно прямо в кроссовках в них нырять. Так и делаю. Хорошо зашли.

Пока по этой черноземной жиже до деревни доползли, семь потов сошло. Хорошо хоть, дождя нет. Как давно я тут не был, даже не вспомню. Тем более в межсезонье. Пару лет назад летом приезжали, на речку с отцом гоняли. А потом подрос, гулюшки пошли. Какая деревня? В честь какого праздника?

К дому подошли – защемило где-то внутри. Бегал ведь тут пацаненком под окнами, краску зеленую со стенки пальцем колупал.

Крыльцо покосилось немного, но держится еще. Внутри душно. А запах родной, помню его. Половички полосатые из комнаты в комнату тянутся. Страшненько все по сравнению с городской обстановкой, но чисто и аккуратно.

Тетка какая-то матери навстречу выбежала, разохалась, заныла. И так тошно на душе, а она еще добавляет.

Заглядываю за шторку, которая всю жизнь вместо двери служит, – лежит баб Таня. Не шевелится, в потолок смотрит. Но мать узнала – глаза заслезились. Значит, не так все плохо.

Как весь день пролетел, я даже не заметил. Думал, с ума сойду, пока отъезда дождусь. А оказалось, что присесть некогда было. Час только воду таскал из колодца. Удивляюсь: как баб Таня этим ежедневно занималась? Качалка отдыхает, все мышцы ноют до сих пор. Потом топором во дворе помахать пришлось. Честно говоря, сначала только психовал – ни черта не получалось. Со временем вроде более или менее пошло. Мать выглянула, только головой покачала: мол, бросай ты это дело, фиговый из тебя помощничек! Тут меня и понесло. Взыграло что-то. Что я, не мужик, что ли? В общем, худо-бедно на неделю дров наломал! Ага, главное слово – «наломал». Но матери все равно легче будет. Ночи-то уже холодные стали, а из отопительных приборов только печка. Вообще в деревне газ по улице есть, но баб Таня всю жизнь от цивилизации открещивалась. Ей по-старому привычнее.

На кровать лег пластом, все тело ломит. Даже если бы решил вечером отсюда отчаливать, то не смог бы, физически не дополз бы до станции. Хуже баб Тани, как парализованный. Лежу и только сейчас доходит, что совсем забыл про Марину, про телефон. Достаю из кармана – сигнала нет. И откуда только силы взялись? Бегаю кругами по хате – не ловит, и все тут! На крыльцо выхожу – та же картина. Во дворе бочка старая перевернутая. Лезу на нее. Появился сигнал. Слабенький. Но радости-то сколько! Ждал минут пять, руки отмерзли – ни одной эсэмэски не пришло, ни одного уведомления о пропущенных.

Перед сном ворочаюсь, все думаю: была ли физика в девятом «А» сегодня? Получила ли Марина мою записку? Может, просто дозвониться не смогла? Как представлю ее, маленькую, хрупкую, краснеющую от моего назойливого внимания, как будто счастьем накрывает. И где меня раньше носило? Зачем все эти Дашки, Светки, Ленки, Катьки? С каждым днем, с каждым часом все отчетливее осознаю, что никто мне не нужен, кроме нее.

Утром будильник звонит. Открываю один глаз – мать на ногах уже. Из-за шторки вижу, как с баб Таней занимается: ворочает ее, растирает, массаж делает. Та уже вроде что-то сказать пытается, пока не словами, мычанием. Но и то – прогресс.

Умываюсь, завтракаю, прощаюсь с матерью и бегу на электричку. Только уже без сапог, в кроссовках. Тащить их потом влом. А мать тут остается. На работу еще вчера утром дозвонилась, на «б/с» села.

На станцию примчал минут за десять до электрички. Кроссовок из-за грязи совсем не видно. Лапы Йети! Вижу ветку сломанную, беру и давай чиститься. Усердно так вычищаю. Пару товарняков проскочило за это время. На часы гляжу – еще минут пять назад электричка должна была приехать. Нету. Лезу в интернет – хорошо, хоть тут сигнал ловит. Вроде все нормально: есть по расписанию в двенадцать часов электропоезд. Нервничать уже начинаю. А потом еще раз смотрю на таблицу и приписку замечаю «кр. вс.». Вот черт! «Кроме воскресенья»! Мечусь по платформе – не знаю, что придумать! Не обратно же по грязи тащиться? А потом снова вечером сюда переть?

Смотрю все расписание по станции. Хоть куда-нибудь в цивилизацию уехать бы, а там уж до города доберусь. Ну не в грязь же опять нырять? Через полчаса идет ближайшая электричка, но сворачивает с нашей ветки и правее в область уходит. Ищу, на чем потом добраться до города. Вроде автобусы ходят. На крайний случай на такси доеду. Решено. Жду дальше. От холода уже пальцы сводить начинает. Тут, на платформе, ветер какой-то особенно противный.

В город приехал в десятом часу. Надо было на такси ехать. Дороже, но быстрее бы получилось. А я пока автобуса дождался, пока он на автовокзале час простоял, потом ехал еле-еле.

Бегу во двор тридцать пятого. Может, гуляют еще? Застану?

Есть кто-то в беседке! Заглядываю, а сам отдышаться не могу – со всех ног гнал. Рассматриваю все эти лица, которые мне по барабану. Одно только ищу!

– Никитос, – тянет руку Диман.

Здороваюсь, а сам соображаю: он тут, а ее нет – хороший знак. И самого от радости во все стороны распирать начинает. Соображаю, как с ней увидеться. Попросить Димана набрать ей? Нет. Не вариант. Зачем третьи лица? Дождусь, когда все разойдутся, и сам к ней поднимусь. На минутку. Мать у нее понимающая. Какой бы только повод выдумать, чтобы звучало правдоподобно?

Сел на лавку, ломаю голову. Валера по струнам бренчит, но не отвлекает, наоборот, радуюсь отчего-то. Не зря, значит, летел на всех парусах… Только быстрее бы минуты шли. А по домам как будто никто и не собирается…

13

Утром проснулась – под глазами мешки, как у тетки сорокалетней. Нет, хуже! Как у забулдыжки какой-нибудь. Иринка смотрит на меня и достает пузырьки, тюбики всякие, в ванную меня тащит.

Ныряем за дверь незаметно. Ну и видочек! Иринка под кран с холодной водой толкает, сама умывает. Потом все эти бутыльки́ по кругу откручивает, выдавливает, намазывает, втирает… В общем, в более или менее нормальный вид за десять минут меня привела. По крайней мере, издалека хоть на человека похожа.

– Ну? – спрашивает. – Остыла хоть немного?

Думаю, соображаю, пытаюсь понять: что сейчас в моей душе творится? Вроде затишье. Новый день – новая надежда.

– Ага, – даже улыбаюсь.

– Тогда прошвырнуться надо. Пойдем хоть за продуктами сходим.

– Пошли, – соглашаюсь. Лишь бы дома не сидеть.

Иринка уже на кухне с мамой список составляет, что нам притащить из супермаркета.

Вспоминаю, что в черной куртке холодно вчера было. А сегодня еще холоднее, судя по тому, как прохожие в шарфы кутаются. Смотрю в окно, а сама мечтаю подсознательно: может, увидеть его где-нибудь удастся…

Достаю утепленную, надеваю. Села, что ли, так после стирки? Рукава короткие. Нагибаюсь – поясница оголяется.

– О-о, мадам, – качает головой мама, – так дело не пойдет! Опять за сезон вымахала. Давай свитер потеплее под ту, черную. И поехали все вместе. Куртку тебе новую купим, заодно отцу шапку подберем. А то все отмахивается, а у самого уши после улицы каждый раз зеленые.

Ненавижу шопинг! Одна нервотрепка. Мне нравится – они носы воротят. Что им по вкусу – вообще не мое. Чем им темно-синяя куртка не угодила? Аккуратная такая, без лишних наворотов. Просто и неброско.

Мама за ярко-зеленую уцепилась.

– А то все черное да черное! – аргументирует.

Вообще-то темно-синяя тоже не черная!

Иринка мне под свой вкус подгоняет. То малиновую притащит, то с какими-то бахромушками, то всю в молниях и вдоль, и поперек, и наискосок. Жуть просто! Я же не попугай!

Один отец, кажется, разделяет мое негодование. С таким же выражением лица кепки, шапки, ушанки какие-то в сторону отпихивает, которые ему мама все подсовывает и подсовывает.

В общем, все закончилось ничьей! Мне все-таки ярко-зеленую купили, как я ни сопротивлялась. Хотя сопротивлялась ли? Вряд ли. Кривилась, куксилась, ругала себя, что слово против выдавить не могу… Так внутренними дебатами все и закончилось. А почему ничья? Потому что битву с отцом они все-таки проиграли.

А зеленые уши и моя зеленая куртка очень даже гармонируют.

Вечером делаю вид, что за уроки уселась, пока они там, в гостиной, по традиции семейные комедии смотрят. От окна почти не отхожу, все вглядываюсь в темный двор. Нет его. Нет. Может, случилось что-то? Опять слезы подступают. Хлопаю ресницами, вытираю те единичные, которые сдержать не удается.

А если через Славика узнать: жив он вообще, здоров? Так, просто, окольными путями выведать… Нет, не стоит. Вот позорище будет, если догадается.

Лежу на кровати и жду понедельника. Иринка в ванной зависает, не поговорить даже. Уснуть бы, что ли, поскорее. Но время только десятый час…

Дима звонит. Вечно его несет не вовремя.

– Привет, Солнце!

– Привет! – вздыхаю. И сразу вчерашний разговор с мамой в подсознании всплывает.

– Гулять уже не выйдешь?

– Нет, конечно.

Хоть бы на часы посмотрел – поздновато гулять! Тем более с тобой!

– А если я за тобой зайду сейчас, пойдешь?

Вот бестолковый!

– Мы вообще по воскресеньям не гуляем! Семейная традиция, – выдаю железный аргумент. Если и это не поймет, тогда я уже не знаю…

– Ясно. Ну, давай!

Прощается как-то странно… Дошло наконец-то?

– Пока, – сбрасываю звонок и кривляюсь, передразнивая его противный голос.

Что ли, книжку почитать? Может, быстрее усну?

Только выбрала, открыла… Звонок в дверь… Кошусь на телефон… Совсем без мозгов, что ли?

– Марину? – слышу мамин голос.

Точно, Дима! Может, он совсем не в себе, если с первого раза не догнал? Ну, сейчас ему будет…

Выглядываю в коридор. Дверь прикрыта, мама ко мне направляется. Мотаю головой, скрещиваю руки: нет меня! Мама кивает, поняла. А я в комнату ныряю обратно, а сама к стенке прильнула, пытаюсь расслышать, как она его сейчас на все четыре стороны разошлет.

– Марина не хочет к тебе выходить. И вообще! Даже общаться с тобой не желает! Это она мне сама сейчас сказала. Забудь ее, понял? А еще раз узнаю, что руки свои распускаешь, будем по-другому разговаривать и уже в другом месте!

Круто она его! Пусть теперь от меня подальше держится. Реально достал уже…

Снова на кровать заваливаюсь и мечтаю: увидимся с Никитой завтра в школе. Даже слов не надо будет, по глазам все пойму. И опять вспоминаю ту нашу встречу в подъезде, так ясно перед глазами стоит. Голос его: «Марин!» – эхом внутри меня отдается. Темнота, руки, губы так близко… Разве может быть, что все это ничего не значит? Ни-че-го. Повторяю мысленно это слово несколько раз и плакать хочется. Какое оно страшное! А я и не замечала раньше…

Перед первым уроком у расписания так и простояла. Обычно с утра все сразу к нему спешат, а уж потом кто куда. Но не было его. Не было…

Сижу на геометрии, пытаюсь свое сердце успокоить. С каждой минутой начинаю все больше и больше верить в то, что случилось что-то. Нет его в школе, видимо. Иначе встретились бы у расписания.

К доске вызывают, а я даже понятия не имею, о чем речь идет. Выхожу с учебником и начинаю расписывать решение домашки. Зачем же еще в начале урока к доске вызывают? Сама не оборачиваюсь. Черчу треугольник, пишу «дано»… Звонок. С ума, что ли, сошла техничка? Математичка на меня сквозь очки уставилась. Пацаны мимо проходят, толкают как бы случайно, вываливаясь из класса на перемену. Неужели и правда так быстро урок пролетел? А мне все равно…

В общем, отделалась удачно. Если бы не звонок, пара бы точно нарисовалась. А тут вроде просто номер задачи перепутала…

Только учебник захлопнула, в сумку все тетрадки, ручки покидала, вышла из кабинета – перемена закончилась. Бегу на третий этаж. Русский язык следующий.

А потом все в столовую ломанулись. Мы с Машкой подергались туда-сюда: идти не идти. Так и остались у окна в коридоре стоять. А на улице снег сорить начал. Мелкий, как рисовая крупа или даже пшеничная. Падает на серый асфальт и кружится там, внизу, многочисленными вихрями.

Рядом старшеклассники пристроились, у соседнего окна. И уже с булками. Самые наглые, видимо: по головам без очереди проскочили либо с урока смылись за пару минут. По-другому просто нереально так быстро из столовой вернуться. Ржут как кони.

Кошусь на них время от времени. Вроде здоровые, а ведут себя не лучше наших, Коломенцева и Стрельцова. Прислушиваюсь: что-то про физичку говорят. Точно! Я же их и раньше видела. Это они вечно сзади нее вышагивают. Смешки у них противные. Уж насколько я ее терпеть не могу, но тут явный перебор. Потом слышу – «Никитос» проскочило. Мало ли других Никит в школе? Но точно знаю, что эти лоси не из Иринкиного класса.

Вслушиваюсь в их треп дальше. А они все ржут без остановки, что-то там про «окучивает внаглую» говорят, про записку какую-то. Я уже не скрываю своего любопытства. Развернулась к ним вполоборота. Не смотрю, но сосредоточилась, уши наставила. Пытаюсь соединить все их фразы воедино…

Никита к Асе клинья подбивает? Свой номер телефона ей в записке написал? Что за бред они несут? Это они не про моего Никиту! Про другого! Точно! А если даже о нем, то явно палку перегнули в своих прикольчиках.

А у самой внутри что-то сжимается…

Не стала сегодня с Машкой в столовой засиживаться. Все равно чая нет, а компот – кисляк. Я не люблю.

Выхожу из школы. Ася меня обгоняет:

– До свидания, Марина.

– До свидания, А… Анастасия Владимировна. – Язык сломаешь, пока выговоришь.

Иди, иди и не оборачивайся. Особенно сегодня. Как вспомню слова этих старшеклассников, так трясти начинает.

Бреду еле-еле, чтобы Ася быстрее из виду скрылась, – в одну сторону направляемся.

Дождик накрапывает. От утреннего снега уже и следа не осталось. Все-таки прибавляю шаг. Зонтика нет, а мокнуть совсем не хочется. Хорошо, что капюшон у новой куртки есть. Зеленая, как светофор! Куда еще позорнее? Можно и капюшон на голову натянуть.

Перепрыгиваю через лужи, под ноги смотрю. Тут ветер, не поймешь откуда, – хлобысть, и капюшон мой падает назад, а волосы все тут же в лицо. Пока обратно под капюшон заправила, вижу – Никита впереди меня откуда-то нарисовался. Обогнал и даже не заметил.

Соблюдаю дистанцию, но стараюсь не отставать. А сердце бешено бьется и екает так сладко. Значит, все хорошо. Хорошо! А мимо прошел – просто не узнал меня в новой куртке. Я бы и сама себя не узнала в таком прикиде. Может, догнать? Нет. А что я скажу? Главное, что увидела…

Почему я его раньше не замечала? Неужели вот так всю жизнь одной дорогой ходим? Удивляюсь… Красивый такой! Даже со спины. Кроссовки беленькие, джинсы… Ловлю себя на мысли, что на его задних карманах особенно залипла. Смеюсь сама над собой. А он спешит куда-то, еле-еле успеваю, чтобы из виду не потерять.

Еще один поворот – и мой дом. Выворачиваю из-за угла, а он рядом с Асей идет. Под зонт к ней пристроился….

Ноги сразу ватными стали. Остановилась и надышаться не могу, как будто кислород кто-то перекрыл. Смотрю им в спины и чувствую, как мои щеки пылают. Не зря, значит, языками чешут в школе…

А он у нее пакет из рук берет так аккуратно. Она отдает, не сопротивляется. Вот коза! Всюду сети свои понаставила! Даже разговаривают о чем-то без всяких. Совсем рядом идут. Ася головой трясет слегка – смеется. Весело им!

Как же гадко на душе…

Бегу со всех ног в подъезд. Между вторым и третьим этажом приостанавливаюсь. Смотрю на площадку, где совсем недавно рядом с ним стояла. Трогаю стенку… как будто к нему прикасаюсь. А потом пинаю с силой и бегу на четвертый.

Не верю! Не верю! Собственным глазам не верю! Не может этого быть… Не может! Заявилась к нам в школу… Просили ее об этом? Лепится ко всем подряд. К ученикам! Совесть у нее вообще имеется? Гадина…

14

Настя успела раз десять позвонить до того, как я в квартире появился.

Как в кошмарном сне, возникла вдруг из ниоткуда эта милая женщина со своими страшными словами: «Марина не хочет к тебе выходить. И вообще! Даже общаться с тобой не желает! Это она мне сама сейчас сказала. Забудь ее, понял? А еще раз узнаю, что руки свои распускаешь, будем по-другому разговаривать и уже в другом месте!» А я стоял перед ней, опешив, как слепоглухонемой.

Нет, со слухом у меня оказалось все в порядке. Каждую ее фразу отчетливо помню. И никогда, наверное, не забуду… Громче всего в ушах гремит: «Это она мне сама сейчас сказала». Сама… Да и без слов понятно, что сама. Откуда бы ее матери знать, что у нас что-то в подъезде было?.. Хотя что было-то? Ничего же ведь не было в том понимании, в котором обычно употребляется выражение «руки распускать». Я ее и пальцем не тронул… Но для меня все было! Все! Даже оставаясь с Дашкой на ночь, такую бурю эмоций не испытывал… А для нее, значит, вот как…

– У тебя в субботу физика в девятом «А» была? – с порога выпаливаю я, обращаясь к Насте.

– Нет. – Смотрит на меня удивленно, как будто я что-то сверхъестественное спрашиваю.

Хорошо, хоть записка к ней попасть не успела… При таком-то раскладе…

– А тетрадки где? – С ходу шарю глазами по столу, где еще вчера утром стопки с лабораторными и контрольными лежали.

– Я их проверила и в школу отнесла. Чего они тут место занимать будут?

– Черт! – бью кулаком по столу и тут же пытаюсь взять себя в руки. – Это они в учительской сейчас лежат?

– Да. А в чем дело?

– Забыл там кое-что…

– Где? – еще больше удивляется.

– Ладно, забей, – отмахиваюсь. Понимаю, что и так слишком много лишнего сболтнул на эмоциях.

Надо завтра как-то из тетради записку высунуть. Не хватало еще, чтобы до адресата добралась… К чему она теперь? Марина только посмеется над моей наивностью. Как же все быстро-то вверх дном перевернулось… А в голове все стучит: «Забудь ее, понял?»

В школу пришел – сразу к Насте в учительскую. Стою в дверном проеме, сверлю ее глазами, может, увидит меня. Еще Палка (Надежда Пална, биологичка) своим роскошным телом весь обзор загородила.

– Что ты хотел, Корнеев? – слышу позади себя голос историка, который пытается обойти меня, чтобы в учительскую попасть. Из ворота длинного пальто шарфик в клеточку торчит, в руках – дипломат. Солидно смотрится. Не то что Виктор в пиджачке своем куцем.

– Ничего, – мотаю головой и отступаю, пропуская его вперед.

Оглядываюсь по сторонам, эти два дегенерата рядом крутятся.

– Что, Никитос, не обращает внимания? – ржет Архипов.

Ты смотри! Дятел, а догадался, кого я пасу. Да и ладно. Пошли они…

– Анастасия Владимировна! – решаюсь подозвать все-таки.

Идет, улыбается. Настя, блин! Не пали контору. А она смотрит на меня, кивает: зачем пришел?

– Я за тетрадками, – а сам бровью дергаю. Ну, вспомни же наш вчерашний разговор!

Улыбается еще сильнее, того и гляди, смеяться начнет.

Ну, догадайся же! Давай! Включи вторую вселенную! Не просто так ведь вызвал.

Тут еще Синица сзади нарисовался.

– Никитос, пошли на информатику. Чего ты тут застрял? – орет, как назло.

И два брата-акробата не уходят, глумятся там, в коридоре.

– А, поняла, – наконец-то соображает Настя.

Выдыхаю. Полдела сделано. Выносит мне пачку. Хватаю. Тут же на обложку взгляд бросаю: десятый «В». Настя! Что за подстава?

– Анастасия Владимировна! – опять кидаюсь в учительскую.

Настя уже до своего стола добраться успела. Оборачивается, идет обратно с недоумением в глазах. Мотаю головой, глазами моргаю, тетради ей обратно в руки сую. «Не те, – беззвучно шевелю губами, – девятого «А». Кивает – поняла, кажется.

Опять слышу смех Архипова и Семенова. Вот уроды! Не ушли до сих пор. И учителя уже косятся на меня. Не хватало, чтобы заподозрили в чем-то.

Хватаю стопку у нее из рук, как только ко мне приблизилась, и несусь пулей в физкабинет. Дверью грохаю. По дороге сразу в пачке роюсь – ищу нужную тетрадь. Вот она, нашел. Так же в середине лежит, как я ее и сунул в субботу утром. Кидаю остальные на стол и пытаюсь вытащить свою записку из-под обложки. Руки трясутся, пальцы не слушаются. Только подцепил – голос Архипова сзади:

– Ты совсем опух, Корнеев? – Он хватает меня за плечо и разворачивает к себе.

– «Позвони мне. Никита К.», – передразнивает каким-то идиотским голосом Семенов.

Значит, успел прочитать, крыса!

– Не твоего ума дело! – Мну записку пальцами, а потом швыряю в окно (как раз открыто было – проветривали).

– Хотел первым пришвартоваться? Уверен, что твой якорь физичке понравится? – И лупится на меня с ехидной ухмылкой.

Ах ты гад! Давно мечтал тебе в табло съездить. Настало время!

Замахиваюсь, хочу ему в паяльник всадить – они деру. Быстро сообразили, почувствовали, что канителиться с ними не буду.

Тут Настя прибежала. Эти болваны дверью так жахнули, что окна захлопываться стали с грохотом. Следом за ней еще и биологичка с историком свои носы суют:

– Корнеев! Что у вас тут происходит?

– Все нормально, Иван Сергеевич. Сквозняк.

А сам думаю: «Молодец, историк! Ты проверяй, заглядывай. Защищай Настю. Мало ли что у этих дегенератов в голове».

Звонок звенит – иду на информатику.

Весь урок только и слышу, как эти упыри ржут и косятся в мою сторону. Совсем страх потеряли. А за пять минут до звонка в двери ломанулись. Приспичило им, видите ли, одновременно.

Пока в столовой с Синицей просидели, на химию по звонку завалились. А эти, видно, уже трепанули по классу про мою записку. Девчонки косятся, хихикают. Пацаны – кто просто с любопытством меня осматривает, кто с балаболами в «переглядушки» играет. Только свистят не о том. Но мне по фиг. Я-то про себя знаю, а кто и что домыслит, – это уже их проблемы.

На физике вообще кранты – Настя меня к доске вызвала.

Архипов с Семеновым в полный голос ржут, рты свои гнилые раскрыли. Настя в полном шоке – не понимает, что за всеобщее веселье. Пытается осадить их немного – помогает, но ненадолго. А я понимаю, что сам виноват отчасти. Надо осмотрительнее быть.

Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, бросаю расписывать решение на полуслове.

– Я не готов, – говорю.

Отпусти уже на место. Закончим этот цирк.

Настя уставилась на меня:

– Ты же так хорошо начал, продолжай. Все верно пишешь.

– А у него так не только с задачей. Везде, Анастасия Владимировна. Начинает и тут же… заканчивает, – давится от смеха Архипов, орет на весь класс.

– А тебе что, мало? Понравилось? – смеюсь в ответ и смотрю на его рожу, которая тут же скукоживается.

Молчит, гад. Закусил? Нечего ответить?

У Насти сегодня рано уроки заканчиваются. Надо бы ее проводить – не знаешь, чего ожидать от этих идиотов. Из окна кабинета информатики увидел, как она вышла из школы, засек семь минут, чтобы успела выйти из поля зрения, – и вдогонку. Синицу, конечно, предупредил, что убегаю.

Погода противная. Дождь и ветер в лицо. Иду, шапку на лоб надвинул, видимости никакой. Только и ищу глазами впереди себя прозрачный зонт, с которым Настя обычно ходит.

Через пару дворов увидел, как за угол дома сворачивает. Одна. Вроде нет никого ни рядом, ни хвостом. Все равно шаг еще прибавил. Зря, наверное, я Архипова с Семеновым переоцениваю. Только трепаться могут. Вот и вся их сущность. Бабья…

Догоняю.

– Давай пакет. Макулатуры сколько, – заглядываю сквозь маленькую щель между ручек.

– Контрольные пошли во всех классах. Конец четверти, – улыбается.

– И у нас будет?

– И у вас. Особенные, что ли? – смеется.

– Мать не звонила?

– Нет.

Идем молча. Уверен: об одном и том же думаем. И вот уже наш дом – серый промокший кирпич – уныло улыбается, как вдруг Настя останавливается резко. Гляжу и лица ее не узнаю – перекосилось, помрачнело.

– Забыла! – говорит взволнованно и чуть ли не бежать обратно собирается.

Боюсь спросить ее, только за руку схватил и дожидаюсь: сейчас что-то страшное скажет.

– Забыла девятый «А» предупредить, что контрольная у них завтра будет.

– Фу-ты, Настя! Я уж думал, что-то серьезное.

– А контрольная, по-твоему, это не серьезно? – Прямо как наша математичка брови вскинула.

– Переживут. Двоечникам все равно, а отличники и без предупреждения напишут.

– А троечники и хорошисты? К двоечникам приравняются?

– Ты же их в соцсети собирала. Вот и сообщи там. Ну что ты, в самом деле, что ли, в школу обратно бежать собралась? Все уже по домам разошлись. Бестолковая суета.

– Ты прав, – вздыхает, но улыбается.

– Никит, а ты с Мариной Шмаковой никаких контактов не имеешь? – Подсаживается ко мне на диван и чашку чая протягивает.

Вылупился на нее и соображаю: уж не увидела ли она мою записку в тетради, когда проверяла? С чего это такие вопросики?

– Нет, – отвечаю, а сам начинаю осознавать и второе значение слова «контакт».

– Ты же говорил когда-то, что Слава Мухин с Ирой Шмаковой встречаются. Может, через них как-то передать Марине, что контрольная у нее завтра. Пусть подготовится. Для нее это очень важно. Тройка в четверти выходит.

– Надо подумать, – отмахиваюсь я, а самого рвать на части начинает, как только имя ее слышу.

– Ты понимаешь, я ей собиралась тут написать, – кивает на ноутбук Настя, – она меня ведь в итоге в друзья добавила. А сейчас смотрю, я в «черном списке»…

– Чем ты ей так насолила? – смеюсь и удивляюсь: с Насти все тащатся, и без лишних слов ясно и понятно. Это ей впору «черный список» заводить для сильно навязчивых. А тут – на тебе…

Какая она все-таки необычная. Марина…

– Да не знаю я. Наоборот. Последнее время стараюсь к доске не вызывать, не напрягать лишний раз. Вижу, как ей тяжело даются и предмет, и «выступления на публику». Лучше лишний раз письменную работу дам, чем устно спрошу.

– Так напиши Иринке. В чем проблемы?

– Точно. А я и не подумала…

15

Вечерние сумерки спускаются на город. Фонари желтыми колокольчиками вспыхивают то там, то тут – пробуждаются от дневного сна. Люди домой торопятся, со стороны остановки ручейком во двор стягиваются, а потом по подъездам разбегаются. А белые хлопья снега кружат не спеша, не понимают этой земной суеты. Их жизнь и так быстротечна, их подгонять не надо. Через пару часов только мокрое место останется, будто и не было вовсе…

Вот и моей сказки словно не было. Только слякоть одна вместо послевкусия. Глупая, глупая! Надеялась, мечтала, поверила… Переживала еще: не случилось ли чего? А он… Неужели из-за нее на выходных не появлялся? И в школе сегодня был. А я встречи искала… Ненавижу ее! Она во всем виновата!

Разглядываю Асин аватар в социальной сети и проклинаю мысленно, а потом без стыда и страха кликаю на «заблокировать». «Вы уверены?» Они еще спрашивают! Как никогда!

Открываю Никитин профиль и смотрю. Десять минут, полчаса, час – не знаю. Время будто остановилось. Мне теперь только и осталось, что фотографией довольствоваться. Глаза его синие, губы… Все было и как будто не было. И не будет уже никогда…

А Ася? Что она? Для нее разве это по-настоящему? Потешит свое самолюбие и до свидания. Но для меня-то все всерьез. Все-все. От и до. Неужели этого мало? Неужели этого недостаточно, чтобы чаша весов перевесила в мою сторону? Значит, мое «все» – ничтожно… Слишком мизерно… А большего я дать не смогу. Не в моих это силах…

Дима звонит. Такому все как об стену горох! Намеком, прямым текстом – не все ли равно? Никогда, наверное, не сдаст свои позиции! А может, и хорошо? Может, как раз такие качества и ценятся больше остальных?

Вытираю слезы, пытаюсь не всхлипывать:

– Привет.

– Привет, Солнце.

– Не называй меня «Солнце». Пожалуйста… – Уже не злюсь, а только умоляю жалостно. Нет сил раздражаться.

– Хорошо, Марин. Так лучше? – смеется почему-то.

Хоть имя помнит, и то хорошо.

– Вполне. – Все еще размазываю слезы по щекам.

– Какие планы на вечер? Может, в кино все-таки?

Ты смотри! Мамины слова абсолютно не подействовали.

– Я в будни не гуляю.

– Жаль. – Замолк, но прощаться вроде не думает.

Набраться смелости, что ли, и разузнать, чем вечером заниматься будет? Может, гулять договорились? Или знает что про Никиту? Забыть бы, вычеркнуть его из памяти! Но не могу… Наоборот… Внутри проснулся подстрекатель, который только и знает, что шепчет на ухо: «Никита. Никита. Никита».

– А у тебя какие планы?

– Да мы в беседке собираемся, как обычно. Хотел с тобой вечер провести. Но раз не гуляешь…

Опять это «мы», от которого одновременно и в жар, и в холод бросает. Сердце, как реактивный двигатель, обороты набирает. Вот-вот выпрыгнет из груди. И зарождается непреодолимое желание снова его увидеть. Больше ничего не надо.

– Хорошо. Давай погуляем. – А потом про родителей вспоминаю. – Если отпрошусь…

– В кино? – радуется.

Не отпустили меня гулять. И опять эта Ася виновата! Везде, кругом она, куда не сунься! Написала Иринке в социальных сетях, что у нас контрольная завтра, а я должна подготовиться хорошенько, иначе тройка в четверти светит. Ну и фиг бы с ней, с этой тройкой! Не первая и не последняя…

А может, она знает что-то… о нас… и специально мне козни строит?

Всматриваюсь опять в уличную темноту, продираюсь взглядом через хороводы мелких снежинок. А они-то все кружат, не думают растворяться на сером асфальте. В свете фонаря, как мотыльки, порхают. Теплые, желтоватые. А на темно-синем небе – как серебристые конфетти. Холодные, но безумно красивые. И даже праздничное настроение воскрешают. И надежду на чудо. Но с некоторых пор в сказки я не верю…

Зашториваю плотно окна и машинально листаю страницы старой затрепанной физики. Надо же как бывает! Чему больше всего сопротивляюсь, с тем приходится сталкиваться чаще и чаще и в самые неподходящие моменты…

Не буду! Принципиально не буду писать контрольную. Пустые клеточки пусть ей улыбаются. А потом все оценки хорошие получат, будут радоваться, боготворить «милую» Асю. Кроме меня… Одна я ее ненавидеть буду! И не из-за двойки. Личную неприязнь еще никто не отменял!

Смотрю на класс и никого не узнаю. Еще в прошлом году перед контрольной по физике все бы в учебниках зарылись. А тут… кто о чем, только не о проверочной работе беспокоится. Носов из ручки стержень вынул и жеваными бумажками исподтишка Коломенцева обстреливает. А тот вообще никакого внимания не обращает – алгебру списывает. Девчонки первую парту оккупировали, каталог какой-то косметический рассматривают. Катенька Громакова по классу гоняется за Стрельцовым, сотрясая своим топотом пол, заставляя раскачиваться портреты Ньютона, Эйнштейна и еще какого-то усатого дядьки.

Отчаянно звенит звонок, как будто предвещает беду. Но я решилась. Я готова к ней. А дрожь внутри – это временно, это пройдет…

Ася входит в класс, к столу своему подходит и на меня сразу смотрит. Точно! Знает что-то. Вот и сверлит своими глазюками. Топить теперь будет, как соперницу. Ну что ж? Топи. Я и так уже захлебнулась.

Делаю вид, что пишу. А сама в воздухе невидимые узоры в миллиметре от клеток вывожу. Закорюки всякие, виньетки старинные. Время тянется, как резина. А когда не надо – так оно летит в никуда без оглядки.

По рядам идет, заглядывает в каждую тетрадь. Чувствую, только из-за меня это делает, чтобы убедиться, что я ничегошеньки не знаю. И позлорадствует потом тихо над моей убогостью. Но странно. До моей парты не доходит. Разворачивается у третьей и опять к своему столу двигает.

Звонок, как спасение.

Захлопываю тетрадь, смахиваю все вещи в сумку. Мчу на выход, кинув контрольную на стол перед Асиным носом. И обернуться даже боюсь…

Выхожу из кабинета – он мимо идет. И неосторожные наши взгляды встречаются на секунду. Но только на секунду… Холод чувствую и тут же боль. Отворачивается сразу, даже смотреть на меня не хочет. Другую увидеть ожидал, видимо…

А дома еще и совесть начинает завывать омерзительно. Двойка за контрольную. Докатилась! Классная родителей сразу в школу вызовет, причитать будет. Дома – взбучка. Каникулы насмарку… Хотя мне и ждать от них нечего, осень никогда подругой не была. Только грязь, слякоть и сквозняк… И не только на улице. В душе то же самое… Рано я радовалась.

– Ну? Что там у тебя с контрольной? – как назло, травит душу Иринка.

– А я откуда знаю? – отмахиваюсь.

– Сама как чувствуешь: написала?

– Написала. – И глаза прячу. Стыдно, конечно. Но что сделано, то сделано.

– Гулять пойдем?

Все последующие гулянки под вопросом теперь. Последний шанс глупо упускать.

– Пошли, – вздыхаю. А самой и не радостно вовсе.

Славик за Иринкой зашел. Мама разохалась – холод на улице. Уговаривает нас никуда не ходить, а дома всем посидеть. А Славик уперся, и все тут – гулять.

Оделись и выходим. По лестничным пролетам какой-то ветер невыносимый блуждает. Окошко, что ли, где-то разбито? Я сразу капюшон на голову нахлобучила, все равно не перед кем выделываться. Да и реально уже на все плевать.

Только дверь подъездную открыли – Никита стоит. Меня как жаром обдало. Внутри бабочки пляшут, кружат вальс, поднимаясь от самых ног куда-то в голову. И Димы рядом нет. Двойное счастье!

Иду и думаю: «Почему он не поднялся к нам в квартиру, как в прошлые разы?» Зато теперь ясно, по какой причине Славик так настойчиво на улицу рвался. Кошусь постоянно из-за капюшона. Снять бы его надо. Как идиотина в зеленом шлеме! Но не могу. Все во мне сжалось, застыло, дышать даже трудно. Только ноги, как циркуль, вышагивают монотонно, стараются не отставать от трех остальных пар.

В беседке никого. Странно как-то.

Ветер насквозь продувает, вихрями закидывает легкие снежинки на скамейку внутри. Садимся. Славик с Иринкой. Я тут же пристраиваюсь. Куда он сядет? Со мной? Нет. Со Славиком рядом присаживается.

Через пару минут Иринка предлагает в кафе пойти. Тут долго не просидишь. Окоченеешь и к лавочке примерзнешь. Логично, что в беседке никого не оказалось. Идем. Почему он не уходит? Может, физичка его отшила? Смысл вообще ему с нами куда-то идти? Парочка и я – прилипала. Но идет все равно рядом со Славиком. По фиг ему на меня. Можно даже не утешать себя…

Иринка с ходу столик у окошка выбирает. Раздеваемся. Блин! Я же, как дура, одета. Совсем не собиралась ни в какие людные места идти. Шапку стягиваю и представляю, как сейчас моя отросшая челка колом стоит… Хоть плачь! Опять мельком смотрю на него – по телефону разговаривает, но ровно, без эмоций. Значит, не с ней. И на том спасибо!

Куда же мне сесть? Рядом? Ни за что! Напротив? Еще хуже. Куда я глаза дену? И зачем вообще вышла из дома? Нет… Правильно, что вышла. Хоть насмотрюсь на него вволю. Если посмею…

Сажусь напротив. Но меня Иринка тут же сгоняет:

– Не, Марин, пересаживайся, – улыбается, а сама щурится лукаво.

Если бы она знала, как мне это все сейчас мучительно дается. Но пересадила меня справедливо, конечно. Я и не сообразила, что им со Славиком рядом сидеть удобнее. Только о себе и думаю…

Отодвигаю стул. Он скрипит так громко. И все молчат, как назло. Сажусь, а сама боюсь лишний раз локтями шевельнуть, только тереблю салфетку кончиками пальцев. Сейчас еще кофе принесут с пирожным. Как я есть-то при нем буду?

А они говорят о чем-то, веселятся. Никита шутит, каждый раз смеется сам над своими рассказами. Ничего не слышу. Только искоса посматриваю на него, когда ко мне Иринка обращается. Кажется, он меня вообще не замечает. Будто с ним рядом и не сидит никто. Как же мне расслабиться? Ковыряю ложечкой тирамису. Выдолбила уже всю сердцевину. А кофе вообще боюсь пробовать. Как назло ведь, захлюпаю в полной тишине.

– А ты чего молчишь? – ни с того ни с сего поворачивается ко мне Никита и совсем без капли смущения смотрит.

А у меня весь десерт в один момент колом в горле встал. Только и смогла, что до чашки дотянуться, чтобы сделать глоток.

Жму плечами, а самой обидно до жути, что опять, как тупица, молчу. И говорить уже что-то неуместно.

Иринка со Славиком торопятся домой, как будто быстрее от Никиты избавиться спешат. В кафе весь вечер не просидишь: это сколько денег надо? А времени только девять. Им бы еще друг с другом пошушукаться…

А Никита то ли не догоняет… Не знаю. По какой-то причине до самого дома с нами идет. Молчит всю дорогу. Думает о своем. Наверное, о физичке…

Иринка со Славиком первые в подъезд проскальзывают.

– До завтра, Никитос, – прощаются.

Моя очередь за ними следом.

– Марин, – слышу его голос, и снова у меня гиря ухает от сердца и вниз куда-то, – можно тебя на пару слов?

Иринка слушает, двери подъездные не закрывает. Ждет меня нетерпеливо.

Киваю в знак согласия и иду за ним чуть в сторону.

– Скажи мне, – пытливо вглядывается мне в глаза, а я их спрятать стараюсь, и щеки огнем загораются, – я тебя чем-то обидел?

Обидел?.. Не то я услышать ожидала! Совсем не то! А эти его слова только подтверждение, что все это игра была… ничего не значащая… И огонь этот мерзкий все дальше со щек по всему лицу распространяется.

– Да нет… – говорю. Пытаюсь сдержаться, чтобы не заплакать, и слышу свой голос, сухой и натянутый.

– Я, может, не так себя где-то повел? Но это ведь нормально как бы. Ничего такого из ряда вон выходящего, – говорит и все сильнее и сильнее мне сердце ранит.

«Ничего такого из ряда вон выходящего», то есть с училкой под одним зонтом идти, записки всякие писать, домой провожать – это в порядке вещей?

– Ну да, – киваю. Не знаю, что на это ответить.

И тут же бегу в подъезд без оглядки, потому что еще секунда – и разрыдаюсь у всех на виду. Зажмуриться бы, спрятаться, скрыться, провалиться сквозь землю. Нет меня, не я это…

Теперь это точно конец… Лучше бы он ничего не говорил. Только хуже сделал. Мамочка! За что мне это все? За что?

16

Вечером погулять не удалось. А все потому, что в подъезде кто-то буянил. Был уверен, что сейчас вот-вот и к нам в дверь ломиться начнет. Думал, Настин бывший. Нервно наворачивал круги по комнате в ожидании, пару раз выскакивал на лестничную клетку, чтобы глянуть, кому там неймется. Но, видно, не на нашем этаже весь этот сыр-бор разгорелся.

А утром в школу захожу и сразу к расписанию кидаюсь – когда там контрольная у девятого «А»? Вроде и толку мне нет от этой информации. С другой стороны, хоть кулаки зажму. Какую бы там неприязнь ко мне не испытывала – пусть напишет хорошо. А по звонку с урока – к кабинету. Зачем? И сам не знаю.

А она выходит первая, только взгляд колкий в мою сторону бросает и сразу мимо. Ну что ж? Хоть решила все. А на что я еще надеялся?

Не пойму я ее все-таки. Что ж такого произошло, в конце-то концов, что она меня так резко ненавидеть начала? Может, поговорить надо? Напрямую у нее спросить? Я ж, наоборот, себя в руках держал, как мог. Хотя могло бы крышу снести. Как мне ее поцеловать хотелось тогда в подъезде, но я даже прикоснуться не посмел, запретил себе. Хотел, как лучше. А вышло…

Архипов с Семеновым все глумятся надо мной, похабщиной своей направо и налево раскидываются. Самое главное, что в Настину сторону не рыпаются. А так – пусть ржут. Кони, блин. Нет. Лошади! Что-то подумал я на досуге, и жалко мне их стало. Амбиции огромные, а ума совсем нет. Как дети малые, только хвастаться способны. А на деле… так… пустое место…

– Грустишь, Никитка? – подсаживаются к нам с Синицей в столовой. – Не грусти, подрасти!

– Да пошли вы…

Даже самому уже смешно. И что я на них с кулаками накидывался? Хохотуны, блин.

Вечером дал себе установку: если Славик как-то объявится (позвонит или зайдет), значит, пойду с ним. Надо все-таки напрямую у нее узнать, в какой момент все вкось и вкривь пошло, где я так накосячил. Хотя, кроме подъезда, ничего в голову не приходит. Мы и не пересекались-то толком нигде. Только почему такая реакция? Может, и правда напугал ее там, в темноте?.. Да не мог. Я же чувствовал, как она дрожит и сама ко мне тянется. Ошибся? Вряд ли. Одно понятно, что ничего не понятно.

Сижу, в потолок смотрю. Яичницу пожарил – подгорела вся. Плохо без матери. И Настя сегодня в школе задерживается – вторая смена. Есть вообще не хочется. Телик фоном включил, пусть бубнит. Не так тоскливо.

Телефон звонит. Еще не вижу кто, но подсознательно надеюсь, что Славик.

Диман.

Если он гулять, то тогда я точно пас.

– Здоро́во, Никитос!

– Здоро́во!

– Как сам? – Дежурная фраза, потому что продолжает, не дождавшись ответа: – Подтягивайся в спортбар. Наши сегодня играют.

– А кто там с тобой еще?

– Валера, Кулик, Саня с Северного. Мы тут с девчонками познакомились, – гогочет от чего-то, – так что давай к нам…

Представляю, что за девчонки. С таким-то смешком подтекстным.

– Не, извиняй. У меня на сегодня другие планы.

Сам понимаю, что мои планы вряд ли осуществятся. А настроился уже. Решительно так.

Была не была! Набираю Славику сам.

– Славик, салют! Какие переживания на вечер? Депо стоит? – пытаюсь в шутку перевести, понимаю ведь, что навязываюсь.

– Я Иринке не звонил еще. Но мы ж стандартно каждый раз. В семь.

– Давай тогда я за тобой зарулю через полчасика.

– Добро, – слышу его монотонный голос.

– Все. Заметано!

Напросился все-таки. Наплевал на свою установку. Ну а чего ждать у моря погоды?

Подходим со Славиком к тридцать пятому дому. В беседке ни души. Холод дикий, зима настоящая. Гляжу на светящиеся окошки на четвертом этаже, и сразу стопор сковывает. Совсем забыл, что прошлый раз мне на дверь указали. Да что там, как щенку назойливому, пинка под зад дали. Понимаю, что, если сейчас Славик только с Иринкой выйдет, я третьим лишним буду. Как же намекнуть-то? Надеюсь, что не глупый, сам догадается…

– Ты иди, я тебя тут подожду, – говорю, а сам от холода подпрыгивать на месте начинаю.

Смотрит на меня сверху вниз, как будто с сочувствием, но молча уходит.

Давай, Славик, не подведи! Я в тебе никогда не сомневался!

Развернул уже пляски, как ритуальные танцы вуду, чтобы дуба не дать. Слышу – шаги. Замер на мгновение и посылаю в космос свои надежды на верное понимание ситуации.

Идут! Славик, Иринка и Марина. Еле сдерживаюсь от радости, чтобы на это тело двухметровое не кинуться с объятиями! Вот и счелся ты со мной, Славик. Круче «магарыча» и не придумаешь! Теперь только момент подходящий выбрать для разговора. Но это сейчас уже второстепенно.

Вначале в беседку решили сунуться. Там не лучше, ветруган такой, снег с земли поднимает и внутрь закидывает. Пурга.

– Давайте в кафе? – предлагает Иринка.

В кафе, конечно, один на один не поговоришь. Но я рассчитываю, что хоть обстановку разрядить удастся. Марина совсем какая-то никакая. Сразу видно: не ожидала меня увидеть. Если бы знала, кто внизу дожидается, вряд ли вышла бы. Ну да ладно. Я радуюсь, что меня хоть не плющит так, как раньше. Смирился вроде как бы. Насильно мил не будешь. Только прояснить для себя хочу: в чем виноват?

Раздеваемся, столик выбираем. Марина от меня, как от маньяка, шарахается в сторону. Хочет вначале наискосок сесть, но Иринка ее на место рядом со мной выпроваживает. Хотя лично мне, наоборот, было бы удобнее, если бы она напротив села. Я бы точно подметить смог по выражению ее лица, какие эмоции по отношению ко мне испытывает.

Но как уж сели, так сели.

Тут еще Диман опять не унимается. Снова названивает. Скучно, что ли, ему там? Отказал вежливо и телефон отключил, чтобы не мешал.

Девчонки себе по десерту выбрали, Славик – лазанью. А у меня кишка кишке бьет по башке – ничего же не ел. Заказал, как Славик. Не есть пришли все-таки. А сам накинулся с голодухи и за пять минут покончил с этими пластами теста. Лучше бы пельменей тарелочку навернул. А так только желудок подразнил.

Вспоминаем «Осенний бал», как пацаны из их класса отчебучивали – ржем, прикалываемся. А сам замечаю, что Марине совсем с нами не комфортно. Молчит себе и вяло в пирожном ковыряется. Накормить-то ее как хочется! Совсем маленькая – высохшая тростиночка. И не этим туфтовым десертом из воздуха, а блинами баб-Таниными с маслом и сахарной горочкой.

– А ты чего молчишь? – спрашиваю, чтобы хоть как-то растормошить ее, вклинить в разговорный процесс. Замечаю за собой, что и нет уже вроде этой преграды, которая мне раньше мешала даже одно простое слово вымолвить. Отпускает, что ли?..

А она жмет плечами и есть продолжает.

Выходим из кафе и к их дому направляемся. Надоел я всем – сам прекрасно понимаю. У Иринки со Славиком свои интересы. А Марина… кто знает, что там в ее голове творится? Вот и жду момента, чтобы спросить.

У подъезда останавливаемся, прощаемся. А я ее легонько за рукав трогаю – боюсь еще больше обидеть своими неосторожными действиями.

– Марин, – обращаюсь тихо, – можно тебя на пару слов?

А Иринке, видать, интересно. Вышла из подъезда назад и стоит, наблюдает.

Марина кивает.

Отхожу чуть в сторону, вздыхаю глубоко, но не слышно, и задаю вопрос сразу в лоб. К чему юлить?

– Скажи мне, я тебя чем-то обидел? – и смотрю ей в глаза. Может, это последний шанс вот так без всяких постоять рядом и полюбоваться.

– Да нет… – говорит, а сама как Снежная королева. И голос совсем колючий.

Зачем она меня обманывает? Я ж не дурак, по лицу все вижу. Обидел…

– Я, может, не так себя где-то повел?

А сам думаю в стотысячный раз: «Да что я такого сделал-то? Не обнимал, не прижимал. Дышать на нее боялся. Только успел щекой к щеке прикоснуться. Да и то… она ведь сама инициативу проявила».

Но это ведь нормально как бы. Ничего такого из ряда вон выходящего.

А на ее лице даже ни одна мышца не дрогнет. Точно с памятником разговариваю…

– Ну да, – кивает и разворачивается, а через секунду уже скрывается за дверьми подъезда.

Стою как идиот. Добился разговора.

Дома Настя снова тетрадками обложилась. Стопка там, стопка тут. А на часах уже без пятнадцати десять. Вот доля учительская! То ли дело у матери. С работы приходит, дома новые впечатления, бытовуха начинается – готовка, стирка, новости, сериалы. О работе и вспоминать некогда. А тут в школе рожи надоедливые, журналы, бумаги, нервотрепка. Домой возвращается – все то же самое: конспекты, учебники, контрольные вечные… Смотрю на нее и думаю: тяжело мужику с учительницей жить.

А Настя вздыхает, охает, под нос себе что-то бубнит. За ошибки, наверное, ругает.

– Что там у тебя? Двоечники, тунеядцы, хулиганы? – смеюсь.

– Троек много. Даже не ожидала. И двойка одна точно будет.

– Почему будет? Не поставила еще?

– Да вот, полюбуйся, – и протягивает мне чистую тетрадь.

– Бывает, – продолжаю смеяться. – Я раз тоже так же сочинение сдал.

– Ты-то мальчик. Бог с тобой! – вздыхает.

– А тут девочка отличилась? – спрашиваю и удивляюсь даже.

– Марина, – снова вздыхает, – Шмакова.

И в голове сразу стучать что-то противно начинает.

– Ты что ж, не написала в тот раз Иринке, не предупредила? – Хватаю тетрадку со стола и изучаю ее вдоль и поперек, как будто убедиться хочу, что Настя не врет.

– В том-то и дело. Написала, предупредила, получила ответ, что она на нее насядет с физикой.

– Может, забыла?

– Нет, Ирина очень ответственная. Не поверю, что не передала. Тем более, это в их же интересах. Мне-то что: два так два.

– Погоди! – останавливаю ее, перехватывая руку, которая тянется к тетради. – Ты же говорила, что это важная для нее работа.

– Да. Два ставлю – и три в четверти.

– А если бы на «четыре» написала?

– Если бы написала!.. – Мотает головой от возмущения. – А тут вон что…

– А если что-то придумать? Дать возможность переписать?

– Не получится. Тетради завуч уже завтра заберет на проверку. Да и какой толк, если я ее переписывать заставлю? Думаешь, изменится что-то?

Молчим оба. Вижу, что тоже переживает.

– Знаешь, – чувствую, что голос ее дрожит, – мне кажется, она меня за что-то ненавидит. С самого первого дня.

– Глупости! – Пытаюсь рассмеяться, но ничего не получается.

– Посмотри, у нее не так-то уж и много троек. Даже у Надежды Павловны четверка выходит. А она, сам знаешь, не нянчится, как я.

– Н-да… – соглашаюсь. И ищу выход из этой дурацкой ситуации. И тут меня как осеняет: – А давай я за нее контрольную напишу!

– Как это? – Непонимающе смотрит на меня исподлобья.

– А так вот – ручкой и пальцами. На четверку небось накропаю?

– А как ты почерк подделаешь?

– Никак. Своим напишу.

– А если она скажет: «Не я писала!»

– А ты ей ответишь: «Ну и не я же!» – и смеюсь сам от собственной сообразительности. – И вообще ты полагаешь, у нее язык повернется такой вопрос задать?

– Нехорошо это как-то…

– Да ладно тебе, не дрейфь! Если что, я всю вину на себя возьму. Давай задания!

Достает какие-то свои распечатки. Нехотя, правда, но достает… А потом вдруг спрашивает:

– А тебе что за резон помогать ей?

– Мне? – переспрашиваю от неожиданности. – Жалко девчонку. Если все так, как ты говоришь.

– А-а, – тянет и ухмыляется. – Ну-ну!

А я торопливо листаю учебник физики за девятый класс. Самому даже интересно: помню ли хоть что-нибудь?

17

На верхней полке ряд книжек – все истории наизусть помню. Мечтала, рисовала в воображении, что у меня так же красиво будет. Хранила все эти картинки в памяти, пересматривала время от времени и замирала в ожидании и предвкушении. Как тайну хранила, никому не рассказывала. Первая любовь. Она же больше никогда не повторится. А мне и вспомнить-то нечего – одна разрушительная боль. Или это ерунда полная? Бред писателей? Сами, наверное, навыдумывают неизвестно что, свои несбыточные надежды в книгу помещают. А дурочки типа меня ведутся.

– О чем задумалась? – спрашивает Иринка, и я вздрагиваю. Замечаю, что бесконтрольно кончик пряди покусываю. Молчу опять, только плечами пожимаю. Хоть и сестра она мне, а откровенничать я как-то совсем не привыкла. Коплю, коплю все в себе… Главное, чтобы не прорвало.

– А о чем тебя Никита спрашивал? Что-то я вообще не поняла смысла его слов.

Рассказать бы ей про эту мымру Асю, да не поверит ведь. Она же «самый лучший в мире педагог и такое себе не позволила бы». Я бы, может, тоже не поверила, если бы собственными глазами не увидела.

– Сама не поняла, – отмахиваюсь.

– А он правда чем-то обидел? Я просто иной раз тебя совсем не понимаю, – улыбается и подсаживается ближе, толкая легонько плечом. – То рыдаешь в три ручья из-за того, что он не приходит. А пришел – бежишь без оглядки.

Да я и сама себя иной раз не понимаю. Но я же не машина. Чувствую все, вот и реагирую. Если бы он просто, как Коломенцев, к примеру, лип к Асе. А то ведь…

После такого вьюжного вечера, совсем непохожего на октябрьский, резко потеплело. Опять грязь и лужи на дорогах. Лучше бы уж снег выпал… С ним не так грустно.

А утром первая физ-ра. Только бы не на улице! Я этого не вынесу…

В нашей школе два спортивных зала. Один поменьше, другой побольше – как раз, наверное, для такого случая, когда у двух классов уроки совпадают по времени. Поднимаюсь в женскую раздевалку, переодеваюсь и жду звонка, как приговора. Только бы не встретиться! Странно даже… Ведь еще совсем недавно выискивала его взглядом повсюду, среди тысяч лиц смогла бы узнать.

И все, как назло, в моей жизни происходит…

Заходим в спортзал. Наш физрук свистит, на натянутую сетку показывает: мол, чтобы на эту сторону становились. В волейбол играть будем. Девчонки одиннадцатого «Б» против нас. Против наших то есть. Я-то ни при чем, так, помеха справа…

А в том конце зала пацаны уже баскетбольный мяч атаковали. Стараюсь не смотреть в их сторону. Только как, если лицом туда стою?

Я не ищу его взглядом, не пытаюсь разглядеть. Но все равно замечаю, как он мяч ведет уверенно… и какие у него руки сильные… Футболка белая очень к лицу… И улыбка… улыбка…

– Не спи! – орет Катенька.

И я словно со стороны вижу ликование соперниц, которые все до одной на меня пялятся. А мяч совсем рядом куда-то в сторону катится… И не соображу никак, что же сильнее: стыд от своей спортивной непригодности или то чувство, что изнутри меня терзает, когда его вижу.

Урок, как пытка. Мучительная, невыносимая… сладкая. Стоит только ему в мою сторону обернуться, и я готова взлететь высоко-высоко, лишь бы только за ним. А про Асю вспомню – сразу шарахаюсь с небес на землю и больно бьюсь головой. Хотя, кажется, нет… Это снова мяч… Даже с ним отношения не складываются.

Каторгу прошла, теперь на казнь иду. Только сейчас понимаю, какую глупость совершила. Кому плохо сделала? Физичке? Наоборот… Готовлюсь мысленно к моральному унижению. Сейчас буду звездой Голливуда… Может, кому-то это и в радость (Коломенцеву, например)… Только не мне.

Все ждут с нетерпением результатов. Кроме меня… Я спряталась за широкой спиной Ваньки Мохова и не дышу. Считаю секунды до расстрела. Ладони мокрые, как у лягушки. И щеки, чувствую, снова краской залились.

А Ася медленно оценки за контрольную диктует, специально время тянет – смакует, спускаясь взглядом вниз по строчкам журнала. Моя-то фамилия в самом конце. А у меня уши закладывать начинает. Мамочки! Только бы сознание не потерять.

Не слышала ни слова из того, что она говорила… Правда, Стрельцов уже давно бы ручкой мне в спину ширять начал, если бы что-то из ряда вон произошло. А она уже тетрадки раздает. Сейчас работу над ошибками делать будем, решать то, что у многих затруднение вызвало. Мимо меня быстро проходит и тетрадь небрежно на парту кладет. Хорошо, что на всеобщее посмешище не выставила. Открываю тетрадь…

Четыре?

Пробегаю взглядом по строчкам с неизвестным мне почерком… А пульс на опережение пошел. Ничего не понимаю… А-а! Тетрадь не моя!.. А где моя? Кто-то ее сейчас получил и смеется?.. Оборачиваюсь, аккуратно по сторонам озираюсь. Все спокойно, каждый в своей тетради носом клюет. Закрываю эту чужую писанину и на Асю искоса смотрю. Руку поднять? Сказать, что тетрадь чужую дали, – только напомнить ей о своем поражении.

Смотрю на обложку тетради, и в глаза сразу бросается: «Марины Шмаковой». Моя тетрадь! Снова открываю – контрольная. А где те пустые клеточки, которым я приказала улыбаться Асе? Решение… с рисунками даже какими-то. Четверка внизу крохотная красной пастой нарисована. Откуда все это взялось?..

Что же это такое-то? Выходит, она за меня сама все решила?.. Нет. Вроде не ее почерк… У нее аккуратный, округлый, а этот размашистый, кривоватый… Снова глаза на Асю поднимаю. А ей на меня фиолетово. К доске Надьку Бабанину вызвала, пытает вовсю. Значит, не она, получается…

Весь урок сама себя наизнанку выворачивала, все думала, как бы на Асины бумаги хоть одним глазком взглянуть.

Не стала я даже краем глаза ничего высматривать. Выскочила после звонка из кабинета пулей. Очень боялась, что Ася за руку схватит и разбор полетов начнет. Хорошо хоть, этот урок физики – последний в четверти. Нет, конечно, мы можем еще в оставшиеся несколько дней встретиться в школе. Но я уж как-нибудь постараюсь спрятаться от ее бесстыжих глаз. А за недельные каникулы все забудется. Наверное…

Сижу в своей комнате и осознаю, что пронесло меня каким-то чудесным образом. И дома теперь головомойку не ждать. Как гора с плеч! И сразу порхать охота! Что ли, музыку включить, пока дома никого?

Кружусь с серым плюшевым медведем по комнате, то и дело цепляя на лету тетради, бумаги, книги со стола. И они разлетаются в стороны… А я хохочу как сумасшедшая. Если бы еще на месте медведя он оказался…

– Ну? Хвастайся! – улыбается Иринка.

– Чем это?

– Что по контрольной получила?

– Четыре, – смущаюсь.

– Молодец! Вот что значит позанималась! – радуется она, как будто сама наконец-то золотую медаль получила.

Хорошо, опять Асю не взялась прославлять. Хотя в данном случае это было бы логично…

А я ее все равно ненавижу!

– А у тебя какие новости? Ты, я вижу, тоже счастлива-я, – протягиваю нараспев, заметив, что Иринкины глаза сияют.

– Да! – зажмуривается и улыбается довольно. Сидит так почти минуту, которая длится и длится.

– Что? – прищуриваюсь. – Того?

Открывает глаза и смотрит удивленно:

– Что «того»?

– Ну-у… того, этого самого, – смеюсь не своим голосом. – Было, да?

– Да ну тебя! – толкает меня легонько. – Только об этом и думаешь.

А потом снова молчит выжидающе и загадочно улыбается.

Да не собираюсь я гадать! Говори уже!

– Мы на каникулах… в Питер едем! Всем классом! – хлопает в ладоши, как ребенок, и раскачивается, сидя на кровати.

Какая же она смешная! Лезет обниматься, чтобы разделить со мной свое большое человеческое счастье. Мне, конечно, ее поездка вообще по барабану. Но Иринка давно мечтала. Смотрю в ее зеленые глаза и улыбаюсь. Хоть кому-то в этой жизни везет. И хорошо, что это моя сестра!

Вечером Славик зашел, только и разговоров было о предстоящем путешествии. Слушаю их и умиляюсь. Вот до чего странно: нашли же друг друга! Две половинки разных фруктов – одна от ананаса, а вторая от мандарина. И получился новый плод. Жаль только, название приличное не подберу!

А я, как старый, сморщенный урюк, буду висеть на ветке до последнего. Ни в компот меня, ни в варенье…

– Ты только, пока меня не будет, смотри тут глупостей не наделай, – смеется Иринка.

– Каких глупостей? – веду плечом игриво. – Примочки всякие для ванны не трону, не переживай.

– Примочки, – ржет Славик, повторяя за мной новое, неведомое для него слово.

– Пользуйся на здоровье, – закатывается Иринка. – Я о другом.

– А еще чего такого можно дома натворить? – удивляюсь деланно.

– Ты хочешь сказать, что всю неделю гулять без меня не будешь?

– Не буду, – тихо отвечаю и отворачиваюсь.

И не буду! Жила же как-то раньше! Пора возвращаться к старым добрым традициям.

– Ой, не могу! – снова хохочет.

И ничего смешного! Какой мне резон на улицу в такую мерзкую погоду выползать? Ради чего? Ради кого, точнее…

18

Физ-ра.

Ждал ее, будто чуда какого-то. Физрук нас сначала в малый зал отправить хотел, поскольку большой девятый «А» забронировал. Наш Борис Андреич почему-то чуть что – сразу в малый зал тащит. Ему там удобнее, потому что каморка имеется. Грех не воспользоваться и не вздремнуть, пока мы игрой заняты.

А я включил дурака и давай уламывать, сам Синицу подталкиваю, чтобы поддержал:

– Борис Андреевич, давайте в баскетбол класс на класс? Давно не соревновались. А между собой уже надоело.

– Давайте, – поддакивает Синица и руку мне на плечо закидывает в качестве поддержки.

– Надо вначале с Вадимом Юрьевичем переговорить… – Со вторым физруком, короче.

Звенит звонок, и мы победно чешем в большой зал.

Марину на том конце почти совсем не видно, понятно только, что лицом к нам стоит. Еще временами игра захватывает и поглощает полностью. Я вообще баскетбол люблю. Да и футбол тоже, и волейбол. Эх, сейчас бы встал рядом с ней и помог. Мяч в нее летит… А она, как птенец, нахохлилась и не навстречу ему подается, чтобы отбить, а, наоборот, сторонится, прячется. Боится мяча. А мне так ее защитить хочется…

Такая она красивая в серой боксерке и штанах облегающих (не знаю, как они там у них называются: бриджи, лосины…). Все такие бабищи уже здоровенные, особенно наши девчонки. А Марина маленькая, стройная, хрупкая. И мяч против нее – точно орудие убийства…

И одного уже желаю: пусть поскорее эта пытка закончится. Чувствую, как трудно ей здесь находиться.

После второго урока идем с Синицей не спеша по коридору, а из физкабинета Марина выскакивает как ошпаренная. Подмечаю, что второй раз за сегодняшний день встретились. Да-а! Скандал с контрольной закатила? Что там Настя, интересно? Заглядываю, а она еще с какой-то девчонкой у доски возится, разжевывает ей решение задачи. Ну, раз такой расклад, значит, все по-тихому прошло.

– Эх, Никитка, – шепчет на алгебре мне в спину Архипов, никак не уймется, – школу закончим, что делать-то будешь?

– А ты за меня не переживай, – усмехаюсь, глядя на его глуповатое выражение лица. Видно, подготовил речь. Сейчас что-нибудь выдаст.

– Не, у меня идея просто родилась: ты сейчас забор построй по всем предметам и следующей осенью снова в одиннадцатый класс! А что? – гогочет. – Зато с физичкой будешь еще целый год встречаться.

– Дурак ты, Вася! – прикалываюсь в ответ. – Следующей осенью я уже женюсь!

– Не хило замахнулся, – ширяет его локтями Семенов.

– Трепаться и я могу, – ухмыляется Архипов.

– Вот и застегни рот!

Отворачиваюсь от этих дурачков.

Вечером Диман звонит, снова гулять зовет. А у меня никакого желания. Единственное, что гложет: вдруг он Марину снова вытащит из дому. Настырный тип все-таки. Или задумает еще чего… Я пальцем не трогал, а шуганули, как наглого ухажера…

– Ладно, пошли, – соглашаюсь, как будто уговорил.

А сам думаю: «Надо увести его подальше от этого двора. Пусть уж лучше с какими-нибудь мымрами вечер проведем, лишь бы отвадить его от Марины…»

Сидим в четверг на физике, втыкаем – новая тема. А настроение такое беззаботное, мозг уже на каникулы отправился. Играем с Синицей по-тихому в «крестики-нолики»; в «морской бой» на первой парте играть – верх наглости. Причем это не Палка какая-нибудь и не Варежка, а Настя.

За первой партой сидеть по-своему совсем неплохо. Обычно все учителя в проходе у второй парты останавливаются, а нам лафа – делай что хочешь. На литературе перед учительским столом вообще зачетно. Марь Васильна у нас – доктор Ватсон. Ей никогда спокойно на месте не сидится. Вечно мерещится непорядок на уроке. Поэтому и высматривает, выискивает: кто списывает, спит или, к примеру, просто бездельничает. А на первую парту – ноль внимания, она вроде и так перед самым носом.

Уже ближе к концу урока дверь в кабинет приоткрывается со скрипом, и я вижу рожу Виктора. Косматый, красный весь как рак. И сквознячком повеяло: запах жидкой валюты. Смрад разрушительный на весь класс.

– Настюха! – орет, а сам еле языком ворочает. – Подь сюды!

Вот гад! Догадался, куда прийти!

Напрягся весь и сижу, готовый подорваться в любой момент. С Насти глаз не свожу. А она классу:

– Решаем первую задачу после параграфа.

На меня так глянула, как будто приказала: «Не рыпайся». И вышла из класса.

– Давай писать, – шепчет Синица. – Видел, как на нас физичка зыркнула? Запалила, по ходу, что фигней страдаем.

– Угу, – киваю, а сам весь слуховой аппарат навострил, чтобы узнать, что там, за дверью.

– Не позорь меня. Иди, иди. Позже поговорим, – доносится до меня голос Насти.

Она еще с ним церемонится! С порожков спустить этого охламона надо. А какой сценарий для больного воображения Архипова!

Настя почти тут же назад в кабинет заходит и дверь за собой прикрывает. Ушел, что ли, так быстро? Нет. Не ушел. Наивно было надеяться. Дверь с грохотом открывается, и он вваливается в класс:

– Подь сюды, я сказал!

– Мужчина, покиньте кабинет!

Чувствую, что волнуется, а лицо – невозмутимое до невозможности. Сам-то я злость еле сдерживаю. То на него посмотрю, то на нее. Как будто жду сигнала какого-то, чтобы с места сорваться. Синица косит в мою сторону. Доходит до него, наверное, что не зря эти два дегенерата у нас за спиной надо мной глумятся.

– Да пошла ты, дура! – рвет глотку этот синяк. – Овца нестриженая!

Подрываюсь и в миг у двери оказываюсь, по дороге только успеваю Настю в сторону отодвинуть. Выталкиваю этого алконавта в коридор. А он о порог спотыкается и с грохотом рылом вперед растягивается. Чувствую по гаму за спиной, что весь класс за мной вывалился. Обступили полукругом. А этот барахтается, а сам буробит на весь этаж:

– У-у, щщенки!.. Совсем уже нюх потеряли? Вот я вам ща…

Как жук навозный, по полу елозит. Встает. А я с него глаз не свожу. Зубы стиснул до хруста. Палка с химичкой из учительской выскочили, рты разинули. А Виктор не унимается. Наконец-то ему удается встать. Разворачивается еле-еле, шатается, а сам замахнуться пытается:

– Где? Где эта тварь крашеная? Мра…

Не выдерживаю. Перехватываю его руку. И под дых – на! Падает, скрючившись, костями гремит. Чувствую, меня кто-то под руки схватил, оттащить пытается. Но не сильно-то уж старается. Без усилий освобождаюсь. Не-ет! Я его до дверей провожу, чтобы дорогу сюда навсегда забыл. Толкаю эту пьянь к выходу. А он идти не может, ползком ползет и мычит что-то там себе под нос. Хватаю его за шиворот и тащу, как ищейку, по коридору.

– Вали отсюда!

Охранник по лестнице к нам бежит. Офонареть! А раньше где был? Спал? Почему вообще это тело неходячее до третьего этажа добралось? Народ тоже со всех щелей повалил. Звонок, что ли, был? А я даже не слышал в этой суматохе…

Смотрю в спину этому блудному попугаю, наблюдаю, как его уводят под руки охранник с трудовиком, который тоже в последний момент откуда-то нарисовался… Что ж никого не было, когда Виктор Настю при всем классе унижал? Палка тоже… любопытная Варвара. Нет бы помочь подруге, хоть учеников в кабинет увести… Все как окаменели. Глаза вытаращили. Концерт! Не меньше! Зато я крайним буду… Драку затеял… Но мне по фиг. Если кто-то молча всю эту байду хавать может, то я – нет. Настя мне не чужой человек, в конце концов!

Захожу в физкабинет вещи свои забрать. Еще шагнуть через порог не успеваю – слышу голоса Семенова и Архипова. Наперебой галдят:

– Как он ему всадил смачно! И этот такой – жжу-ух и съехал!

– А потом, как кобеля подзаборного, его выпроводил!

– О, Никитос! – орет Архипов, а сам рот до ушей растягивает. – Уважуха!

– Да отвалите вы все от меня, – машу рукой и по сторонам озираюсь. Не до пустой болтовни – Настю ищу.

– Она в учительской, – кивают девчонки, как будто мысли мои читают, а сами с головы до ног рассматривают любопытными глазами. Сроду к моей персоне такого внимания не было.

Забираю рюкзак – и в коридор.

Вижу, Настя и правда в учительской. Двери открыты. Историк рядом сидит – утешает, что ли? С другой стороны Палка вертится – чай заваривает.

И вроде тишина. Никто меня к директору не отправляет… Может, рано слишком? Попозже выловят – и на ковер. Да мне все равно! Расскажу как есть. Он меня, как мужик, понять должен!

Из школы вышел, иду медленно. Оглядываюсь постоянно назад. Вроде Настя сегодня тоже должна после уроков сразу домой. Без второй смены.

Совсем забыл про директора… А ведь меня так никто и не отчитал за утренний переполох. Запамятовали, что ли? А может, и не за что отчитывать?.. Да и вообще драку только наш класс видел, Настя, Палка и химичка. Остальные гораздо позже очухались…

Оборачиваюсь в самый последний момент, когда школьное крыльцо уже еле видно, – Настя с историком выходят и к воротам направляются. Рядом идут, не спешат, то и дело останавливаются. Обсуждают что-то. Ну вот! Надеюсь, поняла разницу.

– Спасибо, Никит, – улыбается дома, сидя рядом со мной на диване перед телевизором.

– За что? – жму плечами. – Любой точно так же поступил бы на моем месте.

– Любой, да не каждый… – вздыхает.

– А историк чего?

– До дома меня сегодня провожал.

– Я видел, – улыбаюсь. – Беспокоится человек, переживает о тебе.

Смеется по-детски стыдливо и краснеет слегка и уже не реагирует так бурно на мои расспросы об историке. А мне так радостно от этого становится. Почему, сам не знаю.

– Я даже не ожидала от него такого поступка… – Сестра замолкает отчего-то и ресницы вниз опускает.

– Пф-ф, Настя, – ухмыляюсь весело. – Если проводить до дома – такой сумасшедший поступок, я тогда вообще офигеваю, что ты в Викторе-то нашла? Он тебя до дома никогда не провожал?

– Нет. Я не об этом. – Снова прячет глаза, но улыбается застенчиво. – Я до конца учебного дня отойти не могла. Руки тряслись, стоило только вспомнить весь этот инцидент. И вот… разбила планшет… дорогущий, наверное, мальчику одному… Стояла растерянная и слов подобрать не могла, а что делать, вообще понятия не имела. А Иван Сергеевич!.. Ты представляешь? Сразу все разрешил. Тут же за планшет заплатил… У меня с собой и денег-то таких не было. А Ивану Сергеевичу я завтра все до копеечки верну.

– Сходи лучше с ним куда-нибудь. Думаю, он не из-за денег тебя провожать пошел. – А сам на нее смотрю и вижу, как расцветает потихоньку.

– Ну?.. А ты сам как? – спрашивает осторожно.

– А я что? – не понимаю, к чему клонит.

– В классе ребята что говорят? Не цепляются? Архипов с Семеновым…

– А должны? – делаю вид, что не догоняю.

– Они же вроде и раньше шептались, что ты ко мне… не ровно дышишь… А теперь-то – картина маслом…

Смотрю ей в глаза и со зрачками в догонялки играю. Они бегают туда-сюда. Чувствую, как она сама меня разглядывает, до истины докопаться пытается.

– Мне по фиг. Пусть несут что хотят.

Сам тут же начинаю мысленно анализировать их разговор, который слышал, прежде чем в кабинет вернулся. Вроде наоборот… Смотрели как-то ненормально, чуть ли не в рот мне заглядывали… С уважением, что ли… Или показалось?

– Вот и правильно. Меньше внимания обращай. Они и отстанут.

19

Возле физкабинета вавилонское столпотворение. Сборище ухажеров, что ли… Противно до невозможности! Только и слышу со всех сторон разговорчики об Асе. Что самое интересное, и про него не меньше трепа. И все чему-то радуются, как о знаменитости какой-то произносят гордо: «Никита… Никитос…» Уже вся школа, наверное, знает. И никому даже в голову не придет, что это грязно и мерзко. Нечем тут хвалиться! Вот времена настали: отношения между учеником и учителем не пресекаются…

Но я мчу стрелой мимо, не слышу толком, что конкретно обсуждают. Боюсь Асе на глаза попасться. Мало ли, передумает еще. Или вообще отрабатывать халявную четверку заставит.

На следующей перемене только вывернула из-за угла – Ася идет. В своем костюмчике «не придраться». Прячусь за Машку и утаскиваю ее обратно к лестничному пролету. Пусть проходит. Лишь бы не прицепилась. Слышу, как опять сердце колотится. Успокаиваю себя мысленно: ничего же такого не случилось.

Звонок на урок.

Готовимся к русскому языку. Знаю, что меня к доске вызвать могут, давно не спрашивали. Зубрю правила – виды сложноподчиненных предложений. Вдруг вместо Натальи Григорьевны завуч в класс забегает, запыхавшаяся вся.

– Сидите, сидите. Я только сообщу. Русского языка у вас сегодня не будет. Наталья Григорьевна заболела. – И сама сияет, будто и ей от этого счастье привалило.

Весь класс завывает победно. А у меня от эйфории даже слезы на глаза наворачиваются. Пронеслото как!

А завуч руки вверх поднимает ладонями к нам – пытается добиться тишины. Продолжает сразу же, как только бурные возгласы затихают более или менее:

– Вместо русского языка у вас сейчас будет… физика, – машет опять, – сидите, сидите. Анастасия Владимировна сама к вам в кабинет придет.

Опять ликующие вопли. Что за радость такая? Не домой же отпускают! Физика! Но все довольны. Кроме меня… Только об одном молю: пусть бы у нее память отшибло, и она не вспомнила про контрольную… Да и вообще пусть обо мне забудет!

Заходит в класс, каблуками стучит. По голосу чувствую, что недовольная какая-то. А выглянуть из-за спины впереди сидящего Ваньки Мохова боюсь.

Весь урок задачи решали. Гоняла к доске то одного, то другого. И до меня бы очередь дошла, если бы не Коломенцев…

Сидит себе, вроде никого не трогает. Активность практически нулевая, только тетради и учебники в стопочку на край стола сложил – не пишет ничего. Листка тоже никакого нет… И шепчет что-то Антону Захарову, который у доски решение задачи расписывает. Попутно еще линейкой ему в спину аккуратно постукивает периодически. Первая парта совсем рядом с доской расположена, на одном уровне с учительским столом.

Я не вижу Асю. Не знаю, как она все это время реагировала на Сашку. Может, подмигивала ему там, глазками стреляла, чтобы успокоился. Не в курсе, в общем (все из-за спины не высовываюсь). Но Коломенцев долго так Захарова донимал. Пожалуй, даже слишком долго. Я бы тоже не выдержала…

Так вот… Вскакивает Ася со своего места:

– Что сидим, Коломенцев? Думу думаем?

А этот только лыбу давит ей в ответ.

– Пиши! А после урока листок мне на стол. Проверю – поставлю оценку! – с гонором таким, я даже ее голоса не узнаю.

А Сашка в своем репертуаре – как уж на сковородке, увертывается:

– А у меня листочка нет…

– Вырви из тетради, – кивает в сторону его стопки.

– Я не буду тетрадку портить.

– Вот возьми, – раздирает безжалостно свою записную книжку, с хрустом вырывая сразу несколько страниц, и кладет ему на парту.

Коломенцев пересчитывает листки медленно, вальяжно – на нервах, что ли, играет? Даже удивительно для него. И в стопочку складывает поверх учебника русского языка.

– Что за фокусы? – не выдерживает Ася и взмахом руки сталкивает эти бумажки поближе к гогочущему Сашке.

Только случайно, наверное, а может, и специально задевает всю стопку своими корявыми пальцами. Все с грохотом летит вниз, и откуда-то из середины планшет вылетает… Хрясь! И уже не смеется Коломенцев, а завывает, как волчара голодный:

– Вы… Вы… Вы что? Какое вообще право имеете? – орет на весь кабинет так, что даже в коридоре слышно, сто процентов. – Да за такое вас под суд можно!.. Вы знаете, сколько он стоит?..

Выглядываю. Интересно же. Уже не до меня ей точно, можно и потаращиться. Тем более все глазеют на эту картину Репина «Приплыли». Последние парты подскочили даже, чтобы лучше видеть. А она стоит, как мраморная… Сквозь кожу синие вены проступили. Не дышит, что ли? Замерла и только глазами хлопает. Вот-вот заплачет. А планшет все на полу лежит… с огромной трещиной во весь экран.

– Что молчите? – не унимается Коломенцев. – Руки-крюки, блин! Вообще ума, что ли, нет?

И тут историк… Супермен просто! Примчал на помощь! Наверное, услышал грозные Сашкины вопли…

– Ты как с учителем разговариваешь? – Глядит на него сверху вниз.

А историка у нас все как-то побаиваются. Вроде молодой, но настолько серьезный… Только бровью поведет – веселье как рукой снимает. На уроках слышно, как муха мимо летит.

– Встань для начала, Коломенцев!

Этот встает. Вальяжно так, вразвалочку. Но встает. – Что случилось? – спрашивает историк, и голос его звучит четко, как будто приказ отдает.

– Она вон… эта…

– Кто «она»? – сверлит его взглядом историк. Коломенцев молчит. Выжидает чего-то. Или оробел? Это он перед Асей героем был…

– Кто «она», Коломенцев? – переспрашивает историк тем же голосом. – Бабанина? Трухина? Может, Шмакова?

Вздрагиваю даже, услышав свою фамилию. Коломенцев кивает головой в сторону Аси, а потом выдавливает из себя:

– Анастасия Владимировна…

– И что? Что «Анастасия Владимировна»? – допытывается у него Иван Сергеевич.

– Планшет мой разгрохала!

– А ты, наверное, игрался весь урок?

– Нет! – похихикивает Носов и сдает с потрохами своего соперника. – Он весь урок ничего не делал, с линейкой развлекался. Анастасия Владимировна ему листочки дала, чтобы писал, а он отказался. А она ему тетрадки подвинула. Ну… чтоб писал… А они поехали и свалились с парты. А там планшет…

– Стукач, – цедит сквозь зубы Коломенцев и исподлобья глядит на Пашку.

– Та-ак, – тянет историк и пальцем Сашку к себе подзывает: – Пойдем за мной!

Ну, все! Доигрался Коломенцев! Не поминайте лихом. Сейчас этот супермен его к директору за ухо отведет. А все из-за чего? Нервишки у Аси что-то расшалились. Вот и ерунда такая на постном масле вышла. И не знаешь, на чью сторону встать-то. Ни к нему, ни к ней даже капли сожаления нет. Хотя все-таки, если подумать, Сашку можно оправдать. Планшет ни за что разбила. Материальные потери. А у нее что? Завтра уже забудет. Тем более с рук все сойдет…

Пока все таращились и переваривали ситуацию, а кто-то даже без зазрения совести вслух с соседом по парте обсуждал, Коломенцев вернулся. Радостный!.. Ба! Знать, вместо кнута пряников огреб. В карман что-то прячет, лыбится. За свою парту встает и мямлит неразборчиво, но воодушевленно:

– Простите меня, Анастасия Владимировна. Я больше так не буду… – И пальцами по краю стола стучит торопливо.

Историк тут же в открытую дверь заглядывает, как будто не желает ситуацию из-под своего контроля выпускать, и смотрит с сочувствием на Асю, ждет, когда она очухается. Та уже совсем другим голосом – тихим, несчастным – отзывается:

– Конечно, Коломенцев. Прощаю…

– Ну вот и замечательно, – кивает историк и слегка улыбается, а потом поводит своей черной-пречерной бровью и сверлит взглядом Сашку. – Но теперь ты у меня на особом счету. За неуважительное отношение к старшим.

На перемене все Коломенцева обступили, допытываются: чего это он такой счастливый вернулся?

А тот достает из кармана шесть штук и вертит в руках, как будто хвастается:

– Он со мной за планшет рассчитался. Теперь я себе посвежее модель куплю. И этот в теме, – наглаживает свой гаджет. – Подумаешь, трещина…

Рассказываю вечером Иринке всю эту историю, а сама смеюсь беззаботно.

– Издеваетесь над учителями! – качает головой, как мама. – Хорошо, что Иван Сергеевич вовремя к вам заглянул. А так бы съели с потрохами Асю. Бедняжка…

– Ну тебя, систэр! – обижаюсь. – Она сама виновата. Нечего было руками махать.

– Лет сто назад вашего Коломенцева кочергой огрели бы! И были бы правы… Вот представь: доконаете вы ее – ну, уйдет. И на ее месте какая-нибудь мегера нарисуется. Будет вас драить по полной. Вспомнишь тогда мои слова!

Хохочу только в ответ. Забавная развязочка.

А завтра последний учебный день и каникулы. Вздыхаю. Понимаю, что радоваться-то нечему. Еще пару недель назад столько надежд было. А теперь все рухнуло, как карточный домик, который я выстраивала так кропотливо. Но хотя бы школы этой ненавистной не будет. И Аси… Вот бы и правда ее кто доконал, и она ушла от нас… Навсегда! Я бы ни капли не расстроилась, какую бы мегеру ей на замену ни прислали.

Что же я буду делать на каникулах? Одна, без Иринки… Хорохорюсь, веселюсь, а у самой сердце в комок сжимается. Если бы все можно было вернуть назад, хотя бы на один денек… еще раз пережить тот момент, когда он меня в подъезде догнал. До сих пор не верю, что все закончилось, так и не начавшись… И я должна его уступить не кому-нибудь, а ей – Асе, физичке, учителю… И уступила ведь уже. И смирилась. Почти… Во всяком случае, руки сложила. А что тут предпримешь? Особенно тяжело оттого, что отдавать приходится самое дорогое, яркое, теплое. Да что там говорить?.. Просто ладони раскрыла и обронила, разбив свое счастье вдребезги.

Но интересно все-таки… кто же контрольную за меня решил? Может, она специально почерк подделала? Только зачем? Зачем ей меня выгораживать? А может, Никита?.. Нет. Вряд ли… Мамочки! Это он, выходит, при такой логике, у нее дома бывает?.. Даже думать не хочу… Нет! Нет! Зажмуриваюсь, закрываю лицо руками, чтобы прогнать все эти черно-белые картинки, которые чередой проносятся в голове. А я их все так четко вижу. Они страшные! Страшные до безобразия! Но с чего тогда ему моя контрольная понадобилась?.. Из жалости, что ли? Какое милосердие!..

А Иринка с классом уже завтра уезжает. Их автобус прямо от школы отходит, в двенадцать часов. Хоть бы в окошко посмотреть одним глазком, помахать им на прощание. Целую неделю без нее, во мраке и серости. А они вдвоем! Им и солнца не нужно! Хоть бы мне оставили…

Собирает сумку, радуется, суетится: ничего бы не забыть! И мама вокруг прыгает, тоже переживает. Платье нарядное складывает. Они ведь в Мариинский театр пойдут. Все так просто… толпой… А Иринка со Славиком под ручку. И у меня в голове марш Мендельсона звучать начинает – сопровождает их в зрительный зал. Опять ловлю себя на мысли, что завидую. По-хорошему! Но мне ведь можно? Я же сестра все-таки…

– Курицу утром в духовке запеку, – приговаривает мама. – Горяченького в дорогу. А то я вас знаю… будете одной сухомяткой из пакетов питаться.

– Вот тут ты не права, – рассудительно отвечает Иринка. – Славик очень любит домашнюю еду. Он одними чипсами питаться не сможет.

Совсем взрослая, на равных с мамой разговаривает. И та с ней не сюсюкает. Как с подругой диалог получается. Мне о таком и не мечтать… Вспоминаю: а ведь совсем недавно мама боялась их стремительно развивающихся отношений. А теперь успокоилась…

20

С Диманом опять вечером вместе прошвырнуться вылезли. Погода такая мерзопакостная: снег не снег, дождь не дождь. Ему какие-то приятели позвонили, к себе «на огонек» позвали. Он мне кивает, с собой зовет. Я отнекиваюсь. Как-то неудобно к незнакомым людям в квартиру заваливаться. Если бы где на улице встретиться, а так…

Но Диман, как клещ. Вот характер-то! Чего захочет – обязательно добьется. В общем, поплелся я с ним к его дружкам.

Заходим. Сразу же спотыкаюсь об обувь, как попало валяющуюся в коридоре. В комнате народу… как на вокзале. Кто где! На кухне какие-то бакланы отираются, по холодильнику шарят. Из дальней комнаты тоже голоса слышатся. Днюха, что ли, какая? В честь чего все это сборище?

Димана ширяю локтем, шепчу:

– Ты куда меня привел? Что за блатхата?

– Малинки, – ржет. – Хочешь, с Марусей познакомлю?

– Не хочу, – отвечаю резко, а сам осматриваюсь. Гадюшник какой-то.

Диман со всеми здоровается, пацаны с ним братаются. Сразу видно, что свой человек в компании. Меня представляет, а я только киваю. Брезгую даже руку подавать всем этим гопникам. Девки какие-то из комнаты выруливают. Остановились в проходе и рассматривают меня с головы до ног. Одна сразу в комнату протискиваться стала, сама прижимается ко мне, будто места ей мало. А я стою – ноль эмоций на эту пустышку. Смешно только, что мнят о себе черт-те что, а на деле пшик и сбоку бантик.

Постоял минут пять, послушал, о чем разговоры трут, – не лучше нашего Архипова! На кухню иду, чтобы водички попить, и домой. А там все кружки грязные, стаканы засаленные. Фу! Даже к горлу подступило… Что за место? А по Диману с виду не скажешь, что в такой компании интересы иметь может…

Вышел на свежий воздух, надышаться не могу. Как же хорошо-то тут! Чувствую, что вся куртка насквозь пропиталась вонью этого гадюшника. А в голове вертится: «Замечательно, что у него с Мариной ничего не вышло. Испортил бы девчонку только так. Превратил бы в очередную Марусю…»

Последний учебный день первой четверти. Каникулы уже завтра. А у меня даже планов никаких. Синица предлагает прям с сегодняшнего дня альянс создать в одной онлайн-игрушке (он говорил название – я забыл, даже не слышал о такой раньше) и крепость построить, а потом сделать всех. Как раз тема на все каникулы. А у меня никакого желания. Я вообще подумал-подумал на первом уроке и решил, что на днях к матери в деревню рвану. По крайней мере я там точно пригожусь. А тут даже ловить нечего… Если вдруг что-то изменилось бы, а так…

Странно, что Архипов с Семеновым вообще меня цеплять перестали. Наоборот, чуть что – поддакивают. Или, того хуже, совета спрашивают.

– Никитос! Тема есть. Сегодня последним уроком информатика. Давайте, может, свалим пораньше домой? Все равно Андрей Саныч сто пудов новую тему объяснять не будет. Помнишь, как в прошлом году? Будем тупо в игры играть. Так и дома у компа залипнуть можно… Что думаешь?

– Валите. Я-то при чем?

– Не… если нет, то нет, – мямлит Архипов.

– Мы – как ты, – поддакивает ему Семенов.

Клоуны!

Домой бреду не спеша. Какая-то тоска непреодолимая накатывает. Будто я потерялся, сбился с дороги и иду сейчас не в том направлении, сам не знаю куда. Лужи под ногами хлюпают. Совсем никудышное настроение. Все меня обгоняют, торопятся, бегут куда-то, весело разговаривают, смеются. А я их разглядываю, всматриваюсь в лица. И в каждом мерещится только одно…

В квартире духота. Раскрываю настежь балкон, валюсь на диван и засыпаю…

Просыпаюсь от холода. Натягиваю на себя Настин плед, в который она заворачивается, когда книги читает. А балкон не закрываю. До сих пор чувствую этот отвратный запах из тех самых «Малинок». Да и так… Пусть свежий воздух гуляет. Хоть ощущение есть, что в квартире я не один. Никогда раньше так тоскливо не было. Наоборот, радовался, когда сам себе хозяином оставался. Что со мной в последнее время происходит? Кто бы разобраться помог?

Настя ключами в дверях гремит. Открывает. Слышу еще чей-то голос. Улыбаюсь довольно – Иван Сергеич. Разговаривают о чем-то. Монотонно. Как будто даже их голоса временами в один сливаются. Потом дверь хлопает. Разувается. Одна.

Заходит в комнату, облокачивается о дверной проем, и вижу, что светится от счастья. Надо же, только недавно отнекивалась, скучным называла. И вот уже… Но это хорошо, даже лучше, чем я и предположить бы мог.

Смотрю на нее и улыбаюсь. Интересно, если бы можно было что-то из прошлого вычеркнуть или все переиграть, она бы снова за Виктора замуж вышла или не стала бы совершать эту ужасную ошибку? Сам сейчас оборачиваюсь назад и на собственном примере понимаю: все познается в сравнении. Живешь своей жизнью, и все вроде бы неплохо… Но тут врывается кто-то в твою судьбу внезапно, переворачивает все устоявшиеся принципы, жизненные позиции с ног на голову. И что хочешь, то и делай дальше… И вот оглядываешься, смотришь на свое прошлое издалека и понимаешь, что всю прежнюю жизнь только перечеркнуть и выкинуть. И возвращаться к ней назад бессмысленно. Потому что она чужая, оказывается. И жил ты в ней, как будто сам себе чужой…

– А меня Иван Сергеевич в театр пригласил, – прерывает мои размышления Настя. – На вечерний спектакль.

– Я, конечно, не театрал, но очень за тебя рад! Ты же, естественно, приглашение приняла? – улыбаюсь.

– Конечно, – почти шепотом отвечает и тоже улыбается.

Хорошо. Даже очень хорошо! Надеюсь, у них что-нибудь получится. Нет, даже не так. Не что-нибудь, а настоящие, серьезные отношения с далеко идущими планами.

Вечером допоздна в компьютере зависал. От нечего делать винду переустанавливал, а потом на свою страницу в соцсеть полез. Сначала просто музыку слушал, надев наушники. А потом пошел шарить по всем попало. Через Славкину страницу на Иринкину вышел, а там и на Маринину. В прошлый раз на аватарке кот грустный сидел. А теперь она сама. На лавочке, с кленовым букетом. Маленькая, в той самой черной курточке, которую я ей когда-то в раздевалке подал. В той самой, в которой она тогда в подъезде была. Запах помню. Живо, точно, как будто он не в памяти моей присутствует, а здесь, рядом где-то… Смотрел, смотрел, мышкой по экрану водил, а потом решился и кликнул на кнопку: «Добавить в друзья». Ну в этом-то что такого? Не будет же она и тут от меня шарахаться? Хотя Настю отчего-то в «черный список» добавила. Смешно даже. Глупенькая. Но такая… неповторимая…

Вспоминаю про контрольную. Я же так и не узнал точно, чем все дело закончилось. Иду в гостиную, чтобы с Настей поговорить. Она не так давно вернулась со своей культурной вылазки. Давно я ее такой счастливой не видел!

Только как поинтересоваться, с чего разговор начать? А потом шлю все заморочки к чертям…

– Все никак не спрошу: что Марина насчет контрольной?.. Марина Шмакова…

– Ничего, – пожимает плечами. – Даже слова не проронила.

– А что ты ей поставила?

– Четверку.

– И в четверти? – радуюсь в глубине души, но вида не подаю.

Вздыхает:

– И в четверти. Ни за что, получается.

– Почему «ни за что»? – тоже вздыхаю и шепчу еле слышно, потому что само с губ срывается: – Ради меня.

– Я так и поняла сразу, – кивает, но, видно, чтобы не смущать меня, сразу разговор на другую тему уводит: – Ты когда в деревню?

– Пока точно не решил. Завтра отсыпаться буду. Скорее всего, в воскресенье с утра поеду. Вечером не хочется. Там, наверное, дорогу еще сильнее развезло.

– Я бы с тобой съездила. Но сам знаешь – сессия с понедельника. За выходные подготовиться надо.

– Нет, ты уж тут оставайся. И не из-за сессии, и даже не из-за грязи, – смеюсь и подмигиваю. – Налаживай свою судьбу, сестренка. Такой шанс упускать нельзя!

– А я Ивана Сергеевича к нам завтра на ужин пригласила. Ты не против?

– Спрашиваешь? – улыбаюсь. – Я только – за!

Проснулся ближе к полудню – шкворчит что-то на кухне, жарится-парится. Ароматы такие… На разные голоса перебивают друг друга и покоя не дают. Первая мысль была: мать вернулась! Даже подскочил на кровати и спешно стал штаны натягивать. А потом вспомнил, что Настя же сегодня историка в гости ждет, вот и кулинарничает. Это значит, он ее и правда зацепил чем-то по-настоящему. Она обычно у плиты долго не возится, готовит что попроще и без заморочек. А тут отчетливо чувствую запах чего-то мясного, пряного… и выпечки аромат невероятный! Уютно сразу в квартире делается. Женщиной пахнет. А не учительницей…

Заглядываю в кухню.

– Может, в магазин за чем сгонять нужно? – прикалываюсь. – А то я тут находиться больше не смогу. Хочу все и сразу. И можно без хлеба.

– Садись, садись, – кивает мне, указывая на стол.

– Я думала, ты для Ивана Сергеича стараешься.

– И для него тоже, – смущается, а потом смеется: – Но что же, я тебя до вечера голодным мариновать буду? Вот картошечка, вот мясо. Сейчас еще из холодильника салат достану.

Вот это я понимаю завтрак! И чего только любовь с людьми делает! Накидываюсь на все, как оголодавший, а она смотрит на меня и улыбается. Прямо как мама. Или баб Таня…

21

Весь урок как на иголках сижу. Время уже двенадцать. На стрелки часов смотрю не переставая. А по звонку лечу в коридор.

Не уехали еще! Задерживаются. Иринку со Славиком сразу нашла в толпе. Машу́ зачем-то… Знаю же, что не увидят, но попрощаться должна. На улицу бы выскочить, да боюсь, потом на биологию опоздаю…

А после уроков сидим с Машкой в столовой по своей старой-древней традиции. Плюшек «Подмосковных» сегодня нет. Поварихи, наверное, уже расслабились. Оладьи холодные. Чай как вода. И нам спешить никуда не надо.

Выходим из школы. Бредем медленно к воротам. Молчим, как обычно, мысли друг другу телепортируем. И расходиться не хочется. Сразу после кованого забора разбежимся в разные стороны и до начала второй четверти не увидимся. А дома что? Бездна, пустота. Причем без конца и без начала.

– Пошли ко мне? – предлагает Машка.

И я ни капли не удивляюсь. Ведь я так старательно ей свои импульсы посылала. Дошли все-таки!

Киваю молча и иду с ней рядом, стараюсь в ногу шагать. Под руку прицепилась. Если глаза закрыть – как будто с Иринкой иду. И совсем уже не тоскливо! Еще и Машкин шарф оранжевый трепыхается при каждом шаге, мельтешит в глазах, не дает о чем-то другом подумать.

Машка, хоть и молчунья (в этом мы с ней очень похожи, по крайней мере, в школе), но все-таки любит яркие детали (а вот тут мы на разных полюсах). У нее волосы рыжие-рыжие. Итак яркое пятно на всю жизнь, но ей и этого мало. Оранжевый шарф, ядрено-зеленая кофточка, желтые ботинки… Нет. Конечно, она не носит все это вместе и сразу. Вот сейчас, к примеру, на ней серое пальто, черные брюки и ботинки в тон. Только волосы и шарф из общей картины выбиваются.

Дошагали без лишних слов до старого микрорайона с двухэтажками. Так вот где, оказывается, она живет… Напротив театр, он же по совместительству Дом культуры. Точнее, это и есть Дом культуры. Но все его театром называют – так солиднее звучит. А совсем недалеко парк. Он как раз и разделяет наши с Машкой миры. Если из моего дома в парк идти надумаешь и тут же кто-то из старого микрорайона туда же двинет, то встретимся ровно на середине, там, где «ракушка» старая и большая детская площадка в виде городка. Вроде и недалеко мы друг от друга… Однако получается, что в разных концах города.

Заходим в квартиру. Потолки высокие, трехметровые! Люстра где-то в небесах болтается. А нашу Славик может, подняв руки, зацепить. Интересно так все обустроено. И коридора длинного нет. Чтобы в дальнюю комнату пробраться, надо через все пройти.

В кухне руки моем. Машка из холодильника кастрюльку достает, разогревать ставит. А я вроде в столовой оладьями аппетит перебила и есть совсем не хочется. Намазываю булку малиновым вареньем. Оно такое ароматное. И вкусное. А наша мама никогда банки не закручивает, говорит, пережиток, проще купить, на нехватку времени ссылается. И чай у Машки такой вкусный. Она его из какого-то глиняного чайничка наливает. Китайский, что ли? Я не разбираюсь…

Жую бутерброд и смотрю, как она суп с мелкими звездочками поедает с жадностью. А я почему-то всегда думала, что она дома лишь булки ест. Наверное, потому, что в школе только и вижу ее с «Подмосковной». Собственно, как и она меня. И получается, я это сейчас и подтверждаю.

Проходим в гостиную.

Столько вещиц прикольных у них на полках! Фигурок оленей целая коллекция. Молодые пятнистые… такие клевые, без рожек еще даже. Провожу пальцем по спинке: шершавые немного, но приятные, еще хочется потрогать. На стенках тоже штуковины всякие: картины в необычных рамках, спилы деревянные с выжженными рисунками, барабаны какие-то маленькие на веревочках. О, опять оленья тема. Рога на этот раз. Смотрю на все, и глаза разбегаются, как в музее. Предки у нее, видимо, творческие личности. Или эстеты…

А Машка меня к себе в комнату зовет. Любопытно посмотреть, как там у нее. У нас-то с Иринкой все просто, минимализм: две кровати, стол письменный впритык к компьютерному, книжная полка одна на двоих, шкаф узенький для одежды – его тоже пополам делим. На стенках ничего нет. Иринкины грамоты не в счет.

– Вау! – вырывается само собой, когда я вижу эту уютную каморку мышки-норушки. Теперь я понимаю, что значит творческий беспорядок. Он, оказывается, гармонию в комнате создает, а не бардак.

Книг – просто море! Они везде: на подоконнике стопочками, на полках по-разному расставлены, тут же целый стеллаж, сверху донизу набитый разнокалиберными корешками.

Помимо книг, в глаза бросается стена вдоль кровати. Это нечто! Ничего подобного никогда не видела! Она вся в коробочках от шоколадных конфет. Обклеена ими, что ли? И все они такие интересные, неповторимые, необычные. Большинство я никогда раньше даже не видела. А может, просто не замечала? На одной парочка вальсирует – он и она кружатся в страстном танце. На другой – всякие разные летательные аппараты над городом повисли. Почти рядом похожая – водная гладь, а по ней прохожие разгуливают, как по тротуару, с воздушными шариками. Целый ряд с писателями и поэтами! Обалдеть просто! Пушкин, Ахматова, Цветаева… Это сколько ж она конфет слопала? Но больше всего мне серия с новогодними картинками понравилась: Кремль под россыпью брызг фейерверка, храм Василия Блаженного с разноцветными башенками и подписью: «С Новым годом!».

Оцениваю всю обстановку, и кажется, будто в сказку попала.

На письменном столе у Машки тоже интересный расклад. Столько ручек! Со смешными колпачками, изогнутые, светящиеся, причудливой формы, необычных цветов и толщины.

– Коллекция, – скромно улыбается Машка.

Тут бы не скромничать, а гордиться надо! Но я ее понимаю. Очень даже.

Включает компьютер и загружает какой-то клип. Таращимся вдвоем в монитор. Я-то первый раз его вижу – мне любопытно. А она, наверное, в миллионный раз смотрит, и до сих пор интерес у нее не пропадает. А все потому, что клип она сама сделала в программе какой-то для монтажа… или монтирования… – я по этой части совсем неандерталец. Море, солнце, пляж, Машка в лиловом купальнике. А я никогда на море не была… Даже не представляю, какие ощущения человек на берегу моря испытывать должен.

А потом она какую-то страницу в социальной сети загружает. Понимаю, что не ту, которую я в своей френд-ленте вижу. Во всяком случае, совершенно не узнаю. И имя-то какое странное – Молли Мел.

– Чье это? – киваю, вопросительно глядя на нее. – Это типа ты?

– Ага. А ты не знала? Я же к тебе в друзья стучалась…

– Что-то припоминаю…

Удивляюсь и смеюсь про себя. Вот заняться нечем! Мало одной страницы – вторую заводит. Я на свою единственную заглядывать порой забываю. Забывала… А теперь, бывает, обновляю без толку каждую минуту. Все жду чего-то… А это «чего-то» не происходит…

– А зачем тебе? – Снова киваю в сторону монитора.

– Да так, просто… побаловаться… – Смущается и выключает компьютер.

А что, если у Машки тайная любовь какая-нибудь? Она со своей настоящей страницы боится написать, а с фейковой проще вроде… Как будто это не ты, а кто-то другой. А если вдруг подозрения какие-нибудь возникнут – хоп, и удалил. Нет улик, нет доказательств. А был ли мальчик? Или девочка в данном случае… Мне кажется, я даже догадываюсь, кто может ее ненаглядным быть… Коломенцев! Точно! Она и меня в моем отвращении к Асе из-за этого поддерживает. Как быстро я ее разгадала…

Улыбаюсь и щурюсь от собственной догадливости. А Машка так и продолжает сидеть в молчаливой задумчивости.

Встаю и собираюсь уходить. И так засиделись, для первого раза достаточно. Теперь снова можно целый год в столовой просиживать, а на будущий я ее к себе в гости позову. Вот только стенку тоже чем-нибудь украшу. Может, старыми открытками? У нас их целая обувная коробка. И выбросить жалко, и хранить этот хлам сто лет не снилось. Вот и пригодятся. Если только мама разрешит обои портить…

Иду через парк. А он совсем голый. Страшный, мрачный. Листья сгнившие по сторонам дворниками раскиданы. Кое-где между деревьев даже снег лежит. Унылая пора! Апчхи… очарованье! Лучше и не придумаешь. Когда же уже зима? Слишком затяжная осень в этом году… Никогда мне осень радость не приносила. И все, что счастьем прикидывалось, оказалось обманом.

К дому подхожу, а в подъезд заходить не хочется. Он мне только об одном шепчет, не дает забыть и вычеркнуть из памяти. Но иду. Не оставаться же на улице.

Дома никого. Как я и люблю. Или любила? Зачем себя обманываю? Грустно, страшно, одиноко… Побыстрей бы мама с работы вернулась.

Наливаю в Иринкину кружку чай и грею руки. Обжигает так приятно, и тепло от кончиков пальцев вверх по рукам бежит. Нет, кажется, не руки грею. Душу.

Прохожу в нашу комнату и рассматриваю голую стену – прикидываю, как на ней открытки смотреться будут. Достаю заветную коробку с ворохом разноцветных ретрокартинок: цветочки-василечки, шарики-фонарики. Прикладываю парочку к зеленоватым обоям. Ну и уродство! Ни вкуса, ни фантазии. У Машки все как-то гармонично. А у меня винегрет получается. Швыряю коробку в сторону – потом уберу. А сама за ноутбук сажусь.

А что, если тоже… вторую страницу завести? Я же тогда смогу Никите написать, признаться ему, сказать все, что в себе столько дней ношу… Точно! Регистрируюсь. Пока все под контролем. Надо имя нормальное придумать… Чтобы красиво было… Как у Машки… Может, что-нибудь из фильмов вспомнить?.. Напрягаю память: Элинор? Беатрис? Эванджелина?.. Ну и имена… все равно что у дамочки привокзальной! Это у Машки все всегда нормально получается. А у меня одна нелепица. И всю жизнь ведь так. Я сама, как одна большая нелепость!

Ввожу набор букв вместо фамилии и имени… А комп меня регистрировать отказывается. Что за несправедливость? Злюсь и откатываюсь на компьютерном кресле назад. А потом осеняет! Пишу: «Грустная осень». Прошло. Зарегистрировалась! И что дальше? Фотку загрузить? Сейчас найду какую-нибудь блондинку симпатичную. В очках обязательно… может, он только с училок тащится… Но в очках одни уродки какие-то. Пусть будет вот эта. Загружаю.

Нахожу его через Иринкину страницу и снова смотрю, любуюсь с замиранием сердца. Только тут и могу вот так глаза в глаза смотреть. И то порой кажется, что еще одно мгновение, – и шевельнется. Отвожу взгляд в сторону, а сама над собой смеюсь…

И что я ему напишу? «Привет. Как дела?» – банально. «Я твоя тайная поклонница» – бред. «Давай дружить» – детский сад. Да и какой толк вообще от этого всего? Ну ответит он или даже заинтересуется, а дальше-то что? Это ведь не я как бы… Значит, и симпатия не ко мне… Глупая затея!

Психанув, захлопываю с грохотом ноутбук. А потом снова открываю. Смотрю, не сломалось ли чего? Вроде все цело. А он снова с монитора на меня смотрит и улыбается – издевается, как и в жизни! Но улыбка… какая улыбка…

Слышу, мама с работы вернулась, гремит чем-то в коридоре. Закрываю снова ноутбук и иду ее встречать. Сегодня я, как никогда, рада ее возвращению! Разбираю пакеты с покупками с ней на кухне и вроде тем самым отвлекаю саму себя.

Вечером в кровать ложусь, и еще тоскливее становится. И ни о ком, кроме этой мымры, думать не могу. Стоит только глаза закрыть, и я представляю, как они выходные вместе проводят. Интересно, а она у него дома была? Да ну… что за бред я воображаю? Это же ерунда полная! С ее стороны-то все несерьезно. А если я ошибаюсь?.. Вот сейчас он школу закончит, и жениться уже можно будет. А вдруг она охомутает его, тот и слово сказать не успеет. Не хочу даже думать об этом! Зажмуриваюсь, а все равно одно и то же перед глазами мельтешит.

Была бы Иринка, поговорили бы о чем-нибудь. Хоть о чем, пусть даже мне не интересно было бы, зато не так тоскливо! Надо было в ноги упасть и не отпускать никуда. Зачем ей этот Питер? У нее и так Славик есть. А я одна в этом мире… Даже Дима звонить перестал. Понял наконец-то, что я – зануда.

22

Пока туда-сюда – вечер уже. С минуты на минуту Ивана Сергеича ожидаем. Смеюсь про себя: Настя его по имени-отчеству называть будет или по-свойски? Интересная ситуация. Вроде и неформальная обстановка, но я-то их общий ученик. Вот это я попал! Гогочу уже в голос.

– Что ты, Никит? – с любопытством всматривается мне в глаза Настя, и я отчетливо ощущаю связывающую нас невидимую нить.

Ставлю локти на стол, подпираю подбородок кулаками и гляжу на нее. И она принимает мою игру: тоже смотрит, не моргая, сосредоточенно и улыбаться начинает. А потом треплет меня по макушке, лохматит пряди отросших волос в разные стороны.

– Все тебе «гы-гы» да «га-га», – усмехается по-доброму.

– Да не-е, – смеюсь, – я вот думаю: мне сейчас историка Иваном называть? Ванько́м? Или Ваней?

– Иваном Сергеевичем, – серьезно реагирует на мой вопрос. – Он же все-таки пока еще твой учитель. По имени-отчеству обращайся.

– А к тебе как обращаться? Ты же тоже мой учитель, – снова смеюсь.

– И ко мне по имени-отчеству, – прыскает со смеху и поглядывает на часы.

– Анастасия Владимировна, Иван Сергеевич, ну вы как бы кушайте, не стесняйтесь, я вам не помешаю. Захочу в туалет – руку подниму, – смеюсь уже во всю глотку.

– Хватит прикалываться! У меня сейчас слезы от смеха потекут. А я, между прочим, только накрасилась! – хохочет вовсю.

Мне так приятно видеть ее веселой и счастливой. Улыбаются не только губы, но и глаза, и на щеках ямочки появляются. Копия – мать. Особенно если со старыми фотографиями сравнивать. Ведь и она когда-то счастлива была, когда за моего отца замуж выходила. С Настиным батяней сразу как-то не сложилось… А ведь говорят, что дочь по материным стопам идет, судьбу ту же проходит… Наверное, не зря такие поверья складываются.

Звонок в дверь. Настя руки о полотенце вытирает, по пути успевает в зеркало глянуть и мне кивнуть. А я ей оттопыренный вверх большой палец показываю и улыбаюсь – красавица! Сам сажусь за стол и жду. Приготовился. Интересно, знает ли историк, что я – Настин брат? Главное, чтобы реакция адекватная была. Хотя я в нем не сомневаюсь.

Идет. С букетом и тортиком, перевязанным веревочкой. А я гляжу через дверной проем в коридор и серьезное лицо приготовился делать. Но только увидел, как он трогательно Насте все это вручает, сразу расплылся в дурацкой улыбке. Как будто даже застеснялся, что ли. Хотя ничего такого неудобного и не увидел.

Проходит на кухню и на меня смотрит.

– Добрый вечер, Никита, – улыбается. – Так вот, оказывается, кто этот загадочный брат.

– Здравствуйте, Иван Сергеевич.

– Давай договоримся, что Ивана Сергеевича мы оставим для школы. А тут обойдемся по-простому – Иван, – и протягивает мне руку.

Киваю в знак согласия. А самому даже неудобно как-то становится. Никогда с учителями рукопожатиями не обменивался. Но приятно, черт возьми! Что скрывать? И никакого беспокойства нет по поводу того, что в школе он может нас рассекретить. У меня к нему полное доверие. Случается ведь так, что внешность не обманывает… или как там говорят-то обычно – «первое впечатление»? В качестве исключения, конечно. А Иван Сергеевич – стопроцентное исключение!

Настя крутится на кухне: курицу из духовки достает, котлеты разогревает, картошку накладывает, салаты один за другим на стол таскает. Целый банкет!

– Чем на каникулах заниматься думаешь? – спрашивает у меня Иван Сергеич. Иван то есть. А сам садится за стол напротив меня.

– К матери в деревню поеду.

– Отдыхать? – подмигивает.

– Типа того, – смеюсь. Намек-то понял. Хотя вообще не за этим еду.

– У нас бабушка парализованная, – встревает в разговор Настя, усаживаясь между нами. – Маме какая-никакая, а подмога.

– Ничего себе «какая-никакая»! Скажешь тоже, – смеется Иван. А я для себя подмечаю, что с Настей они уже на «ты». – Видел я, как они с Синицыным шкафы в прошлом году одной левой в кабинете литературы двигали.

– Да-а, – машу рукой.

Достижение, тоже мне. Но смеюсь, потому что чувствую себя в своей тарелке. Свободно, спокойно. Будто всю жизнь вот так он с нами на кухне за одним столом и сидел.

– Накладывайте салат, – суетится Настя. – Там креветки, ананасы.

– Ты нас на убой накормить решила? Нам, может, с Никитой еще битва предстоит.

Ого! Что за сражение? Я вообще такой… расслабился. Наверное, какой-нибудь исторический батл придумал.

– А у меня на сытый желудок, наоборот, мозг лучше соображает. – Отправляю котлету в рот.

– Тогда кушай, а потом пойдем, – смеется.

– Куда? – удивляюсь.

– Как куда? – подмигивает Насте. – В «Майнкрафт» играть.

– Во-о-о! – потираю руки. Это тема!

– Ну вот, – вздыхает Настя, но тут же улыбается (рада, что мы так быстро общий язык нашли). – Я готовила-готовила, старалась-старалась, а они так, значит. Пока все салаты не попробуете, никуда не отпущу.

– Есть попробовать все салаты, – шучу и прикладываю руку к невидимому головному убору.

Смотрю на Настю, как на командира. А потом смеюсь безудержно. Иван Сергеевич подхватывает. Не Сергеевич, а просто Иван. Никак язык не поворачивается так его назвать.

Настя оказалась замечательным поваром. Такие таланты в журналах и тетрадках прятала! У нас как обычно бывало? На кухне мать – хозяйка. А Настя или «принеси-подай», или «занимайся, занимайся»! А как шеф-повар в деревню к баб Тане укатила, вообще стало тяжеловато с ежедневным меню: пельмени, макароны, яичница. На худой конец, картошка жареная. В общем, что сам на скорую руку успел замутить, то и ладно. А сегодня… наелся хоть за неделю!

Историк в одиннадцатом часу от нас ушел. Мы и порубиться с ним успели: он за ноут уселся, я – за комп. Только Настя без дела вокруг вертелась. Мне даже неудобно стало. Иван Сер… Иван же к ней пришел, а не ко мне в игрушки играть. Ну, я и решил, что пора закругляться. Они на кухне продолжили свои задушевные посиделки, а я в комнате, надев наушники, на кровать завалился. Сначала подумал, что уйти куда-то нужно, прогуляться, свежим воздухом подышать… Как это обычно бывает? Но, сообразив, что я погорячился и тороплю события, решил никуда не уходить. Да я бы при таком раскладе сразу в историке разочаровался. Хотя… они ведь взрослые люди… Но факт остается фактом: я остался дома.

Лежу уже после его ухода и рассуждаю: на какой же период мне в деревне остаться? На все каникулы? Как-то не так я свой отдых представлял. Туда-обратно, только матери помочь? Тоже не канает. Да и делать в городе нечего. Славик в Питер с классом уехал. С Диманом вообще больше желания нет таскаться. Синица только по компам и играм загоняется. Он, конечно, прикольный чувак, но гулять я с ним не рискнул бы. Со скуки сдохнешь. У меня с ним деловые отношения. «Коллеги по цеху», короче… Пацаны из прошлой компании уже как-то сами отвадились. Как начал со Славиком гулять, так и разбежались… У меня свои, новые интересы появились, у них уже, наверное, тоже… Вот если бы Марина… Но у нас с ней ничего не сложилось.

Утром встал бодренько, хотя на часах только половина седьмого утра. Даже позавтракать успел. Сумка еще с вечера готовая стоит в прихожей. Кинул пару котлет с хлебом в пакет, а пакет – в карман и побежал на выход.

У соседнего подъезда дежавю – все та же парочка отирается. Длинный и Дашка. Мимо прохожу, она со мной здоровается. Этот ее ухажер оборачивается, и в свете фонаря вижу отчетливо рожу Виктора… Так вот чего он в нашем районе кружит. Нашел себе приют.

Еду в троллейбусе и думаю: рассказывать Насте об увиденном или нет? Вроде и ее касается, а вроде и нет. Матери точно скажу, успокою. А про историка пусть уж Настя сама поведает как-нибудь потом.

На вокзал приехал впритык, чуть на электричку не опоздал. Но все нормально. Еду уже. Вагон качается, колеса перестукивают, как будто обогнать друг друга хотят. А я в окно смотрю, считаю количество остановок до нашей станции. Спать не хочу, да и боюсь мимо проехать. Хватило с меня приключений на железной дороге. А в кармане котлета покоя не дает, аромат ее чувствую. И не выдерживаю…

На платформу выхожу, а вдалеке все белое – снег на полях лежит. Это на асфальте он растаял быстро, а тут, видно, намертво уложило. Как бы не до весны теперь. Хотя дорогу все равно развезло. Но я приноровился не в полную силу наступать и чуть в стороне, не по колее идти. Там вроде и ничего, как будто подморожена земля.

К деревне вышел, смотрю на себя – все равно весь изгвазданный. Хорошо, что не в кроссовках поехал. Да в них уже и холодно. К дому ближе – тишина, только собаки у соседей с той стороны за деревянным прогнившим забором разрываются. Заглядываю в хату – мать так и ахнула. Видно, совсем не ожидала меня увидеть… Да я и сам еще неделю назад удивился бы этому рвению. Каникулы в самом разгаре, а я в колхоз за каким-то…

23

Когда же закончатся эти вечные каникулы?

Посылаю свой немой вопрос в космос и еле сдерживаю слезы. Раньше ненавидела бестолковые воскресные посиделки, во время которых приходилось терпеть нескончаемый поток отцовского энтузиазма. А теперь и этому рада, сижу выкрикиваю номер бочонка, который я вслепую зацепила пальцами.

Иринка вечером позвонила. Сначала родителям – надо же их успокоить, что все нормально. Отец улыбается, придерживая мобильник двумя пальцами (смешной такой), и только головой кивает, сопровождая все хриплым «угу». Мама то и дело взволнованно, неестественно смеется. Переживает, чувствую. А потом и до меня очередь доходит. Слушаю сестренкин рассказ о том, как добрались, где поселились. Иринка тараторит без умолку, они уже успели в Кунсткамере побывать. Меня, конечно, ровным счетом ничего из всего этого не интересует, только голос ее слышать рада! Сейчас, когда я только с подушкой поговорить могу, да и то сухим монологом, мне это особенно важно. А где-то там, почти за тысячу километров, Иринка… счастливая до умопомрачения.

Поговорила, и как будто еще хуже стало. Обвернулась вокруг меня тоска, связала тугими веревками и теперь пытается с ног свалить. Просиживаю пустые часы в интернете: глазею на ни о чем не говорящие картинки, глупые, тупые приколы, видео нелепых падений… И даже улыбнуться нет сил.

Открываю свою страницу в социальной сети. И там тоска – «Грустная осень» вместо «Марины Шмаковой». Как заходила в прошлый раз, так и не сменила авторизацию. Смотрю на аватарку и сразу Асю вспоминаю. И так на душе мерзко… А тут еще она…

Интересно все-таки, кто же за меня контрольную решил?..

Снова ввожу логин и пароль. Вот так-то лучше – своя, родная фотка в левом углу красуется. Ухмыляюсь несмело. Вроде уродская аватарка. Но моя, а не чужая чья-то. А рядом «+1» светится – запрос на добавление в друзья.

Опять, что ли, Ася? Лезу проверять «черный список». Все в порядке. Там она, никуда не делась. Кто же тогда мне дружбу предлагает?

Кликаю.

Никита… Точно Никита? Может, фейк какой-нибудь? Или смеется кто надо мной? Нет. Он. Вот же друзья наши общие: Иринка, Славик… Прикусываю кончик большого пальца и смотрю на монитор. Сердце опять колотится с бешеной скоростью. Только не соображу… от страха это, от волнения или от счастья?

Принять заявку?.. Отклонить?.. Что делать-то? Кусаю кулаки, которыми еще минуту назад подбородок подпирала. Ничего же ведь такого в этом нет? Зачем я сейчас сама себя накручиваю? А в душе маленькие, крошечные человечки пляски и танцы с бубнами развернули. Щекочут меня изнутри, заставляют улыбнуться. И я поддаюсь. Почти не сопротивляясь…

До этого момента боялась на его страницу заходить. Хотя могла бы преспокойно в гости наведываться. И что сейчас произошло? Смелости вроде не прибавилось… Только теперь я каждый миллиметр его стенки изучаю, всю-всю информацию, которая там имеется. Какую музыку слушает, в каких группах состоит, чем интересуется, кто ему там комментарии всякие пишет. Все сейчас меня интересует… Наверное, потому, что это единственная возможность хоть как-то быть в курсе событий его жизни. За неимением иного и так хорошо…

А зачем он меня в друзья позвал? Чего хотел? Что-то я об этом сразу и не подумала… На радостях добавила без лишней мысли… Какой ему интерес? Может, все-таки и контрольную он за меня решил?.. Что-то мне подсказывает, что так оно и есть. Только обстоятельства, при которых он мог это сделать, меня очень волнуют и заставляют сердце наизнанку выворачиваться. Это ведь прямое доказательство, что он каким-то образом имеет доступ ко всем тетрадям. Не мог же он в учительской так запросто взять? Моя тетрадь ведь не единственная на Асином столе лежит. Как минимум, стопка, которую надо перебрать. А это – время… Или они там совсем уже вконец обнаглели?.. Или все-таки он у нее дома бывает… О чем и думать не хочется.

Но не злюсь на него почему-то, все равно радость перевешивает. Только об одном думаю: он, наверное, частенько на мою страницу наведывается… По крайней мере один раз точно был, прежде чем в друзья попросился. А у меня тут коты какие-то страшные… Я же так альбомы и не подчистила. Только аватарку новую загрузила еще тогда, в начале октября… Машкины дурацкие открыточки… Вся стена ни о чем. Может, надо что-то такое добавить, что меня с лучшей стороны характеризовать будет? Только что? А есть ли она у меня… эта лучшая сторона?

Почистила все, удалила весь мусор, который меня годами окружал. И ожидаю нетерпеливо значка online. Для чего только? Знаю, конечно. Но сама себе признаться боюсь. А его все нет и нет…

Дни совсем растянулись до безразмерности. Как старый вязаный свитер. Только горячий чай выручает – и душу греет, и мысли проясняет. Понедельник, вторник, среда, четверг… Все сплошным серым цветом. И нет надежды на просветление.

Выхожу из подъезда. Еще светло на улице. Вдыхаю воздух и тут же выдыхаю, а изо рта пар клубами выныривает. Морозно. Только снега не хватает. Серые дома, серый асфальт… Может, и душе моей тоже снежинки нужны? Колкие, холодные… зато белые.

Наступаю в лужи кончиком сапога, ломаю хрупкую пленку льда, которая с краю уже успела схватиться. Бреду не спеша к магазину, ковыляю, как старая бабка. Руки мерзнут без перчаток даже в карманах. Странное чувство: я как будто нарочно себя идти куда-то заставляю, хотя все мое тело сопротивляется. Зачем мне в магазин? Да просто так. Поглазеть по сторонам, у витрин постоять, разглядеть что-то, воодушевиться, найти свое, влюбиться и… не купить. Развернуться и уйти обратно домой. Такая моя сущность…

А в магазинах уже весело – огоньки мигают на все лады. Хоть тут праздник, а не привычная серость. Помню, в детстве, после школы, подолгу у витрин простаивала. Вглядывалась, хотела разобрать, что там, в этой предновогодней суматохе, творится. Может, где-то в глубине этого нарядного помещения сказка прячется? Заточили ее и не выпускают наружу. А гирлянды мигали на все лады и как будто поддакивали, завораживали и кружили голову все сильнее и сильнее. А сейчас этого нет… Простая электрическая цепь.

Опять эта физика! Чтоб ее… И Асю вместе с ней!

А может, правда? Останавливаюсь посередине тротуара и замираю от собственных мыслей. А они роятся в голове, гудят, как надоедливые осы. Пытаюсь прогнать все эти бредовые идеи прочь, но они засели намертво и только все больше и больше разжигают во мне воинственный настрой. И я уже, как одержимая, только и думаю…

Как? Каким же образом все устроить?

Люди проходят мимо, задевают меня плечом, а я дергаюсь в сторону, как на пружине отскакиваю. Но эмоционально никак не реагирую. Иду дальше, не обращая внимания.

А вдалеке новая витрина переливается зелеными огоньками. Тут даже елка наряжена уже. Ничего себе, как рано! Смотрю сквозь стекло, но не вижу ничего. Залипаю, прислонившись.

Можно ведь не врать, а правдой… Правда, она тоже убить может – ну, не убить, так покалечить. Нет, не физически. Морально, конечно.

Прохожу мимо кафе. Вижу, как люди за столиками сидят. Кто-то ест, кто-то пьет, кто-то разговаривает, а кто-то ждет чего-то… или кого-то… и смотрит на меня с той стороны. А в глазах надежда на все самое прекрасное. Если бы они знали, что это пустое ожидание, что оно ничего не значит. Ровным счетом ни-че-го.

Только правда! Только она может расставить все на свои места.

Замечаю, что руки уже давно из карманов высунула, а они не мерзнут. И иду уверенно, шаг прибавляю. Не осознанно, само собой так получается. И в каждом своем движении все больше твердость ощущаю. Нарастает, как снежный ком, – только бы с ног не сбил.

Как же это все осуществить? Страшно все-таки, несмотря на то что это правда. Она ведь какая? Не в бровь, а в глаз.

Останавливаюсь снова. Опять ищу в витринах хоть какой-нибудь ответ или намек. Замечаю на поверхности стекла черную точку и пялюсь на нее без особой цели. Изредка только на свое отражение обращаю внимание. Лица четко не вижу, только очертания. Улавливаю лишь в бликах, что волосы немного из-под шапки выбились…

Вздрагиваю! Только и успеваю сдержаться, чтобы не закричать от неожиданности.

С той стороны витрины почти впритык Дима стоит и лыбится. На меня смотрит.

А я на своей волне. Бежать? Если бы я умела… Свалюсь ведь прямо в грязь где-нибудь, только насмешу.

Стою. Дожидаюсь, когда он выйдет. Вижу, что уже ручку двери с той стороны схватил.

– Приветик, Солнце!

– Привет, – пожимаю плечами, сама не знаю для чего.

– Какие перепендюльки? – Смотрит и тут же гогочет (наверное, вспоминает мою прошлую реакцию по этому поводу). – Делишки какие?

Я вообще-то поняла и без подсказок. Не жираф ведь. Зачем по сто раз объяснять? С прошлого раза все его словечки запомнила.

– Нормальные.

– Гуляешь?

– Ага, – смотрю на него исподлобья.

– Тебе Никитос привет передавал, – говорит так просто, как будто про погоду. А у меня внутри кровь закипает, и щеки первым делом.

– Мне? – шепчу еле слышно, потому что не в силах даже это короткое слово произнести. Не понимаю: послышалось мне или воображение разыгралось?

– Тебе, тебе, – хмыкает и ухмыляется.

Руки, ноги сковало, язык тоже не слушается. Смотрю мимо него в витрину и ничего не соображаю.

– Пойду я. Давай, – только и слышу.

И тут же желание непреодолимое: догнать, переспросить, выпытать подробности. Но я не в силах. Хотя ведь наоборот должно быть… Мне нужно управлять своими эмоциями, а не им мной.

Спешу домой, как будто боюсь забыть слова, которые только что услышала. Будто бы дома их можно законсервировать на вечную память.

Привет мне передавал… А еще в друзья попросился… Как?.. Как все это понимать? И контрольную… точно он! Только Ася на пути все время встает. С толку его сбивает… Надо решаться. Правда! Только правда…

24

На третий день я уже полностью вклинился в суровый деревенский быт. Это только с городского дивана кажется, что жизнь в частном доме – рай. Природа, чистый воздух, потрескивание дров в печке – романтика. А на деле… Природа не дает расслабиться. То дорогу развезет так, что двести метров до магазина туда и обратно – и ты уже готов ноги протянуть. Потрескиванию дров в печке обычно предшествует заготовка их, родненьких. С этим кое-как я разобрался. А вот стоило матери в понедельник с утра отлучиться в аптеку, розжиг печи на мои плечи лег. Подумаешь, трудности какие? А оказалось, свои тонкости имеются, на которые я и внимания никогда не обращал… То не разгораются, то дым в хату валит, то тяга слишком огромная… Плюнул я на это дело. Баб Таню укрыл шерстяным одеялом, сам теплее оделся и решил мать дожидаться. Печник из меня, как из Славика балерина.

А вот что я действительно освоил и за результат без стыда поручиться могу, так это добыча воды. Хитрое приспособление, конечно, баб-Танин колодец. Знаю, что есть некие «журавли», у которых огромная палка с прицепленным за крючок ведром прямо до воды опускается. В книге видел. Может, и в нашей деревне где-нибудь такие есть… А еще посовременнее – типа с рукояткой, как у мясорубки. Крутишь – и ведро на цепочке в колодец проваливается. Но у нас все гораздо примитивнее. Просто ведро на длинной веревке типа каната. Швыряй его в колодец и зачерпывай.

Ха! Не тут-то было! Сначала вообще ничего не получалось. Пару раз ведро так из рук вместе с веревкой и улетало. Приходилось бежать к соседке, брать у нее огромный крюк на длинной палке (как раз, наверное, от вышеупомянутого «журавля») и ловить утопленное ведро. Потом более или менее стало получаться хоть по полведра в дом носить. А когда наконец освоил всю технологию, стал зачерпывать с первого раза без промаха. Надо просто ведро в колодец вначале на бок на поверхность аккуратно закидывать, чтобы вода сразу в него не заливалась. А потом переворачивать резким движением руки в сторону. Тогда ведро издает такой громкий глухой звук, как будто захлебывается водой, и тонет в темной глубине колодца.

А вечером случайно телефон голос подал. Я про него совсем уж и забыл, смирился, что связи в доме никакой, кинул на окно. А тут трезвонит вовсю. Гляжу – Диман. Даже обрадовался. Хоть поговорить есть с кем. А то уже начинаю ощущать себя пещерником.

– Здоро́во! – Как обычно, голос Димана звучит оптимистично.

– Здоро́во! – стараюсь не отставать и улыбаюсь довольно искренне.

– Какие планы? Давно что-то тебя не видно. Подтягивайся давай. Мы почти в полном сборе.

– Диман, да я в деревне. – Как будто даже сожалею уже, что уехал в такие тигули[1].

– А-а, – посмеивается, – вон чего…

И слышу голоса девчачьи. Вроде Аленку и Юльку узнаю. В беседке тридцать пятого, что ли?

– А что там у вас за «полный сбор»?

– Да все наши. Валера, слышишь, по струнам бахает? – И замолкает на пару секунд. – А, ну да. Славика с Иркой нет.

– А Марина? – интересуюсь осторожно.

– Привет передать? – ржет.

– Передавай! – Злюсь, но стараюсь вида не подавать.

– Как увижу – передам. Не тухни там! Возвращайся! – И гудки короткие…

Значит, нет ее с ними. Только, наоборот, зря напомнил. Теперь он ведь может ей позвонить или зайти даже, чтобы гулять вытянуть. И кто меня за язык дергал?

Во вторник нас вообще дождем накрыло. Не то чтобы ливень сильный, но как зарядил с самого утра, так до ночи и не прекращался. Казалось, что холод и сырость с улицы прямо в дом нахально лезут через окна. А по стеклу с той стороны ползли и ползли бесконечные струи. Залило, в общем. Дальше крыльца и соваться не стоит – только вплавь. А в доме скука смертная… Телик всего два канала показывает да и на тех смотреть нечего. Зато сразу дело себе на следующий день наметил – залезть на крышу, антенну покрутить. Главное, чтобы дождя не было…

Просыпаюсь утром – солнце светит. Как будто и не было вчера всемирного потопа. Высунулся на улицу поглядеть, что там на дорогах. А вдалеке где-то мотоцикл тарахтит… рывками, как будто на помощь зовет. Запрыгнул в те самые отцовские сапоги, в которых неделю назад с матерью со станции шел, – и за калитку. Смотрю, мужичок какой-то в замызганной фуфайке на стареньком «Урале» в жиже завяз. Там как раз котлован. Он, видно, передним колесом более-менее по твердой почве пошел, а сбоку не рассчитал. Мотоцикл перекосило, колесо у люльки по самое крыло утонуло. Он его и так и так. То сзади подойдет, потолкает, то по колесу ногой пнет. А то снова садится – заводит. Но толку ни от чего нет. Только еще глубже зарывается в грязюке.

Бегу в сарай за лопатой, будем откапывать. А какие еще варианты?

Мужик в сторону жижу откидывает, а я бегаю по округе, ветки собираю, какие только на глаза попадаются. Кидаю под колеса, чтобы хоть какая-то утрамбованная почва была. А потом мужик и саму лопату черенком под переднее засовывает. Садится. Мотоцикл ревет, грохочет. А я сзади толкаю со всей силы.

Вытянули эту тяжеловесную рухлядь, как бегемота из болота. Когда мужик газу дал, меня сразу грязью из-под колеса, как из гидромассажного душа окатило. Стою, обтекаю. А тот отъехал подальше, на лужайку через три дома, заглушил свой тарантас и орет:

– Тебя как звать-то?

– Никита.

– Приходи вечером к Борису Кривозубу. Я проставлюсь.

Киваю, а сам только ухмыляюсь. Как будто я ему ради магарыча помогать вышел.

Домой зашел, лопату назад занес, сапоги грязные скинул, штаны переодел и сразу на крышу полез. Решил все дела разом переделать.

Лестница старая, деревянная, планки сто раз уже битые-перебитые. Залез кое-как, а самого страх берет. Еще и шифер весь мхом порос, скользко. Одной рукой в самый козырек вцепился, а другой пытаюсь антенну вращать. Труба у нее тоже старая, ржавая… Крутнул в обратную сторону, а сам думаю: «Вот веник! Надо было сначала телик включить, чтобы в окно поглядывать, что он там показывает. А теперь в дом назад бежать придется».

В комнате пахнет так смачно – мать готовит что-то. А я же еще не завтракал. Внутри у меня клокочет, как будто подговаривает все бросить и поесть вначале. Но я сопротивляюсь – силу воли вырабатываю.

Вот сейчас другое дело! Покручу антенну и вниз спускаюсь – в окно смотрю. Включил специально какой-то канал, который еле-еле хрипел, и по нему уже ориентируюсь.

В итоге более или менее четким его сделал. И еще парочка каналов появилась. Даже с какими-то «местными» новостями. Теперь и покушать можно. Мать уже борщ наваристый разливает по тарелкам. Вот так и начинаю свой завтрак с сытного обеда.

К пятнице я совсем закис. Вроде дров на месяц вперед нарубил. А какая от меня тут еще помощь требуется? Наметил на завтра домой возвращаться.

А сам про Марину все думаю. Интересно, выманил ли ее в тот вечер Диман погулять или нет? Хотя, кажется, зря я переживаю. Судя по всему, она и его сторонится так же, как и меня… Тут же вспоминаю, что перед тем как сюда поехать, в друзья к ней в социальных сетях попросился. Добавит ли? С Настей вон как быстро разделалась – в «черный список». И все дела! Смеюсь про себя, так как предчувствую ту же участь. Только не укладывается все равно в голове: что же произошло такого после нашей встречи в подъезде?

А еще вдобавок Настя позвонила. Спрашивает, не собираюсь ли я возвращаться? Соскучилась, что ли? Интересно, как у них там с историком дело продвигается? Целую неделю одна в квартире! Я б зажег на ее месте! Представляю, как в двадцать пять «зажигать» можно, и смеюсь, будто они старики какие. Вспоминаю тут же, что матери про Виктора не рассказал, и решаюсь на разговор.

– Ма, – обращаюсь к ней за ужином, – из-за этого Бобика можешь больше не волноваться.

– Какого Бобика? – Мать отщипывает от ломтика хлеба совсем маленький кусочек, отправляет его в рот и готовится выслушать подробности.

– Виктора этого… Настиного. Он к Дашке Верлиной ходит.

Перестает жевать и смотрит на меня, недоумевая:

– К Дашке? Валентины Егоровны дочери?

– Угу, – киваю. – Он и вертится в нашем районе только из-за нее. Я уже их несколько раз вместе видел.

Качает головой неодобрительно и тут же с волнением или тревогой спрашивает:

– А Настя?

– Я ей не говорил.

– А если узнает?..

– Ну, узнает и узнает. Ей теперь не до этого, – посмеиваюсь тихонько.

– Да, – соглашается. – У нее же сессия началась.

– Ага, – смеюсь еще громче, – по истории.

– Почему по истории? – Смотрит на меня недоверчиво.

– А ты сама у нее спроси, – подмигиваю. – Спасибо. Твоя картошка самая вкусная! Никто больше не умеет так жарить!

Утром проснулся пораньше, вещи в сумку закинул и на станцию отправился. Как только поднялся на платформу, сразу в интернет полез – проверить расписание. В деревне вообще ни черта не фурычит. Хорошо, что хоть звонки с горем пополам доходят. Вроде все нормально на этот раз, суббота ведь. «Кр. вс.» – надолго запомню! А у самого надежда внутри теплится, так и подбивает меня прямо здесь еще и в соцсети зайти. Хотя борюсь с этим желанием, как могу, чтобы сразу с ходу не разочароваться. Лучше дома в тишине и спокойствии…

Сел в электричку. В воскресенье раньше ездил, народу много было. А сейчас почти пустая. Неуютно как-то, сиденья холодные совсем. Верчу телефон в руках и лезу все-таки на свою страницу, не удерживаюсь. А там… Там в новостях аватар знакомый красуется, а рядом и подпись: «Марина Шмакова приняла Вашу заявку в друзья».

25

Как же пережить еще один день? Завтра. Уже завтра Иринка возвращается. Наверное, гулять не пойдем. Ей не до этого будет, весь вечер пройдет за разговорами. Мама с папой расспрашивать будут, а Иринка – делиться впечатлениями. Хоть и нудно это все, но от одной мысли о ее возвращении тепло на душе становится.

Затеваю уборку в комнате. Ужасно неприятное занятие. Но зато полдня убью. Помню, бабушка часто маме говорила: «Не знаешь, что делать? Мой полы!» Вроде как и время с пользой проведешь, и заодно обдумаешь и решишь все свои проблемы. Мысли только так работают, когда занимаешься скучной, монотонной работой.

Книги все с полки убираю – вытираю пыль. А потом снова расставляю, только уже в другом порядке. Какая-никакая, а перестановка все-таки. Сразу настроение поднимается. Пусть настолечко… Но поднимается же!

Из письменного стола все выгружаю. Бумажек накопилось, мусора, фантиков от конфет. Я обычно их в ящик и прячу, потому что, лежа в кровати, только и могу дотянуться рукой до стола. А я так люблю перед сном карамельку за щеку положить. Верю, что от этого сны сладкие снятся. Верю, конечно, и в то, что зубы испортятся. Но пока же не выпали… А на пенсии все равно вставная челюсть будет.

Натыкаюсь на учебники… Они как напоминание – через два дня уже снова в школу. Остались только выходные в моем распоряжении. Снова физика, снова Ася…

Я же вроде решила, что не место ей в нашей школе… Опять передумала? Снова всю прыть как рукой сняло?

Откидываю тряпку в сторону и сажусь за ноутбук. Со своей страницы почему-то страшно шарить по чужим профилям. Открываю «Грустную осень».

Никита… Смотрю на него «одним глазком» и жму на «крестик», как будто говорю себе: «Хватит!» Только сердце терзать. А у самой голова кружится до одурения, как в танце, все перед глазами плывет. И так хочется, чтобы тот вечер повторился…

Но я же не за этим сюда полезла…

Вот и Ася…

Ковыряю ногтем клавиши в задумчивости, а сама кошусь на ее фото исподлобья. Вроде простушка такая с виду. Но внутри-то жаба сидит. Нет, змеюка… Как же мне ее сдать, чтобы самой не засветиться? Через Машку, может?.. Слишком опасно: а вдруг сольет? Или вообще не согласится… Я бы точно не согласилась…

А что, если…

Открываю сайт школы. Так… А вот и форум. Оставить запись здесь? А кто меня вычислит? Никто… Набираю текст. Читаю написанное. Стираю. Длинно, коряво как-то получается. А, сойдет. Главное, что суть передала. Кликаю: «опубликовать»… Черт! Просит свою электронную почту ввести. Подстава какая! Так меня быстро вычислят… К чему такие проблемы? Сто лет не нужны…

А может… Точно! Только как же мне тут директора найти?

Стучу пальцами по клавиатуре, кликаю, вращаю ролик. Чувствую, как снова щеки краской заливаются. Сердце колотится бешено.

Нет его здесь…

Гуляю по Асиным друзьям в поисках подходящего лица… Может, замаскировался тоже, под другим именем здесь сидит? Нет… Глупо было надеяться. Если еще и директор в этом сборище френдов засветился… Я даже не знаю тогда, что вообще говорить по этому поводу…

Зато Анна Николаевна тут, завуч. Она же правая рука директора. Все равно ведь донесет гранату до цели…

Что делать-то? Решаться? Написать ей?

Усердно чешу нос, уставившись в окошко «Новое сообщение». Потом снова возвращаюсь на свою страницу. Нет ли каких улик – проверяю. Стенка пустая, данные свои настоящие не вводила, друзей нет…

Строчу слово за словом. Пальцы путаются, не слушаются. Только слышу глухие щелчки клавиш. И сердце вот-вот из груди выпрыгнет. Снова в висках стучит. Но я же решилась уже! Что за сомнения? Все будет хорошо. Все будет хорошо… Сама себе внушаю.

Жму «Отправить», и сообщение летит от меня куда-то по невидимому телеграфу. Перечитываю, вожу курсором по строчкам:

Какой позор! Учительница физики Анастасия Владимировна Чеботарева имеет романтические отношения с одним из учеников 11 «Б» класса.

Аноним

Все. Теперь уже ничего не изменить. И в ту же секунду меня трясти начинает немного.

Слышу, ключами кто-то гремит… Мама пришла. Захлопываю ноутбук. Нервно накручиваю на кулак подол футболки. Чувствую, как глаза бегают, никак не могу найти точку, на которой задержать взгляд. Вскакиваю со стула. Несусь в прихожую к маме.

– Привет! – выпаливаю. Снова не знаю, куда девать глаза.

Хватаю пакет. Несу на кухню. Выгружаю хлеб, батон, молоко, печенье. Тут же воду в чайник наливаю. Достаю чашки, сахарницу, потрошу коробочку с пакетиками чая.

Нет! Нужно удалить эту кляузу, пока не поздно! Вдруг как-то догадаются, что это я? Никита вообще меня возненавидит… Что же я на-де-ла-ла? Соображаю нервно и задыхаюсь от собственных выводов! Почему я сразу все свои действия не анализирую? Только после совершенного осознание приходит.

Кидаю ложку в сахарницу. Ложка поддевает своим кончиком белые прозрачные кристаллики, опрокидывается назад и со звоном падает на стол, разбрасывая в разные стороны крупинки сахара.

– Ты чего? – спрашивает мне в спину мама.

Но я уже, не чувствуя ног, несусь к себе в комнату, чтобы удалить эту «Грустную осень» навсегда!

– Забыла кое-что! – выкрикиваю, перед тем как захлопнуть за собой дверь.

Руки снова дрожат, пальцы не попадают по клавишам. Это от напряжения… Или от страха, который охватил каждый миллиметр моего тела. Удаляю страницу и еще несколько секунд отдышаться не могу. Успокаиваю себя, что все… Все с этим покончено! Никто никогда не узнает…

Пусть это будет на их собственной совести, а не на моей…

А сама плачу. Слезы одна за другой по щекам ползут. То ли от облегчения, что все уже позади. То ли наоборот…

Успокаиваюсь. Хорошо, что всплакнула всего-то немного. Вытираю все тем же многофункциональным подолом влажные глаза. Любимая футболка… Лучшая подруга. Ну, и подушка еще.

Возвращаюсь на кухню. Сажусь в угол на свое любимое место и купаю пирамидку с чаинками в крутом кипятке. Вода уже согрелась, пока я все следы этого ужасного действа подчищала. Теперь сижу в обнимку с кружкой, чувствую тепло, вяжущий вкус крепкого чая. И умиротворение. Пришло наконец-то… Только чего оно стоило?..

В субботу с утра повеяло ароматом чего-то уютного, успокаивающего.

Сижу в постели. Сквозь пряди волос, упавшие на глаза, вглядываюсь в серые облака за окном. Дождь там? Или снег? А запах зовет скорее проснуться, подняться и добраться до ванной комнаты.

В коридоре запах еще сильнее. Щекочет нос и окутывает меня.

Заглядываю на кухню – мама печет булочки с корицей, под нос себе что-то напевает вся в предвкушении. Она же ожидает приезда Иринки! А мне как не терпится поскорее ее увидеть! Соскучилась страшно, что уж говорить?

А Иринка по-любому Славика к нам затащит сразу. Не даст семье в полную меру насладиться первыми минутами встречи.

Когда же уже? Когда я услышу ее голос рядом с собой? Когда смогу насмотреться на ее чистое, светлое лицо?

В половине четвертого отец выехал встречать. Вроде автобус прямо к школе их привезти должен. Откуда взяли, туда и сдали. Хотя до нас десять минут пешком, но отец суетится. Тоже, видно, соскучился.

Сидим с мамой молча, на каждый шорох в подъезде реагируем – кидаемся наперегонки к двери. Знаем же, что ключи у отца есть, а все равно как на иголках.

И вот наконец-то гремят, хлопают входной дверью. Лечу в коридор, как оголтелая. Не могу никак с эмоциями совладать. Прыгаю чуть ли не на руки к ней и Славику, во весь рот улыбаюсь.

– Ну, ну, – смеется Иринка. – С ума, что ли, сошла? Дай хоть разденусь.

Стягиваю с нее шарф, помогаю пальто расстегнуть – снизу вверх пуговицы перебираю. Славик ржет во всю глотку. А мне все равно!

Как же классно вот так сидеть вчетвером… впятером за общим столом и пить какао со свежеиспеченными булочками. Разве я думала, что этому радоваться буду? Убегала раньше, куда глаза глядят, лишь бы не толкаться в кухонной тесноте, ощущая на себе пристальные взгляды остальных. А теперь они меня не беспокоят. Сама с любопытством Иринку рассматриваю. И Славика… Вроде даже не стесняюсь ни капли. Стараюсь почему-то заметить в них нечто новое, что я упустить могла за неделю.

Иринка как будто еще больше похорошела! И голос такой задорный. Тараторит, рассказывает какие-то смешные случаи. А Славик жует не переставая, уплетая одну булку за другой. Простой такой – свой в доску! Да я и сама его уже чуть ли не родней ощущаю.

А папа шутит:

– Иринка тебя там, наверное, голодом морила? Все в антракте в буфет шуруют… на этих ваших мероприятиях… А вы – в фойе! Обстановку разглядывать!

– Угу, – радостно соглашается Славик, а сам смотрит трогательно на Иринку. Вроде согласился с шуточками, но не в укор ей. И вашим, и нашим угодил.

Я бы на месте Иринки ни на грамм не обиделась. За такой преданный взгляд можно все простить.

– Ну? – кивает мне Иринка. – А ты, подруга, что расскажешь интересного?

А что я расскажу? Что на Асю настучать завучу успела, а потом струсила?

– У Машки в пятницу была. – Вспоминаю ее обстановку и стенку с коробками от конфет.

– У Машки? – Щурится и смеется.

Ой! Я же ей в прошлый раз точно так же ответила, когда с Никитой в подъезде была. Что она теперь подумает?..

– Да, – хмурюсь уже. Не смешно.

– А сегодня гулять пойдешь? – хихикает и Славику на ухо что-то шепчет.

Тот тоже на меня недвусмысленно таращиться начинает, и глаза его узкими становятся и такими подозрительно добрыми-добрыми.

– Мне сегодня Машка сама позвонила, – подмигивает мне, а Иринку локтем в бок слегка толкает. – Соскучилась, наверное. Гулять всех зовет.

Дурацкие шуточки у них какие-то. Ничего не поняла… При чем тут Машка?

26

На вокзале выхожу, сразу мобильник нащупываю, выискиваю в телефонной книжке нужный номер:

– Здоро́во, Славик! Ну как вы? Приехали?

– Здоро́во! Пока еще едем. Но уже минут через десять в городе будем.

– Как поездка? Удалась?

– Удалась, – тянет довольно. А рядом, слышу, Иринка что-то подсказывает. – Ты там как? Заскучал?

– Да есть немного, – соглашаюсь без ложной скромности. – Гулять сегодня пойдете? Или отдыхать намерены?

– Пойдем. От чего отдыхать? В дороге отдохнули. Поесть бы только.

Ржу. Славик в своем репертуаре. Но это и верно. Сам без матери неделю голодал на сухом пайке. Вспоминаю вечер, когда историк у нас в гостях был, и надеюсь на то, что Настя одна не все съела. Хотя о чем я? Семь дней прошло… Даже если не доела, пропал провиант давно!

– Это святое, – улыбаюсь одобрительно. – Давайте хавайте там, отдыхайте. А если гулять надумаете, набери мне, Славик. У вас впечатлений масса. Есть что рассказать. А я после деревни одичал. С радостью послушаю.

– Обязательно. До связи.

А дома одни тетрадки на другие сменились. Если раньше стопочки зелененькие были, друг на друга сложенные, то теперь самые разные – от блокнотов и записных книжек до каких-то огромных, типа журналов по формату. Настя голову подпирает руками, уши ладонями заткнула, бубнит что-то – учит. Даже не слышит, что я в квартиру зашел. А во мне детство внезапно проснулось и подстрекает подурачиться.

Подкрадываюсь неслышно сзади и легким нажатием пальцев по ребрам – хвать ее!

Визжит, подпрыгивает на стуле, а потом лупит меня тетрадью, свернутой в трубочку. По спине, по макушке, по плечам – куда попало. Я не сопротивляюсь, только руками прикрываю те места, на которые она замахивается, и гогочу. Давно так не забавлялся.

– Никита! – смеется. – Я это тебе припомню.

– Ты – беспристрастный педагог. Не имеешь права в рамках учебной жизни мне что-то припоминать! – прикалываюсь.

– А я тебе в рамках личной припомню.

– Тем более не имеешь права! – И снова голову прикрываю. Она же все еще мутузит меня своей тетрадкой.

А в холодильнике супчик какой-то, выглядит аппетитно. На второе, правда, пельмени магазинные. Но ем и их с огромным наслаждением. А потом бегу в свою комнату и сажусь за комп. Проверить не терпится то, что в электричке увидел.

Все так и есть. В друзьях. Открываю профиль и сразу кидаюсь фотографии смотреть. А там только одна… Та, что на аватаре. Удивляюсь даже. Обычно как бывает? Девчонки себя фотографируют почти в одном и том же ракурсе по сто раз и все это выкладывают на всеобщее обозрение. А потом еще и ждут комментариев типа: «няша», «красотка», «милашка», «куколка». Читаешь, и смешно становится. То ли женская солидарность у них срабатывает, то ли злорадствуют (страхолюдина такая, а подписей сотня, и все в стиле «Вау!»), а то ли просто автоматом шлют друг другу одни и те же слова восхищения.

Может, черкнуть ей пару строк? Только о чем? Я бы лучше с глазу на глаз еще раз попытался поговорить. Все равно эта недосказанность гложет. Почему ее матушка меня так безжалостно выставила, не дав и слова в оправдание сказать? Может, не зашла она в тот раз в квартиру до прихода Иринки со Славиком? Влетело ей за это, что ли? Вот и пришлось рассказать, что она со мной в подъезде была. Тогда это правильно. Пусть лучше я наказание понесу, чем она. Хотя ее мать с первого раза показалась вполне себе адекватной. Не могла же она только за то, что мы с ней просто рядом постояли, так разозлиться? Нет… Не ясно все равно. Она же четко дала понять, что в курсе, как я «руки распускал». Черт! Да не распускал я их! Что за бред?

Если бы Марина отклонила мою заявку в друзья, я бы успокоился. Понял, что все. Дальше суетиться точно бесполезно. Да я и так вроде уже почти смирился. А тут – на тебе! Как второе дыхание открылось. Значит, надо еще одну попытку сделать и поговорить. Только теперь уже не про обиды спрашивать, а конкретно про тот день, когда меня так в лоб и огорошили резким: «Забудь ее!»

Вечером Славик звонит.

Как же я ждал его звонка! Каждую минуту проверял мобильник – вдруг сигнала нет. Привычка уже с деревни выработалась. Затренькал! И у меня внутри все запрыгало – как джекпот сорвал! Не ждал уже совсем. Время-то восьмой час.

– Никитос, подтягивайся в беседку.

– Уже бегу!

Одеваюсь и лечу вниз по лестнице, спрыгивая с последних ступенек каждого пролета, придерживаясь за перила. Эхо в подъезде от моих прыжков разлетается, как будто рояль на десятый этаж тащат.

На улице снежок сорит. Легкий, воздушный, но мелкий такой. И от этого светло и совсем не холодно, несмотря на мороз.

Подхожу к беседке, а там уже приличное сборище. Чуть ли не большая половина одиннадцатого «А» собралась. Они в поездке, что ли, так скорешиться успели? Теперь всем табуном гулять будут? Но мне без разницы. Главное, чтобы Марина с ними была.

Да! Она там. Сидит себе в углу, как птенчик на жердочке.

Сразу к ней идти? Боюсь, вдруг спугну. Да и разговаривать в таком балагане не получится. В сторону отзывать? А вдруг не пойдет… Да и все на нас тут же уставятся. Нормально не поговоришь. Буду ждать, пока все разойдутся. Другого варианта у меня нет.

Встаю сбоку. Садиться с ней рядом не решаюсь. Это Диман бы без зазрения совести всех отодвинул и втиснулся. А я лучше рядом постою. Не бельмом в глазу, но в непосредственной близости.

Пацаны из Славикова класса, как раз те, что на «Осеннем балу» прикольную сценку замутили, и сейчас больше всех прикалываются. Ржут без остановки. Время от времени прислушиваюсь к их рассказу, но все равно часто отвлекаюсь – пытаюсь угадать настроение Марины. Нравятся ли ей эти шуточки? Комфортно ли себя ощущает? О чем она сейчас думает, интересно?

Иногда замечаю, что на меня смотрит. Осторожно так, чаще боковым зрением. И кажется мне, что в глазах грусть бесконечная. Внутри сразу все стонать, ныть начинает. Неужели я так сильно ее обидел все-таки? Скорей бы все уже расходиться стали. Если она домой рванет, пусть даже с Иринкой, тогда уж придется за ней – и снова в сторону отзывать. Но она сидит пока. Только ногой тихонечко, еле заметно, болтает.

Смотрю на часы и замираю от нетерпения. А внутри у меня «второе я» вздыхает так глубоко и тяжко, что все тело передергивается. Топчу ногами тонкий слой снега, который едва асфальт припорошил, рисую подошвой ботинок какие-то нелепые узоры. Не слышу уже, кажется, ни одного слова про поездку в Питер. Меня от нее уже воротить начинает. Только и жду, когда все по домам разбредаться начнут.

Чем дальше, тем больше паникую. Выстраиваю в мыслях будущий диалог. Точнее… те вопросы, которые мне важно задать. Как их правильно сформулировать, чтобы избежать бессвязных ответов, которые получил в прошлый раз? Услышать бы ответ четкий и вразумительный. Любой… Пусть даже самый резкий и страшный. Зато понятный.

Иринка со Славиком домой вроде бы собираются. К Марине подходят. Но она сидит, даже не шелохнется. Прощаются со всеми. Славик мне руку тянет, улыбается отчего-то, как будто даже двусмысленно. Не понимаю его радости, но тяну лыбу в ответ.

Уходят. А с ними и еще какая-то компания небольшая. Но Марина сидит, только ногами сильнее раскачивает. Чего она ждет? Неужели того же, что и я?.. А может, Димана? Прикусываю губу – понимаю, что это больше на реальность похоже, чем мои дурацкие мечты. Но его ведь нет. Может, сесть с ней рядом? А если сейчас и правда этот шустрик прискачет? Тогда уж точно не до разговоров будет. Прицепится как банный лист.

Сажусь. Она двигается в сторону, но не сильно так, не шарахается, как раньше, хотя есть куда. Заговорить о чем-то? Снова боюсь спугнуть. Молчим, как два партизана. Только Аленка с Юлькой, по обыкновению, заливаются смехом над каждой шуткой оставшихся пацанов. А мы, как две невидимые тени, сидим с краю длинной лавки. И никому нет до нас дела.

А она дрожит, чувствую. Замерзла совсем. Но продолжает сидеть и чего-то ждать. Не просто так ведь с Иринкой домой не пошла…

Наконец не выдерживаю и обращаюсь к ней:

– Замерзла? Пойдем, я тебя провожу. – И замечаю, как смотрит на меня уже не тоскливым взглядом, а каким-то иным, в секунду переменившимся.

А самого тоже озноб пробирает. Но не от холода. А как раньше… От одного только взгляда. Вот сейчас если пошлет меня на все четыре стороны, значит, точно мне надеяться не на что – Димана дожидается.

– Пойдем, – соглашается тихо.

Если бы в эту минуту кто-то спросил у меня «дважды два», я бы точно не ответил. Я вообще с сознанием распрощался, как только услышал ее голос, такой родной и знакомый, тихий и нежный.

Отходим от беседки. Понимаю, что надо разговор начать, пока она в подъезд от меня не убежала. А мысли все путаются, заматываются в пучок и кое-где даже в узлы завязываются.

– Марин, – мямлю и не узнаю себя.

Сам останавливаюсь и разворачиваюсь к ней вполоборота. Она тоже останавливается. Глаза опускает и чертит что-то носком сапожка на заснеженном асфальте.

– Не могу так больше, – вздыхаю. И слов не подберу, хотя до этого мысленно все вопросы отрепетировал.

Она что-то тоже бормочет. Пытаюсь расслышать, но не могу. Но главное, что не шарахается от меня, как раньше.

– Марин, – собираюсь наконец-то с мыслями, – объясни мне, чем я тебя все-таки так обидел, что твоя мама безжалостно меня выставила, даже слова не дав сказать?

Она молчит. Только ногой по снегу водить перестала. Поднимает голову вверх медленно. И смотрит во все глаза. У меня даже внутри все похолодело. Сейчас, наверное, убежит все-таки… Или ударит? Теперь сам голову опускаю. Понимаю, что глупо было снова весь этот разговор затевать.

– Тебя? – слышу ее голос и чувствую, как он дрожит.

Плачет, что ли? Заглядываю в ее глаза. А они такие огромные, зрачки расширились. И слезами наполняются. Угадал…

– Меня. – Не понимаю ее вопроса, а тем более реакции.

– Так это ты в тот вечер так поздно к нам приходил?

– Я.

Молчит. Теребит руками молнию.

– Так это не тебе, – еле слышно выговаривает, – не для тебя… Я думала, это не ты…

Почти ничего понять не могу.

– А кто? – дотрагиваюсь слегка до плеча.

– Дима…

Замираю от неожиданности. А потом в голове мысли, как рой назойливых мух, кружить начинают. И уже не касаюсь ее легонько, а почти трясу за плечи, одновременно захлебываясь от нахлынувшего приступа воображения:

– Это он?.. Он руки распускал?.. Говори!.. Что? Что он с тобой сделал?

А у самого сердце на части рваться начинает.

– Ничего, – улыбается слегка, хотя зрачки все равно такие же огромные. – Противный он просто. Липнет постоянно.

Выдыхаю с облегчением. Наверное, даже громко очень. Одной рукой шапку на затылок сдвигаю – чувствую, как в жар резко бросило.

– Точно? Не приставал? – решаю уточнить все-таки.

– Да нет… Ничего такого, – качает головой слегка. А потом спрашивает, и снова в глазах слезы блестят: – А это ты за меня контрольную решил?

– Я, – отвечаю тихо и улыбаюсь немного.

– Это ты… получается… у нее… – осекается, – у Анастасии Владимировны… дома бываешь?

Смотрю на нее, слежу за выражением лица и беспокойным взглядом и, кажется, догадываюсь, о чем она подумала. Действительно, нелепо как-то получается.

– Вообще-то я с ней живу. – Успеваю сдержать ее порыв и прижимаю к себе ближе. Но не сильно, не страстно. А аккуратно. Чтобы не сбежала. А потом шепчу уже еле слышно на ухо: – Она моя родная сестра.

Пара секунд безмолвия. Только машины гудят вдалеке за дворами.

Слышу теперь, как плачет. Трясется всем телом в моих объятиях. И пульс в районе шеи щекой ощущаю. Беспокойный. Вот оно, оказывается, чем вся недосказанность выливается. Понимаю теперь, выстраивая все звенья цепи в один ряд, где я прокололся, а где она черт-те что себе напридумывала.

– А записка? – Вдруг поднимает голову и смотрит на меня со слезами на глазах. Как же у меня крышу сносит, когда она рядом.

– Тебе записку писал, в твою тетрадь спрятал.

Осторожно слезы вытираю с ее щек, убираю в сторону волосы, которые лицо прикрывают, выбившись из-под шапки. А в каштановых прядях десятки резных снежинок запутались, делают ее только красивее и неповторимее.

– Мне? – переспрашивает и глаза опускает. Но не вырывается, не отдаляется.

Стоим молча в этом медленном, тихом снегопаде посреди двора. А на четвертом этаже в окошке с голубыми шторками Иринка со Славиком. Улыбаюсь им мысленно. Специально, что ли, ушли раньше времени?

27

Когда Славик домой ушел, мама принялась выспрашивать у Иринки подробности: где они жили, да как расположились, да чем поздними вечерами занимались? Чувствовался в ее вопросах подтекст.

Оказалось, они по пять человек в комнате жили. Три комнаты для девчонок и две для мальчишек. И еще пара педагогов с тремя родителями из комитета. В общем, поводов для переживания у мамы поубавилось.

А к семи часам Славик снова нарисовался.

Я, конечно, по Иринке уже поняла, что гулять собираются. Но не думала, что меня звать станут. Отнекиваюсь. Вообще не хочется никуда идти. А Славик упрашивает, кривляется. Даже смешно. И Иринка с ним заодно:

– Пошли! Неделю дома просидела. Развеешься немного. – А сама с ним в «переглядушки» играет.

Посмотрят друг на друга и смеются. Только я их приколов вообще не понимаю.

Несет мне мою куртку, шапку:

– Одевайся.

Вздыхаю, но слушаюсь. Напяливаю все на себя небрежно. А где-то в глубине души все равно радуюсь. И вроде уже не так напряженно себя чувствую в их обществе.

Выходим на улицу. Красиво-то как! Бескрайнее темное небо, из которого, как из сказочной перины, сыплются миллионы белоснежных пушинок-снежинок. Они падают без перерыва, устилая все вокруг: деревья, кусты, крыши домов, асфальт, перчатки – если выставить ладошку из кармана.

Ловлю одну, другую, третью… Пытаюсь рассмотреть в свете фонаря их причудливые формы. Они все такие таинственные, как магические амулеты, с острыми краями и узорами. Колкие. Но неподдельно красивые!

В беседке очень много народу. По разговорам понимаю, что это все Иринкины одноклассники. Ну, кроме Валеры и Юльки – Аленкиной подружки.

Сажусь на свое излюбленное место. Радуюсь, что Димы нет. Об остальном стараюсь не думать. Славик номер чей-то набирает, а когда начинает говорить, понимаю, что Никиту зовет, чтобы тот сюда пришел.

А я размышляю все о контрольной… Неужели это все-таки он? Пытаюсь понять его мотив, но ничего умного в голову не приходит. А потом вспоминаю, что в друзья сам попросился. И щеки снова пылают. Стараюсь взять себя в руки. Но все равно жду его с нетерпением. Чтобы просто увидеть… В темноте все же проще. Можно без смущения рассматривать его, не боясь быть застигнутой врасплох или встретиться взглядами.

И вот он уже тут. Стоит совсем рядом, но не садится. А место возле меня с обеих сторон есть. Поглядываю на него искоса. Как будто еще красивее стал. Как же давно я его не видела! Интересно, чем на каникулах занимался? Почему мне привет через Диму передавал? Вспоминал, значит… Зачем ему Ася тогда? Точнее, нет… Зачем ему я?

Чувствую, как смотрит на меня время от времени. А у меня все чаще и чаще сердце обмирает, как будто в него какое лекарство по капле вливают, вселяя надежду на излечение. А он топчется, рисует следами на снегу какие-то абстракции. Та, что слева, единорога напоминает. А прямо под ногой – скала в море.

Все смеются, поездку свою замечательную обсуждают. А мне эти разговоры уже во́ где сидят. Дома весь вечер выслушивала, и теперь еще тут приходится. Но дома-то Иринка болтала, от которой все, что угодно, вынести смогу, только в радость оберну. А здесь одни чужие голоса без конца и края.

А я все жду от него какого-то действия. Любого. Взгляда, слова, обращения. Не помню никаких обид, все они в прошлом остались. Плевать, что там у него с Асей. На данный момент меня это абсолютно не волнует. Ведь он сейчас не с ней, а со мной рядом.

Иринка ко мне подходит, говорит негромко, почти на ухо:

– Мы со Славиком домой пойдем. А ты как, тут останешься?

Как будто не спрашивает, а утверждает и сама подмигивает. Намекает, что ли, на что-то? Вроде родители дома… Чего это они задумали? А может, они вовсе не домой?

– Угу, – киваю почти беззвучно.

И тут же боязно становится. Понимаю, что две родные фигуры все дальше и дальше от беседки удаляются. Что я тут одна делать буду? В какой миг мне теперь сорваться нужно, чтобы домой бежать?

Но снова вижу Никиту, и как будто спокойнее на душе становится. Не рвусь уже в мыслях никуда, и паника совсем пропадает. Только предвкушаю нечто несбыточное, от чего снова щеки огнем загораются.

Встречаемся неожиданно взглядами, и я на миг теряюсь в пространстве. Только и замечаю, что ко мне идет. Садится. А я отодвигаюсь в сторону, совсем не чувствуя опоры под собой. Улетаю уже куда-то. Ощущаю каждой клеточкой тела невесомость.

Сидим так близко. Даже рукавами курток касаемся. Тепло чувствую, а у самой мороз по коже, как во время озноба… Шевельнуться боюсь, дышу даже осторожно, потому что понимаю: сел рядом со мной не просто так… Места еще вон сколько! И ближе к веселенькой компании. А сама боюсь собственных мыслей. Как бы снова сказка призрачным сном не оказалась.

– Замерзла? – вдруг слышу его голос, который мне безмерное наслаждение приносит. Пусть бы говорил без остановки! Еще и еще… Снова и снова. – Пойдем, я тебя провожу.

Смотрю на него и не понимаю. Он меня домой отправить хочет? Или это повод наедине остаться? Что же? Что? И ноги дрожат предательски. Не от страха, а от наваждения, которое внезапно нахлынуло, как только я тот вечер в подъезде вспомнила.

– Пойдем, – соглашаюсь тихо. Неважно почему. Важно, что вместе. Что с ним.

Идем не спеша. А я только молю об одном: чтобы время остановилось. Ну, замедлись, как на уроках физики или когда я чего-то ожидаю с нетерпением. Вдруг он меня и правда только до подъезда проводит. И все на этом…

– Марин, – снова слышу свое имя, которое он произносит так мягко и трогательно. С Диминым «Солнцем» и рядом не стоит.

Останавливается. И я останавливаюсь. Замираю и не знаю даже, как себя вести нужно. Он что-то спросить хочет? Или сказать? Смотрит на меня. Я чувствую, хоть и не решаюсь поднять голову. Устремила свой взгляд на линии, которые оставляет мой сапог на тонком белоснежном покрове, когда я вожу им машинально туда-сюда. А он все молчит. Может, ждет, когда я посмотрю на него?

– Не могу так больше, – говорит почти шепотом, но я слышу. Все слышу. Сейчас мой слух способен среди тысячи голосов лишь его один воспринимать.

– И я не могу, – вздыхаю мысленно. Ой. Или я это вслух произнесла?

– Марин… – Снова мое имя повторяет и на шаг еще ближе становится. А я застываю на месте. Ожидаю, что еще скажет. И сердце стучит неудержимо. – Объясни мне, чем я тебя так обидел, что твоя мама безжалостно меня выставила, даже слова не дав сказать?

Пытаюсь вдуматься в каждое слово. Может, мне послышалось? Или есть какой-то второй смысл сказанного? Слезы к глазам подступают. Как такое могло быть? Это что же получается? В то воскресенье не Дима, а он ко мне… Ко мне… домой приходил. Он…

– Тебя?

Чувствую, что не в силах уже сдерживаться, сейчас разревусь от собственной глупости. Но смотрю в его глаза, синие до безобразия. Что же это? Неужели правда?

– Меня, – подтверждает.

Чувствую, как слезы бегут по щекам и капают куда-то. На куртку, наверное…

– Это ты в тот вечер так поздно к нам приходил? – переспрашиваю все заново, потому что боюсь. Боюсь, что что-то где-то не так поняла.

– Я.

Захлебываюсь уже от абсурдности ситуации. Не могу держать себя в руках.

Значит, приходил. Значит, хотел увидеть. Может, объяснить что-то… А я…

– Так это не тебе, – уже сама не разбираю слов, которые сказать хочу в свое оправдание, – не для тебя… Я думала, это не ты…

– А кто? – не понимает, кажется. Но дотрагивается легонько до моего плеча. И обжигает словно.

– Дима… – всхлипываю.

Вижу, как меняется его взгляд молниеносно. И уже не касается меня осторожно пальцами, а трясет неловко за плечи. Теперь обе стороны приятным огнем горят от его прикосновений.

– Это он?.. Он руки распускал?.. Говори!.. – произносит громко, прерывисто, и чувствую, как его голос дрожит. – Что? Что он с тобой сделал?

Теряюсь, утопаю в его больших красивых глазах. Они магически действуют на меня. Что это? Ревность? Умопомрачение? Одно знаю точно: мне от этого внезапного порыва безумно приятно. И взгляд его такую немыслимую силу выражает.

– Ничего, – улыбаюсь совсем немного, и слезы все куда-то разбегаются. – Противный он просто. Липнет постоянно.

А про поцелуй не решаюсь рассказать. Ни к чему это. Я же ему не отвечала. Мне самой противно было. Да и не приставал он, в общем-то, в тот момент…

Чувствую, как дышит глубоко. Рядом совсем. Близко. Смотрит с доверием. А эмоции чуть ли не каждую минуту одна другой сменяются. Поправляет рукой шапку – она уехала на самый затылок.

– Точно? Не приставал? – И вроде даже смеется слегка.

– Да нет… Ничего такого, – опять улыбаюсь в ответ. Но тут же про контрольную вспоминаю. Про Асю. И слезы снова подступают, как и ком, который где-то в горле образовался. Но решаюсь. И спрашиваю. Другого момента ведь не будет. – А это ты за меня контрольную решил?

– Я, – отвечает тихо и улыбается. Смешно ему…

А у меня это «я» в голове барабанную дробь выстукивает. Не соображаю уже ничего. Говорю что-то бессознательно… То, что давно понять для себя хотела.

– Это ты… получается… у нее… – замолкаю на секунду, – у Анастасии Владимировны… дома бываешь?

И задыхаюсь. Жадными глотками воздух хватаю. А у самой голова кружится. И слезы уже ручьем. Сейчас… Сейчас доберутся до моего слуха страшные слова…

– Вообще-то я с ней живу. – Как раскат грома слышу его голос, он ухает куда-то в глубины подсознания. И бежать хочется далеко-далеко. Но ноги не слушаются. И сил совсем нет. Чувствую только, как прижимает меня к себе ближе… аккуратно так, отчего я вообще перестаю соображать. И уже никуда не хочу. Остаться бы в его объятиях навечно. Даже умереть вот так согласна. Но тут же слышу шепот у самого уха: – Она моя родная сестра.

Земля из-под ног уходит. Мягкая-мягкая становится.

Сестра?.. Родная сестра?..

Плачу. Рыдаю в голос. Глупая! Глупая. Глупая… Дуреха. Сестра же. Сестра!

Как все просто оказывается. Сама себе капканы расставила. На каждом шагу. И угодила ведь во все до единого. До боли. До крови. Или, может быть, сейчас это снова моя больная фантазия? Нет… Вот он. Рядом со мной. Держит крепко. Сильный. Надежный. Мой… Или нет? Снова путаюсь. Пугаюсь. Где правда, где вымысел, где реальность… Смешалось все и не разобрать.

– А записка? – Отстраняюсь совсем немного, только чтобы в глаза его заглянуть, ответ найти на этот последний вопрос.

А он нежно слезы смахивает с моих щек вперемешку со снежинками и убирает волосы в сторону, которые лезут мне в глаза, в рот, в нос.

– Тебе записку писал, – улыбается, – в твою тетрадь спрятал.

– Мне? – эхом переспрашиваю, боюсь захлебнуться от счастья.

Ведь в этот миг я все отдать готова! За этот взгляд! За эти слова! За эту безумно красивую улыбку!

Весь следующий день сижу в соцсетях. Пишу ему всякую разную ерунду. А он мне отвечает. Объясняю, что по воскресеньям мы не гуляем. Заведено у нас так в семье, и ничего с этим не поделать. Тем более завтра в школу. Подготовиться надо. Но в школе же увидимся обязательно. А вечером уже и погулять сможем. Только готовиться некогда. До поздней ночи обмениваемся с ним эсэмэсками. Ничего важного. Но так приятно засыпать с телефоном в руке, спрятавшись с головой под одеяло. Даже Иринка, похоже, завидует.

А в понедельник бегу в школу со всех ног. Почти самая первая в класс прилетаю. Катенька Громакова уже доску намывает. Хватаю вторую тряпку и помогаю ей. Она только ухмыляется, но не сопротивляется. Радуется про себя наверняка.

Вот уже и мальчишки подтягиваются. Скидывают рюкзаки и пакеты на парты и в коридор убегают. Каждый по своим делам. А с Никитой мы договорились в столовой после второго урока встретиться. Вот и жду спокойно своего заветного часа. Знаю теперь, что все будет хорошо.

Перед вторым уроком Носов с Верещагиным с перемены в класс заваливаются и со злорадством обращаются к Коломенцеву, хотя орут на весь класс. Информация, видно, очень важная:

– Все, Сашок. Уволили твою любимую. Сегодня у одиннадцатого «Б» первым уроком физика была. Только вела ее какая-то карга сморщенная.

– А мне-то что? – пожимает плечами Коломенцев.

Поднимаю голову, а у самой дыхание перехватывает. Я же совсем забыла про свое дикое желание, чтобы Асю уволили… Но это ведь было несколько дней назад… Совсем в другой жизни…

– Откуда такая инфа? – спрашиваю резко, как будто это не я вовсе. Я раньше в классе вообще ни с кем, кроме Машки, и не разговаривала. Как скажет наша классная: «Ни бе ни ме ни кукареку».

Все дружно таращатся на меня. Только мне сейчас до этого дела нет. Жду, как приговора, объяснения.

– Да прямо с одиннадцатого «Б» инфа. Говорят, ее уволили, – ехидно хихикает Носов, – из-за того, что с каким-то ученичком шуры-муры в открытую крутила.

28

Весь день помогал Насте генералить в квартире. Правда, на Марину то и дело отвлекался – писал ей всякую ахинею (наверное, по моим бестолковым сообщениям подумала, что со мной и разговаривать не о чем совсем). Но это только приятные перерывы. От дела я тоже не отлынивал. Гору хлама выгребли из моей комнаты. Зачем мне столько старых запчастей от ненужной рухляди? Сам не знаю. А все храню зачем-то!

А вечером к Насте снова Иван Сергеевич пришел. Не могу никак его по имени называть! Вначале втроем чай с пирогом пили, который, кстати, Настя сама испекла. Мне даже показалось, что вышло у нее гораздо лучше, чем у мамы.

А потом я в свою комнату ушел. Чего людей смущать? Тем более мы с Мариной номерами телефонов наконец-то обменялись. Вначале просто так ей доброго вечера пожелал. А потом понеслось… Во втором часу только уснул в обнимку с мобильником. Так в руке его и держал всю ночь, пока он у меня на пол не грохнулся. Подскочил с испуга, гляжу, а там светится: «Спокойной ночи. До завтра». Улыбнулся и отправил в ответ, несмотря на цифры в уголке «4:08»: «Я уже скучаю».

В понедельник утром проспал немного. Настя в институт еще часов в шесть укатила. И матери нет. Проснулся без двадцати восемь. Только и успел, что умыться прямо на кухне, пока воду жадными глотками пил, одеться наспех и выскочить из квартиры, захватив рюкзак.

Примчал почти по звонку.

В классе все на меня таращатся, перешептываются. Догадываюсь, что лохматый. Я же не расчесался. Приглаживаю ладонью чуб. Синицу толкаю в бок. Мол, глянь, нормально у меня все с прикидом? Кивает, а сам тоже как-то странно на меня смотрит. С сочувствием, что ли?

Первая у нас физика. Интересно даже посмотреть, кто Настю замещать будет. Она же на сессии еще дней десять, кажется, будет.

Заходит. Женщина пенсионного возраста, с седыми редкими волосами, собранными в «дулю» на самой макушке. Очки с толстыми линзами в круглой оправе – плюс сто диоптрий. Строгое черное платье до пят с пожелтевшим воротничком. И с персональной указкой в руках. Чувствую, выживать нам эти полторы недели придется…

И в классе шепот сразу прокатывается. Архипов сзади трындит вполголоса:

– Ну и Шапокляк! Убить мало того, кто стуканул.

– Ты о чем? – оборачиваюсь к нему.

– Потом расскажу, – шепчет и головой кивает, потому что эта новая физичка по рядам идет и на нас смотрит.

– Разговорчики прекратили, – обращается прямо ко мне. – Меня зовут Тамара Васильевна. С сегодняшнего дня я буду временно вести у вас этот непростой, но самый важный предмет. Прошу впредь разговоры оставлять за дверью. Либо самим оставаться по ту сторону класса.

Снова слышу шепот Архипова за спиной, который, видно, Семенову разжевывает, когда физичка уже усаживается за свой стол:

– Временно… Хорошо, что так… Иначе вообще труба. Зря не мумию прислали. Надеюсь, после нее кого-нибудь более симпатичного поставят.

Смеюсь про себя. Конечно, симпатичнее. Эта Тамара вообще рядом с Настей не стоит по красоте.

Звонок, кажется, решил записаться в предатели. Ну никак не хотел заканчивать эту невыносимую каторгу. Писали, писали, писали. Больше, чем на русском. Не новая тема, а изложение. Или задание: «Перепиши под диктовку весь параграф».

Звенит наконец-то. А она умудряется еще и домашку минут пять расписывать. Да… Хорошо, что сессия у Насти всего два раза в год.

– Так о чем ты? – обращаюсь снова к Архипову. Что за пургу он нес про стукачество?

– Да о том, – дует щеки, – ты все профукал…

– К нам перед первым уроком завуч заглянула. Ну эта… Гришина, – перебивает его Семенов. – По всем пробежалась взглядом. А мы, козлы отпущения, самые крайние стояли.

– Схватила нас под руки и в коридор потащила, – продолжает его дружок. – В кабинет завела. Я чуть в штаны не наложил. Вроде ничего нигде не чудили.

– Ага. Я тоже шухернул. Вообще волочусь за ней и не соображаю, что к чему.

– Ближе к делу, – тороплю их эмоциональный рассказ.

– Да что думаешь? Стуканул кто-то на вас! – хмурится Архипов, а сам глаза прячет.

– Это не мы, правда, – тараторит Семенов, а сам за худющую спину своего собрата прячется.

– Блин, я вообще не догоняю, что вы несете. – Смотрю на них, и смех пробирает.

– Она нас там, у себя, спрашивает: «Не знаете ли вы, Анастасия Владимировна и правда с кем-то из учеников вашего класса встречается?» И смотрит, как будто дуло к нашим вискам приставила…

– Ага. Ну мы с Васькой переглянулись, – перебивает его Семенов, – киваем. Вроде как обманывать нехорошо…

– Но мы тебя не сдали! – снова орет Архипов. – Вот тебе зуб. Просто покивали, и все.

Ржу, не могу. Детский сад, вторая группа.

– И что? – спрашиваю.

– Ничего. Отпустила нас.

– Ты как? Без обид? – снова мямлит Семенов, поглядывая на меня аккуратно. – Это ж не мы!

– Ладно, живите! – улыбаюсь им в ответ и собираюсь на выход.

– Погоди, – удерживает меня за рукав Архипов. – Тебе что, все равно, что физичку из-за какого-то стукача уволили?

Ржу во весь голос. Вот фантазия у дегенератов.

Выхожу в коридор, а сам думаю… Видно, кроме них, еще у кого-то больное воображение разыгралось. Раз даже до завуча вся эта ересь дошла.

Набираю Насте, отойдя к мужскому туалету в самом конце коридора.

– Привет! Не отвлекаю? Насть, тут инфа такая по школе прокатилась… До Анны Николаевны уже долетело…

– Привет! Да я уже знаю. Мне Иван позвонил. Иван Сергеевич. Анна Николаевна в учительскую пришла, начала среди учителей выяснять, что и как, вдруг кто в курсе. А там, помимо Ивана, Надежда Павловна еще… Ну они и рассказали ей, что ты – мой брат.

– Нормально. А что, Палка тоже в теме? – не знаю даже, возмущаться или радоваться в такой ситуации.

– Никит, да там, оказалось, полшколы в курсе. И Борис Андреевич, и Наталья Егоровна…

– Так вот почему у меня в этом году по литературе четверки вместо троек посыпались… – прикалываюсь.

– Насчет этого не думаю, – смеется. – Наталья Егоровна по блату оценки не ставит. В общем, они ей и рассказали все. И даже хорошо, что рассказали. Представляешь, что бы было…

– Ну да, – соглашаюсь. – Это я виноват. Не надо было вообще изначально шифроваться.

– Да я тоже хороша, – снова смеется.

– Ну ладно. Учись там давай. Не буду отвлекать.

– Хорошо. Ты тоже.

Да-а. Вот это Санта-Барбара вышла. Кто бы знал, сколько дров наломать могли бы… Эти два баклажана со своими больными фантазиями – раз. С Мариной вон тоже какое недоразумение – два… Не хватало, чтобы еще и Настю уволили. Но хорошо, что все разрешилось.

Выворачиваю из-за угла. Собираюсь назад в класс идти. Вижу – Марина. Не идет. Бежит, летит, спотыкается. Слезы градом. Волосы все растрепались. Не видит ничего на своем пути. Даже меня, кажется. Сталкивается со всеми.

Случилось, что ли, у нее что-то?

Загораживаю ей путь и ловлю в свои объятия. А она руками и ногами дергает, носом в меня тыкается, как слепой котенок – стремится куда-то дальше. Плачет. Прямо захлебывается.

– Пусти, – шепчет и бьет практически бессильно своим крохотным кулачком мне в плечо. – Я к директору.

– Зачем? – удивляюсь очень, но не отпускаю. И не потому, что хочу помешать. Просто снова защитить ее охота. Маленькую, беспомощную.

– Ее ведь уволили. Не должно быть так! Не должно! – рыдает вовсю.

Улыбаюсь и умиляюсь. Надо же. А Настя о какой-то ненависти говорила. Если бы она видела, как по ней все тут убиваются, пока она на сессии. Какой переполох подняли.

– Успокойся, – целую в макушку, а самому зарыться в ее волосах хочется. У Марины какая-то своя сила притяжения действует. Которая, видно, только на меня и срабатывает. – Никто ее не уволил. На сессии она. Учится. Вернется через десять дней.

Продолжает плакать, но голову вверх поднимает. Смотрит на меня, как будто чудо какое-то увидела. И улыбается несмело.

Целую ее, глупенькую, в щеку, в нос, в лоб, в глаза – всюду, где только замечаю мокрые следы от слез…

Звонок звенит оглушительно. Все проносятся мимо. Их картонные лица мелькают рядом… Серые, невзрачные, убогие, с застывшими, сухими эмоциями… А я никого не вижу. Кроме нее…

29

Что же это получается? Выходит, успела Анна Николаевна мою кляузу прочитать? Ведь и десяти минут не прошло, как я свою страницу удалила…

Мамочки! Что теперь делать-то? Я же во всем этом виновата… Только я…

Щеки горят невыносимо, и сердце огнем пылает.

Я же не хотела! Не хотела! Сразу пожалела о своем гадком поступке! Еще даже до того, как узнала, что Ася – его сестра… Но, видно, заслужила свое наказание.

Вскакиваю из-за парты, и ноги сами меня в коридор несут.

Только я теперь могу все исправить. Я должна! Обязана просто… расставить все на свои места… Ради него!

Плачу давно, но слез не чувствую. Не от обиды они. Не от боли. Не от страха… Текут без остановки, но не обжигают лицо. И сердце плачет. От собственной омерзительности. Раскаивается… И я раскаиваюсь. А душа со мной в прятки играть собирается. Как будто тесно ей стало. Или стыдно. За меня… Мне и самой стыдно! Кто бы знал!

Там, в конце коридора, лестница. Два пролета – и кабинет. А в глазах все плывет… Размазанными пятнами лица чьи-то, силуэты, стена светло-розовая… И сердце на части разрывается. Стучит громко, как будто в набат бьет. Только никто его не слышит, кроме меня… Для меня одной призыв. Только ко мне этот колокольный перезвон обращен. И я должна! Должна все исправить! Сломать легко… А вот восстановить…

Утыкаюсь на бегу во что мягкое, теплое… До боли знакомое. Запах родной… Никита… Не сейчас. Только не сейчас. Мне дальше нужно! Ради тебя!

– Пусти! – кричу в полную мощь и луплю, как могу, в плечо. Только сил совсем не осталось. Могу лишь шептать и биться у его груди беспомощно. «Отпусти же меня, пожалуйста!» Пытаюсь объяснить: – Я к директору.

– Зачем? – удивляется, но не отпускает.

Плачу от безысходности. Но как? Как он может не понимать, что я натворила? Я же предатель! Самый настоящий! Захлебываюсь от презрения к себе самой…

– Ее ведь уволили. Не должно быть так! Не должно! – И сама утыкаюсь в его шерстяной свитер с серыми полосками.

– Успокойся. – Чувствую нежные, обжигающие прикосновения. Теребит мои волосы, а у меня мурашки по шее вперемешку со слезами. – Никто ее не уволил. На сессии она. Учится. Вернется через десять дней.

Каждое слово – точно волшебный эликсир, заживляющий раны. Что это? Разве может быть правдой? Разве может быть спасением? Может, он – ангел-хранитель?

Поднимаю голову и смотрю в его глаза, синие до безобразия. Откуда ты взялся такой на мою больную, глупую голову? Ворвался в жизнь, как ураган из белых и таких долгожданных снежинок, и закружил в своем водовороте. А я и не сопротивляюсь. Да и не сопротивлялась никогда. Только бы эта сказка не кончалась!

Целует меня всюду: в щеку, в нос, в лоб, в глаза… Как будто все слезы высушить хочет.

Звонок звенит раскатисто. А отзвук его где-то внутри меня застревает. И сердце все еще трепещет… То ли от эмоций, пережитых за последние десять минут, то ли от его нежных, бархатистых прикосновений.

Все проносятся мимо. Толкаются, суетятся, на урок спешат… А я сжимаю его теплые пальцы крепко-крепко, до одурения, и тону в этой невозможно красивой улыбке.

* * *

Передо мной старенький, затрепанный учебник физики и чистая тетрадь в клеточку. Решаю контрольную. Ту самую, которую за меня когда-то Никита написал. Я все выучила! От корки до корки. Поэтому сдам ей сразу оба варианта. И первый, и второй. А то ведь нечестно получится. Он же только в одной задаче ошибся.

Когда Ася… Анастасия Владимировна… выйдет после своей сессии, я сама к доске попрошусь. А в конце урока сдам ей долг. В этой зеленой тетрадочке…

Проверяю все свои каракули – не ошиблась ли где в решении. А в конце простым карандашом подписываю: «Простите меня за все, пожалуйста!»

Закрываю тетрадь. И думаю… Ведь пошла же она у него на поводу. Могла бы не согласиться на такую авантюру с контрольной. Ей бы первой после проверки влетело… Не испугалась. Согласилась отчего-то… Какая она все-таки… хорошая…

А ведь все правы с самого начала были…

Кроме меня…

Сноски

1

Тигули – сниж.; воронеж. а) кусты, заросли; б) сильно пересеченная местность, бездорожье, глушь.

Content

Мария Евсеева
Кроме меня, кроме неё

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Сноски