Валентин Черных

― МОСКВА СЛЕЗАМ НЕ ВЕРИТ ―

Часть первая

Глава 1

Списки поступивших в химико-технологический институт были вывешены в фойе перед актовым залом. Возле них толпились абитуриенты. От стендов со списками многие отходили энергично-решительно — они уже студенты, значит, жизнь на пять лет вперед определена.

Катерина протиснулась, нашла фамилии на «Т», мгновенно вобрала их взглядом. Были Тихонов, Тишков, Тахадзе, Тимурзалиев, Тагизаде, Татарцева. Она еще раз медленно прошлась по списку, читая каждую фамилию от начала до конца, могли ведь поставить не точно по алфавиту. Дважды прочитав весь список, отошла. Фамилии «Тихомирова» не было. Можно возвращаться в общежитие. Катерина проваливалась уже второй раз. Теперь оставалось позвонить и сообщить о случившемся. Она прошла мимо нескольких телефонов-автоматов, оттягивая неприятный разговор, потом остановилась, решилась и набрала номер.

— Академик Тихомиров, — ответили ей громко и быстро.

Академик сразу задавал тон: излагайте конкретно, по существу и коротко.

— Я провалилась, — сообщила Катерина.

— Какой проходной балл? — спросил Тихомиров.

— Двадцать два.

— Сколько набрала ты?

— Двадцать один.

— Приезжай, — почти приказал Тихомиров.

— Я буду поступать в следующем году, — начала было Катерина.

— Приезжай, — повторил Тихомиров и повесил трубку.

Академик Тихомиров был ее родственником. Отец Катерины доводился ему племянником.

В прошлом году, уезжая в Москву поступать в институт, Катерина запретила отцу писать об этом академику. Училась она хорошо, лучше почти всех в классе, во всяком случае девчонок, и представляла, как уже студенткой подойдет к Тихомирову в институте и скажет:

— Я — Катя Тихомирова, дочь Александра Ивановича Тихомирова из Красногородска.

Академиком в Красногородске гордились. В городском музее стоял стенд с его портретом, двумя его книгами, тремя брошюрами и краткой биографической справкой. Более знаменитым из красногородских был только генерал Стругалев, который погиб в битве за Берлин. Именем Стругалева назвали улицу и крахмало-паточный завод. В музее под стеклом лежала фуражка Стругалева, его ордена и пистолет «ТТ».

Тихомиров в Красногородск не приезжал уже больше двадцати лет, а родственники из провинции к нему заезжали, оставались ночевать. Но это было раньше, при первой жене Тихомирова и на старой квартире. Потом он развелся с женой (тоже родом из Красногородска), женился на москвичке, стал академиком, получил квартиру в высотном доме, и родственники перестали у него бывать. Новая жена завела новый порядок. Чтобы переночевать у академика, надо было заранее, не менее чем за месяц, написать письмо, предупредить о приезде и получить ответ, что вас ждут. Некоторые пытались игнорировать эти правила, без предупреждения прямо с вокзала ехали в высотный дом. Их поили чаем, расспрашивали о родственниках, но ночевать не оставляли.

Катерина позвонила Тихомировым только через полгода после того, как в первый раз провалилась на вступительных экзаменах. Она уже жила в общежитии, работала штамповщицей на фабрике металлической галантереи, о чем и сообщила академику. Он и в тот раз, как сегодня, коротко приказал:

— Приезжай!

Тогда она вошла впервые в московскую квартиру, которая для нее стала и мечтой, и образцом. В трех комнатах стояла мебель, которую она видела только в иностранных фильмах. Потом, не сразу конечно, в одном из разговоров с женой Тихомирова Изабеллой она узнала, что мебель и была иностранной. Тихомиров привозил ее из Львова, из Риги: немецкие серванты, настоящие венские стулья. Кожаные кресла он купил в Самборе, на Западной Украине, после войны, когда все еще жили голодно, мебель продавали дешево. Во время войны — а Тихомиров был сапером — он побывал в Германии, жил в домах, в которых добротная мебель стояла веками, и сказал себе однажды: и у меня будет такая. Он всегда ставил перед собой конкретные цели и добивался их. Как только появились деньги, стал покупать мебель — не антикварную, но добротную, конца прошлого века или начала нынешнего, которой в России сохранилось немного. Ее сожгли в помещичьих усадьбах в первые годы революции, растащили по коммунальным квартирам и не хотели продавать ни за какие деньги: мебели в стране делали мало, в основном для контор, казарм, общежитий.

Катерине все это еще предстоит узнать, когда она начнет обставлять мебелью собственную квартиру. Правда, к тому времени все станет проще. Появятся готовые гарнитуры: «гостиная», «спальня», «кухня». Их бросятся покупать, и во многих квартирах будут стоять стандартные стенки, стандартные кресла, ножки от которых выпадали уже через год. Функционально задуманные диван-кровати раскладывались с трудом, основательность и прочность исчезали из жизни. У Тихомирова и через двадцать лет стояла прежняя мебель, и она не выходила из моды, а новая — с ее геометрическими резкими пропорциями — устаревала, ломалась, и при жизни человек менял ее несколько раз. А ведь мебель, как и дома, должны служить, и когда-то служили, нескольким поколениям. Получая в наследство комод или шкаф, человек знал, что ему не надо будет беспокоиться о новом комоде или шкафе всю оставшуюся жизнь. И мебель даже перейдет к его детям и внукам.

Катерина вошла в громадный холл, поздоровалась с вахтершей.

Прошла к лифту, не останавливаясь, как это делал Тихомиров, и вахтерша ответила ей уже вслед: «Добрый день» — и не спросила, к кому она идет. Вряд ли ее запомнили, у Тихомировых она бывала редко, подействовала, вероятно, уверенность, с какой здороваются только жильцы. Да и одеждой Катерина не отличалась от девушек из этого дома: модная юбка-«колокол», белая кофточка, туфли на каблуках, не высоких и не низких, удобных для ходьбы по улицам. Она присматривалась к обуви московских женщин: они не экономили на туфлях, покупали в основном чешские или румынские, которые в последние годы появились в московских магазинах и отличались от грубоватых советских.

Дверь открыла Изабелла, подбадривающе улыбнулась — за этот год у них установились доверительные отношения. У Тихомирова не было детей, и Изабелле после сорока вдруг захотелось воспитывать и передавать другим свой опыт. Выяснив, что Катерина не болтлива, она многое рассказывала ей о московской жизни, правда, никогда не говорила о себе. Она всегда ссылалась на опыт подруг и обычно начинала: «Был такой случай с одной моей подругой…»

— Обедать будешь? — предложила Изабелла.

— Спасибо. Если только чайку.

Изабелла принесла чай в кабинет Тихомирова. Академик сел на вращающееся кресло за столом, Катерина на диванчик, Изабелла устроилась в кресле.

— Я звонил в деканат, — сообщил Тихомиров. — Сейчас уже ничего сделать невозможно.

— Я знаю, — подтвердила Катерина. — Буду поступать на следующий год.

Тихомировы переглянулись.

— А почему именно химия? — поинтересовался Тихомиров.

— Мне нравится химия, — ответила Катерина.

— А почему не сельскохозяйственный, не педагогический, не медицинский, строительный, полиграфический? Есть еще как минимум три тысячи замечательных профессий. Ты хочешь заниматься химией как наукой?

— Я еще не знаю, — призналась Катерина.

— Или ты хочешь стать химиком-технологом? Ты была хоть раз на химзаводе или комбинате?

— Не была.

— Я тебе устрою экскурсию, — пообещал Тихомиров. — И это, может быть, раз и навсегда отобьет у тебя охоту заниматься химией.

— Может быть, на филологический? — предложила Изабелла. — У меня там есть знакомые. Можно нанять репетиторов, и за год тебя натаскают.

— Мне это неинтересно. Я люблю физику, химию, математику, — ответила Катерина.

— Поразительно, — искренне удивилась Изабелла. — Я в этом ничего не понимаю. Никогда не понимала. С пятого класса списывала у наших мальчишек и домашние задания, и контрольные.

— Я всегда решала сама, — сказала Катерина. — Но вы ведь стали химиком, и вам это нравится? — Катерина смотрела на академика, не очень понимая, к чему этот разговор.

— У меня так получилось, — Тихомиров помолчал, размышляя, наверное, стоит ли быть откровенным. — Я мог стать кем угодно: метростроевцем, инженером, офицером, летчиком. Но я попал на строительство химкомбината, закончил вечернюю школу, стал рабфаковцем. Химкомбинат дал мне направление в химико-технологический институт. С таким же успехом я мог попасть в военное училище, в строительный институт. Я только в институте понял, что такое химия. Тогда особенно не задумывались над тем, что, выбирая профессию, выбираешь себе жизнь. Хотелось только выучиться чему-нибудь.

— А я знаю, почему Катерина хочет быть химиком, — включилась Изабелла.

Она подошла к схеме. На стене кабинета висел большой лист картона с родословной Тихомировых, которая начиналась с 1790 года. Вначале, правда, шли Кирилловы, Александровы, Ивановы. В русских деревнях не было постоянных фамилий. Сын Кирилла становился Кирилловым, а дети его сына Александра уже Александровыми. Первый Тихомиров был зафиксирован в родословной в 1870 году как мещанин Красногородска. От него шли ответвления. На дочерях линия Тихомировых заканчивалась вместе с переменой фамилии. Академик отслеживал только родственников с фамилией Тихомиров. Среди них были военные, но не выше подполковника, строители, зоотехники, учителя — обычный набор профессий, которые выбирают сельские школьники. В Москве среди Тихомировых были начальник главка, водитель автобуса, начальник районного отделения милиции; был кружок, куда академик вписал и Катерину, обозначив только год рождения, ожидая, вероятно, когда Катерина определится с профессией.

— И почему же химиком? — обратился академик к Изабелле.

— А ты будто не догадываешься? — улыбнулась Изабелла. — Кто самый знаменитый из Тихомировых? Ты. А кто ты? Химик. И девочка решила, что она пойдет по уже проверенной дорожке. И связи будут, и подтолкнуть могут, особенно вначале, и от ошибок предостерегут. Это нормально. Если бы этого не было, надо было бы организовывать самому. Лучшее продолжение дела — семейное продолжение. Мне кажется, ты мало что сделал, чтобы ей помочь.

— Она была на контроле, — возразил Тихомиров, — но ты права. Можно было сделать и больше. Она второй раз не добирает баллов по литературе и языку. Надо, значит, брать репетиторов.

— Я сама подготовлюсь, — заверила Тихомировых Катерина.

— Если бы можно было готовиться самим, то не было бы репетиторов, а они существуют уже несколько столетий. Зачем пренебрегать опытом человечества? Ты это возьмешь на себя? — спросил Тихомиров Изабеллу.

Та кивнула.

— Все. Я завтра выступаю оппонентом на защите докторской диссертации. Мне надо подготовиться. Остальные вопросы в следующий раз. — Тихомиров придвинул к себе толстую папку с рукописью.

Катерина с Изабеллой ушли на кухню. Изабелла заварила кофе, достала бутылку ликера, плеснула себе и девушке в рюмки. Катерина попыталась отказаться.

— Тебе это сейчас надо, — посоветовала Изабелла. — Успокаивает и приводит мысли в соответствие с ситуацией.

Они пили кофе с ликером. Катерине и впрямь стало легче и веселее. Изабелла закурила сигарету, предложила Катерине. Катерина уже пробовала несколько раз курить, но у нее не получалось, першило в горле. Она взяла необычно длинную сигарету с фильтром. Изабелла щелкнула зажигалкой. Катерина затянулась и не закашлялась. Голова приятно закружилась.

— Первый раз куришь?

— Первый, — призналась Катерина.

— Будем считать, что в последний. Никотин меняет цвет лица. К тому же многие мужчины считают, что целовать курящую женщину — все равно что пепельницу. — Изабелла отобрала у Катерины сигарету. — У тебя есть парень?

— Нет, — ответила Катерина, но поправилась, — нет постоянного, ухаживают многие, ну, не многие, но два-три парня есть. Наверное, я им нравлюсь.

— Наверное, — согласилась Изабелла, — но знаешь, какую самую большую глупость ты можешь совершить?

— Какую?

— Выйти замуж за одного из этих троих, которым ты нравишься.

— Я не собираюсь замуж, — заверила Катерина Изабеллу. — Я вначале хочу поступить в институт, закончить его.

— Если хочешь выбраться из той жизни, какой ты живешь, можно все, кроме замужества. Выйдешь замуж, пойдут дети, и уже никакого института тебе не видать. А те ребята, которые за тобой ухаживают, они кто? Маляры? Штукатуры? Каменщики?

— Один — сантехник, один — шофер.

— Одной тебе мы еще сможем помочь, — заметила Изабелла, — но тянуть еще и сантехника, и двоих детей, которых ты ему родишь, — сантехники всегда хотят как минимум двоих. Если родишь девочку, то обязательно нужен еще и мальчик, наследник, так сказать. Хотя что наследовать-то? Комнату в общежитии и две пары ботинок — одни на работу, другие на выход по воскресеньям! — Изабелла долила в рюмки ликеру себе и Катерине. — А ты с кем спишь — с сантехником или с шофером?

Катерина не сразу поняла вопрос, а поняв, почувствовала, что краснеет, и поспешно ответила:

— Ни с кем.

— Это довольно приятное занятие — спать с мужиками. Не со всеми, правда. Но если будет уж очень невтерпеж и не устоишь, предохраняйся. Я тебе дам таблетки.

— Спасибо. Не надо, — заверила ее Катерина.

— Надо, — твердо сказала Изабелла.

— Я пойду. — Катерина поднялась.

— Осенью начнешь заниматься с репетитором по языку и литературе, — заявила, как об уже решенном, Изабелла. — Я заплачу. У меня к тебе просьба. Мы едем на юг в санаторий. Ты сможешь пожить у нас в квартире, пока мы будем в Ялте? Надо поливать цветы и выгуливать Чапу два раза в день: утром и вечером. У нас вечная проблема с собакой. Академик вырос среди собак, свиней и коз.

— Конечно я поживу, — заверила ее Катерина. — Можете не беспокоиться.

— Я и не беспокоюсь, — улыбнулась Изабелла.

В прихожей она взяла с полочки под зеркалом свою сумочку, достала яркий пакетик и протянула Катерине.

— Что это? — спросила Катерина.

— Противозачаточные.

— Мне не надо. Не надо!

— Возьми, — потребовала Изабелла. — За пятнадцать минут до начала акта. И не в рот, а, — Изабелла распахнула полы халата и ткнула в низ живота, — сюда. Вначале немного пощиплет. Не обращай внимания.

— Но я не планирую никакого акта до свадьбы. А она пока не предвидится.

— Ну, как знаешь, — усмехнулась Изабелла. — Но я бы на твоем месте не зарекалась.

Катерина вышла из высотного дома и заспешила в метро. Она уже переняла привычку москвичей экономить время на транспорте, но вдруг осознала, что спешить особенно некуда. Раньше после работы она бежала в библиотеку, через три-четыре часа неслась из библиотеки в общежитие, ужинала кефиром с булочкой и ложилась спать. Рабочий день на фабрике начинался в восемь утра, сорок минут уходило на дорогу, столько же нужно было, чтобы одеться и позавтракать. Катерина вставала в шесть. Она старалась лечь пораньше, потому что если спала меньше восьми часов, то после работы на фабрике ей хотелось прилечь и поспать хотя бы час, а это означало, что она не попадала в библиотеку. Теперь все закончилось, во всяком случае на время, пока Изабелла не найдет репетиторов.

Катерина не заметила, как вошла в привычный свой ритм, она уже неслась к метро, лавируя среди прохожих, которые никуда не торопились в этот теплый летний вечер. Остановись, приказала она себе. И не вошла в метро, а присела на скамейку, чтобы обдумать случившееся. Раньше все было просто. Надо было закончить школу и поступить в институт — это главное. Но ведь даже если она поступит в институт — это только оттяжка на четыре года. А где жить потом? Молодые специалисты, закончившие институт, получали в общежитии привилегию — отдельную комнату. Но потом они женились, рождались дети, и в одной комнате жили втроем и вчетвером по десять лет, пока не получали постоянную московскую прописку. Тогда их ставили на очередь. В отдельные квартиры переселялись ближе к пятидесяти, когда у сыновей и дочерей появлялись свои дети, и отдельная квартира, о которой мечтали всю жизнь, превращалась снова в общежитие.

Посидев на скамейке в невеселых этих размышлениях, Катерина вошла наконец в метро. В вагоне напротив сидели двое парней лет по семнадцати. Они явно рассматривали ее. Катерина машинально одернула юбку, парни усмехнулись, наверное, им понравилось, что их воспринимают как взрослых. Московские — определила она. Белые накрахмаленные рубашки, узконосые модные ботинки, хорошо отглаженные узкие брюки. Отцы давали деньги на одежду, матери за ней следили. Москвичи отличались от ребят из общежития, которые сами стирали, и их рубашки никогда не становились такими белыми. Катерина машинально посмотрела на часы. Если вовремя подойдет автобус, от станции «Сокол» до общежития она доберется минут за сорок. День заканчивался, но впереди был еще длинный незаполненный вечер.

Людмила лежала, закинув ноги на спинку железной кровати. Ноги у нее были стройные, хорошо тренированные, чуть полноватые в икрах. Когда по многу часов стоишь на стройке с мастерком или у конвейера, икры увеличиваются, как у тяжелоатлетов. А ей пришлось постоять и на стройке, и на конвейере. Через несколько лет на ногах уже проступят вены, потом узлы сосудов — из-за них пожилые сотрудницы даже в жару ходили в плотных чулках. Людмила подтянула полы халата и осмотрела бедра. Тоже начинают полнеть. Надо худеть, подумала она с тоской. Теперь она работала на хлебозаводе, а там в столовую работницы обычно не ходили, обедали сдобными булками и молоком. Людмила следила за фигурой, каждый день вставала на весы. Она боялась превратиться в тетеху с покатыми, как у молотобойца, плечами, с животом, за складками жира которого нарастала мускулатура и от этого живот становился огромным. Мужчины скрывали свои животы пиджаками, куртками, а женщины надевали легкие платья и не стеснялись своего разбухшего тела, потому что вокруг ходили такие же — не лучше и не хуже. Людмила приехала в Москву четыре года назад. Она закончила ФЗО — школу фабрично-заводского обучения, проучилась шесть месяцев и стала маляром-штукатуром. Но работу эту выдержала только одну зиму. Она с детства терпеть не могла холода, а в шлакоблочных коробках новых домов было еще холоднее, чем на улице. Следующей зимой она уже работала на конвейере автозавода. Тяжелая, тупая, изнуряющая работа, но зато в тепле. Заканчивать среднюю школу и институт — на что потребовалось бы минимум восемь лет — в ее планы не входило. Она хотела выйти замуж, но не просто замуж — у нее были вполне конкретные требования к будущему спутнику жизни. Во-первых, он должен быть москвичом, и не потому, что московские парни отличались от иногородних. Москвичи, конечно, побойчее, поразворотливее, но главное — москвичи имели постоянную прописку. Со своей временной лимитной она могла работать только на стройках, на конвейерах, в литейных цехах, на тех самых тяжелых работах, на которые не шли москвичи. И поэтому в Москву допускали до ста тысяч молодых людей и девушек по лимиту. Они селились в общежитиях, обычно в комнатах на троих, как сейчас жила Людмила. А это — три кровати, три тумбочки, платяной шкаф, три стула и стол. Все казенное с инвентарными номерами. Выход отсюда был только один: замуж за москвича. За Людмилой ухаживали хорошие парни — спокойные, работящие, непьющие, но как только она узнавала, что они такие же лимитчики, тут же прекращала знакомство. В каждом женском общежитии существовали мифы об удачных замужествах. Рассказывали, например, что одна из девчонок познакомилась на танцверанде в Сокольниках со студентом института международных отношений, вышла замуж и уехала с ним в Америку. Людмила тоже ездила на танцверанду в Сокольники, но ей студенты института международных отношений почему-то не попадались. На танцы ходили студенты строительных институтов, такие же иногородние, как и она. Они тоже мечтали познакомится с москвичками, чтобы после окончания института остаться в Москве.

Были еще курсанты военных училищ, похожие на парней со стройки, только в военной форме. Конечно, можно было выйти замуж за курсанта. Те, у кого на рукаве мундира четыре полосы — что значило четыре года обучения, — были особенно активными. Учеба заканчивалась, предстояло распределение в дальние гарнизоны, и парни торопились: кому охота ехать в тайгу или пустыню без женщины? За Людмилой ухаживал один из училища погранвойск. Но она, взвесив все, отказалась от его предложения. Лейтенанты начинали службу на заставах, в горах или в тайге. В лучшем случае через несколько лет они могли перебраться в районный городок, но из такого же Людмила уехала в Москву, чтобы никогда туда не возвращаться. Будущий пограничник ей нравился, но, приняв решение, она перестала ездить на танцы в Сокольники, а адрес общежития никогда никому не давала. Людмила вообще предпочитала поменьше рассказывать о себе, потому что москвичи настороженно относились к лимиту. Она уже обжигалась на своей доверчивости. На стройке работал молодой прораб. Она бы и не обратила на него внимания, если бы не узнала, что он коренной москвич и живет с родителями в отдельной двухкомнатной квартире. Прораб познакомил ее с родителями и объявил им, что женится. Родители не возражали, но прописать ее отказались. «Поживите, поснимайте комнату, присмотритесь друг к другу, — сказала будущая свекровь. — А мы присмотримся к тебе». Не поверили, что она, такая красивая, влюбилась в их низкорослого сына, к тому же прихрамывающего — он в детстве сломал ногу, нога неправильно срослась, из-за этого его даже не взяли в армию. Чтобы она стала его женой, прораб согласился снимать комнату, по вечерам ремонтировать частные квартиры, зарабатывать на первый взнос в кооператив. Он наметил целую программу, как выбиться из этой жизни. За пять лет он собирался внести первый взнос на квартиру, в следующие пять — купить телевизор, холодильник, необходимую мебель. Выходило, что десять лет надо было вкалывать не разгибаясь, подрабатывать вечерами и еще десять лет выплачивать за квартиру. А она хотела получить все сразу.

Сегодня у Людмилы не было постоянного, верного и влюбленного в нее парня. Впрочем, слова «парень» Людмила не любила. «Парень» — это что-то деревенское. Лучше «мужчина», «поклонник», может, даже «любовник», как в книгах и кино. Чтобы он приезжал за ней на машине, водил в рестораны и снимал для нее квартиру — пусть небольшую, однокомнатную. Такие мужчины были где-то рядом, но ей не попадались. Они не ходили на танцы, ездили на своих машинах, а не в метро. За четыре года в Москве она так и не смогла вырваться из круга тех, кто работал на стройках, стоял у конвейеров, водил по улицам Москвы автобусы, грузил контейнеры на вокзалах. Среди ее знакомых было несколько москвичей, но никто из них не знал, что Людмила лимитчица, живет в общежитии и работает на хлебозаводе формовщицей. Она представлялась студенткой или медсестрой — несколько месяцев она проработала санитаркой в психиатрической больнице и получила кое-какие медицинские познания. Только в исключительных случаях давала знакомым телефон общежития, только тем, кто был особенно настойчив и к тому же нравился ей.

Людмила посмотрела на часы. Через пятнадцать минут должен позвонить Вадик. Но он мог позвонить и через полчаса. Значит, минут сорок ей придется ждать на вахте. От этого настроение у нее испортилось еще больше. К тому же раздражала Антонина, которая, напевая, гладила платье, ожидая своего Николая.

Людмила, Антонина и Катерина приехали в Москву из маленького районного городка Красногородска Псковской области. Из Красногородска чаще уезжали в Ленинград, все-таки поближе, чем Москва. В Ленинград ездили продавать мясо, когда осенью забивали свинью, в Ленинград ездили за покупками. Но еще в тридцатые годы первые красногородские пробрались в Москву на строительство шарикоподшипникового завода. И после них уже каждый год кто-нибудь уезжал в Москву к дальним родственникам или бывшим соседям. И те пристраивали вновь прибывших на стройки и заводы.

Людмила, Катерина и Антонина учились в одной школе, в одном классе. Первой после седьмого класса в Москву уехала Людмила. Она писала такие замечательные письма о магазинах, театрах, метро, высотных зданиях, что вслед за ней через год в Москву уехала Антонина, повторив путь Людмилы. Та же самая школа ФЗО, и Антонина уже штукатур-маляр на стройке. Сильная, ловкая, она сразу стала хорошо зарабатывать. Ее уважали, а тяжелая работа для нее была не в новость: в Красногородске, как старшая дочь в семье, она занималась уборкой дома, возилась в огороде, летом на поливку носила по сорок ведер воды за вечер — семья большая, и огород держали большой. Антонина тоже не собиралась учиться, не ставила она и цели выйти замуж за москвича. Кого полюбит, за того и выйдет, ну и чтобы он ее любил.

С Николаем Антонина познакомилась, не прилагая особых усилий: он работал электриком на той же стройке, что и она. Ей нравилось, что Николай простой, веселый и заботливый. Нравилось, что он старше ее и уже отслужил в армии. Он служил в военной авиации на тяжелых бомбардировщиках электромехаником и интересно рассказывал про Дальний Восток. Парни, отслужившие в армии, и в Красногородске, и в Москве считались наиболее надежными: после армии они относились к женитьбе всерьез. Конечно, за нею ухаживали и другие парни. Но близости ни с кем из них Антонина пока не допускала — боялась забеременеть. В общежитии и недели не проходило, чтобы не делали абортов. Дня три отлеживались, клялись, что «больше никогда, ни с кем», и снова «залетали». Напарница Антонины за три года работы на стройке уже сделала пятый аборт.

С Николаем Антонина ходила в кино, а на днях он сказал, что хотел бы познакомить ее с родителями. Родители Николая приехали в Москву перед войной, как и все, вначале жили в общежитии, потом в коммунальной квартире, а год назад получили отдельную двухкомнатную в новом блочном доме — одном из тех, которые впоследствии назовут «хрущобами». Николай родился уже в Москве.

Антонина гладила платье, поглядывала на Людмилу, которая лежала, задрав ноги на спинку кровати, мазала лицо раздавленными ягодами клубники и молчала — значит, у нее плохое настроение. Антонина попыталась ее разговорить:

— Что-то Катерина задерживается. А вдруг поступила?

— Держи карман шире, — ответила Людмила, и Антонина замолчала, опасаясь, что Людмила начнет кричать и швырять все, что попадет под руку. С ней такое бывало.

Общежитие находилось в новом микрорайоне Химки-Ховрино. Большое четырехэтажное здание тянулось вдоль улицы. Вначале в нем жили только девушки, и поэтому его прозвали «Кошкин дом». Теперь здесь были комнаты и семейные, и для молодых специалистов. Из раскрытых окон неслась музыка. Радиолы, электропроигрыватели транслировали на улицу модных в то лето Нину Дорду, Марка Бернеса, Ива Монтана. Из одного окна доносился легкий перебор гитары, и Булат Окуджава пел «Полночный троллейбус». Значит, появился катушечный магнитофон — у кого-то из молодых инженеров. Магнитофоны покупали или собирали из деталей только инженеры.

Катерина прошла мимо вахтерши. Раньше вахтерши не пускали парней в общежитие, сейчас, когда все перепуталось, они в основном сидели у телефона, чтобы вызвать милицию в случае драки или «скорую помощь», если дело дойдет до серьезных неприятностей. Антонина слонялась по коридору, поглядывала в окна, ожидая Николая. Ей не хотелось, чтобы он заходил в комнату: у Людмилы дурное настроение и неизвестно, что она сказанет. Антонина обрадовалась Катерине, бросилась к ней:

— Поступила?

И, не получив ответа, начала утешать:

— Ничего, позанимаешься еще, и на следующий год обязательно поступишь.

Она шла рядом, вздыхала, пыталась взять подругу за руку.

— Какие люди! И без охраны! — прокомментировала Людмила, когда они вошли в комнату.

— Сейчас не получилось, в следующий раз получится, — успокаивала Антонина.

— Кто же спорит? — немедленно прокомментировала Людмила. — В институты до скольких лет принимают? До тридцати пяти. У нее еще уйма попыток.

— Ты бы хоть клубнику с себя сняла! Николай же сейчас придет, мы с ним в концерт идем, — попыталась урезонить Людмилу Антонина.

— В концерт! — передразнила Людмила. — Тетеха! Три года в Москве живешь! «В концерт»! «На концерт» надо говорить.

— А почему же говорят «в кино», а не «на кино»? — удивилась Антонина.

Но Людмила ей ответить не успела: в дверь постучали.

— Войдите! — пропела Людмила.

В комнату вошел невысокий, коренастый парень лет двадцати пяти.

— Здравствуйте, — сказал он. Увидел обнаженные почти до трусиков ноги Людмилы, ее красное лицо и, не очень понимая, что все это значит, попятился к двери.

— Куда же вы? — засмеялась Людмила, поднимаясь.

— Я подожду там… в коридоре, — и Николай захлопнул дверь.

— Ну что ты его пугаешь! — возмутилась Антонина. — Он не такой, как твои знакомые. Он скромный.

— Да уж, — согласилась, вставая, Людмила. — Интеллектом явно не изуродован. И стоило тебе в Москву ехать! Такого ты и в соседней деревне могла бы найти.

Антонина хотела что-то ответить, но махнула рукой и выскочила в коридор.

— Ну что ты к ней цепляешься? — укорила ее Катерина. — Может быть, это ее счастье.

— Да ну, — отмахнулась Людмила, — не знаешь ты, что такое настоящее счастье.

— А ты знаешь?

— Я знаю, — заявила Людмила.

— Может, расскажешь? — предложила Катерина.

— Я тебе покажу, — пообещала Людмила.

Николай и Антонина спустились по лестнице и оказались возле вахтерши как раз в тот момент, когда зазвонил телефон.

— Общежитие слушает, — сказала в трубку вахтерша. — Какую Людмилу? Здесь Людмил много…

Антонина все поняла и бросилась вверх по лестнице. Через несколько секунд, теряя на ходу тапочки, бежала к телефону Людмила. Она вдохнула и выдохнула несколько раз, чтобы говорить не запыхавшись, взяла трубку.

— Я слушаю. Кто? Вадик! Какое общежитие? Это моя бабушка так шутит. К нам сейчас гости приехали из Новосибирска, так она нашу квартиру общежитием стала называть. Не говори! Все в Москву лезут, будто она резиновая… Нет, сегодня не могу, сегодня у папы день рождения. Завтра? Может быть. Хорошо, я тебе тогда сама позвоню, а то я весь день в институте буду. Чао!

Людмила повесила трубку и набросилась на вахтершу:

— Что, обязательно надо говорить, что это общежитие?

— Мне так комендант приказал, — оправдывалась вахтерша.

— А почему просто не ответить «алло»? — наседала Людмила.

Вахтерша не нашлась что ответить и сама перешла в наступление:

— Тогда дежурь у телефона, когда тебе звонят, — я старая, не могу бегать по этажам. И вообще, в общежитие нельзя звонить по личным вопросам.

— А по каким можно? — спросила Людмила.

— По делу.

— А мне только по делу и звонят, — заявила Людмила. — Сегодня, может быть, решалось важное дело. А вы его могли разрушить одной неосторожной фразой, и я на всю жизнь могла остаться несчастной. Вы этого хотите, чтобы я была несчастной?

— Я хочу, чтобы вы все были счастливыми, — примирительно ответила вахтерша.

Людмила укоризненно покачала головой, грустно улыбнулась и начала подниматься по лестнице. Снова позвонил телефон. Людмила остановилась. Вахтерша сняла трубку и сказала:

— Алло! — и, зажав трубку ладонью, попросила Людмилу: — Позови Варенцову из двадцать третьей.

Людмила вернулась в комнату. Катерина сидела за столом и плакала.

— Поедем в Москву? — предложила Людмила.

— А мы разве не в Москве? — не поняла Катерина.

— Мы на выселках. Поехали в центр. Целый вечер впереди. Чего здесь киснуть?

Катерина подумала и согласилась.

Девушки вышли из метро на площади Революции и пошли вверх по улице Горького. В те годы выходили на улицы просто погулять: этот обычай принесли с собой жители маленьких городков и поселков. Москва интенсивно заполнялась провинциалами уже несколько десятилетий. Вначале приезжали на строительство заводов, метрополитена. После войны приток был небольшим, но, когда колхозникам стали выдавать паспорта, Москва стала быстро расти. И с окраины вечерами и в праздники бывшие жители маленьких городков и деревень съезжались в центр, чтобы пройтись по главной улице, на людей посмотреть и себя показать.

По тротуарам двигалась довольно плотная толпа, кто-то останавливался у витрин. Магазины уже закрылись. Все магазины в Москве открывались и закрывались одновременно. Где-то издавалось распоряжение, и миллионы принимали его как должное: если так, значит, так и надо.

Возле входа в кафе «Молодежное» толпилось около сотни жаждущих. Кафе открылось недавно. В нем подавали мороженое, пирожные, и говорили, что можно даже заказать коктейль. О коктейлях знали только из заграничных фильмов и книг. Попробовать, что это такое, хотели многие, поэтому попасть в кафе было трудно.

— Бесполезно, — оценила ситуацию Людмила. И они пошли дальше.

В витрине магазина стояли две модели телевизоров — «Рекорд» и «Чайка». Они практически ничем не отличались друг от друга, но по ним транслировались разные программы. По одной передавали футбольный матч, по другой пел хор имени Пятницкого. Звук через толстое витринное стекло не доходил, но мужчины, толпившиеся у витрины, и без звука все понимали, комментировали удачи и просчеты игроков.

— Послушай, — сказала вдруг Людмила, — пять лет над учебниками горбатиться — и что? Все равно рабочие больше инженеров получают.

— Инженером интереснее, — возразила Катерина.

— Тоже мне интерес, — не согласилась Людмила, — снизу работяги жмут, сверху начальство давит. Да и химия — наука скучная, одни формулы.

— Химия — будущее человечества, — заявила Катерина. Так считал академик Тихомиров.

— Ты не о будущем человечества, а о своем настоящем думай, — посоветовала Людмила.

За ними пристроились двое парней. Обычно девушки ходили по двое, парни тоже предпочитали ходить вдвоем, в случае драки легче биться, да и знакомиться удобнее. Один начинает, другой подхватывает.

— Эй, девчонки! — бодро начал один из парней.

— Топай, топай! — осекла его Людмила.

Парни, вероятно, такого ответа не ожидали и притормозили.

— Ты чего так строго? — спросила Катерина. — Ребята вроде ничего.

— Вот именно, ничего, — ответила Людмила. — Лимитчики, вроде нас. За версту видно.

— А по нам видно разве? — удивилась Катерина.

— Не видно, пока рот не раскроем. Но это только для очень проницательных, а таких немного, — успокоила ее Людмила.

Они дошли до памятника Маяковскому. Вокруг памятника собралась толпа. Молодые поэты читали стихи. Вероятно, в первый раз, когда возле памятника стали читать стихи, толпу не успели разогнать, не было на этот случай указаний, и теперь поэты читали каждую субботу и воскресенье.

Людмила и Катерина постояли в толпе. Было плохо слышно и не очень понятно. Катерина стала рассматривать хорошо одетых молодых парней: в серых костюмах, серых галстуках и до блеска начищенных ботинках. Аккуратно подстриженные, хорошо выбритые. Ей нравились такие, которые следят за собой и своей одеждой.

— Чего ты на них пялишься? — прошептала Людмила.

— Симпатичные, — шепотом ответила Катерина.

— Дура! Какая ты дура! — вздохнула Людмила. — Это же комитетчики, они здесь на работе.

— А что такое «комитетчики»?

— Чекисты.

Один из парней придвинулся ближе, видимо, хотел расслышать, о чем они шептались. Людмила вытащила Катерину из толпы и пошла вниз мимо театра «Современник» по Садовому кольцу.

— Пойдем в Дом кино, — предложила она. — Там сегодня французский фильм, может, кто проведет.

— А зачем проводить? — опять удивилась Катерина. — Билеты купим.

— Там кино без билетов смотрят, — объяснила Людмила.

Катерина не очень поняла, как можно ходить в кино, не покупая билета, но переспрашивать не стала. Она хотела понять про чекистов.

— Ты с ними знакома? — спросила Катерина.

— С кем?

— С чекистами.

— С ними знакомиться не надо, и так видно.

— А как? — все не могла понять Катерина.

— По взгляду. У них глаз крутится. Лицо неподвижно, а глаз туда-сюда. А костюмы ты их видела?

— Ну, видела.

— Им их в одном ателье шьют. И не модные, и не старомодные, а где-то посередине, чтоб в глаза не бросались.

— Но ты же заметила.

— Мне один знакомый объяснил. И ботинки у них до блеска начищены. Военная привычка. Они еще когда в училище учатся, их приучают следить за обувью. Потом они привыкают и не могут ходить в пыльных ботинках.

— Культурные люди — ботинки чистят, стихи любят.

— Ты в самом деле дура или притворяешься? — не выдержала Людмила.

Катерина не притворялась, она всегда хотела знать точно. Почему, как, зачем?

— Стихи они любят, — передразнила Людмила. — Мало ли что могут эти поэты сказать! А вдруг что-нибудь антисоветское?

— А я еще ни разу не слышала ничего антисоветского, — призналась Катерина.

— Еще услышишь. Какие твои годы!

Они дошли до улицы Воровского, там, в бывшем доме политкаторжан, разместился Дом кино, где собирались московские кинематографисты. Подкатывали «Победы», «Москвичи», нескольких полных немолодых мужчин с очень молодыми женщинами привезли на «ЗИМах». Они вышли, и машины тут же отъехали.

Казалось, здесь все знали друг друга. Здоровались, целовались. Людмила пыталась договориться с несколькими одинокими мужчинами, но те улыбались, разводили руками, извиняясь. Они ждали своих женщин или приятелей.

Катерина стояла в толпе и смотрела на актеров, знакомых по фильмам. Она узнала Ланового. Высокий, красивый, он поднимался по лестнице, чуть откинув голову, надменный и отрешенный. Катерина представила его на улицах Красногородска, такого медлительно-значительного, с откинутой головой, и рассмеялась. Так ходил местный красногородский сумасшедший Ванечка.

— Ты чего? — спросила Людмила. Ей так и не удалось никого уговорить, чтобы их провели, и она присоединилась к Катерине.

— Ой, Румянцева! — Катерина показала на Надежду Румянцеву.

Людмила осмотрела улыбающуюся актрису.

— Лет через пять будет похожа на Зинку — знаешь, которая в Красногородске на рынке пирожками торгует.

У Людмилы был приметливый и недобрый взгляд. Конечно, Румянцева напоминала Зинку, но та была толстая и глупая. Появились Ларионова и Рыбников. Ларионова была красива настоящей российской красотой: круглолицая, румяная, с ясными синими глазами. Рыбников оказался простоватым парнем, похожим на тех, которых он играл в недавно вышедших фильмах «Весна на Заречной улице» и «Высота». Песни, которые он пел в фильмах, пели теперь парни в их общежитии.

— Эти недолго проживут вместе, — прокомментировала Людмила.

— Почему? — удивилась Катерина.

— Уведут ее у него, — Людмила была категорична. — Таких красивых всегда уводят.

И никто тогда не знал, что проживут они вместе еще тридцать лет и Ларионова похоронит Рыбникова и останется вдовой.

Рыбников, проходя мимо них, подошел к высокому, не очень молодому, явно за тридцать, мужчине:

— Ты кого-нибудь ждешь?

— Жду, — раздраженно ответил мужчина, — Ленку. У нее пропуск.

— Сейчас я выпишу тебе пропуск, — пообещал Рыбников.

— А вы тоже артист? — спросила Катерина, когда Рыбников отошел.

— Начинающий. — усмехнулся мужчина.

— Поздновато начинаете, — заметила Людмила.

— А как ваша фамилия? — поинтересовалась Катерина.

— Неважно. Я только в одном фильме снялся. Вы этот фильм не видели.

— Скажите! — попросила Людмила. — А вдруг мы его увидим.

— Ну, Смоктуновский, — ответил мужчина.

Эту фамилию девушки не слышали. Но Катерина ее запомнила. Потом этот актер будет много сниматься, а в театр зрители будут приходить «на Смоктуновского». Через двадцать лет Катерина на заседании в Моссовете напомнит ему об их первой встрече на лестнице Дома кино, он улыбнется:

— Как же, как же. Помню.

И перейдет к интересующей его проблеме. Актеры хотели построить кооперативный дом на берегу канала недалеко от Икши. Это место в свое время выбрали летчики-испытатели для дачного поселка. Они облетели на самолетах все Подмосковье и остановились на Икше. Позже здесь построили себе дачи первые космонавты. Они начинали как летчики-испытатели, приезжали сюда к своим знакомым и, как только появилась возможность самим построить дачи, выбрали места рядом с поселком. Говорили, что в тех лесах был какой-то особенный микроклимат. Комиссия Моссовета, в которой заседала Катерина, решила вопрос положительно для актеров — те получили участок и начали строить дом. Смоктуновский, уходя, улыбнулся и повторил:

— Как же, помню, помню.

На следующей встрече он ее не узнал. Она не обиделась. Человеческая память не могла вместить тысячи лиц, которые видел каждый день актер. Но до этой их встречи оставалось более двадцати лет.

Людмила сделала еще несколько попыток попасть в Дом кино, ей не удалось, и они двинулись в обратный путь. И тут они услышали, как через громкоговоритель объявили:

— Машину боливийского посла — к подъезду.

Они свернули на улицу Герцена. Мягко подкатил приземистый, почти распластанный по земле «форд». Из подъезда посольства вышел темноволосый господин с дородной женщиной в блестящем платье. И снова громкоговоритель потребовал:

— Машину военно-морского атташе, командора…

Далее следовала непонятная, довольно длинная фамилия.

— Как, как его фамилия? — не поняла Катерина.

— Фамилия не имеет значения, — отмахнулась Людмила.

Она наслаждалась блеском никеля на машинах, сиянием драгоценностей на женщинах, сверканием орденов на мундирах.

— Вот это — настоящее, — восхитилась Людмила.

— Что настоящее? — не поняла Катерина.

— Все это!

— Ну да, — возразила Катерина. — Я недавно в оперетту ходила. Там точно такие же мундиры и платья показывали.

— Ну и дура же ты! — хмыкнула Людмила. — Именно это и есть жизнь. Настоящая жизнь. Для этой жизни мы в Москву и приехали, потому что Москва сегодня — большая лотерея. Можно выиграть сразу и по-крупному. Москва — это… это дипломаты, внешторговцы, ученые, художники, артисты, писатели — и все это мужчины.

— Ну и что?

— А мы — женщины!

— А мы-то зачем нужны этим писателям, дипломатам, артистам? — удивилась Катерина. — У них свои женщины есть.

— А мы не хуже ихних.

— А где мы дипломатов и артистов встретим? — трезво рассудила Катерина. — Они на хлебозаводе и галантерейной фабрике не работают.

— Да, — подтвердила Людмила. — Ты смотришь в самый корень. Главный вопрос: где найти? А везде! Приходится быть щукой с раскрытой пастью. Чтобы твой карась не проплыл мимо тебя. Надо быть всегда наготове, чтобы схватить его. Ты почитай книги. Во всем мире в столицы приезжают молодые, чтобы завоевать их. Мужики идут одним путем, мы другим.

— А мы каким? — спросила Катерина.

— У нас один путь. Через мужиков. Мы им нужны. Так природа устроила. Я тебе столько раз твердила: не вяжись с лимитой. Замуж надо выходить за москвичей. Ух, как я их ненавижу!

— Кого? — не поняла Катерина.

— Москвичей! Но они выбирают. Они — как дворяне, которые захотят или не захотят жениться на нас, барышнях-крестьянках. Им такое право дало это сволочное государство. Оно им дало прописку. Они рождаются сразу с пропиской. Это их главная привилегия. И даже если они живут в коммуналках, у них есть своя площадь. Они могут переходить с работы на работу, их никто не выкинет из общежития, как нас. Они могут даже временно не работать. Переждать, выбрать. Деньги? У них есть родители, которые всегда помогут. Они не работают на этих черных, грязных, тяжелых работах, как лимита. Сидят в теплых конторах, торгуют в магазинах и презирают нас. За что? За то, что мы работаем на них. За то, что мы бесправные рабы! У нас нет выхода из рабства, кроме как замуж. Мы должны выходить за этих колченогих, дутых идиотов!

— Нет уж, — подумав, решила Катерина, — это не для меня. Лучше обратно в Красногородск.

— Фигушки! — выкрикнула вдруг Людмила. На них стали оборачиваться, и она заговорила чуть тише, но все так же темпераментно. — Нет уж, я выйду замуж за колченогого, за идиота, за старого пердуна. Я пропишусь. Если надо, я потерплю. А потом разойдусь и разменяю квартиру. Пусть даже в коммуналку, но чтобы постоянная прописка. Потом можно поднакопить денег и обменяться на отдельную, приплатив конечно. Вся Москва против нас, а мы против нее. Кто кого! Мы все равно победим.

— Почему? — спросила Катерина.

— А потому, что нам отступать некуда.

— Ты как герои панфиловцы, — рассмеялась Катерина. — Велика Россия, а отступать некуда.

— А я и не отступлю, — подтвердила Людмила. — Сучья Москва еще будет меня уважать. У меня будет все, что имеют московские выродки.

Они шли по Москве. В квартирах уже зажигались огни. Окна были открыты, дома за день нагрелись в июльскую жару. В квартирах двигались мужчины в майках, за одним из окон женщина лежала на диване и читала книгу. Светились экраны телевизоров. Нет, размышляла Катерина, успокаивая себя, совсем не обязательно выходить замуж за старика. Она закончит институт, ее распределят на работу, как молодому специалисту ей вначале, конечно, выделят комнату в общежитии. Дальнейшую свою жизнь она представить пока не могла.

Глава 2

Общежитие просыпалось рано.

Блондинки, брюнетки, худенькие, полные, выбегали из подъезда общежития, поеживаясь от утренней свежести, бежали к автобусной остановке. У остановки на лавочке в этот утренний час всегда сидел пожилой мужчина, а невдалеке от него гулял старый толстый фокстерьер. К мужчине привыкли, с ним здоровались, хотя никто не знал, кто он и где живет. Он отвечал на все приветствия, а тех, кто уже долго жил в общежитии, называл по именам.

Катерина поздоровалась с ним, мужчина приподнял кепку. Никто не задумывался, почему он здесь сидит каждое утро. Он выгуливал собаку, но выгуливать ведь можно и в других, более удобных местах. Катерине он казался стариком.

…Через двадцать лет, когда она уже стала директором комбината химволокна, она как-то утром проезжала мимо своего бывшего общежития, увидела стайку девушек на остановке и попросила шофера остановиться. Ничего не изменилось. Только общежитие перекрасили в зеленый цвет. А невдалеке от остановки сидел все тот же старик. Он почти не изменился, только поседел и подсох. И фокстерьер был таким же толстым и старым. Но ведь прошло двадцать лет, подсчитала она. Значит, старику тогда было не так уж и много лет, та собака, конечно, умерла, это — другая собака, а может быть, уже третья, собачий век короток. И девушки из общежития другие…

Что влекло сюда старика? И она вдруг поняла: старик получал удовольствие, рассматривая юных женщин. Такого не увидишь больше нигде: одновременно так много молодых женщин.

Один знакомый Катерины говорил: «Я люблю всех молодых женщин. Я бы и эту, и эту, и ту. Я хотел бы переспать со всеми. У этой такая замечательная грудь, у этой замечательная подпрыгивающая попка». Катерине это казалось непонятным. Попка и есть попка. У мужчин она замечала небритость, мятые лацканы пиджаков, стоптанные каблуки ботинок, тусклые, засаленные галстуки. Она уже не обращала внимания ни на лицо, ни на фигуру, если видела плохо сшитый костюм, несвежую рубашку. В толпе она могла выделить только одного, и то если он сам отличал ее взглядом, если показывал свою заинтересованность. Ее подруги по общежитию мечтали познакомиться с высоким и красивым. Для нее рост не имел значения. Ей, конечно, нравились высокие мужчины — когда идешь с высоким, на тебя обращают внимание, — но нравились и плотные, коренастые, если от них исходила сила и уверенность. И это всегда был один. Только один.

…У Катерины будет несколько любовников и ни одного мужа, но это все потом, в те двадцать лет, которые еще впереди.

А пока она и Людмила протиснулись в переполненный автобус.

Стройка, где работала Антонина, была невдалеке от общежития. Микрорайон застраивался уже несколько лет.

Антонина дошла до блочного двенадцатиэтажного дома с одним подъездом, поднялась на шестой этаж — лифт еще не работал, — приготовила инструменты.

Ее напарница Полина, как всегда, опаздывала, но опоздать на стройку было невозможно: придя, мужчины курили, готовили инструменты и, хотя смена начиналась в семь утра, раньше восьми к работе не приступали.

Полина добралась до шестого этажа и села перекурить на площадке. Наверху, на седьмом этаже, курили электрики. Иванов — сорокалетний, широкоплечий, с кривоватыми ногами (он всегда ходил в зеленых армейских галифе и брезентовых сапогах), Николай — в чистом комбинезоне, такие выдавали авиационным механикам, и запасливый Николай привез их несколько из армии, и Борщ — тридцатилетний электрик, имени которого никто не запоминал, потому что нормальная украинская фамилия была редкостной и необычной для русских и его все звали по фамилии. Электрики говорили о женщинах. Борщ спросил Иванова:

— Ты Нинку вчера трахнул?

Антонина почувствовала, что краснеет. Полина насторожилась и загасила сигарету. С Ивановым у Полины была многолетняя связь. Они то расходились, то снова сходились. Сейчас они не разговаривали друг с другом, вернее, не разговаривала Полина. Она сделала аборт от Иванова, а тот даже не зашел ее проведать, когда она отлеживалась в общежитии.

— Не я ее, а она меня, — ответил Иванов.

— И как?! — спросил Борщ.

— А никак, — мрачно бросил Иванов.

— А кто из них злее, — продолжал расспрашивать Борщ, — Полина или Нинка?

— Полина — царица! — вздохнул Иванов.

Полина задержала дыхание, ожидая продолжения.

— Она одна на Москву и Московскую область. Я как-то подсчитал: у меня было двести двадцать пять баб. А лучше ее не было.

— А чем она лучше других? — поинтересовался Николай.

— Это объяснить нельзя. Я иногда думаю: если бы ее снять на кино, то такой фильм можно было бы показывать как учебное пособие у нас в стране и даже за рубежом. У нее талант к этому делу.

Полина не выдержала и улыбнулась. Антонина хотела ее о чем-то спросить, но Полина прижала палец к губам.

— Преувеличиваешь, — с сомнением произнес Борщ. Полина хмыкнула. — А ты, Коль, со своей Антониной уже переспал? — Борщ переключился на Николая.

— У нас с Тоней всерьез, — ответил Николай.

— А ты и загони всерьез, — посоветовал Борщ. — Дело это серьезное. Тонька вполне готова. Вчера смотрю, бежит вниз по лестнице, а у нее груди вверх-вниз, как воздушные шары, еще немного — и поднимут ее.

— Закрыли эту тему, — потребовал Николай. — У меня с Антониной всерьез. Если бы я сейчас про грудь твоей жены стал расписывать, как бы ты на это посмотрел?

— Посмотрел — и сразу по роже, — признался Борщ.

— И ты можешь схлопотать, — предупредил Николай.

— Не заводитесь, мужики, — прервал их Иванов. — Пошли работать.

И они пошли в комнаты.

— Молодец твой Николай, — похвалила Полина. — Мужик. Ты ему уже дала?

— У нас с ним всерьез, — Антонина покраснела.

— Замуж, что ли, предлагает? — спросила Полина.

— Намекает. Скоро к родителям поведет знакомиться.

— Родители — не самое главное, — Полина закурила чинарик. — Главное — он. С ним жить. Я бы на твоем месте переспала с ним.

— После свадьбы, — ответила Антонина на давно для нее самой решенный вопрос.

— После свадьбы поздно может быть. А если он как мужик никакой? Ты думаешь, чего Борщ так заводится? Было у меня с ним один раз. Нормальный трехминутка.

— Ты это про что? — не поняла Антонина.

— А про то, что его хватает на три минуты. Только разогреешься, а он уже все закончил. С таким жить — одно мучение, каждое утро вставать будешь с больной головой.

— А Иванов? — спросила Антонина.

— Это мастер, — улыбнулась Полина. — Однажды на выходные его жена с дочкой уехала к своей матери. Я к нему пришла — в девять утра легла и только в девять вечера встала. Представляешь, двенадцать часов! Последний раз полтора часа, на тумбочке будильник у них стоит, я время засекла. Думала, что не выдержу, один раз в обморок даже провалилась. Очнулась, а он чешет и чешет. Не торопится. Он ласковый. За такого замуж — и больше ничего не надо.

— А он не предлагает?

— Он дочку любит… Давай работать. — Полина залила краску в бачок краскопульта.

Этот разговор, в котором Антонина не все поняла, распалил ее. Она сняла спецовку, но все равно было жарко. Спустилась во двор, выпила две кружки холодной воды из бочки, которую привозили каждое утро для рабочих. Николай увидел ее с седьмого этажа, и она услышала, как он бежал вниз, шлепая подошвами по ступенькам. Николай подошел к бочке, улыбнулся, тоже выпил две кружки воды. Она посмотрела на него. Его глаза не отрывались от ее груди. Она была в обтягивающей футболке с короткими рукавами. Что бы ответила Полина, если бы ее вот так рассматривали, в упор, не стесняясь?

— Все твое будет, — пообещала она Николаю, но посчитала все-таки нужным уточнить: — Со временем.

— Да уж скорее бы, — вздохнул Николай.

— Это от тебя зависит, — заметила Антонина.

— Да я хоть сегодня.

— Ты с Ивановым посоветуйся, — произнесла Антонина и подумала: если это так важно, взрослые мужики могли бы молодым рассказать, как это все делается, чтобы и ей и ему было хорошо. Надо ей самой откровеннее поговорить с Полиной, пусть расскажет, как надо все делать, — если ее так хвалили, значит, она знает такое, чего не знают другие. Она побежала на шестой этаж. Ее груди и вправду поднимались и опускались, как воздушные шары, она прижала их ладонями. Сверху спускался прораб, ему было за пятьдесят, на него уже не смотрели, как на мужчину, но Антонина заметила, что он оглядел ее с головы до ног.

Катерина работала на прессе в цехе металлической галантереи. Работа была нехитрая: положить — снять, снова положить и снова снять. Она штамповала основания для подсвечников, которые в то время начинали входить в моду.

Не оглядываясь, по изменившемуся звуку, она поняла, что у соседки пресс начал корежить заготовку. В этой смене работал плохой и медлительный наладчик. Значит, пресс будет остановлен на полдня. Катерина оглянулась. Работница смотрела в ее сторону. Грузная, пожилая, проработав в этом цехе лет двадцать, она так ничего и не понимала в станке, а действовала механически — положить, нажать на педаль, снять, снова положить.

Катерина уже через три месяца сама могла обнаружить причину брака, наладить пресс. Вот и сейчас Катерина встала, взяла сумку с отвертками и ключами, открыла крышку пресса, отрегулировала механизм, положила заготовку, нажала на педаль. Пресс работал точно. Работница начала было благодарить, Катерина улыбнулась ей и отошла. Ее в цехе уважали и почему-то побаивались. Уважали, наверное, за то, что работала хорошо, а побаивались из-за ее уверенности в себе. Она не боялась ни мастера, ни нормировщика. Проверяла заполненные наряды, находила ошибки, даже с бухгалтером цеха спорила: бухгалтерские премудрости оказались не такими уж сложными. Ей нравилось узнавать новое. И начальство заметило ее после того, как она выступила на собрании. Начальник цеха, бестолковый, крикливый, капризный, держал работниц в страхе. Мог уволить — и увольнял, а женщины держались за место, потому что жили рядом и работа не требовала квалификации, ее осваивали за несколько дней.

Собрание тщательно готовили — ждали секретаря райкома партии, того, что отвечал за промышленность и строительство в районе. Трем работницам заранее написали речи. И они в основном говорили о том, что подводят смежники, не хватает комплектующих деталей, протекает крыша, что станки старые, а на соседней фабрике — с программным управлением. Секретарь райкома записывал. И тогда вышла Катерина.

— Для штамповки подсвечников, ложек и пепельниц не нужны станки с программным управлением, — заявила она. — Нужно отремонтировать те, что имеем. И вовремя налаживать их. А наладчиков не хватает, потому что уважающий себя человек не будет работать с таким начальником цеха. Если бы кто-то хоть один раз где-нибудь на улице так нахамил, как начальник хамит каждый день в цехе, его посадили бы как хулигана на пятнадцать суток. А здесь не только не сажают, а даже выписывают премии. В газетах пишут о развитом социализме, а у нас… Вот, посмотрите: и в президиум село почему-то одно начальство. Насколько я понимаю, президиум выбирают. А здесь вышли и сели, как у себя в квартире.

Зал вначале замер. Потом разразился хохотом. Катерина видела, что секретарь райкома покраснел. Но он был опытным и понимал, что надо переломить ход собрания, и тут же задал ей вопрос:

— Какие у вас конкретные предложения?

— Освободить от должности начальника цеха. Ведь над его глупостью весь цех смеется!

— И кого же назначить? — поинтересовался секретарь. — Может быть, вас?

Он оглядел зал. Он ждал реакции. Это был проверенный, много раз опробованный ход. Работницы должны рассмеяться. Нелепое же предложение.

Но работницы не смеялись. Они ждали, что ответит Катерина.

— Назначить предлагаю Леднева, начальника первого участка. И через неделю в цехе будет порядок, — спокойно произнесла она.

Работницы с мест начали выкрикивать: «Леднева! Леднева!»

Собрание кое-как закончили. В следующую зарплату денег Катерине начислили меньше всех, и она узнала, что кто-то приходил к коменданту общежития узнавать, как она себя ведет. Начальник обвинил ее в халатности, вынес выговор за поломку станка. Ее явно выжинали. Она не могла уйти — лишилась бы общежития. Работницы при встрече отводили глаза. Они ничем не могли ей помочь.

Катерина решила посоветоваться с академиком. Тихомиров выслушал и сказал:

— Есть два пути. Я могу позвонить в свой райком партии, оттуда позвонят в райком вашего района, из вашего райкома позвонят на фабрику и попросят отстать. И от тебя отстанут. Но этот вариант прибережем на будущее. А сейчас пойдем по стандартному пути.

И он продиктовал Катерине жалобу, где была указана фамилия секретаря райкома, который был у них на собрании. Жалоба была о расправе за критику. Академик подсказал, чтобы она написала о недостатках на производстве и свои предложения по их ликвидации. Он дал ей несколько листов бумаги и отослал на кухню. Потом прочитал написанное, кое-что переделал, взял газету «Правда», вставил несколько фраз из передовой статьи, заставил ее переписать начисто. И письмо ушло.

Через несколько дней в их цехе появился директор фабрики в сопровождении парторга. Они остановились невдалеке от Катерины, и парторг кивнул в ее сторону.

Директор фабрики, сорокалетний, коренастый, вполне еще мужчина, рассматривал ее с явным интересом. И она улыбнулась директору. Директор от неожиданности тоже улыбнулся, подошел к ней и спросил:

— Как дела?

— Хорошо. А у вас как?

— Так себе, — сказал директор. — Сама знаешь. Оборудование изношенное.

— На нем еще можно работать, если работу наладить.

— И ты считаешь, что Леднев наладит?

— Наладит, — подтвердила она. — Леднев и производство знает, и деликатный. У нас, когда наладчик запивает, он подойдет ко мне и скажет: «Катенька, голубка, помоги». Да я для него все сделаю.

И директор рассмеялся. Но глаза оставались серьезными. И вдруг он спросил:

— Письмо в райком сама писала или кто помогал?

— Помог, — призналась она. — Дядя. Он академик.

— Ты москвичка?

— Я псковская, — Катерина улыбнулась. — Я только год в Москве.

— А я смоленский, — признался директор. — Почти соседи.

Директор протянул ей руку.

Директорская ладонь оказалась жесткой и сильной, и она подумала, что этот смоленский парень работал и руками. И тоже, наверное, пробивался.

Катерина оглянулась. Работницы смотрели в их сторону.

— Меня зовут Николаем Степановичем.

— А меня Катериной.

— Катерина, я подумаю о твоем предложении.

— Подумайте, предложение-то хорошее, — убежденно сказала Катерина.

— Учиться не собираешься?

— В этом году завалила. На будущий год буду поступать.

— Я тоже только с третьей попытки поступил, — признался директор. — Ты поступишь! Мы, из провинции, упорные.

— Наверное, — согласилась Катерина. — Как говорит моя подруга Людмила, нам отступать некуда.

— Она верно говорит. Если будут проблемы — заходи. Смоленские всегда помогали псковским, а псковские — смоленским.

— Мне неудобно, — смутилась Катерина.

— Тебе — удобно, — сказал директор и пошел.

Катерина смотрела ему вслед. Невысокий, коренастый, длиннорукий. Он ей напоминал псковских деревенских мужиков. Они ходили так же, чуть сутулясь, будто их руки тянулись к земле.

Через неделю на фабрике было партийное собрание, где директор критиковал их начальника цеха. Еще через неделю начальника перевели в отдел снабжения, и на его место назначили Леднева. После этого пожилые работницы начали здороваться с Катериной. На цеховом комсомольском собрании ее выдвинули комсоргом цеха. Она отказалась. Леднев вызвал ее в свою контору, закрыл дверь и спросил:

— Ты не хочешь мне помогать?

— Я хочу, но мне надо готовиться в институт.

— Пойми, — убеждал ее Леднев, — я должен сформировать свою команду, чтобы меня поддерживали. И начальники участков, и парторг, и комсорг. Иначе меня сожрут. Ты присматривайся к производству. Осенью я тебя в начальники участка выдвину.

— Не утвердят, — возразила ему Катерина. — Надо хотя бы техникум закончить.

Катерина уже разбиралась в иерархии руководства цеха.

— В порядке исключения — можно, — заверил ее Леднев.

— С чего бы ради меня делать исключения? — засомневалась Катерина.

— Директор утвердит, — уверенно сказал Леднев. — Вы же земляки.

— Мы почти соседи. Я псковская, а он смоленский.

— И оба не любите москвичей. Это вас и объединяет.

— Почему мы должны не любить москвичей? — удивилась Катерина.

— Москвичей нигде не любят. Я в армии служил, так все были против москвичей. Слишком мы бойкие и разворотливые. Москва — жесткий город. Знаешь пословицу — «Москва бьет с носка»?

— Я и другую знаю — «Москва слезам не верит».

— Тоже правильная пословица. Ведь в России, если поплачешься, — пожалеют. А в Москве слезам не верят. Но ты ведь не из плаксивых.

Катерина обо всех этих событиях рассказала Изабелле и академику. Они слушали, уточняли, задавали вопросы. Катерина заехала к ним перед майскими праздниками помочь Изабелле убрать квартиру.

— На Первое мая ты поздравь директора, — подсказала Изабелла и достала яркую открытку.

— Мне неудобно, — стала отказываться Катерина.

— Поздравить всегда удобно, — возразила Изабелла.

— А что я напишу?

— Пиши, — Изабелла начала диктовать. — Дорогой Николай Степанович!

— Никакой он мне не дорогой. Можно — уважаемый. Я его уважаю.

— Нет, именно дорогой, а не уважаемый, — настаивала Изабелла. — Уважаемый — это ты сразу устанавливаешь возрастную дистанцию. Ты — молодая, а он уже уважаемый.

— Он не молоденький, — подтвердила Катерина.

— И не старик. Всего-то лет на двадцать постарше тебя. Ты за него замуж можешь выйти.

Катерина не удержалась и рассмеялась.

— Ничего смешного. Академик старше меня на двадцать два года. Это вполне нормально. Раньше во Франции аристократы женились только после сорока. После сорока — это возраст женихов! Пиши: «Дорогой Николай Степанович! Поздравляю вас с праздником весны. Желаю счастья, удачи. Я рада, что вы есть». «Вы» напиши с большой буквы. И подпишись: Катерина псковская.

— Секретарша же прочтет эту открытку! Что она подумает?

— Пусть думает, что хочет, — отмахнулась Изабелла.

— Я лучше фамилией подпишусь, — попросила Катерина.

— Пиши, как я сказала, — рассердилась Изабелла.

Катерина написала, как велела Изабелла, и отправила открытку.

В профкоме ей предложили путевку в дом отдыха в Ялту. За треть стоимости. Она отказалась: надо было готовиться к экзаменам. К ней проявляли внимание. Она это чувствовала. Иногда она думала: а вдруг директор в нее влюбился? И пугалась этой мысли. На фабрике все знали, что у директора есть любовница — технолог из цеха кожаной галантереи, высокая блондинка. Только не это, решила Катерина. Она старалась даже не проходить мимо здания фабричного управления, чтобы не встретить директора.

…Потом она поймет, что ее просто пытались приручить. Она и сама будет приручать бойких и агрессивных работниц, когда станет директором комбината. Энергию надо направлять в нужное русло. Так делали всюду. Недовольных, если они были умны и энергичны, выдвигали. И бывшие бунтари становились начальниками цехов, инструкторами райкомов.

Через несколько лет, когда Леднев станет директором фабрики, а Николай Степанович будет работать в Моссовете, они не раз встретятся на городских активах, в моссоветовских комиссиях, и Катерина будет во всем поддерживать и Леднева, и директора. Эти двое мужиков не бросят ее, когда на нее посыплются несчастья, они помогут ей в самые трудные годы, когда она останется одна с ребенком…

А пока Катерина ставила куски латуни, нажимала на педаль, и пресс выдавливал основание для подсвечника. Корпус подсвечника штамповали на соседнем станке. Катерина посмотрела на часы. До конца смены оставалось меньше часа. Она могла и не смотреть на часы — время определялось по усталости, накапливавшейся к концу смены. Деревенели руки, болели плечи. Она все чаще вставала со своего табурета, чтобы разогнуть поясницу.

И на хлебозаводе заканчивалась смена. Людмила достала из сумки туалетное мыло «Земляничное» и пошла в душ. Работницы в душе пользовались хозяйственным мылом: зачем мыться своим, если дают казенное — огромные серые кубы, которые не умещались на ладони. Их разрезали стальной проволокой на несколько частей. У хозяйственного мыла был специфический запах гнилых фруктов. Людмила этот запах опознавала среди сотен других. Даже не глядя на женщину, она определяла в ней работницу, особенно летом: запахи в жару становились навязчивыми. В самом начале своей работы на заводе она ехала в метро. Рядом с ней сидел молодой мужчина в костюме, при галстуке, в начищенных черных ботинках. Даже в жару он не мог себе позволить рубаху навыпуск и сандалеты. Это означало, что он работал в приличном месте, может быть, даже был связан с иностранцами. Мужчина повернулся к ней, несколько раз вздохнул и сказал:

— Вы с Трехгорки?

— С чего это вы взяли? — с вызовом откликнулась Людмила.

— Извините, — сказал мужчина. — Здесь обычно садятся девушки с Трехгорки. Меня ввел в заблуждение запах хозяйственного мыла. Я начинал в цехе, и нам выдавали такое мыло. Очень специфический запах. Его невозможно забыть.

С того дня Людмила никогда больше не пользовалась хозяйственным мылом. Стоя под душем, она намылилась своим «Земляничным», пустила горячую воду, потом холодную, потом снова горячую, чувствуя, как проходит усталость в плечах.

Пожилые работницы любили посидеть после душа. Охлаждали пиво под струей холодной воды. Выпивали по три-четыре кружки. И от этого еще больше полнели. Никто из них ни о какой диете не думал. Те, что были замужем, считали, что они пристроены и мужья должны принимать их такими, каковы они есть, да и дети к тому же еще на ноги не поставлены. Уйти может только подлец. Правда, такие подлецы находились. Уходили к другим женщинам. К этому относились как к судьбе. И уже не надеялись выйти замуж второй раз. Молодыми и то выходили не сразу, сколько усилий требовалось, чтобы мужчина согласился зарегистрировать брак. Получив штамп в паспорт, женщины сразу успокаивались. Даже если разведется, все-таки замужем побывала, не стыдно перед другими. А если есть дети, то алименты будет платить. Людмила с тоской смотрела на эти разбухшие плечи, вислые задницы, животы в складках. Это были не женщины, а просто механизмы из плоти, уже выполнившие свои функции: родили, выкормили детей и перестали быть женщинами. Людмила выскочила из душа одной из первых. Быстро оделась. За нею попыталась увязаться новенькая, работавшая всего вторую неделю.

— Может быть, сходим в кино? — предложила она.

— У меня дела, — ответила Людмила.

— Подожди меня, поедем вместе.

— Извини, нам не по пути, — отрезала Людмила и пошла, не оглядываясь.

Девушка покраснела. Пожилые работницы ее успокоили.

— Она с нами не ездит.

— А почему?

— Может, брезгует. Не хочет показывать, что такая же рабочая, как и мы.

Людмила вышла из метро в центре, на площади Революции. Зашла в несколько магазинов, купила губную помаду, крем для рук. Двинулась по улице Горького. В легком коротком платье, в легких туфлях, она шла не спеша, ловя взгляды мужчин, обращавших на нее внимание. Кое-кто из них притормаживал свой бег, оглядывался, она это замечала и иногда, чтобы убедиться, оглядывалась сама. Некоторые мужчины делали вид, что приостановились случайно, один ей улыбнулся, один помахал, показал на часы и развел руками: рад бы познакомиться, но время не терпит! Людмила ему тоже помахала и тоже показала на часы. Пусть не думает, что он ей интересен, и без него дел навалом. Но никаких дел у нее не было, а в общежитие возвращаться не хотелось — вечер совсем пустой, никто ей звонить не обещал. Можно, конечно, посмотреть по телевизору фильм в красном уголке — большой комнате, где висели портреты членов Политбюро и стенгазета, выпущенная перед майскими праздниками. Газету выпускали два раза в год: к майским и к октябрьским праздникам. Телевизор она начала смотреть в Москве. В Красногородске, когда она оттуда уезжала, телевидения еще не было.

К телевизору собирались заранее. Некоторые приходили часа за два до начала вечерних передач, занимали самые удобные места, ближе к экрану. Те, кто опаздывал, обычно стояли сзади.

На площади Маяковского Людмила снова спустилась в метро. Напротив нее сидел молодой крепкий парень в новых джинсах, в синей в мелкую белую клетку рубашке и остроносых модных ботинках. На нем все было заграничное, поэтому она и обратила на него внимание. А во внешности ничего особенного: коротко стриженный, лицо самое заурядное, но широкоплечий и с крепкими ногами, которым было тесновато в джинсах.

И вдруг она услышала, что два парня, сидевшие рядом с ней, говорили явно о нем.

— Это же Гурин из челябинского «Трактора».

— Он перешел в молодежную сборную?

— Ненадолго. Возьмут в основной состав.

— Да, защитник толковый.

Людмила увидела, что этот Гурин из челябинского «Трактора» смотрит на нее. Слегка одернула подол платья и бросила на него быстрый взгляд. Через несколько секунд снова посмотрела, уже пристальнее: прием отработанный, внимание надо закреплять. Следующий взгляд ее был еще более продолжительным, с вопросом: чего тебе от меня надо? Гурин улыбнулся. Она улыбнулась ему и достала из сумки книгу. Пусть думает, что она смутилась, а книга — хороший повод для начала разговора. Получилось, как она хотела. Парни, сидевшие рядом с ней, вышли на станции «Белорусская». Гурин пересел на освободившееся место и спросил:

— Что вы читаете?

— «Три товарища», — ответила она.

В этот год издательства стали выпускать Ремарка и Хемингуэя. Их читали все. И она купила книгу Ремарка. Гурин посмотрел на часы, и она поняла, что он сойдет на следующей остановке, у стадиона «Динамо». Времени оставалось несколько секунд, а Гурин явно не мог придумать второго вопроса. За эти несколько секунд Людмила просчитала всю свою дальнейшую жизнь. Это же уникальный шанс! Парень из провинции, у него наверняка еще нет девушки в Москве. Конечно, пока он живет в общежитии, но, если возьмут в один из хоккейных клубов, в основной состав, и если в команду «Динамо» или ЦСКА, квартиру дадут в течение года.

Она встала на секунду раньше, чем встал он, и пошла к двери. Он двинулся за ней. Людмила быстро соображала, какой выход ему нужен. Краем глаза она отметила, как он дернулся влево, и пошла к левому выходу. Он тут же пристроился рядом.

— Значит, и вы здесь выходите? — спросил Гурин.

Нормальный идиот, подумала Людмила. У нее в запасе оставались еще две-три минуты, а надежда на то, что Гурин успеет с ней познакомиться и договориться о следующей встрече, уменьшалась с каждой секундой. В такие моменты Людмила принимала решение мгновенно.

— А я вас знаю, — сказала она. — Вы — Гурин из челябинского «Трактора».

Гурин даже остановился от неожиданности. Его узнавали в Челябинске, но чтобы в Москве, да еще такая красивая девушка…

— Вы интересуетесь хоккеем? — удивился он.

— Очень, — с жаром ответила Людмила. — Хоккейная игра — это как рыцарские поединки. Кто кого!

Людмила один раз видела хоккейный матч по телевизору и не очень поняла: то ли хоккеисты на большой скорости на коньках не могли остановиться и поэтому натыкались друг на друга, то ли специально сшибались, чтобы остановить нападение на ворота.

— Я очень рад, что вы так думаете, — сказал Гурин.

— А вы за границу уже выезжали? — поинтересовалась Людмила.

— Один раз. В Чехословакию. Но скоро собираемся в Швецию.

— Как я вам завидую! — воскликнула Людмила. Это была чистая правда.

— Ничего интересного, — отмахнулся Гурин. — Утром физическая подготовка, потом тренировочная игра, а вечером — матч. Я Прагу и не видел.

— Еще увидите и Прагу, и Париж.

— В Париже чемпионатов не проводят.

— Очень жаль.

— А как вас зовут? — спохватился Гурин.

— Людмила. — Она протянула Гурину руку и он пожал ее.

— Может быть, мы встретимся еще раз? — спросил Гурин и покраснел, наверное испугался собственной смелости.

— А где?

Но Гурин замолчал. Он потратил слишком много эмоциональной энергии, ему явно требовалась передышка. Надо приходить на помощь, решила она. Гурин уже дважды смотрел на часы.

— Давайте завтра в кафе «Молодежном», — предложила Людмила. Наконец-то узнаю, что такое коктейль, подумала она.

— Завтра не могу. Мы едем на базу, на тренировки. Это восемьдесят километров от Москвы. И у нас режим.

— Тогда позвоните, когда освободитесь, — и Людмила на книжной закладке написала номер телефона общежития. И тут же пожалела об этом. Телефонный номер общежития теперь знали шестеро. А это грозило неуправляемостью процесса; вахтерша никогда не запомнит, кому из них что надо отвечать.

— А я могу позвонить вам? — спросила Людмила.

— Я в общежитии, — ответил Гурин. — У нас один телефон на этаж.

У нас один на четыре этажа, подумала Людмила.

— Лучше я вам буду звонить, — решил Гурин и, пожав ей руку, бросился в сторону стадиона.

С этим может получиться, размышляла Людмила. У нее улучшилось настроение. Появилась конкретная и вполне реальная цель. Остальные знакомые — только знакомые, шансов на замужество практически никаких. Недавно она познакомилась с телевизионным оператором. Телевизионщики входили в моду, как когда-то летчики.

Рудольф рассказывал о знаменитостях, которых он показывал в передачах, о телецентре на Шаболовке, рассказывал с восторгом — он был рядом с ними, они запоминали его имя, здоровались с ним. Официант, думала о нем Людмила. Обслуживает. Подает не тарелки, а лица, но готовят еду все равно другие.

Был еще поэт, злой, нищий. Он доставал иногда контрамарки в театр и приглашал Людмилу. Она его за это и любила. Вместе с ним смотрела почти все новые спектакли в московских театрах.

Еще был заместитель начальника главка, самый пожилой из ее знакомых, уже за пятьдесят. Но он себя старым не чувствовал, потому что долго служил клерком, как он сам это называл, и руководящую должность получил совсем недавно.

С этим может получиться, размышляла Людмила о Гурине. Говорить ему, что она лимитчица и живет в общежитии, не стоило. Надо произвести впечатление. И не запутаться, не завраться. Конечно, если все всерьез, то надо говорить правду, но говорить правду не хотелось. Ведь роман с формовщицей хлебозавода он мог завести и в Челябинске. Вот если бы влюбился по-настоящему (а парни из провинции, недавно поселившиеся в Москве, влюблялись по-настоящему — может быть, от одиночества, да и трудно одному в Москве, нужна подружка, вдвоем всегда легче), тогда можно будет рассказать о себе все. С детьми придется подождать, но не до бесконечности. Она уже сделала два аборта, и врач заводской поликлиники предупреждала ее:

— Рожать надо, Людмила! Два раза обошлось, в третий может не повезти. Ты свой лимит на аборты исчерпала.

С Гуриным могут возникнуть сложности интимного порядка. Обычно провинциалы воспринимали просьбу надеть презерватив как личное оскорбление. Они стеснялись покупать эти предметы в аптеках. Людмила однажды достала из своей сумочки пакетик с презервативом, и на этом ее отношения с поклонником закончились: он принял ее за профессиональную проститутку. Москвичи были сговорчивее, может быть, кто-то из них уже прошел через унижение венерологического диспансера. К тому же Москва полнилась слухами. Иностранцев стало больше, венерических болезней тоже. Этот хоккеист наверняка еще не привык к свободным московским нравам, у них в провинции девушки соглашаются лечь в постель только после свадьбы…

В общежитие Людмила вошла в хорошем настроении. И крем купила, и губную помаду, и познакомилась.

Антонине пришлось задержаться на стройке — попросил прораб, пообещав отгул. Вместе с Полиной они закончили побелку потолков, покрасили трубы в ванной и туалете, завтра с утра можно клеить обои. Они спустились во двор. Николай ждал ее. Антонина знала, что так и будет. И все равно обрадовалась, даже покраснела — она краснела мгновенно. Полина сразу отстала, а Антонина и Николай, не торопясь, пошли к остановке автобуса.

— Тося, — сказал Николай, — мать говорит, чтобы ты в субботу на дачу к нам приехала.

Антонина ждала этого предложения, но не так скоро. Суббота ведь уже завтра.

— Ты чего молчишь? — забеспокоился Николай.

— Боюсь, — призналась Антонина.

— Чего бояться-то? — удивился Николай.

— Страшно…

Как ему объяснить? К ней будут присматриваться, прислушиваться, как ответит, что скажет. Она знала, что его родители — заводские рабочие, но они москвичи, уже давно, с довоенных времен. А она почти деревенская, Красногородск только недавно стал называться городом, а раньше был поселок Красногородск.

— Знаешь что, — решил Николай, — захвати на первый раз девчонок, чтобы веселее было. Да и им на пользу, свежим воздухом подышат.

Антонина обрадовалась. С подругами не страшно. И поддержат, и прикроют, и самой не надо про себя рассказывать, про нее расскажут все самое хорошее. А плохого и не было. Себя соблюдала, парней не подпускала, даже не целовалась ни с кем. Они дошли до остановки. Подъехал автобус, как обычно, переполненный. Один из парней на остановке поцеловал девушку. У них это получилось легко и складно. И Антонина решилась тоже. Она коснулась губами щеки Николая, которая оказалась очень колючей. Николай заулыбался, обнял ее, ткнулся губами в ее нос. Потом ухватился за поручни, втиснулся в автобус, оглянулся, попытался помахать ей рукой. У него это не очень-то получилось, его уже сжали со всех сторон. Антонина тоже помахала рукой не очень умело и оглянулась, смущаясь, но никто на нее не смотрел.

Антонина шла между блочных пятиэтажек, посматривая в окна первых этажей. Скоро и она будет жить в точно таком же доме. У них с Николаем будет своя, отдельная комната. Как у них все получится в первую ночь? Но у всех же как-то получается. Все-таки надо поговорить с Полиной, как себя вести, что позволять, а чего не позволять. Николаю, наверное, старшие мужики уже все рассказали и объяснили, мужики ведь откровеннее друг с другом.

В субботу девушки встали пораньше. В душевой еще никого не было — в выходные все отсыпались. Выходным днем суббота стала недавно, рабочий люд привык управляться со своими делами за воскресенье, и поэтому еще один свободный день казался праздником.

Подруги погладили платья, позавтракали яичницей. Обычно завтрак готовила Антонина, но в этот раз ее освободили, и завтраком занималась Катерина. Людмила уложила Антонине косы, предложила покрыть ногти лаком, но Антонина отказалась. Она каждую минуту выскакивала в коридор и смотрела через окно на дорогу. Наконец увидела, что возле общежития остановился «Москвич», из него вышел Николай, оглядел себя, подтянул брюки и двинулся к подъезду.

— Приехал! — сообщила Антонина. — Можем идти!

— Пусть поднимется, — попросила Людмила. — Не будем показывать, что мы его ждем. — И она раскрыла книгу.

Николай вошел, поздоровался.

— Мы готовы! — тут же сказала Антонина.

— Не совсем, — поправила ее Людмила. — Но сейчас будем.

Она отложила книгу, осмотрела себя в зеркальце, подкрасила губы и наконец разрешила:

— Можем идти.

Когда они проходили мимо вахтерши, зазвонил телефон.

— Общежитие слушает, — ответила вахтерша. — Кого? — переспросила она. — Людмилу?

Людмила мгновенно оказалась рядом, выхватила трубку.

— Да! Кто? Рудольф, с телевидения? Помню, конечно! Это у нас бабушка шутница. К нам сейчас гости из Риги приехали, так она нашу квартиру общежитием стала называть.

Вести разговор при Николае ей было явно неудобно, она махнула рукой в сторону двери, подруги поняли, но Николай не стронулся с места и слушал подчеркнуто заинтересованно, даже ладонь к уху приложил.

— Нет, сегодня не могу, — продолжала Людмила, уже с вызовом глядя на Николая. — Сейчас мы всей семьей на дачу едем. По какой дороге?

Людмила лихорадочно соображала.

— По асфальтированной, — подсказал Николай.

— По Дмитровке, — нашлась Людмила. — Пока, Рудик, папа торопит. Извини, он такой зануда, вечно ворчит. Я до сих пор не могу понять, как за него замуж можно было выйти. — Она уставилась на Николая и, положив трубку, сказала: — Это я про тебя.

— Побрякушка ты, — беззлобно ответил Николай.

— Не учи меня жить, а лучше помоги материально. — И Людмила двинулась к выходу.

Возле подъезда стоял «Москвич» выпуска первых послевоенных лет — точная копия немецкого автомобиля «опель-олимпия». На конвейере автозавода, у которого еще недавно стояла Людмила, уже собирали другую модель — советскую.

Людмила оглядела «Москвич»:

— Не развалится? По возрасту он старше тебя.

— Не боись, — заверил ее Николай, — ему всего пятнадцать лет.

Людмила и Катерина сели на задние сиденья, Антонине оставили место впереди, рядом с Николаем.

По Ленинградскому шоссе Николай доехал до выезда из Москвы и свернул на окружную кольцевую дорогу.

— Так ты, оказывается, богатый жених, — рассуждала Людмила. — Машина, дача… Если бы я раньше знала, ты бы сейчас не Антонину к родителям вез, а меня.

— Успокойся. Ты не в моем вкусе, Фанера Милосская, — ответил Николай. — А дача — пока это название одно. Садовый участок!

— Тогда нам это не подходит. Поворачивай назад, — потребовала Людмила.

— Да ладно тебе! — попросила ее Катерина. — Посмотри на Тоньку, на ней лица нет от страха.

— Не трусь, Тонька, — весело подбодрила Людмила. — Это еще неизвестно, кто кому сейчас смотрины устроит — они нам или мы им!

— При чем тут смотрины? — смутился Николай. — Просто в гости едем.

— В гости у нас есть к кому ездить, — оборвала его Людмила. — Мы едем посмотреть, стоит ли отдавать в эту семью нашу лучшую подругу. Вы думаете, если вы москвичи, так вам все лучшее? Мы еще устроим свой совет в Филях и долго будем думать — отдавать вам Антонину без боя или устроить Бородино.

Они въехали в дачный поселок. Некоторые владельцы уже подвели дачи под крышу, но на большинстве участков стояли деревянные времянки, многие без окон, больше напоминающие сараи, чем дома. Кое-где строились всерьез, возводили кирпичные стены. Во дворах на временных печках готовили еду. На патефонах крутили пластинки, электричество к поселку еще не подвели.

На участке, возле которого Николай притормозил, стояла времянка, сколоченная из досок. Родители Николая появились, как только Николай заглушил мотор. Ждали — приоделись к такому случаю. Они рассматривали трех девушек, пытаясь угадать, какую из них выбрал сын.

Людмила улыбнулась им, помахала рукой, приветствуя. И мать, и отец, неуверенно улыбаясь, смотрели на сына.

— Принимайте гостей, — Николай начал бодро представлять — Людмила, Катерина, — и, выдержав паузу, почти торжественно произнес, — Антонина.

Антонина вышла из-за спин подруг и опустила глаза, но, увидев, что родители Николая улыбаются, тоже улыбнулась и сразу включилась в приготовления к обеду. Катерину и Людмилу освободили от хозяйственных забот. Людмила тут же стала раздеваться, чтобы позагорать — не пропускать же такую редкую возможность.

— Не надо, — сказала ей Катерина, — мы же не на пляже.

— Мы на природе, — возразила ей Людмила. — Ты посмотри по сторонам, все раздеты.

И вправду, по участкам ходили женщины в ситцевых шароварах и лифчиках, мужчины тоже разделись, некоторые, правда, оставили майки для приличия.

Людмила сбросила платье, легла. Николай и отец ставили забор. Чтобы увидеть Людмилу, надо было оглянуться. Николай оглянулся только один раз, но отец его оглядывался часто. Давно, наверное, не видел оголенной молодой женщины.

Потом они обедали. Мать разлила вермишелевый суп. На второе была вермишель с консервированной свиной тушенкой.

Отец Николая разлил водку по рюмкам. Женщины отказались, а Николай с отцом выпили, закусили, еще выпили.

Катерина посматривала на оживленную улыбающуюся Антонину. Ее явно одобрили, и она радовалась, что все определилось. Но почему только мужчина должен принимать решение, если у нас равенство? Катерина из-за этого не любила ходить на танцы. Стоять, подпирать стены и ждать, пока тебя выберут и пригласят. Даже если тебе не нравится приглашающий, ты должна идти с ним. Если не согласишься, могут обругать, а если ответишь не так, можно и схлопотать по физиономии. И они выбирали — кривоногие, небритые, пахнущие водкой, пивом, потными рубашками с несвежими воротничками, в мятых штанах и нечищеных ботинках. А чистенькие девушки в накрахмаленных кофточках, наглаженных юбках, нарядных платьях радовались, что их выбрали. Стыдно ведь стоять, когда все танцуют.

Женщина должна ждать, когда ее пригласят на танец, когда пригласят в кино и, наконец, когда сделают предложение выйти замуж. А за кого выходить-то? Чему они могут научить будущих детей? Николай — один из лучших: добрый, заботливый, детей плохому не научит, хозяйственный. Наверное, Антонине все-таки повезло.

— Антонине повезло! — заявила Катерина, когда они с Людмилой после обеда снова улеглись на траве.

— Чего же хорошего? — удивилась Людмила. — Теперь для нее все заранее известно: сначала будут откладывать деньги на телевизор, потом на гарнитур, потом холодильник купят, стиральную машину. Все, как в Госплане, на двадцать лет вперед расписано. Глухо как в танке!

— Но так ведь все люди живут, — возразила Катерина.

— А я так жить не хочу. Я тебе уже говорила: жизнь — лотерея! Пока могу, я в нее буду играть! Может, повезет…

— А если не повезет? — спросила Катерина.

— У меня есть еще запас времени. Лет до тридцати поиграю в эту лотерею, а не получится — такие электрики Николаи или сантехники Пети никуда от меня не денутся!

— Но им тоже будет под тридцать, — возразила Катерина. — У них уже по двое детей будет к этому времени. Так ты семью, что ли, разбивать будешь?

— Если будет разбиваться, почему бы не разбить? А ты так далеко не загадывай. Ты что, как партия и правительство хочешь жить? Все заранее расставить по пятилеткам? В жизни ведь так не бывает. У меня один знакомый физик был. Он говорил, что жизнь состоит из атомов. Они бегут — вверх, вниз, в разные стороны. И соединяются абсолютно случайно. Именно случайность порождает порядок. Как он говорил, это краеугольный камень современной физики.

— Значит, от нас ничего не зависит? — Катерина перевернулась на спину и зажмурилась от солнца.

— Поэтому, я тебе уже говорила, надо, как щука, плавать всегда с раскрытой пастью, чтобы своего не пропустить.

— И ты уверена, что не пропустишь?

— Абсолютно, — подтвердила Людмила.

— Что-то у тебя пока не очень получается, — усомнилась Катерина.

— Пока варианты не сходятся. Вот вчера я познакомилась с одним хоккеистом, восходящей, так сказать, звездой. И я чувствую: у меня с ним получится. Я даже вижу, как мы с ним въезжаем в однокомнатную квартиру.

— Лучше в двухкомнатную!

— Нет. Я вижу пока однокомнатную. Я вижу, как встречаю его в международном аэропорту. Они прилетают из Праги.

— Лучше из Парижа.

— В Париже чемпионатов по хоккею не бывает.

— А ты видишь, как вы уже стали стариками и у вас внуки?

— Этого не вижу и видеть не хочу. Я всегда буду молодой.

Подвыпивший отец Николая водил Антонину по участку и показывал яблони, маленькие, в рост девушки.

— Это антоновка, это белый налив, это золотой ранет.

— Здесь можно картошку посадить, — предложила Антонина.

— Обязательно посадим. — Отца Николая шатнуло, и Антонина, подхватив его, повела к дому.

— Все. Скоро Тонька станет нормальной московской жлобихой. Каждую субботу и воскресенье — на участок, на свои огороды. Ненавижу! Я и дома огород ненавидела. Весну, лето, осень вкалываешь за пять мешков картошки да десяток банок огурцов. Все это можно купить. За гроши. И не надо горбатиться.

— Значит, у тебя дачи не будет? — спросила Катерина.

— Будет. Двухэтажная, восемь комнат, с сауной. Ты была когда-нибудь в сауне?

— Не была.

— Свожу, — пообещала Людмила.

Им предлагали остаться ночевать, но Людмила не согласилась: всем пришлось бы спать на полу — в домике стоял только один топчан, вернее, противоснеговой щит из досок, накрытый старым матрацем.

— Я привыкла спать только в своей кровати, — заявила Людмила.

— Всегда? — спросил насмешливо Николай. Ему не хотелось ехать вечером в Москву и наутро снова возвращаться на участок.

— Всегда, — подтвердила Людмила, хотя иногда неделями не ночевала в общежитии.

На следующее утро Николай рано заехал за Антониной. Она собиралась тихо, но Катерина проснулась и тоже начала собираться.

Уже год она жила в Москве, но на московские театры, концерты, музеи, выставки у нее не хватало времени. С утра — на работу, потом в библиотеку. После прошлогоднего провала на экзаменах в институт она занималась упорно и методично. В районной библиотеке у метро «Сокол» скоро обнаружила таких же девчонок из других общежитий. Они сдружились, доставали и передавали друг другу образцы сочинений, билеты по математике, по химии. Библиотека закрывалась в девять вечера, и они еще успевали на последний сеанс в кинотеатр «Сокол».

…Потом их пути разойдутся. Через двадцать лет одна из них станет преподавать в университете на геолого-почвенном факультете, другая уедет в Израиль. Катерина только тогда узнает, что рыжая Милка — еврейка. Она приехала из Белоруссии, работала на фабрике резинотехнических изделий, занималась по воскресеньям в аэроклубе, потом закончила авиационный институт. В Израиле Милка стала летчиком-истребителем и, как говорили общие приятельницы, одной из первых израильских женщин-генералов. В это Катерине не очень верилось, хотя Галя — тоже из давней компании, — которая вышла замуж за румына, как-то переслала письмо и подарок от Милки — серебряный браслет. Все это Катерине передал румын, даже не назвавший своего имени. Он позвонил, договорился о встрече в метро. Улыбнулся, протянул Катерине сверток и исчез. А Катерина весь вечер перечитывала письмо от Милки и вспоминала прошлое…

Но все это будет только через двадцать лет, а сегодня утром Катерина собиралась пойти в Третьяковскую галерею. Живя в Красногородске, она думала, что все москвичи постоянно ходят в театры, в консерваторию, на выставки, но уже через полгода поняла, что столичные граждане живут так же, как красногородцы. Во всяком случае, те женщины, с которыми она работала на фабрике. С утра — на работу, после работы — по магазинам, потом домой — приготовить еду и заняться хозяйством. По воскресеньям ездили на садовые участки или в Серебряный бор на пляж. Те, кто помоложе, иногда ходили по вечерам в ближайший кинотеатр. Никто из ее знакомых никогда не был в Большом театре. В театры ходили, если фабком закупал билеты и устраивал культпоход. Вместе с фабричными Катерина побывала однажды в оперетте и один раз в театре имени Пушкина.

Она составила для себя культурную программу, но осуществить ее оказалось трудно. Случайно Катерина достала один билет в Большой на «Пиковую даму». В этот день она не успела поспать после ночной смены и стала засыпать уже в середине первого акта. Она вообще хорошо засыпала под музыку. Опера ей не понравилась. Что-то старомодное и неестественное увидела она в том, что вместо нормальных разговоров все поют.

Еще в первый месяц жизни в Москве она побывала в Третьяковской галерее, но приехала туда уже перед закрытием, за полчаса обошла все залы, нигде не задерживаясь, и твердо решила, что обязательно придет сюда в воскресенье с утра и проведет весь день. Это воскресенье наступило только сегодня.

— Ты куда? — спросила Людмила, проснувшись.

— В Третьяковскую галерею. Поедем вместе, — предложила Катерина.

— В Третьяковской одни командировочные и гости столицы, — зевнула Людмила.

— Я же не на людей иду смотреть, а на картины, — возразила Катерина.

— Это не для нас, — Людмила усмехнулась. — Я лично в научный зал Ленинской библиотеки поеду, — сообщила она.

— Ты в библиотеку? — удивилась Катерина.

— А ты знаешь, какой там контингент? — заявила Людмила. — Доктора наук, академики, аспиранты.

— Будешь смотреть, как они читают?

— Не я на них, а они на меня смотреть будут, — многозначительно заметила Людмила.

— Чтобы записаться в научный зал, надо высшее образование иметь, — сказала Катерина.

— У меня высшее жизненное. Ты знаешь, сколько работницы библиотеки получают? Не знаешь! Меня за пару шоколадных конфет записали. Могу и тебе пропуск достать.

— То, что мне надо, есть и в районной библиотеке.

— Эх ты! — вздохнула Людмила. — Как была, так и останешься девушкой районного масштаба.

Людмила могла и приврать, но Катерина уже знала, что ее странные идеи иногда приносили самые невероятные плоды.

Катерина доехала на метро до центра, прошла мимо ресторана «Националь», где толпились иностранцы. Она определила, что это немцы, — в школе она изучала немецкий язык. Постояла невдалеке, но не смогла ничего понять из их оживленного разговора. К гостинице подкатил автобус, иностранцы зашли в салон. Мужчины пропустили вперед женщин, одетых в яркие блузки. Женщины были в основном старые, да и мужчины тоже немолодые. Наверняка воевали в последнюю войну, подумала Катерина, и, может быть, против нас. Она родилась уже после войны и немцев видела только в кино. Но, приехав в Москву, как-то увидела двух молодых немецких офицеров. Их форма так была похожа на ту, из кино, что она даже пошла за ними. Молодые немцы с одинаковыми желтыми портфелями шли, разговаривая громко и оживленно. Прохожие постарше замедляли движение, смотрели на них с удивлением, некоторые растерянно. Катерина вспомнила, как тихо выматерился пожилой мужчина, зашарил по карманам в поисках папирос. Закурил, повторяя:

— Как же так? — и прибавил слова про их немецкую мать.

Об этой встрече она рассказала академику и Изабелле.

— Почему они не изменят форму? Ведь еще и через пятьдесят лет будут живы люди, которые воевали. Они же их запомнили.

— Нас Европа тоже запомнила, — заметил академик. — И тоже будет помнить не одно десятилетие.

— Но мы же их освободили, — возразила Катерина. — А они нас хотели завоевать.

— Это мы так считаем, что освободили, — сказал академик. — А они считают, что мы их завоевали.

— Не говори глупостей, — оборвала Изабелла академика, — она еще маленькая и неправильно тебя поймет.

Катерина шла мимо старого университета, небольшого и уютного. Она очень удивилась, когда увидела старый Московский университет. Для нее существовал только один, новый, на Ленинских горах, — похожее на гигантский торт высотное здание, изображения которого встречались на почтовых открытках, в туристических проспектах, в учебниках истории. На следующий же день после приезда в Москву она поехала на Ленинские горы, обошла университет, но не рискнула войти внутрь здания. Она сразу решила для себя: поступить сюда наверняка невозможно. Это для других, для москвичей, для иностранцев, для особо способных и умных. Здесь, наверное, учатся только избранные. Она подала документы в химико-технологический институт, в котором когда-то учился академик. Если в нем уже учился один красногородский, значит, и у нее есть шанс. В университете никто из знакомых и земляков не учился.

У Манежа Катерина свернула к Кремлю. В Кремле на экскурсии она уже была и вычеркнула его из своего списка мест, обязательных для посещения. При случае она о Кремле, о Царь-пушке и Царь-колоколе уже могла рассказать. Она прошла вдоль Александровского сада, пересекла Москву-реку и, свернув влево, переулками стала добираться до Третьяковской галереи.

В этот утренний час в Замоскворечье было пусто и жарко. Во дворах играли дети, женщины развешивали выстиранное белье. У цистерны с пивом скопилась очередь мужчин. Мужчины в сатиновых шароварах и майках, небритые, помятые с субботнего похмелья, курили и стучали костяшками домино. Совсем как в Красногородске. Казалось, что здесь столичная жизнь ничем не отличалась от провинциальной. Женщины варили воскресный обед, летом все делали окрошку, только ставили ее в холодильники, а не в погреба, как в Красногородске.

После воскресного обеда детей отправляли гулять и давали денег на дневной сеанс в кино, а взрослые заваливались спать.

— А почему взрослые по воскресеньям днем ложатся спать? — как-то спросила Катерина Людмилу, когда они учились в четвертом классе.

— Да не спят они, — ответила Людмила, которая всегда почему-то знала больше, чем Катерина и Антонина. — Они трахаются!

О сексуальных отношениях между мужчинами и женщинами Катерина кое-что знала, но не в подробностях. В кино их никогда не показывали. Герои только целовались. Кое-что узнавали от старших сестер, от взрослых женщин, когда они выпивали и становились откровенными. Катерина много узнавала от Людмилы, хотя они были ровесницами и Людмила в школе училась плохо, на одни тройки, не могла решить даже самой простой задачи по арифметике и всегда списывала у Катерины.

В это воскресное утро в Третьяковской галерее посетителей было мало. Несколько мужчин, явно командированных, в костюмах и при галстуках, несмотря на жару, двигались из зала в зал, и Катерина шла вместе с ними. На осмотр каждого из залов у них уходило одинаковое количество времени — несколько минут. Иногда Катерина отставала, иногда отставали командированные, но все равно в одном из залов они сходились снова.

В зале с иконами почти никто не задержался. Катерина тоже осмотрела иконы мельком. Святые на иконах лишь отдаленно напоминали живых людей, и Катерина подумала — то ли иконописцам запрещали рисовать святых похожими на людей, то ли тогда еще не умели рисовать. Иконы ей напоминали детские рисунки: вроде бы и похоже, но очень уж неумело. И цвета были без полутонов, в основном золотое, синее и красное.

Залы с картинами восемнадцатого века она прошла, почти не задерживаясь. Лица на портретах отличались от сегодняшних спокойствием и невозмутимостью. Им-то о чем было беспокоиться? И деньги не надо рассчитывать от получки до получки, и откладывать не нужно целый год, чтобы купить пальто.

Катерина задерживалась у картин, которые она знала по репродукциям. Она долго рассматривала «Утро в сосновом бору» Шишкина. Красногородск окружали леса, и всегда жители боялись медведя-шатуна. В рассказах медведь всегда был один. В то, что собралось такое количество медведей в одном месте, Катерине поверить было трудно, но художники, как и писатели, тоже имеют право на вымысел, на преувеличение — так говорила им учительница литературы.

Катерина постояла у картины Пукирева «Неравный брак». По урокам истории она знала, что помещик мог выдать замуж крепостную девушку за того, кого выбирал сам, потому что в России существовало крепостное право, практически рабство, и было это почти сто лет назад. Катерина быстро подсчитала, и вышло, что ее прадед был рабом. Она посмотрела на дату на табличке. В это время крепостное право уже отменили, к тому же невеста, судя по одежде, явно не из крестьянок. Катерина читала, что девушек раньше выдавали замуж по расчету насильно, за богатых. В это она тоже не очень верила, в конце концов, можно было и сопротивляться, устроиться на работу. Катерина записывала в большую тетрадь афоризмы и красивые выражения, в основном про любовь. Многие девочки имели такие тетради, выписывали чаще не из книг, которые читали, а переписывали одна у другой. Тетрадка Катерины начиналась с выражения: «Умри, но не давай поцелуя без любви». Потом шла запись: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях» — Долорес Ибаррури. Уже в общежитии Людмила перечитала эту цитату и сказала:

— У нас на заводе говорят по-другому, лучше дать стоя, чем на коленях.

Катерина перешла в залы с картинами советского периода. Люди на картинах мало напоминали живых. Очень мускулистые мужчины и очень грудастые женщины. Таких в жизни встретишь одного на тысячу. А лица чем-то напоминали святых на иконах, такая же строгость и торжественность.

Катерина почувствовала, что устала, ей не хотелось больше смотреть, хотя она прошла еще только залы с живописью тридцатых годов. Она решила досмотреть в следующий раз и направилась в буфет: утром она выпила одну кружку молока с булкой и сейчас хотела есть. В буфете взяла сосиски, хлеб и чай.

Командированные, с которыми она переходила из зала в зал, уже сидели за столиком. Один из них, самый молодой (не старше тридцати, определила Катерина), поймав ее ищущий взгляд, показал на свободное место за их столиком. Катерина подошла, улыбнулась и поблагодарила.

— Я вам завидую, — сказал молодой человек. — Вы можете хоть каждый день ходить в галереи и театры. Вы ведь москвичка?

— Да, — ответила Катерина, — я москвичка.

И поняла, что ответила, как отвечает Людмила, и даже улыбнулась в ее манере. Она решила поправиться и сказать, что в Москве всего год, но не успела. Командированный уже задал следующий вопрос:

— Вы учились в художественном институте или училище?

— Почему вы так решили? — удивилась Катерина.

— По тому, как вы смотрели на картины. У одних мастеров вы останавливались, мимо других пробегали. Я не ошибся?

Катерина растерялась. Людмила, наверное, ответила бы, да, вы не ошиблись, но она еще не умела, как Людмила, поддерживать разговор, выслушивая собеседника и пересказывая его же рассуждения только другими словами.

— Нет, — призналась Катерина. — Я к искусству не имею отношения.

— А к чему имеете?

— Ни к чему, — Катерина решила не врать. — Я поступала в химико-технологический и провалилась.

— Я тоже поступил со второй попытки. Закончил автодорожный. Знаете, тот, что рядом с метро «Аэропорт».

— Знаю, — ответила Катерина. — Я живу в Химках-Ховрино.

— Этот район начал застраиваться, когда я учился в институте. Меня зовут Андрей, — представился ее новый знакомый.

— Меня Катерина.

Двое других командированных поглядывали на них, но молчали. Потом поднялись:

— Мы в гостиницу. — И ушли.

— Деликатные люди, — отметил Андрей. — Заметили, что вы мне понравились, и отошли.

— Вы в командировке?

— Да. Я живу в Брянске. Распределили после института. Я сам брянский.

Катерина хотела было признаться, что она псковская, но почему-то не сделала этого. Они вышли с Андреем из галереи и пошли по Пятницкой к центру. Андрей рассказал, что работает инженером на авторемонтном заводе, не женат и живет с родителями. Катерина шла рядом со взрослым мужчиной. И он принимал ее за взрослую. Я и есть по-настоящему взрослая, думала Катерина, мне восемнадцать лет, даже по закону я уже имею право выйти замуж. Как выяснилось, Андрей старше ее на десять лет, но академик старше Изабеллы больше, чем на двадцать, и отец старше матери почти на десять лет. Катерина представила, как они начнут переписываться, потом она приедет к нему в Брянск и останется у него, конечно, вначале они зарегистрируют брак в загсе. И уже ничего не надо решать, все за нее решит он, потому что он старше и мужчина.

— А кто ваши родители? — интересовался Андрей.

— Отец химик, мать филолог, — ответила Катерина, понимая, что начинает запутываться. Химиком был академик, а филологом Изабелла. Отец Катерины закончил строительный техникум, а мать работала лаборантом на молокозаводе.

— А вы живете с родителями?

— Конечно. — Катерина заметила, что говорит с интонацией Людмилы.

— В коммунальной или в отдельной квартире? — продолжал расспрашивать Андрей.

— В отдельной. Но очень небольшой, — ответила она, вспомнив разговоры Антонины о квартире родителей Николая. — Двадцать восемь квадратных метров.

— Это стандарт для нынешних двухкомнатных квартир.

Андрей не жаловался, но сожалел, что не смог после института остаться в Москве. Столица — центр автостроения, и он мог бы стать конструктором новых автомобилей. Андрей вспоминал о годах учебы, о выставке картин Дрезденской галереи. И Катерина вдруг поняла, что он хотел бы вернуться в Москву. Конечно, она ему понравилась, но, наверное, прежде всего его интересовала возможность остаться в столице. И чем больше он говорил о Москве, тем больше Катерине хотелось признаться, что она его обманула, и рассказать, что никакая она не москвичка, а обыкновенная лимитчица и живет в общежитии, и работает на галантерейной фабрике. Но никак не могла набраться смелости. Катерина представила, как все это скажет, как он замолчит, а потом выругается матом — чего с ней, обманщицей, церемониться. Может даже ударить. С нею однажды такое случилось на танцах в Сокольниках. Она не хотела идти танцевать с парнем, он ее выматерил и попытался ударить. За нее заступились курсанты-пограничники, с одним из которых тогда встречалась Людмила. С курсантами старались не связываться. Они дрались всерьез и очень умело, ломая руки и ноги, их побаивалась даже милиция.

— Мне пора, — заметила Катерина. — Родители меня ждут. Сегодня мы едем на дачу.

Андрей растерялся от неожиданности — Катерина прервала его рассказ о дипломном проекте.

— Может быть, мы еще погуляем? — неуверенно предложил Андрей.

— Извините, не могу, — Катерина прикрыла глаза, как это делала Людмила, сразу становясь неприятно надменной.

— Я часто бываю в командировках в Москве И если вы позволите, — он вдруг перешел на «вы», хотя называл ее уже на «ты», — я мог бы вам позвонить.

— Позвоните, — разрешила Катерина и продиктовала телефон общежития, изменив последнюю цифру. Она представила, как он будет звонить из Брянска по междугородней связи и в какой-то квартире скажут, что здесь Катерины нет и никогда не было. Однажды, когда Людмила при ней дала парню телефон, намеренно изменив последние цифры, Катерина ей сказала: «Зачем так обманывать, лучше вообще не давать никакого номера. Это же подло!»

Я поступаю подло, подумала Катерина и бросилась в метро. Она несколько раз оглянулась, не идет ли за ней Андрей, но никто не шел. Она посмотрела на часы. День только начинался. Она приедет в общежитие и ляжет спать, вечером в красном уголке будет смотреть телевизор. Можно, конечно, пойти на пляж, но одной идти не хотелось, и она впервые за последние месяцы пожалела, что у нее нет своего парня, с которым сейчас можно встретиться, погулять, вечером пойти в кино.

Что-то у меня не получается с парнями, подумала Катерина, они меня обходят. Тебя считают зазнайкой, как-то сказала ей Антонина. Катерина знала, что никакая она не зазнайка, просто, если парни привирали, она об этом говорила прямо. Еще она не любила, когда от парней пахло водкой, а от них вечерами всегда пахло, и они становились развязно-болтливыми. Это они от робости, пояснила ей Людмила, они еще более неуверенные, чем мы. Нам даже проще: мы сидим и ждем, когда нас пригласят, когда с нами заговорят. А ведь им страшно: пригласишь на танец, она откажет, а кругом все видят, что тебе отказали.

Нам не лучше, возражала Катерина. Стоишь, подпираешь стену и ждешь, когда тебя пригласят. Мы же не выпиваем для храбрости. Скорей бы уж я кому-нибудь понравилась, и он бы мне понравился, думала Катерина в вагоне метро, вышла бы замуж, все ведь выходят замуж. Напротив нее сидели мужчины. Пожилые, за сорок, под рубашками навыпуск бугрились животы. Мужчины вытирали пот уже мокрыми платками. Неужели таких тоже любят? — думала Катерина.

Глава 3

А Людмила в это время ехала в противоположном направлении — в Ленинскую библиотеку. В этой библиотеке занимались аспиранты, кандидаты наук, был зал для профессоров и академиков. Она однажды зашла в этот зал. За столиками сидели в основном старики. Обычно, когда она входила, мужчины обращали на нее внимание, но здесь читали сосредоточенно. Один поднял голову, глянул мельком и снова вперился в книгу. Она поймала взгляды библиотекарш — так обычно смотрят продавцы в отделах самообслуживания, за всеми сразу и обязательно за кем-то одним, кто вызывал опасения. В этом зале она явно вызывала опасения. К ней уже собиралась направиться одна из библиотекарш. Людмила фыркнула, одернула кофточку, поправила прическу. Долго собираешься, подумала Людмила и вышла. Она бы могла сказать этой тощей селедке в очках, что о ней думает, но ничего говорить не стала. Зачем ей скандал, разбирательства, выяснения, как и почему она получила пропуск?

Людмила прошла в третий научный зал, положила тетрадку и очки на один из свободных столов и пошла заказывать литературу. Обычно она в карточке выписывала шифры нескольких книг, даже не вчитываясь в названия. Книги укладывались на стол для видимости. На открытых стеллажах она обычно брала журналы — «Огонек», «Работницу» и еще журнал «Польша», где всегда на нескольких страницах была показана модная одежда, какую начинали носить в Европе. Когда такая одежда появлялась в московских магазинах, Людмила уже знала, что покупать.

В этот раз она просмотрела журналы и пошла в курилку. Она курила уже два года. Начинала для форсу в компаниях, чтобы казаться современной, к тому же в эти годы в Москве появились болгарские и албанские сигареты в красивых пачках. Приятно вытащить сигарету, щелкнуть зажигалкой, которые еще не продавались в Москве — их, как и шариковые ручки, привозили из-за рубежа. Теперь Людмила курила постоянно. Вначале об этом не знали ни на заводе, ни в общежитии. На заводе некоторые пожилые работницы курили еще с войны — папиросы «Беломорканал», к которым привыкли. И Людмила после обеда стала выходить с ними в подсобку, чтобы выкурить длинную сигарету «Фемина».

В курилке библиотеки среди мужчин всегда сидели несколько молодых женщин. Здесь многие уже знали друг друга, некоторых знала и Людмила. Она достала сигарету, к ней протянули зажигалки сразу двое. Одного она знала — этот инженер писал здесь реферат для поступления в аспирантуру. Иногда Людмилу спрашивали, над чем она работает. Она обычно отвечала: над собой, опасаясь откровенного вранья, — здесь всегда мог найтись специалист по психиатрии. В последнее время она обычно представлялась студенткой медицинского института, которую интересует психиатрия.

В эту библиотеку она записалась вполне сознательно. В библиотеке, особенно в курилке, знакомились легко. Она знала постоянных посетителей, но каждый раз в курилке возникали новые мужчины. За первый год в Москве у нее не появилось ни одного знакомого, который не работал бы на стройке или конвейере автозавода. На танцах она знакомилась с курсантами военных училищ, все с той же лимитой из общежитий. А ей нравились интеллигентные молодые люди, они всегда рассказывали что-нибудь интересное. У них в классе физику преподавал бывший фронтовик, он закончил институт после войны и получил распределение в их школу. Единственный мужчина-учитель на всю школу. И все учительницы, которые еще не вышли замуж — а учительнице выйти замуж еще труднее, чем маляру со стройки, особенно в маленьком городке, — влюбились в физика. А он женился на продавщице из овощного ларька, красивой цыганистой Аньке, которая — единственная из всех женщин райцентра — не носила лифчика. Летом в жару она ходила в майке, и мужчины, когда их посылали за овощами, всегда шли в ее ларек, чтобы посмотреть на эту перекатывающуюся под майкой грудь. Физик ее увидел, потом его увидели с ней в парке, а потом физик переехал в дом, где она жила с матерью. После окончания учебного года сразу четыре учительницы уволились из школы. Какой смысл работать, если ты пришла в новой кофточке, но никто, кроме малолеток, не замечает. Когда есть мужчина, есть и надежда, особенно если мужчина неженатый.

Теперь Людмила тоже не носила лифчика. И чувствовала на себе взгляды мужчин, особенно когда надевала тонкую крепдешиновую блузку. Здесь, в библиотеке, она познакомилась с начинающим поэтом, и зимой, и летом он ходил в одной и той же вельветовой куртке. Он подарил ей журнал «Юность», который недавно стал издаваться, со своими стихами. В курилке его знали и относились с внимательным почтением. Как и к длинноволосому седому сумасшедшему, который в библиотеку приходил, как на работу, с утра.

Людмила выкурила сигарету. Здесь же в курилке были установлены телефоны-автоматы, и она позвонила Еровшину, с которым познакомилась в бассейне, услышала частые гудки — занято — и повесила трубку.

Прожив год в Москве, Людмила выделила для себя несколько мест, где можно завязывать знакомства. Она просчитала все варианты и остановилась на танцверандах, стадионах, библиотеках и бассейнах; зимой годились катки.

На танцверандах она знакомилась с молодыми парнями. Стадионы давали большой выбор: и молодые, и вполне зрелые болельщики в основном мужчины, и появление на стадионе молодой женщины не оставалось незамеченным. Людмила осознала, что в знакомстве на случайность рассчитывать не следует. Для знакомства надо создавать особые условия. Во-первых, в местах знакомства женщин должно быть меньше, чем мужчин. На танцах все-таки девушек было больше, чем парней. Танцверанда — это нормальный вариант для безынициативных. И матери, и отцы знакомились на танцах.

Но Москва предоставляла значительно большие возможности для знакомств. Эти возможности Людмила использовала вполне целеустремленно. Она ходила и на футбольные матчи. Изучила особенности и составы игроков разных команд, чтобы можно было поддержать разговор, потом стала понимать, что происходит на поле, и даже получать удовольствие от игры. Людмила выбрала себе команду — она болела за «Динамо». Эту команду содержало Министерство внутренних дел, и среди ее болельщиков, как определила Людмила, было много состоятельных и солидных людей.

Стадион дал ей несколько знакомств, и каток на Пионерских (бывших Патриарших) прудах тоже себя оправдал. Но самый интересный знакомый у нее появился, когда она стала ходить в бассейн военно-морского флота, находившийся недалеко от общежития.

Самые ранние и самые поздние — перед закрытием — часы посещения бассейна считались неудобными, и на них было легко достать билеты. Людмила купила абонемент на самое позднее время. В это время в бассейн приходила молодежь, в основном старшеклассники, живущие по соседству, и начальники, которые допоздна задерживались на работе.

В этот вечер, как обычно, Людмила приняла душ, натянула купальник и вошла в зал. На крайних дорожках резвились школьники, посредине плавал мужчина с мощными плечами. Он проплывал от стенки до стенки, разворачивался и, не отдыхая, в том же ритме возвращался. Как машина, подумала тогда Людмила. Она не знала, как называется этот стиль плавания, когда пловец только на долю секунды поднимал голову из воды, чтобы вдохнуть воздух. Лица мужчины она не могла разглядеть. Людмила не торопясь плавала, держась у стенки за поручень, делала под водой упражнения для живота, а пловец, не увеличивая и не уменьшая скорости, работая руками, как молотами, переплывал бассейн снова и снова. Этот приходит сюда не для удовольствия, а работать, подумала Людмила, теряя к нему интерес. Крепкий, но старый, решила она. Когда он проплыл близко, она увидела, что из-под шапочки торчат седые волосы. Но пловец, подплыв к бортику, остановился и обратился к ней:

— Привет! Ты новенькая?

— Есть поновее меня, — ответила Людмила. — Я здесь второй месяц.

— Ты псковская? — спросил он.

— Я московская, — ответила Людмила и испугалась: может, знакомый, может, тоже из Красногородска.

— Ты псковская, — улыбнулся он. — В этом нет ничего плохого, но ты растягиваешь гласные не по-московски. Со временем это пройдет.

— У вас прошло?

— У меня прошло. А ты рядом живешь?

— Не совсем, — ответила Людмила неопределенно.

Он ей понравился уверенностью и улыбчивостью. И не такой уж старый. За сорок, конечно, но в хорошей форме, наверное, из спортсменов, подумала она.

— Темнишь, — усмехнулся он. — Зря. Я сегодня добрый. Я на машине, могу подвезти.

— Согласна, — решилась Людмила.

Он посмотрел на часы. Это были особые часы для подводного плавания — Людмила увидела такие впервые.

— В двадцать один сорок пять у выхода, — предложил он.

Людмила вышла из воды до окончания сеанса, чтобы одеться не торопясь. Краем глаза она заметила, что новый знакомый перестал плавать и рассматривает ее. Она остановилась и тоже посмотрела на него.

— И как? — заметила она.

— Замечательно.

Он показал рукой, чтобы она повернулась. Она, подражая манекенщицам, прошлась по бортику, развернулась. Теперь на нее смотрели и старшеклассники. Она помахала им, и они, выкрикивая «бис!» и «браво!», зааплодировали. Ее ровесники — она старше лишь на три года. Кое-кто пытался с ней познакомиться. Она сразу отмела эти попытки — не хватало только тратить время на малолеток. У входа в бассейн стояла «Волга» с частными номерами (в номерах ее научил разбираться курсант милицейской школы). Новый знакомый вышел в дубленке, которые начинали входить в моду. Людмила заметила его взгляд, мгновенно подметивший и ее легкое, не по погоде, пальто, и поношенные полусапожки. Он повернул ключ зажигания, включил радиоприемник.

— Сейчас будет тепло, — пообещал он. — Как тебя зовут?

— Людмила.

— Меня — Петр Петрович.

Потом она узнала об этом обычае представляться вымышленными именами: Николай Николаевич, Михаил Михайлович. Настоящее его имя она узнала позже, когда он разрешил ей звонить домой и на работу.

— Ты из военных? — спросила Людмила. Когда ей говорили «ты», она тоже переходила на «ты». Тем, кто был старше ее, это даже нравилось.

— Как определяешь?

— Ты сказал «в двадцать один сорок пять». Нормальные люди говорят обычно «без пятнадцати десять».

— Понял. Запомню. Молодец.

Он достал сигареты с фильтром, предложил ей. Они закурили, пока прогревался салон автомашины. Сигареты были с ментолом, легкие.

«Волга» мягко тронулась с места.

— Показывай, — велел он.

Она показала, где свернуть с Ленинградского шоссе.

Так бы и ехала далеко-далеко, подумала она. Но они доехали за пять минут. Она хотела выйти пораньше, чтобы он не узнал про общежитие, но подумала: этот все равно узнает. Он остановил машину у общежития и кивнул:

— До четверга.

— До четверга, — подтвердила она.

О новом знакомстве она не рассказала Антонине. Катерина тогда с ними еще не жила. Ей почему-то казалось, что, если она расскажет, Еровшин исчезнет, а когда она узнала, кто он и где работает, то рассказывать уже расхотелось.

Теперь Еровшин всегда довозил ее до общежития. Однажды повел в ресторан «Берлин», а после ужина предложил:

— Поедем ко мне!

Он никогда не говорил о семье, но в том, что он женат, Людмила не сомневалась — очень уж аккуратно всегда выглажены костюмы. За первые две недели знакомства она насчитала у него пять костюмов и восемь галстуков.

Его квартира была в доме на Садовом кольце. Три большие комнаты, в коридоре полки с книгами. В самой большой комнате стоял стол, кресла и диван, магнитофон «Грюндиг», телевизор с большим экраном, тоже не советский.

Все произошло, как в зарубежных фильмах. Еровшин быстро приготовил еду: поджарил шашлык, достал из холодильника ломтики буженины, кеты, черную икру, масло. Пил Еровшин джин с тоником. Людмила впервые попробовала и джин, и тоник, и кока-колу — она обо всем этом только читала в романах из зарубежной жизни и видела в заграничных картинах. И джин, и тоник по отдельности ей не понравились, но, смешанные вместе, они не горчили и не обжигали горло.

Потом Еровшин включил магнитофон, и они танцевали. Людмила знала, что произойдет дальше: Еровшин начнет расстегивать пуговицы на ее блузке, потом, наверное, на руках отнесет в постель. Но Еровшин поцеловал ее и спросил:

— Кто пойдет первым в ванную — ты или я?

— Я, — предложила Людмила.

Мыло в ванной пахло знаменитыми духами «Красная Москва». Два одинаковых куска в ярких нераспечатанных обертках лежали на полочке. Незнакомые заграничные духи и одеколон в красивых флаконах, зубные щетки в нераспечатанных целлофановых упаковках, в таких же пакетиках купальные шапочки, два белых махровых халата, ни разу, похоже, не надеванные. Еровшин будто угадал ее мысли.

— Можешь всем пользоваться! — крикнул он ей из комнаты.

Она приняла душ в шапочке, с удовольствием разорвав упаковку, почистила зубы, попробовала новое мыло, потом надела махровый халат, чуть-чуть подушилась — сначала одеколоном, потом духами.

Еровшин уже расстилал постель. Она отметила туго натянутые накрахмаленные простыни и подумала: потом же ему придется сменить белье и самому отнести в прачечную.

Пока Еровшин был в ванной, она быстро осмотрела шкаф в спальне. В нем висели мужские костюмы — не меньше десяти, но разных размеров. Рубашек, сложенных в аккуратную стопку, было не меньше тридцати! Она услышала, как он вышел из ванной, и быстро забралась в постель.

— Шкаф осматривала? — спросил он, входя в спальню.

— А почему костюмы разных размеров? — Людмила с самого начала решила не врать, и потому ей было с ним легко.

— Ну и глаз у тебя! — удивился он.

У нее до Еровшина уже были любовники.

Когда к ней приходил сантехник Витя, Антонина уходила гулять. Она бродила возле общежития, поглядывая на окна. Как только в окне их комнаты загорался свет, Антонина возвращалась — такая у них была договоренность. Аспирант института торговли Геннадий брал ключи от комнаты приятеля. Они всегда торопились, и Людмила стала думать, что в отношениях между мужчиной и женщиной не так уж много привлекательного. Только с Еровшиным она поняла, что такое заниматься любовью. Он целовал ее в такие места, что она даже подругам не могла об этом рассказать. Однажды она спросила:

— Это у всех людей так бывает или ты один такой?

— У всех, у всех, — он рассмеялся. — Французы даже говорят, что чем выше культура, тем ниже поцелуй.

В общежитии по рукам ходила брошюра о сексе с фотографиями партнеров в разных позициях. У Еровшина были свои любимые позиции.

— А теперь в позицию львицы, — просил он.

Ей это тоже нравилось, но особенно она любила, когда он был внизу, а она лежала сверху. Она не давала ему спешить, регулируя ритм движений, он подчинялся, и ей было приятно это подчинение.

Обычно Еровшин подъезжал к заводу. Она только просила, чтобы он останавливался в соседнем переулке. Они приезжали на его квартиру, и он отвозил ее в общежитие к двенадцати ночи, потому что после двенадцати вахтерши закрывали дверь и уходили спать до утра. Иногда Людмила оставалась у Еровшина на всю ночь, и он утром отвозил ее на завод. Ей было интересно с Еровшиным. Он знал про все и про всех и охотно ей обо всем рассказывал. Она только не могла понять, где он работает.

— В конторе глубокого бурения, — ответил он, когда она спросила его напрямик. Но о своей работе он никогда не рассказывал, зато с интересом слушал ее рассказы о мастере хлебозавода, об Антонине, о Катерине.

Однажды, когда они были знакомы уже год, он поставил на магнитофон бобину с пленкой, и Людмила услышала их разговор. Она рассказывала об Антонине и Николае, потом они занимались любовью, и на пленке все записалось: ее ласковые слова и его дыхание, и ее вскрик — она никогда не могла сдержаться.

— А для чего ты это записал?

— Я не записывал, это записывается само собой, — и он показал вверх, на потолок.

— Понятно. А где-нибудь рядом сидят мужики в наушниках и слушают.

— Никто не сидит в наушниках и не слушает. Срабатывает автоматика. Магнитофоны включаются на голос.

— Значит, и тебя проверяют? — прошептала она.

— Меня уже не проверяют. Но аппаратура все равно срабатывает, и я всегда прошу принести мне пленку после того, как мы здесь бываем.

— Давай еще послушаем, — попросила Людмила, она впервые слышала свой голос, записанный на пленку.

Еровшин отмотал пленку на начало, и они стали слушать. На Еровшина это так подействовало, что он даже не захотел идти в спальню, и они занялись любовью здесь же, на диване.

Через год Людмила знала о Еровшине не больше, чем в первый день знакомства. Правда, он разрешил ей звонить домой.

— Будешь звонить в чрезвычайных ситуациях, если тебе потребуется моя помощь. Жену зовут Мария Филипповна. Скажешь: здравствуйте, Мария Филипповна, это Люда из Пятого управления. Запомни: Пятое управление. Пожалуйста, Вадима Петровича. Обязательно — пожалуйста.

Так она узнала его настоящее имя. Квартира, где они бывали, оказалась служебной. Здесь встречались с секретными агентами. Здесь оперативные работники могли переодеться в другую одежду. Иногда эта квартира была занята, и они ехали в другую, тоже трехкомнатную, на Таганской площади, обставленную в другом стиле: кожаные кресла, бюро с инкрустацией, в спальне стояла большая железная кровать с никелированными шарами, в шкафах много книг по ботанике, а вместо Большой советской энциклопедии тридцать томов словаря Брокгауза. На письменном столе мраморный чернильный прибор и ручки с железными перьями, — такими они пользовались в первом классе, когда еще не разрешали писать авторучками, и она носила с собой чернильницу-непроливашку.

Однажды Еровшин пригласил ее в театр «Современник». У входа спрашивали билеты. Еровшин провел ее через служебный вход. С ним здоровались молодые парни в светло-серых и светло-коричневых костюмах, в черных или коричневых хорошо начищенных ботинках. И рядом с ней сидел такой же парень. Почему-то он чаще смотрел вправо, а не на сцену. А слева сидел пожилой и седой, он смотрел влево. Открылся занавес, и тут все встали и зааплодировали. В соседней ложе сидел Хрущев. Он тоже встал и тоже поаплодировал. Ее тогда удивило: ведь приветствовали его, а он, значит, тоже приветствовал себя? По телевизору показывали торжественные заседания, и, когда на сцену выходили члены Политбюро, в зале тоже все вставали, а члены Политбюро и правительства тоже начинали хлопать. Она спросила об этом Еровшина.

— Народ приветствует партию, партия — народ, — посмеиваясь, объяснил Еровшин.

— А партия разве не народ?

— Народ, народ, — отмахнулся Еровшин.

— А почему тогда на плакатах пишут: «Народ и партия едины»?

— Потому что идиоты, — не выдержал Еровшин. — Какой-то придурок из ЦК придумал эту абракадабру, и никто отменить не решается. А вообще-то партия есть партия, а народ есть народ. Партия это вроде дворянства. Вступил в партию — ты уже не холоп, а дворянин, тебя уже бить по роже не положено, ты уже сам бить можешь. Кстати, а ты в партию вступать не собираешься?

— Нет, — Людмила рассмеялась. — Я замуж собираюсь. Но ты ведь на мне не женишься?

— Не женюсь, — подтвердил Еровшин. — Я стар для тебя.

— Ты не старый. Ты лучше молодых. Ты умнее всех и в постели лучше.

— Я просто опытнее. Малыми затратами я достигаю вполне приличных результатов.

— Мне это подходит. Я бы за тебя вышла замуж.

— Не получится, — вздохнул Еровшин. — Я никогда не брошу жену. Нехорошо бросать женщину, когда ей за сорок. Она уже никому не нужна. Старых партнеров не предают.

— Брось. Просто в вашей конторе это не поощряется. В чине могут понизить. Кстати, ты в каком чине?

— У нас не чины, у нас звания, — поправил Еровшин. — А звание у меня вполне подходящее.

— А генералом ты можешь стать?

— Уже не могу.

— Почему? — удивилась Людмила. — Ты не старый и умный.

— Я уже генерал, — рассмеялся Еровшин.

— Таких генералов не бывает, — не поверила Людмила.

— А какие бывают? — спросил Еровшин.

— Они толстые, пузатые.

— Ну, это в Советской армии.

— А ты разве не в Советской армии?

— Нет. Мы отдельно.

— Значит, я трахаюсь с генералом? — рассмеялась Людмила.

— Значит, так, — подтвердил Еровшин. — Но об этом всем знать совсем не обязательно.

— Я не болтливая.

— Я знаю.

— Откуда? — удивилась Людмила.

— Знаю, — сказал Еровшин. — Ты ведь о наших с тобой встречах даже Антонине и Катерине не рассказала.

— А об этом ты откуда знаешь?

— Знаю. Наши ведь есть и у вас в общежитии, и у тебя на хлебозаводе.

— Если я угадаю кто, ты скажешь? — спросила Людмила.

— Не скажу, — отрезал Еровшин. — Это уже не твоего ума дело.

Людмила не обиделась. Она никогда не обижалась на Еровшина: знала, что это бесполезно. Если он говорил «нет», никакие уговоры и упрашивания на него не действовали.

Людмила улыбнулась своему соседу в курилке библиотеки, погасила сигарету и снова набрала домашний номер Еровшина. Ей ответил женский голос, немолодой, хрипловатый. Явно курит, подумала Людмила.

— Здравствуйте, Мария Филипповна, — как можно любезнее сказала она. — Это Людмила из Пятого управления. Пожалуйста, попросите Вадима Петровича.

— Пожалуйста, — ответила женщина, и через несколько секунд она услышала его голос.

— Еровшин слушает.

— Я в библиотеке Ленина, — сообщила Людмила. — Настроение паршивое. Жарко.

— Буду через двадцать минут, — ответил Еровшин и повесил трубку.

Будет ругать, что позвонила в воскресенье, или не будет, думала Людмила, выходя из библиотеки. Это даже интересно. Еровшин всегда был ровно спокоен.

Она встала на углу Моховой и проспекта Калинина. С какой бы стороны Еровшин ни подъехал, он ее увидит. Через двадцать минут возле нее притормозила «Волга», он открыл дверцу, она села, и он мгновенно тронул машину.

— Куда мы? — спросила она.

— В бассейн. Тебе же жарко.

— У меня нет купальника.

Он достал из бардачка целлофановый пакет и бросил ей на колени. Она открыла пакет. Ярко-красный купальник-бикини — он всегда и все предусматривал.

В этот жаркий воскресный день в бассейне плавали немногие — люди разъехались на пляжи. Людмила окунулась в тепловатую, нагревшуюся за день воду, легла на спину и медленно поплыла, глядя в небо — серо-голубое летнее московское небо. Она плыла, ни о чем не думая, о чем думать-то: он рядом — он придумает. Потом они посидели в машине, открыв все окна, выкурили по сигарете.

— Поедем в ресторан, — предложил Еровшин.

— Поедем к тебе, — попросила Людмила. В ресторане в этот час наверняка жарко, ей хотелось после бассейна растянуться на прохладных простынях и сосать через соломинку холодный апельсиновый сок.

— На Садовую или на Таганку?

— На Садовую, — решила она.

Она уже понимала, что, видимо, на Таганке жила семья, которую выселили, а квартира со старой мебелью, старой посудой, серебряными вилками досталась его конторе. Когда Людмила бывала там, ей казалось, что сейчас откроется дверь и войдут хозяева. Она как-то сказала об этом Еровшину.

— Не войдут, — ответил Еровшин. — Их расстреляли в тридцать седьмом.

— Но потом реабилитировали?

— Реабилитировали, — подтвердил Еровшин.

— Но у них же остались родственники, которые имеют право на мебель, вещи.

— Родственников не осталось. Их тоже расстреляли.

— А почему людей расстреливали? — спрашивала Людмила.

Еровшин промолчал. Когда Еровшин не хотел говорить, он замолкал, и разговорить его не удавалось. Людмила быстро сообразила: в тридцать седьмом он был совсем молодым, но уже, наверное, служил в органах. Может быть, и сам расстреливал людей, но об этом думать не хотелось.

В холодильнике на Садовой Людмила обнаружила антрекоты. Делала она все быстро и аккуратно. Через несколько минут они уже сидели за столом, Еровшин открыл бутылку виски, бросил в стакан кубики льда. Она уже привыкла пить виски со льдом. Еще в библиотеке Людмила решила провести с ним решительный разговор. Еровшин уже улыбался, значит, через несколько минут предложит ей перейти в спальню.

— Надо поговорить, — сказала она.

— Поговорим потом, — предложил Еровшин. — Мне все равно будет нужна получасовая передышка.

— Поговорим сейчас, — не согласилась Людмила.

— Что ж, поговорим, — нехотя согласился Еровшин.

— Я хочу выйти замуж.

— Все хотят, — заметил Еровшин.

Она знала, что своими репликами Еровшин самый серьезный разговор может перевести в несерьезный. Он мог высмеять, нагрубить, а если не хотел отвечать, то начинал вдруг пересказывать, о чем он сегодня читал в газетах. Или мог спросить о какой-нибудь улице, которую Людмила наверняка не знала, и, получив отрицательный ответ, начинал подробно рассказывать — ее историю, какие дома на ней, когда и кем они построены, и сбить его было совершенно невозможно.

— Мне пора замуж, — произнесла Людмила. — Я хочу родить ребенка.

Людмила ожидала вопросов или реплики Еровшина, но он молчал. Так они помолчали несколько минут, и наконец Еровшин сказал:

— Это естественное желание. Если есть за кого, выходи.

— Конечно, есть, но всякая шелупонь… Может быть, ты мне поможешь?

— Давай досье. То есть подробности.

— Я бы хотела выйти замуж за солидного обеспеченного человека, с квартирой, с хорошей зарплатой, чтобы не надо было несколько лет копить деньги на телевизор, на стиральную машину, на холодильник… Короче, я бы вышла замуж за кого-нибудь из твоей конторы, но в наших отношениях ничего не изменилось бы. Мы так же встречались бы.

— Нет, мы бы не встречались.

— Почему?

— Я обычно не встречаюсь с замужними женщинами.

— Почему? Мужики говорят, что это, наоборот, удобно, никакой опасности, что тебя хотят женить, к тому же меньше вероятность подхватить венерическую болезнь. Сейчас же жуть что происходит. Как только стали пускать иностранцев, кривая роста заболеваний венерическими болезнями резко возросла.

— А ты откуда знаешь?

— Нам в общежитии лекцию читали. И предостерегали, что обязательно надо остерегаться негров. И это никакой не расизм, просто Африка еще очень дикая, и у них не соблюдают элементарных правил гигиены. Послушай, но у тебя же есть какие-нибудь хорошие знакомые, познакомь меня. Может быть, я понравлюсь.

— Ты понравишься. Но знакомить я тебя не буду. Это твои проблемы. Я не имею отношений с замужними женщинами. Как показывает опыт, это всегда кончается скандалами. Особенно в нашей сфере. Потому что мои знакомые обычно совсем не глупы и очень наблюдательны. Если у меня сотрудник не может обнаружить, что жена ему изменяет, я таких отчисляю. Какой из него тогда чекист? Давай решим так: твое замужество — твои проблемы, и ты их решишь сама. Конечно, когда-нибудь ты бросишь меня. Мне бы хотелось, чтобы это случилось как можно позднее, но тут уж как судьба повернет.

— И ты смиришься, если меня от тебя кто-то уведет?

— Конечно, не смирюсь. — Еровшин совсем не шутил. — Я сделаю все, чтобы у него это не получилось, но, если будет большая любовь, я отступлюсь. Но я хотел бы поговорить с тобой о другом. Собираешься ли ты учиться дальше?

— Не собираюсь.

— Почему?

— Не хочу. Неинтересно. Вот Катька хочет стать инженером-технологом. Это же сплошная головная боль — работать на заводе и ругаться с работягами. Учительницей я тоже не хочу. Тупых учеников я бы уж точно лупила по головам. А кем еще?

— Ты же способная. Приметливая, наблюдательная, легко сходишься с людьми, можешь притворяться дурочкой, можешь вешать лапшу на уши. Иди учиться в вечернюю школу.

— А потом?

— А потом я тебя устрою в одно из наших учебных заведений.

— На шпионку учиться, что ли? — усмехнулась Людмила. — Да меня сразу определят, что я псковская, ты же определил сразу.

— Ты могла бы стать юристом. А уж работу я тебе подыскал бы.

— Не хочу. Хочу замуж, хочу родить детей, хочу, чтобы меня любил муж…

— И чтобы он был высокий, богатый и молодой, — добавил Еровшин, смеясь. — Иди, стели постель.

Она расстелила постель, подумала, что в этих квартирах кто-то меняет белье, набивает холодильник продуктами, пылесосит, моет, протирает.

Еровшин в этот вечер был особенно нежным. А у нее вдруг возникло и не пропадало ощущение, что все скоро кончится. Может быть, не надо было заводить разговор, но ведь такой разговор все равно состоялся бы, рано или поздно. Но лучше, чтобы поздно. Ей ведь только двадцать лет, и, чтобы родить, еще есть время. От разговора ли, от выпитого ли виски или от жары она устала, ей очень хотелось спать. Конечно, надо было бы спросить Еровшина, не торопится ли он, но она не спросила и уснула.

Проснулась она поздним вечером. Еровшин, уже одетый, писал за столом. Людмила подошла к нему, обняла, заметив при этом, что он прикрыл написанное лежавшей рядом папкой.

— Забудем про наш разговор, — попросила она.

— Забудем, — пообещал Еровшин и добавил: — Меня некоторое время не будет в Москве, ты пока не звони мне, когда вернусь, я тебя сразу найду…

На следующий день Людмила возвращалась после работы в общежитие. Вчерашний разговор не забывался. Может быть, она была слишком настойчива, но она встречалась с Еровшиным уже почти два года, и ей хотелось определенности. Но определенность всегда ультимативна, а она уже поняла, что ультиматумы опасны. Ее мать иногда говорила отцу:

— Если опять напьешься, домой не приходи.

Отец напивался, домой не приходил, оставался ночевать у другой женщины.

Тогда мать выдвинула новый ультиматум:

— Не будешь ночевать дома, можешь вообще не приходить.

И однажды отец вообще больше не пришел. Людмила поняла, что мужчины звереют от ультиматумов и поступают по-своему. К тому же большинству мужчин терять было нечего. Все их имущество помещалось в одном чемодане, жили в основном в казенных квартирах, легко меняли один дом на другой, тем более что дома мало чем отличались друг от друга.

Людмила понимала, что ее роман с Еровшиным когда-нибудь закончится. Ее часто принимали за его дочь. Ее это не волновало, но она не хотела, чтобы Еровшина увидели с ней девчонки из общежития. Конечно, старый, разница в двадцать пять лет. Но с ним интересно, а рассказы молодых о том, как они служили в армии, ходили в самоволку, надоели. К тому же все истории были похожи: с глупыми старшинами, с молодыми лейтенантами, которые не умели командовать. У молодых парней самые сильные впечатления были от службы в армии: это и путешествие, чаще всего за тысячи километров, и опасности, и необходимость отстаивать свое мужское достоинство.

Собственно жизнь у парней начиналась после армии. Они возвращались на свои заводы, с которых их призывали на службу, или не возвращались, оставаясь в тех местах, где служили, ходили на танцверанды, где находили будущих жен. Снимали комнаты или поселялись в семейных бараках, жили в них иногда по двадцать лет, ожидая очереди на квартиру. В отпуск вначале ездили к деревенским родственникам, потом в заводские дома отдыха или пансионаты, рожали детей, чаще всего двоих, реже троих. Комната заставлялась кроватями, столом и шкафом для одежды — больше не помещалось. Женщины к сорока годам начинали болеть, постоянно простуживаясь на стройках и в продуваемых цехах. Почти все пили. Собирались обычно после работы, брали бутылку на троих, домой возвращались пьяненькими, летом усаживались во дворе играть в домино. «Забивали козла» по всей стране, наверное, потому, что домино — это еще и возможность побыть в компании. До темноты стучали костяшками, потом ложились спать, утром уходили на заводы.

Огромная страна жила в одном режиме, другого просто не было. Вырывались немногие. Наиболее сильные парни иногда уходили в спорт, но через несколько лет возвращались на те же заводы и пили еще больше от тоскливого сознания, что ухватились за другую жизнь, но не удержались. Некоторые играли в игры, предложенные начальством, участвовали в соревнованиях, на их станках устанавливали красные вымпелы, награждали значками «Ударник пятилетки», в юбилеи и по праздникам они получали ордена и медали, которые надевали два раза в году — на майские и ноябрьские демонстрации. Зарабатывали практически все одинаково. Те, у кого разряд выше и выше квалификация, получали чуть больше, но не намного, поэтому никто не работал в полную силу. Каждый прихватывал что мог с работы. Строители тащили белила, краску, лак, сантехники — краны, электрики — провод, розетки, выключатели, с автозавода выносили карбюраторы, распределительные валы, электрооборудование. Людмиле казалось, что подворовывали все, — что воровала вся страна. Как-то она сказала Еропшину:

— А куда же вы смотрите? Ведь все растаскивают. А кто не тащит, на того смотрят, как на идиота.

Еровшин ответил такое, до чего она никогда не додумалась бы сама:

— Так задумано, — усмехнулся Еровшин. — Это государственная политика, чтобы подворовывали.

— Это же плохо, когда воруют. Кому же это выгодно?

— Государству, — пояснил Еровшин. — Государство всем недоплачивает, и там, наверху, понимают, что на такие деньги прожить невозможно. То, что подворовывают, это как бы дополнительная зарплата. Но это и преступление одновременно. Пока ведешь себя тихо, тебе это не то чтобы прощают, а смотрят сквозь пальцы. Но — пока покорен. А если вздумаешь бунтовать, выступать против власти, у нас всегда есть повод взять тебя за задницу: ты же воруешь, ты же закон нарушаешь. Вот ты недовольна, что вам на хлебозаводе мало платят. И решила организовать забастовку, потребовать, чтобы платили больше. И это справедливо. На зарплаты, которые вы получаете, жить нельзя. Но тебе тут же припомнят, что со стройки ты тащила краску и обои, с автозавода запчасти, с хлебозавода тащишь сливочное масло, изюм, сахар.

— А ты откуда знаешь? — удивилась Людмила.

— Так ведь со всех хлебозаводов и кондитерских фабрик это тащат. Поэтому каждому бунтарю мы всегда обеспечим отъезд от трех до пяти лет в места не столь отдаленные.

— Неужели правда? — удивилась Людмила.

Глава 4

Еще и еще раз перебирая в памяти вчерашний разговор с Еровшиным, его просьбу несколько дней не звонить, Людмила забеспокоилась. Неужели конец? Она понимала, что это когда-нибудь закончится. Но не так сразу и так незаметно, как бы между прочим: он был в ее жизни почти два года, и его не станет? И никаких скандалов, когда можно утешать себя тем, что он виноват и она правильно поступила, что ушла, бросила — как бросала уже много раз, когда убеждалась, что бесполезно встречаться дальше.

Успокойся, сказала она себе, всегда есть запасной вариант. Но запасного варианта не было несколько месяцев. Она продолжала знакомиться, кое-кто звонил, с кем-то она ходила в кино, но нигде ничего серьезного не просматривалось — слишком много времени занимал Еровшин. Может быть, Рудольф с телевидения? Она встречалась с ним дважды. Он пригласил ее в один из домов на Шаболовке, что рядом с техцентром. В двухкомнатной квартире собралась компания из нескольких телевизионных операторов. Из разговоров она поняла, что две девицы — помощницы режиссеров, одна гример, две из костюмерной. Все по парам. Рудольф привел ее. Сошлись вечером, после десяти часов, когда закончилась какая-то передача. Хозяин квартиры, пожилой, сорокалетний, тоже работал на телевидении. По тому, как он выпил первый стакан портвейна — быстро и жадно — и сразу опьянел, она поняла, что он из пьющих, может быть даже алкоголик. В запущенной грязной квартире не чувствовалось женской руки. Хозяин, перехватив ее взгляд, пояснил:

— Я живу один. Жена ушла. Не к другому, — посчитал нужным объяснить он. — Просто ушла.

Видно было, что в доме собираются часто. Пили в основном портвейн. Еровшин приучил ее к хорошим винам. И если даже она пила виски — с содовой и кубиками льда, этот крепкий напиток не драл горло так, как водка. Отработавшие смену, усталые телеоператоры быстро хмелели, совсем как рабочие конвейера автозавода. Тарелок не хватало, колбасу нарезали на газете, прямо из консервной банки ели бычки в томате. Такое бывало в каждом из общежитий, где ей пришлось пожить. И разговоры ей напоминали заводские. Только на заводе ругали мастеров и инженеров, а здесь режиссеров и редакторов. Время от времени одна из пар уходила во вторую комнату. Потом женщины шли в ванную, мужчины садились к столу, выпивали, некоторое время молчали, но вскоре опять вступали в разговор.

Рудольф тоже позвал ее во вторую комнату. Здесь стояла семейная двухспальная кровать и тахта, покрытая ковром. Рудольф обнял ее и сразу стал стягивать с нее трусики.

И вся любовь, подумала она тогда и, выставив колено, ударила его между ног. Рудольф скорчился от боли, хотя она ударила его слегка — на танцверандах, когда ее пытались затащить в кусты, она била по-настоящему, отключая надолго.

— Зачем же так? — укоризненно сказал Рудольф. — Можно было и словами объяснить, что ты не такая и не с первого раза.

— Извини. — Она вернулась в большую комнату. От тоски и бессмысленности выпила портвейну и вдруг увидела, что все разошлись. Осталась только одна пара. Опьяневшего телеоператора Рудольф с хозяином никак не могли поднять на ноги и решили вызывать такси. Выходило, что они с Рудольфом остаются вдвоем в этой квартире. Людмила вышла на площадку покурить и, не вызывая лифта, чтобы не привлекать внимания, спустилась по лестнице. Зная примерно, где Ленинский проспект, она переулками вышла к нему и дошла до метро. В метро не пускали пьяного парня. Он все пытался войти, но милиционеры его оттаскивали. Стараясь идти прямо, она вошла в метро, едва не упала на эскалаторе. Пожилая женщина спросила, не плохо ли ей, но, встретившись с ней взглядом, нехорошо усмехнулась. В вагоне Людмила достала книгу, но буквы прыгали перед глазами.

Рудольф позвонил через неделю и пригласил на стадион, откуда он вел трансляцию футбольного матча. Людмила отказалась. Она раздумывала. Проведя год с Еровшиным, она уже знала, что богатые мужчины даже пахнут по-другому — хорошим табаком, хорошим одеколоном, а не резким «Тройным» или «Шипром», по запаху которых за несколько метров можно было определить, что мужчина побывал в парикмахерской. Еровшин носил белые рубашки и менял их дважды в день. И брился он тоже два раза в день электрической бритвой — такие только начинали появляться в магазинах. Ее знакомые парни предпочитали темные рубашки, которые не меняли по неделе. Рудольф отличался от них, может быть, потому, что жил с матерью и братом в отдельной квартире. Людмила давно заметила, что мужчины, которые жили в отдельных квартирах, пахли по-другому. Наверное, потому что принимали душ каждый день.

Большинство москвичей, как и красногородцы, еще ходили в баню раз в неделю. И одевался Рудольф довольно модно, не носил советской одежды, предпочитая хоть и дешевую, но модную польскую и венгерскую. По возрасту он должен был бы закончить институт, но окончил только курсы телеоператоров и уже несколько лет работал в телецентре.

Людмила рассказала Еровшину о компании телеоператоров, опустив, конечно, попытку Рудольфа повалить ее на тахту и снять трусики. Но зато она подробно передала его рассказ о знакомстве с Юрием Гагариным во время съемок, его слова: «Первый человек, который побывал в космосе! А простой, доступный! Анекдоты рассказывает. После передачи мы его пригласили, и он выпил с нами по рюмашке». Еровшин, как всегда, выслушал ее, он умел слушать внимательно и не перебивая.

— Дурачок! — произнес он.

— Кто? — не поняла Людмила.

— Первый космонавт Вселенной. Если он будет пить со всеми, кто его приглашает, плохо кончит. Хотя, говорят, не глуп, если стал хоть и подопытным кроликом, но первым. Глупые в первые не попадают даже по случайности. Что будет с ним лет через тридцать? Национальный реликт, как Буденный. И останется ему только тихо пить на даче.

— Почему обязательно пить? — возразила она.

— Потому что споят. В России всех знаменитостей спаивали. Удерживались только очень умные или люди с плохим здоровьем, когда, что называется, душа не принимала. Вряд ли он доживет до старости. Он ведь летчик!

— Не все же летчики разбиваются, — не согласилась она.

— Не все, — согласился Еровшин. — К тому же его будут оберегать. Вряд ли он будет летать. Будет чем-нибудь руководить, учиться его пошлют в академию. Но психология летчика не меняется, даже если он перестает летать. Я знал летчиков, которые прошли всю войну без единого ранения, а потом разбивались на мотоциклах, гибли в драках. А он азартный. Нет, не доживет до старости.

— Тьфу-тфу! — Людмила перекрестилась, как делала ее бабка.

— Может, и пронесет, — сказал Еровшин. — Я хоть в Бога и не верю, но, как говорится, дай Бог. А ты бы не связывалась с этой компанией официантов.

— Они телевизионные операторы, а не официанты, — поправила она Еровшина.

— Официанты, официанты, — подтвердил Еровшин. — Готовят другие, а они разносят каждому к столу через телевизор. Пойми, телевидение у нас всего несколько лет. Это новая сфера деятельности. А в любую новую сферу сразу бросаются неудачники, те, что потерпели крах в других сферах. Я, когда первый раз попал на телестудию, поразился обилию красивых женщин. Все были красивые — и молодые, и не очень. Я зашел в кафе, смотрю, десятки красивых и очень красивых. Пьют кофе, курят сигареты и одеты все со вкусом. Я подумал вначале, что на телестудии какой-то особый начальник отдела кадров, он берет на работу только красивых и очень красивых. Потом мне объяснили, что это все неудавшиеся актрисы. Те, кто не удержался в театрах или не попал в театр. А на телестудии они устроились помощниками режиссеров, ассистентками — вроде бы при искусстве, а вообще-то, девочки на побегушках. Пока на телевидении все второй сорт. И режиссеры, которым не нашлось места на киностудиях и в театрах, и операторы, и художники. Есть, конечно, энтузиасты телевидения, их немного, и пройдет еще много лет, пока они начнут делать что-то настоящее. В кино, чтобы снять фильм, надо многое уметь; чтобы твоя фамилия появилась в титрах фильма, уходит несколько лет, а на телевидении передачу делают за три дня, и твою фамилию читают сразу миллионы, но я думаю, что этот твой знакомый — нормальная шелупонь.

— Я думаю, он из энтузиастов, — не согласилась она. — Он очень хорошо говорит про телевидение.

— Он же взрослый уже парень, — возразил Еровшин. — Почему катает тележку с камерой и не учится? Это работа для мальчиков.

— А может, он уже выучился, ты же не знаешь!

— Если бы выучился, ты бы рассказала, — и Еровшин рассмеялся. — А если ты не говоришь, значит, нет. Ты хорошая девочка, не врунья, но то, чего тебе рассказывать не хочется, ты не рассказываешь, опускаешь. И это скорее достоинство, чем недостаток. Эх, если бы ты пошла учиться! Ты приметливая, все замечаешь, ты обучаема. Ты бы могла сделать замечательную карьеру!

Людмила вышла из метро «Сокол». На автобусной остановке, как всегда в этот час, собралась толпа. Можно было втиснуться в первый же автобус, но тогда придется ехать стоя еще полчаса. Она уже отстояла почти восемь часов на заводе, сорок минут в метро. Пережду, решила Людмила. Рядом переминалась пожилая женщина с явно отечными ногами. Войдя в следующий автобус, Людмила мгновенно выхватила взглядом свободное место и, толкнув полного мужчину, успела сесть. Пожилая женщина встала рядом, держась за спинку сиденья, сверлила ее взглядом, вздыхала. Не уступлю, решила Людмила, нечего шляться в часы пик. Но, посмотрев на женщину внимательно, определила, что той еще далеко до пятидесяти пяти, тоже, наверное, отработала смену. Ладно, уступлю, решила Людмила и встала. Женщина тут же плюхнулась на освободившееся место. Хоть бы спасибо сказала! Ладно. Запомню. В следующий раз ни за что не встану. Держась за поручень, она закрыла глаза, почему-то хотелось заплакать, но не в автобусе же!

Людмила дошла до общежития, проходя мимо вахты, положила на стол вахтерши сдобную булку, — ритуал, который она никогда не нарушала и, когда в ее смену не выпекали сдобу, покупала ее в магазине.

В комнате Катерина выкладывала из шкафа платья. Людмила легла на кровать, положила ноги на спинку. Она где-то читала, что солдаты после многокилометрового марша, передыхая, вот так же задирают ноги. Подумала, что, наверное, не каждый солдат выдержал бы восемь часов на хлебозаводе, и увидела, что Катерина достала из-под кровати чемодан и складывает туда платья, учебники, щетку для волос, маникюрный набор, который Людмила ей подарила на день рождения.

— Чего это ты собираешься? — спросила Людмила.

— Переезжаю на месяц, — ответила Катерина.

Людмила подождала, надеясь, что Катерина сама объяснит, куда она переезжает и почему на месяц. Но Катерина молчала. Уйдет ведь и не расскажет, испугалась Людмила.

— Замуж, что ли, собралась?

— Академик с Изабеллой в отпуск уезжают. Просили пожить. Цветы поливать и Чапу выгуливать.

— Тоже дело, — прокомментировала Людмила.

Она знала про академика и про высотку на площади Восстания. Туда Катерина ездила нечасто. Вначале Людмила убеждала Катерину, что глупо иметь в Москве родственника-академика и работать на галантерейной фабрике. Мог бы пристроить в какой-нибудь институт лаборанткой. Катерина после того разговора рассказывать об академике перестала.

Знакомясь, Людмила обычно представлялась студенткой медицинского института и охотно рассказывала истории из жизни психов, с которыми ей приходилось встречаться во время студенческой практики в Институте имени Кащенко. Она действительно знала немало интересных случаев: уйдя с автозавода, несколько месяцев проработала в этом институте санитаркой, пока не устроилась на хлебозавод. Раньше Людмила старалась не говорить о родителях, но после приезда Катерины, наслушавшись ее рассказов об академике, если уж очень приставали с расспросами, говорила, что отец ее — академик.

Людмила представляла себя в трехкомнатной квартире высотного здания. Они с Катериной взяли бы себе по комнате каждая. Быть одной в комнате — это же счастье! И отдельный туалет, когда не надо стоять в очереди, переминаясь с ноги на ногу, и торопиться, потому что знаешь, что другие ждут! И отдельная ванная, а не общий душ со скользким от мыла кафельным полом. И можно собрать всех знакомых на ужин. Тогда те, кто не верил, что она — дочь академика, поверят, а кто верил, смогут точно в этом убедиться. Но о вечеринке сейчас говорить Катерине не надо, лучше потом.

— Возьми меня с собой пожить, — предложила Людмила. — Вдвоем все-таки веселее!

— Я поговорю с Александром Михайловичем, — пообещала Катерина.

Она поговорит, и ей наверняка откажут. А если откажут, Катерина ни за что не согласится, чтобы Людмила переехала без разрешения.

— Я поеду с тобой, — сказала Людмила. — Ты спросишь, они посмотрят на меня, увидят, что я не какая-нибудь лахудра. Возьми меня с собой!

Катерина явно колебалась. Может быть, и ей хотелось пожить одной. Еще несколько секунд, и она откажет. Скажет, что неудобно; и вообще нехорошо приводить в дом чужого человека, не предупредив хозяев заранее.

— Ты не бойся, — проговорила Людмила. — Откажут — я в обиде не буду. Посмотрю хотя бы, как живут нормальные люди. Я в высотке ни разу не была!

— Поехали, — решила Катерина.

Они доехали на метро до Краснопресненской. Высотное здание стояло на огромной каменной площадке, и они поднялись по широкой лестнице к массивным дубовым дверям. Как же открывать такую тяжесть, подумала Людмила. Но двери открылись неожиданно легко. Они пересекли холл. Катерина поздоровалась с вахтершей, и они вошли в лифт. Обшитый внутри красным деревом, с бронзовыми поручнями, размером в корабельную каюту, лифт двигался бесшумно, и только меняющиеся на табло цифры показывали, что они едут вверх.

Девушки вышли на пятнадцатом этаже. Катерина нажала кнопку звонка. Двери квартиры тоже были дубовые, массивные. Открыл им академик. Он посмотрел на Людмилу, и она поняла, что понравилась ему. Она уже давно научилась определять, когда нравится мужчинам. Людмила улыбнулась академику, и академик, хоть и явно озабоченный сборами в дорогу, на секунду расслабился и тоже улыбнулся.

— Это Людмила, — представила Катерина.

В переднюю вошла Изабелла. С ней будет потрудней, поняла Людмила. Эту не проведешь. Изабелла осмотрела Людмилу не торопясь, от прически до туфель. Она знала цену вещам. Людмила отметила, что взгляд Изабеллы остановился на ее туфлях — «лодочка», самые модные в этом сезоне в Англии. Последние два года Людмила не покупала ничего в магазинах, все привозил Еровшин из зарубежных командировок. Он ни разу не ошибся в размерах, может быть, у него была дочь ее комплекции. К тому же Еровшин все замечал и, когда она прошлой зимой слегка располнела, привез юбку на размер больше. Изабелла отметила и платье, вроде бы скромное, белое в синий горошек, — на покупку такого в комиссионном магазине не хватило бы месячной зарплаты формовщицы хлебозавода.

— Это Людмила, — представила ее Катерина. — Мы с ней живем в одной комнате в общежитии. Она тоже из Красногородска. Я рассказывала. Можно она поживет со мной? Вдвоем все-таки веселее.

Изабелла как будто не услышала просьбы. Людмила знала таких, они всегда ждут, когда просьбу повторят, за это время все обдумают. Но даже если Изабелла уже все решила, она потянет с ответом — Еровшин это называл «держать позу». Проситель перед такими обычно терялся, начинал нервничать и от унижения готов был отказаться от своей просьбы. И чего она передо мною выкобенивается, подумала Людмила, она же в порядке, ей свою силу показывать не надо. Как показывают силу, Людмила знала: последние полгода к ней придирался мастер на хлебозаводе. Она рассказала об этом Еровшину, считая, что та завидует ее молодости и красоте.

— Сколько лет твоей мастерице? — спросил Еровшин.

— Скоро тридцать!

— В тридцать лет еще не завидуют молодости, — отметил Еровшин. — У нее какое образование?

— Да никакого! Из работяг. Была бригадиром, теперь вот мастером поставили.

— Понятно. Не завидует она тебе, а боится конкуренции — можешь занять ее место.

А может быть, Изабелла боится за своего академика? Но это же глупо. Все соображения Людмила прокрутила в две-три секунды, пока Изабелла ее рассматривала, не отвечая на просьбу Катерины. Ладно, решила Людмила, перекантуемся в общежитии, а вечеринку я все равно здесь устрою и позову всех. Она улыбнулась Изабелле. Улыбайся всегда, учил ее Еровшин, у тебя хорошая улыбка, этим ты располагаешь к себе людей. Людям приятно, когда им улыбаются. Улыбаясь, она тоже осмотрела Изабеллу, хотела сказать, какой у нее замечательный дорожный костюм цвета хаки из модной плащевой ткани, но не сказала, потому что, опустив глаза, увидела на Изабелле точно такие же, как у нее, лаковые английские «лодочки». Это, конечно, пережить трудно, почти невозможно, чтобы у жены академика и работницы с хлебозавода были одинаковые туфли. Изабелла знала цену туфлям. Это девчонкам из общежития Людмила, когда у нее появлялись новые дорогие вещи, могла объяснять, что купила по дешевке в комиссионке, и называть выдуманные цены.

Так ничего и не ответив на просьбу Катерины, Изабелла принялась ей втолковывать:

— Цветы поливай через день, но этот… — она показала на цветок, который напоминал маленькое дерево, — каждый день. Обязательно каждый день. Это бансэй, японская сосна. Ей уже пятьдесят лет, за ней требуется особый уход. Чапу будешь выгуливать три раза в день. Утром перед работой, на десять минут, чтобы пописала, после работы хорошо хотя бы час, а то она начала толстеть, и вечером перед сном. Как кормить — знаешь.

— Знаю, — подтвердила Катерина.

— Пойдем на кухню, я покажу продукты.

Изабелла вышла из комнаты, не глядя на Людмилу. Катерина пошла за Изабеллой.

Оказалось, что академик все слышал, хотя и укладывал вещи в чемоданы.

— Разрешила? — спросил он у Людмилы.

— Держит паузу.

Академик рассмеялся.

— Держать паузу — хорошее выражение!

— Это из системы Станиславского для актеров, — объяснила Людмила. Она знала это от Еровшина.

— Ты чем-то ей не понравилась, — заметил академик и закурил, не предложив Людмиле, — в те годы очень немногие женщины курили.

— Не я не понравилась, — Людмила улыбнулась, — а мои туфли. У нас одинаковые туфли. Женщине такое трудно перенести.

Это тоже был один из уроков Еровшина. Говори правду, взрослых и неглупых людей обмануть трудно. Не ври про себя, это располагает, потому что люди начинают сочувствовать, у них ведь тоже что-то не получается, но они об этом не говорят.

Академик неожиданно заинтересовался туфлями Людмилы. Он внимательно осмотрел их и подтвердил:

— Абсолютно одинаковые, одной фирмы. Дорогие туфли. Я экономил на всем, чтобы купить их Изабелле. Пятнадцать фунтов!

Людмила с нежностью подумала о Еровшине: значит, и он экономил на всем ради нее. Если он решил с ней расстаться, значит, у нее уже никогда не будет таких туфель, во всяком случае в ближайшие годы.

— А сколько стоят здесь такие туфли? — поинтересовался академик.

— Не знаю, — призналась Людмила. — Мне привезли их из Лондона.

— Ваш отец ездит в заграничные командировки? — спросил академик.

— Мой отец живет в Красногородске. Туфли привез любовник.

Академик посмотрел на Людмилу, и по его лицу она поняла, что он прикидывает, могла ли быть у него такая молодая любовница. Вероятно, он понял, что его молчание затягивается, и, так и не решив, как ему реагировать на подобное признание, спросил:

— А ты где жила в Красногородске?

— На Больничной улице, ближе к молокозаводу.

— А я на Школьной.

— Я знаю. На вашем доме теперь табличка висит, не мраморная, как в Москве, а из жести, и в музее все про вас написано.

— Видишь, какой я старый, — вздохнул академик. — И мемориальная доска уже есть, и в музее выставлен.

— Как говорит один мой знакомый, знаменитые и богатые мужчины старыми не бывают.

И в этот момент Изабелла и Катерина вошли в комнату. По озабоченному лицу Катерины Людмила поняла, что ее просьба либо отвергнута, либо Изабелла так ничего и не ответила.

Катерина сказала напряженно:

— Вы не ответили мне, может ли жить здесь со мной Людмила?

— Может, — ответил за Изабеллу академик. — Я разрешаю.

Изабелла подняла глаза на академика и улыбнулась, едва растянув губы, — так она улыбалась сантехникам и вахтерам. Скандал она устроит уже в такси и потом это долго будет ему поминать. Но скандалить при девушках Изабелла не стала. А тем временем академик уже понес чемоданы к лифту, Катерина подхватила сумки. Изабелла взяла Чапу на руки и вошла бы с собакой в лифт, если б Катерина не перехватила ее. Уже из лифта Изабелла спросила:

— А она чистоплотная?

Наверное, это был оскорбительный вопрос, но Людмила улыбнулась:

— Очень! Очень чистоплотная.

И лифт поехал вниз. Девушки вернулись в квартиру. Людмила вошла в кабинет академика, осмотрела корешки книг в книжном шкафу, потом прошла в спальню, увидела две огромные деревянные кровати, бросилась на одну из них и расхохоталась.

— Ты чему радуешься-то? — удивилась Катерина.

— Жизни. Завтра устраиваем вечеринку. Наконец я соберу всех своих знакомых, устрою смотрины и остановлюсь на ком-нибудь одном.

— Остановится ли он на тебе? — заметила Катерина.

— А куда он денется? От дочек академика не отказываются.

— Значит, ты — дочь академика?

— Да, — подтвердила Людмила. — Уже почти год. И все, кто будут здесь, знают, что я дочь академика.

— Небольшая нестыковочка получается. Они же москвичи и по номеру телефона сразу определяют район.

— Все просто, — мгновенно нашлась Людмила. — Мы поссорились с отцом-академиком и переехали к бабушке. А теперь помирились и переехали в родную квартиру. Это вполне объяснимо.

— Что-то у академика слишком молодые дочери! — продолжала сомневаться Катерина.

— Бывает, — возразила Людмила. — От второго брака. Академики, как известно, бросают старых жен и женятся на молодых. Мы вполне могли бы быть дочерьми Изабеллы.

— Академику шестьдесят два года. Сколько же лет его матери, твоей бабушке значит? — спросила Катерина.

— Восемьдесят. Раньше рожать в восемнадцать лет было почти нормой. А могла и в семнадцать, — тут же посчитала Людмила и похвалила Катерину: — Ты молоток! Все предусматриваешь. Один мой знакомый советовал мне учиться на юриста, мол, я приметливая. Он тебя не знал. Вот уж кто приметливая! Все учитываешь, поэтому ты так хорошо в станках разбираешься. Значит, решаем так. Я старшая дочь, ты моя младшая сестра.

— Я тебя старше на полгода, — возразила Катерина.

— Я увереннее тебя держусь, а уверенные всегда выглядят старше.

— Понятно. Вот только почему одна дочь академика работает штамповщицей на галантерейной фабрике, а другая — формовщицей на хлебозаводе?

— Да ничего подобного! — тут же отреагировала Людмила. — Я учусь в медицинском, специализируюсь по психиатрии, а ты на первом курсе своего химико-технологического.

— А зачем это вранье? — не поняла Катерина.

— Понимаешь, насколько я разбираюсь в жизни, мужчины предпочитают жен с интеллигентными профессиями. Врач, например, — в белом халате, ручки чистые, если надо, сама всю семью вылечит. Или учительница музыки. И романтично, и приличные деньги можно зарабатывать, если давать частные уроки. Сейчас все на музыке помешались. В магазинах на пианино в очередь записываются. А вот инженерша, строительница, хотя и с высшим образованием, котируются значительно ниже. Работа грубая, не женская. К тому же от такой жены у интеллигентного мужчины комплексы развиваются. Он гвоздя вбить не может, а она все может. Химик вполне годится, хотя и не очень понятно — ясно только, что в белом халате, пробирки там всякие, реторты. Очень престижная профессия, конечно, художник-модельер, но, боюсь, без подготовки ты не справишься.

— А ты как психиатр справишься? — усмехнулась Катерина.

— Конечно, — подтвердила Людмила. — Я же все-таки полгода санитаркой в психбольнице работала. Я им такие истории из жизни рассказываю, что они сами шизеют. Пойми, главное — вызвать первоначальный интерес к себе.

— Но потом же все равно все раскроется, — заметила Катерина.

— Ничего не раскроется, все продумано. Во-первых, я могу снова рассориться с папой-академиком и снова переселиться «к бабушке» в общежитие. Он делает мне предложение, я переезжаю к нему, а куда я каждое утро езжу — на хлебозавод или в институт, очень быстро не определишь. Так какое-то время тяну, беременею, рожаю ребенка. И тогда — какая ему разница, кем я была когда-то. Когда он все узнает, будет поздно. Он уже привык, ребенка обожает, без меня жизни себе не представляет, еще и сам прощения просить будет.

— За что?

— К тому времени найдется за что, — рассмеялась Людмила. — Как сейчас, наверное, академик вымаливает прощение у Изабеллы.

— Нет, — сказала Катерина. — Не буду я представляться дочкой академика.

— Ладно, — согласилась Людмила. — Тогда я представлю тебя как нашу домработницу.

Катерина не обиделась, пыталась представить ситуацию, в какой она может оказаться уже завтра.

— Ну какая я дочка академика? Не видно, что ли, что я псковская?

— Уже не видно, — возразила Людмила. — За год псковский говор у тебя почти исчез. Выдают человека два обстоятельства: если он неправильно ставит ударения в словах — а с этим у тебя все нормально — и если задает глупые вопросы. Но ты глупых вопросов не задаешь.

— Иногда все-таки могу ляпнуть такое! — Катерина старалась быть к себе объективной; если уж соглашаться играть роль дочери академика, надо все продумать.

— Ну и ляпай, — заявила Людмила авторитетно. — Но ляпай уверенно. Тогда это называется точкой зрения. Иногда такую глупость услышишь, а оказывается — точка зрения. Вот некоторые считают меня хамоватой.

— Так и есть, — согласилась Катерина.

— А вот и нет! Это называется эксцентричностью. На этом я стою.

— А на чем мне стоять?

— Тебе? — Людмила задумалась. — Тебе — бить в лоб.

— Как это? — не поняла Катерина.

— У тебя есть особенность: ты все слушаешь, слушаешь, а потом прямо в лоб задаешь вопрос, и почти всегда по делу. Такая, знаешь, почти мужская прямолинейность. Некоторым мужикам даже нравятся такие женщины.

И Катерина не нашла что возразить Людмиле.

Наступил вечер. Пора было выгуливать Чапу. С собаками гуляли в небольшом скверике возле дома. Породистые собаки только еще начинали появляться в Москве, но в этом доме их было немало. Овчарок держали в основном генералы, они их вывезли из Германии вместе с другими трофеями. Все про овчарок Катерине рассказал Костя, сын генерала, с которым она познакомилась, когда, оставшись ночевать у академика, утром выгуливала Чапу. Тогда же она увидела, как к дому подъехали, наверное, двадцать «ЗИЛов» и из подъезда вышли сразу много генералов и два адмирала — они резко выделялись своими черными мундирами.

Катерина увидела Костю с крупной овчаркой и помахала ему издали. Костя подошел к ней, поздоровался и радостно покраснел. Наверное, я ему нравлюсь, подумала Катерина, и ей стало сразу легко и спокойно. Она побаивалась этих солидных мужчин и холеных женщин, чувствуя себе здесь чужой. Вдруг спросят, кто она такая, а могут и не спросить — просто выставить из скверика. Рядом с Костей она чувствовала себя уверенней. Он знал, что Катерина — родственница академика. За те два месяца, что Катерина не бывала у Тихомировых, здесь появились новые, неизвестные ей породы собак. Ее поразил небольшой, очень уродливый пес с кривоватыми ногами, слишком мощной для его роста грудью, с торчащими ушами и такой мордой, как будто ее расплющили — у большинства известных ей собак морды были удлиненные.

— Кто это? — шепотом спросила она у Кости.

— Французский бульдог, — пояснил Костя.

— Его из Франции привезли? — удивилась Катерина.

— Этого из Бельгии. В Европе — довольно распространенная порода. В нашем доме много мидовцев.

— А кто такие мидовцы?

— МИД — это министерство иностранных дел. А те, кто там работают, — мидовцы.

В этот вечер Катерина узнала еще, что большие, черные, обросшие густой шерстью собаки — это ньюфаундленды, их вывели специально для спасения людей на водах.

По площади носились два крупных рыжих пса с обрубленными хвостами, их лохматые морды казались квадратными.

— Это — эрдели, еще очень редкая порода в Москве, — пояснил Костя. — Их англичане вывели для охоты на львов.

— Так уж на львов? — усомнилась Катерина.

— Такого трудно прихлопнуть, — разъяснил Костя. — Видишь, они почти квадратные. Вокруг оси они могут вращаться очень быстро, они очень увертливые. А челюсти мощные. Если таких десяток наскочит, никакой лев не отмахнется. У нас на медведя тоже ведь несколько лаек спускают.

Собаки носились, играя, задираясь, но здесь была своя, уже отлаженная иерархия. С мощными кобелями не задирались. К Чапе подлетела молодая крепкая сука-овчарка, Чапа на нее рявкнула, обнажив желтоватые уже клыки, и овчарка, поджав хвост, отскочила.

— Такая трусливая овчарка, что ли? — спросила Катерина.

— Нормальная, — ответил Костя. — Просто Чапа — самая старая сука во дворе. Она здесь хозяйка, потому что она всех этих собак помнит щенками, а она для них всегда была старшая, взрослая.

Владельцы собак стояли группками, время от времени высматривая и подзывая своих псов. Полные мужчины в спортивных костюмах наверняка были генералы, определила Катерина, а профессии женщин угадать не могла. Некоторые из них были в длинных, ярких шелковых халатах, такие привозили из Китая, пока из-за доклада Хрущева о разоблачении культа личности Сталина не испортились с ним отношения. Глядя на этих людей, Катерина подумала, что они, наверное, тоже приехали когда-то из таких же небольших городков, как Красногородск, где во дворах вечерами сидели мужчины в спортивных шароварах и женщины в байковых халатах.

Молодежь стояла отдельной группой. Длинноволосые парни в пиджаках с подложенными ватными плечами, узких брюках, узконосых ботинках, с яркими галстуками. То ли пришли только что из компаний, то ли собирались куда-то, а может быть, в отличие от взрослых, уже понимали, что нехорошо выходить из дома в домашних тапочках и халатах. Один из парней что-то рассказывал, его перебивали, дополняли, все смеялись. Видя, что Костя посматривает в их сторону, Катерина предложила:

— Костя, ты иди в свою компанию!

— Это не моя компания, — усмехнулся Костя. — Это мгимошники! — И пояснил Катерине: — Они из института международных отношений. Будущие дипломаты. Элита.

— А ты?

— Я — университетский. Математик.

— Как раз университет — элита из элит, — возразила Катерина.

— По образованию — да, — согласился Костя. — А ты уже учишься?

— Еще не учусь, — честно призналась Катерина. — Я дважды в химико-технологический завалила. Буду на следующий год поступать.

— Если тебя надо по математике поднатаскать, я могу, — предложил Костя.

— С математикой у меня нормально. Не добираю по литературе и языку.

— У меня есть приятели с филологического факультета. Можем помочь.

— Спасибо. Может быть…

Катерина не стала отвергать помощь Кости, неизвестно, какого репетитора найдет Изабелла и найдет ли вообще. Вот так и завязываются знакомства, подумала она, — через родителей, на собачьих площадках, в компаниях. Но для этого надо жить в таких домах.

Когда Катерина вернулась, Людмила, лежа на тахте, обзванивала знакомых, приглашала на завтрашнюю вечеринку. Она сообщала адрес, попутно объясняя, почему у них изменился номер телефона.

— Завтра будут, — сообщила она Катерине, — кандидат наук, поэт, телевизионщик, один спортсмен, один заместитель начальника главка и так, по мелочи, пара инженеров.

На следующий день Людмила и Катерина встречали гостей. Первыми пришли инженеры, точно в назначенное время. Может быть, даже несколько минут постояли у двери, чтобы не заявиться раньше. Потом пришел поэт в не очень свежей рубашке. Инженеры были в костюмах и при галстуках.

Гурин пришел с цветами.

— Это Гурин, — представила его Людмила.

— Сережа, — засмущался Гурин. Был он невысок и ладен, похож на псковских парней.

Когда вошел пожилой, пятидесятилетний мужчина, Катерина подумала, не перепутал ли он адрес, но Людмила, улыбаясь, подтолкнула вперед Катерину.

— Моя младшая сестра.

— Антон, — представился мужчина.

— А по отчеству? — спросила Катерина.

— Вам можно просто — Антон, — почти игриво сказал мужчина. — Отчество я берегу для подчиненных.

— Начинаем! — решила Людмила и пошла в столовую, где уже собрались все.

Последнего вошедшего она представила:

— Новый гость, товарищи, знакомьтесь!

Назвать Антона по имени она все-таки не решилась, а отчества то ли не знала, то ли забыла.

Но Антон, обходя присутствующих, уже протягивал руку и представлялся почти официально:

— Круглов. Заместитель начальника главка.

Хватило ума, с облегчением подумала Катерина. Она всегда переживала, если взрослые люди попадали в неловкую ситуацию.

Людмила включила телевизор и кивнула Катерине. Они начали носить из кухни приготовленные салаты. Был и копченый угорь, и сервелат, и маслины. Поэт радостно выдохнул и начал открывать водку. Пока Людмила вынимала из духовки молодую запеченную картошку, а Катерина нарезала малосольные огурцы, на кухню заглянул Антон и достал из портфеля несколько консервных банок: шпроты, крабы, печень трески, сардины атлантические.

— Ну что вы! — смутилась Катерина. — У нас все есть!

— В хозяйстве пригодится, — сказал Антон.

— Пригодится, пригодится, — согласилась Людмила.

Снова раздался звонок. Катерина открыла дверь и увидела молодого мужчину с букетом роз. Не парня, а именно молодого мужчину лет двадцати пяти, улыбающегося, в отглаженном костюме, в накрахмаленной рубашке, модном галстуке. Она почувствовала едва уловимый запах незнакомого одеколона или крема. Мужчина явно недавно брился. Еще ее поразили усы. Мужчин в усах она видела только на старых фотографиях — на фотографиях тех не было парней; даже самые молодые по осанке, уверенности были мужчинами. Катерина испугалась. Ей давно никто так не нравился, только когда-то учитель физики, такой же спокойный, только он был уже очень взрослым, воевал, на куртке носил орден Красной Звезды. И не потому, что хотел показать, что имеет награду, просто у него была всего одна куртка, сшитая из зеленой армейской диагонали. Потом, когда учитель женился на продавщице и та купила ему костюм, он уже ходил без ордена.

Людмила, проходя из кухни с подносом, поздоровалась с ним небрежно:

— Привет, Рудик!

— Прошу прощения за опоздание, задержался на передаче, — извинился Рудик.

А когда же успел побриться, подумала Катерина, но тут же об этом забыла. Рудик протянул цветы Людмиле.

— Моя младшая сестра, — представила Катерину Людмила.

— Рудольф Рачков, — представился Рудик и добавил: — Телеоператор.

За столом Катерина оказалась рядом с Рачковым. Она отметила, что, прежде чем положить еду себе, он предложил ей. Первый тост Антон поднял за прекрасных дам. Все выпили, Катерина тоже выпила. После работы она не успела поесть, готовила салаты и не то чтобы сразу опьянела, но почувствовала некую легкость и охотно смеялась анекдотам, которые рассказывал Антон. Потом все спорили о поэзии. Катерина стихов не любила и не знала, разве что учила в школе по программе Пушкина и Некрасова. Стихи казались ей искусственными: ведь люди не разговаривают стихами. Рифму она признавала только в песнях — рифмованные слова легче пелись и запоминались.

Говорили о поэтах. Называли Евтушенко, Рождественского.

— Рождественский далеко пойдет, — доказывал уже изрядно выпивший поэт. — Есть в нем бунтарский дух.

— Сейчас много бунтарей развелось, — вдруг почему-то завелся Антон. — Хлебом не корми, только дай критику на старшее поколение навести. Вот сейчас все допытываются: почему мы молчали? Сейчас легко рассуждать. Посмотрел бы я на вас в тридцать седьмом!

— Мы бы не молчали, — гордо заявил поэт.

Катерина смотрела на молодых людей и даже предположить не могла, что одни после этого вечера уйдут из ее жизни навсегда, другие навсегда останутся. Поэт будет руководить отделом культуры в ЦК комсомола, потом станет главным редактором журнала и будет с каждым годом все больше и больше пить и все меньше писать стихов. Он иногда будет звонить ей, читать стихи:

…Что нас поток уж не несет

И что другие есть призванья,

Другие вызваны вперед…

— Еще не вызваны, — обычно отвечала она.

Однажды он так же позвонил и сразу почувствовал ее озабоченность. Он улавливал настроение по паузам, интонациям.

— У тебя проблемы? — спросил он.

— У меня проблемы, — ответила она. — Но в них ты мне не помощник.

— Поэт в России больше чем поэт. Давай встретимся. Поговорим.

Они встретились у входа в Центральный дом литераторов. Прошли в ресторан. Он заказал водки. Они выпили.

— Рассказывай, — сказал он.

Она рассказала. К этому времени она уже была главным инженером химического комбината и вошла в конфликт с директором. Директор стал ее выживать. Надо было или уходить, или начинать борьбу.

— Я приеду на комбинат, — сказал поэт.

— Зачем?

— Я начинал как журналист в газете и с такими ситуациями сталкивался тысячу раз. Если ты не права, я тебе об этом скажу.

— А если права?

— Мы его раздавим, — пообещал он.

Поэт провел на комбинате несколько дней. Разговаривал в парткоме, с начальниками цехов, с рабочими. Потом из газеты «Правда» приехал фотограф. Его привел к Катерине в кабинет секретарь парткома. Через две недели в «Правде» вышел о ней очерк с портретом. Когда Катерину фотографировали, она не выдержала и улыбнулась. С газетной фотографии смотрела молодая улыбающаяся женщина. В очерке было все: и то, как она начинала на галантерейной фабрике, и как училась ночами. И как внедряет сейчас современную технологию. И как ей мешает директор комбината. И как вообще у нас в стране не допускают женщин к руководству, даже таких талантливых, как она.

Катерина тогда позвонила поэту:

— Не надо было директора так…

— Надо, — ответил он. — Мы немногое можем, но когда можем, их надо давить.

Через год Катерина стала директором комбината. Как-то вспомнила, что поэт не звонил целый месяц. Забеспокоилась. Домашний телефон не отвечал. Наконец она узнала, что он в больнице. Доставала дефицитные лекарства. В очередной раз, когда привезла ему бульон, он печально улыбнулся:

— У меня было три жены, осталась одна подруга.

Его жен она не знала. Через несколько дней ей позвонили на комбинат, и бодрый голос спросил:

— Вы Катерина?

— Ну я, — ответила она, пытаясь угадать, с кем говорит, — ее все давно уже звали по имени и отчеству.

— Мы звоним вам потому, что на его письменном столе нашли записку: «Когда я умру, сообщите Катерине» — и номер вашего рабочего телефона.

Она заказала от комбината огромный венок из живых цветов. В одном из цехов оборудование стояло на профилактическом ремонте. Она позвонила начальнику цеха и сказала, что на похороны поэта надо послать свободных работниц. Начальник цеха даже не удивился: надо так надо. В те годы людей часто снимали с работы и выстраивали от Кремля до конца Ленинского проспекта для встречи главы какого-нибудь государства, которому оказывали особую честь. Вдоль проспекта стояли сотни тысяч рабочих, ученых, инженеров, студентов и махали флажками.

На автобусе, в котором сидели сорок работниц, Катерина подъехала к Центральному дому литераторов. Поэт лежал в Малом зале. Провожали его несколько мужчин и женщин среднего возраста и несколько стариков. Когда маленький зал заполнили молодые женщины, один из распорядителей с красно-черной повязкой на рукаве, определив, что Катерина главная, подошел к ней и спросил:

— Кто они?

— Его почитательницы, — ответила Катерина.

Распорядитель попросил ее сказать несколько слов. Она сказала, что он был замечательным человеком и талантливым поэтом, хотя и написал мало. И что он был ее другом многие годы, и что он научил ее любить стихи. Она сказала правду, может быть чуть преувеличив его талант, но он действительно любил стихи и научил ее любить поэзию…

А сейчас они сидели на вечеринке, молодые, чуть хмельные. Не пил один Гурин, поэтому был скован и молчалив.

— Сережа, — обратилась к нему Людмила, — я смотрю — рюмка у вас совсем не тронута. Так нечестно!

— Нельзя мне, — вздохнул Гурин.

— Больны? — спросил Антон.

— Спортивный режим.

— Позвольте! — вдруг оживился Рачков. — Вы же Гурин, да?

— Гурин, — подтвердил Сергей.

— А я сижу мучаюсь, почему мне ваше лицо знакомо? — Рачков улыбнулся. Какая у него замечательная улыбка, отметила Катерина. — Я несколько раз вел передачи с ваших матчей, — продолжал Рачков. — Товарищи! — торжественно сообщил он. — Мы еще гордиться будем, что сидели за одним столом с самим Гуриным!

— Да ладно, — засмущался Гурин.

— Не скромничайте, — Рачков обнял его за плечи. — Я же читал, что про вас чехи писали. Значит, вы в Москве теперь. Это замечательно. Предлагаю выпить за великого хоккеиста Гурина!

Чокаясь, все с интересом рассматривали Гурина. Знаменитый хоккеист в компании — об этом можно рассказывать. Все выпили, но Гурин отставил рюмку.

— Ну, уж за себя надо, — сказал Антон.

— Не уважаешь? — улыбнулся Рачков.

— Спасибо вам большое… Нельзя, не могу, — отнекивался Гурин, но все-таки его заставили пригубить.

В компании, когда уже достаточно выпито и все если и не знакомы, то хотя бы знают, кто есть кто, обычно выявляется лидер. Если женщин меньше, чем мужчин, начинается естественное соперничество. Но тут соперничества не получилось. Людмила явно симпатизировала Гурину, не только не скрывая, а всячески подчеркивая это, и, чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений, объявила «белый танец» и пригласила Гурина.

Теперь все смотрели на Катерину. Она уже давно сделала свой выбор и, хотя Рачков был знакомым Людмилы, пригласила его. Он уверенно вел, она полностью подчинилась ему. Надо было только слушаться, она быстро поняла его манеру вести: когда следовал поворот, он чуть-чуть прижимал ее к себе, и она будто сливалась с ним. Еще никогда ни с кем ей не было так хорошо в танце.

Закончилась музыка, снова все уселись за стол. Катерина заметила поскучневшие лица инженеров. Они уже хорошо выпили и закусили, поняли свою ненужность и довольно быстро ушли.

— А вы давно работаете на телевидении? — спросила Катерина Рачкова.

— Почти пять лет.

— Это, наверное, ужасно интересно?

— Очень, — искренне, как показалось Катерине, ответил Рачков. — Вообще-то, со временем телевидение перевернет жизнь человечества: ничего не будет — ни театра, ни кино, ни книг, ни газет — все заменит телевидение.

— Ну, это вы что-то разгорячились, — усмехнулся поэт. — Театр, тут я согласен, действительно скоро отомрет, но книги, кино…

— А вот вспомните мои слова лет через двадцать!

— Ну, через двадцать! — рассмеялась Катерина. — Через двадцать вообще все по-другому будет.

— Не так уж это и много — двадцать лет, — грустно заметил Антон.

— Ну да! — сказала Катерина. — Через двадцать лет я уже старушкой буду.

— Это вы сейчас так думаете, — печально улыбнулся Антон. — Поверьте мне, в сорок лет вам будет казаться, что теперь только и начинается ваша жизнь.

— В сорок-то! — Катерина расхохоталась. Она и предположить не могла, что через двадцать лет Рачков все эти слова про телевидение будет говорить ее дочери. А она, Катерина, только в сорок встретит и полюбит человека, который жил в Москве в одном микрорайоне с ней, и они ездили в метро по одному маршруту несколько лет и не могли встретиться раньше и, может быть, встречались, но не обратили друг на друга внимания.

А пока Людмила поставила на проигрыватель новую пластинку, и Катерина снова танцевала с Рачковым, а Людмила с Гуриным.

Гурин танцевал серьезно, старательно выполняя фигуры быстрого фокстрота, которые, вероятно, недавно выучил.

— Свободнее, — подбадривала его Людмила. — Представьте, что вы на хоккейном поле.

— У нас не поле, у нас площадка, — поправил ее Гурин.

— Вы на площадке! Я шайба! И вы меня ведете к воротам.

Это сравнение развеселило Гурина, он стал двигаться свободнее, даже пытался импровизировать.

— Расскажите про Прагу, — уговаривала его Людмила.

— Да я Прагу только из окна автобуса видел.

— Вам что, не разрешают ходить по улицам? — удивилась Людмила.

— Почему? Разрешают. Мы один раз походили по магазинам. Но деньги сразу потратили, а потом чего ходить?

— А музеи? — спрашивала Людмила.

Гурин рассмеялся.

— Тренер, когда нас отпускает, всегда говорит: а теперь по музеям. Мы магазины музеями называем. Между прочим, там в магазинах, как в музеях, есть на что посмотреть.

— Говорят, в зарубежных магазинах все есть? — спросила Людмила.

— Все, — подтвердил Гурин. — И мужское, и женское. Я, правда, женское не покупал, так, для матери платок и кофту, а те, у кого жены, много и женского, и постельного, и по хозяйству — всяких кофемолок, фенов купили.

Ладно, подумала Людмила, при первой же зарубежной поездке проверим твои чувства. Надо только точно узнать, какие в Швеции размеры, в разных странах все по-разному. При случае надо спросить Еровшина про Швецию, если этот случай будет, конечно. Еще она решала про себя, продолжать ли представляться Гурину дочкой академика или признаться, что разыграли. Нормальный розыгрыш. Поймет. На дочках академиков он ведь раньше жениться не собирался. А квартиру, пусть однокомнатную, ему дадут, когда женится.

— Вы о чем задумались? — спросил ее Гурин.

— О жизни, — ответила Людмила — это была правда.

Рачков, танцуя с Катериной, продолжал рассказывать о телевидении.

— А что вы заканчивали? — спросила Катерина.

— А заканчивать пока нечего, — объяснил Рачков. — Еще никто не готовит таких специалистов. Но со временем у нас на телевидении будет все. И свои институты, а может быть, даже своя академия. Понимаете, всегда очень важно точно сориентироваться. Скажем, когда начиналась авиация, надо было догадаться вовремя в нее прийти. Тогда все авиаторы были героями. Или атомная физика. Те, кто в свое время сделали правильный выбор, сегодня имеют все: квартиры, машины, дачи, награды. То же самое и с телевидением. Мы сегодня у самых истоков, но телевидению принадлежит будущее. Кстати, вы были на телевидении?

— Конечно, не была.

— Непременно побывайте. Это очень интересно!

— А как?

— Я вам выпишу пропуск.

И сразу жизнь стала осмысленной. Теперь Катерина спешила домой с работы — ведь мог позвонить Рудольф. Он с матерью и младшим братом недавно получил двухкомнатную квартиру в Черемушках, когда-то там была деревня, а теперь вырос один из первых в Москве микрорайонов из блочных пятиэтажек. Дома собирали из бетонных блоков так быстро, что не успевали строить ни магазины, ни телефонные станции. Домашний телефон Рачковым еще не поставили, поэтому Рудольф звонил из телецентра, в перерыве между передачами. И Катерина сидела вечерами дома в ожидании его звонка.

Конечно, у нее состоялся разговор с Людмилой, все-таки это был ее знакомый.

— Тебе он нравится? — спросила Людмила.

— Очень, — призналась Катерина.

— Бери, — великодушно согласилась Людмила. — Я займусь Гуриным. Для меня он перспективнее, так, во всяком случае, мне кажется.

— А Рудольф? — допытывалась Катерина. — Ты же его больше знаешь. Расскажи, какой он?

— Нормальный, — ответила Людмила.

Катерина почувствовала, что Людмила что-то недоговаривает.

— А все-таки, — настаивала Катерина.

— Была я у него на телевидении. Потом собрались в компании. И он тут же полез мне под юбку.

— А ты?

— Дала ему по яйцам.

— Как? — не поняла Катерина.

— А вот так!

Людмила подошла к Катерине, обняла и саданула ей коленкой между ног.

— Прием безотказный, — объяснила она.

— Зачем? Может быть, он хотел тебя поцеловать?

— Я это сделала уже после поцелуя, когда он завалил меня на тахту и стянул трусы.

— Неужели он такой? — ужаснулась Катерина.

— Все они такие. Но надо отдать ему должное. Приставания он тут же прекратил. В общем, понятливый.

Зазвонил телефон.

— Бери трубку, — сказала Людмила. — Мои уже отзвонились.

Катерина сняла трубку и сказала:

— Алло, — она чуть протянула — «о», так всегда отвечала Изабелла, и Катерине казалось, что это очень женственно.

— Это ты, Катерина? — спросил Рудольф.

— Я.

Ей нравилось, что Рудольф называет ее Катериной. Свидетельство о рождении получал отец, и он настоял на том, чтобы вместо «Екатерина» записали «Катерина». Никто же не зовет «Екатерина», зовут или «Катерина» или «Катя», а Екатерина была только царица, объяснял он. Мать потом рассказывала, что отец был не совсем трезв, а председателем сельсовета был его фронтовой друг, — как отец попросил, так он и сделал. Теперь при прописке в милиции удивлялись и даже предлагали заменить паспорт, чтобы записать имя правильно, но Катерине нравилось, что оно у нее особенное.

— Что у тебя завтра во второй половине дня? — спросил Рудольф.

— С пяти я свободна.

— Я тоже. Может быть, тогда в шесть часов встретимся в кафе «Молодежное»?

— Я согласна. Только говорят, туда невозможно попасть. Очередь на несколько часов.

— Это мои проблемы. Обо всем уже договорено. Расскажи, как ты провела день? — Рудольф любил в перерыве между передачами поговорить по телефону.

Что же ему рассказать, лихорадочно соображала Катерина. Как восемь часов отстояла у пресса или как ругалась, что не привезли заготовки и весь участок стоял без работы сорок минут — некоторые работницы даже успели сбегать в ближайший универмаг?

— Нормальный день, — ответила Катерина.

— А какие лекции были?

— Тебе пересказать содержание?

— Нет-нет, — рассмеялся Рудольф. — В этих твоих альдегидах я ничего не понимаю. Я даже таблицу Менделеева забыл.

— А какой у тебя день? — спросила в свою очередь Катерина.

— Насыщенный, — усмехнулся Рудольф. — Уже три выпуска новостей про уборку урожая, а также тонны чугуна и стали. Передача про кинолюбителей. Один идиот взял профессиональную камеру, год вкалывал на Колыме и весь год снимал. Мы отобрали десять минут из его двухчасового фильма.

— Он был рад? — поинтересовалась Катерина.

— Не думаю, — посмеиваясь, ответил Рудольф. — Его гонорар не оправдает даже затрат на пленку.

— Но, может быть, он снимал свой фильм не ради денег? — предположила Катерина.

— Не продается вдохновение, но можно рукопись продать, это еще Александр Сергеевич Пушкин говорил.

Надо запомнить, подумала Катерина. Рудольф рассказывал, как кинолюбитель упрашивал вставить еще несколько планов; издевался над профессиональным идиотом, который решил заняться кино, поразить красотами Севера, хотя какие красоты в черно-белом телевидении, на экране, где можно рассмотреть лицо человека, только если оно снято крупным планом.

А что он будет рассказывать обо мне, думала Катерина, слушая Рудольфа. Может быть, бросить все, не подходить к телефону, но он ведь может и приехать, адрес знает, а как тогда объяснить, почему она не отвечала? Сказать, что телефон испорчен? Но можно ведь позвонить на телефонный узел, и там сообщат, что все в порядке. Ну и пусть узнает, что я не дочь, а племянница академика и что не учусь, а только собираюсь поступать. Ведь если он меня любит… Но тут же засомневалась: а вдруг не любит? Тогда почему звонит, почему хочет встречаться?

— Значит, завтра в шесть, — закончил Рудольф. — У меня через десять минут эфир. Чао! Я тебя обнимаю.

— До завтра, — ответила Катерина. — Я тебя обнимаю, я тебя обнимаю! — И выдохнула, как после бега с барьерами.

— Ну, что? — спросила Людмила.

— Завтра в семь в кафе.

— Дешево и сердито, — отметила Людмила.

— Почему сердито? — не поняла Катерина.

— Потому что дешево. Пригласил бы в солидный ресторан. Ты ведь ни в одном московском ресторане не была.

— Не была, — согласилась Катерина. — Но еще буду!

— Возможно. Жаль, у Гурина тренировки, а квартира свободна целый вечер.

— Я уйду из дома, — пообещала Катерина, — когда тебе надо будет.

— Договоримся! Тебе ведь тоже когда-нибудь надо будет. Я в случае чего могу и в общежитии переночевать, — пообещала Людмила в свою очередь.

— Мне этого не надо, — твердо сказала Катерина.

— Надо, надо, — заявила Людмила. — Когда мужчина и женщина остаются наедине, тут все и выясняется: подходят они друг другу или не подходят, хорошо им вдвоем или рот от скуки сводит, ни до, ни после говорить не хочется.

— До чего и после чего? — не поняла Катерина.

— Ну и дура же ты! — вздохнула Людмила. — Мужчина и женщина остаются наедине, чтобы трахнуться. Между прочим, это самое большое удовольствие на свете. Но не с каждым это получается. У меня, например, было двенадцать мужиков. Ну, чего вытаращилась? Это немного за четыре года в Москве. Считай, по три в год. Но только с одним мне было хорошо. Поэтому мужчины и женщины ищут друг друга. Поэтому жены изменяют мужьям, а мужья — женам, пока не найдут того единственного или единственную. Некоторым везет сразу, но это редко бывает.

— А у тебя было? — спросила Катерина.

— Я же сказала: только с одним.

— А почему ты за него замуж не вышла?

— Потому что он женат…

— Не надо встречаться с женатыми. Это нехорошо — разбивать семью.

— Успокойся. Рудольф неженат. Так что ты себе можешь позволить.

— Когда-нибудь. — Катерина пожала плечами. — Если мы поженимся.

— Можно и до женитьбы. Ты показывала противозачаточные таблетки, которые тебе Изабелла дала. Они надежные. Но лучше, если за полчаса.

— Значит, он меня обнимает, — Катерина рассмеялась, — я вдруг вскакиваю, бегу в туалет, чтобы проделать эту операцию.

— Зачем бежать? Говоришь, я сейчас руки помою или душ приму. Я думаю, он парнишка уже опытный, но для первого раза подложи подушку под поясницу, ему легче будет в тебя входить.

— Этого не будет, — отрезала Катерина. — В обозримом будущем, во всяком случае.

На следующий вечер Людмила устроила большую стирку, а Катерина отправилась на встречу с Рудольфом. Она быстро доехала на троллейбусе до площади Маяковского и не спеша двинулась по улице Горького. Мимо шли люди, и никто не знал, что она идет на первое в своей жизни настоящее свидание. В школе ей симпатизировал парень на класс старше, они несколько раз ходили в кинотеатр, который разместился в бывшей церкви еще в тридцатые годы. Несколько раз она танцевала с ним на школьных вечерах, он долго не решался, но однажды все-таки поцеловал ее, неумело и грубо. Она почему-то обиделась, и они после этого месяц не разговаривали. После девятого класса он уехал в Ленинград и поступил в ремесленное училище, а она много занималась, уже решив поступать в Москве в химико-технологический институт. В Москве она несколько раз ездила с Людмилой на танцверанду в Сокольники. Ее приглашали танцевать, один из военных курсантов ей даже нравился, но его за какой-то проступок три недели подряд не пускали в увольнение. За это время Людмила решила больше не встречаться со своим курсантом-пограничником, перестала ездить в Сокольники, а одна Катерина не решалась. Надо запомнить, подумала Катерина, все-таки первое настоящее свидание в жизни. Если она станет женой Рудольфа, то потом дочери будет рассказывать, как они познакомились, как пришла на первое свидание. Что будет дальше, она придумать не могла.

Рудольф ждал ее на тротуаре с букетом астр. Он улыбнулся, протянул ей цветы. Цветы ей дарили тоже первый раз в жизни.

Возле кафе «Молодежное» стояла очередь. Катерина уже знала, что пускают ровно столько человек, сколько выходит. Но Рудольф взял ее под руку и повел к двери кафе, раздвигая толпу. Недовольная очередь зашумела, один из парней попытался схватить Рудольфа за рукав, но тот шел уверенно, и от этого напора даже взрослые парни терялись. Так они оказались у самой двери, возле которой стояли дружинники с красными повязками на рукавах и милицейский сержант. За дверью Катерина увидела молодого человека в белой с короткими рукавами рубашке с галстуком — он тут же открыл перед ними дверь. Молодой человек оказался официантом, провел их к свободному столику, положил перед Катериной меню.

— Выбирай, — предложил Рудольф.

Катерина начала читать. Ее поразили цены. Все стоило в несколько раз дороже, чем в магазинах. Она выбрала самое дешевое.

— Лимонад.

Рудольф улыбнулся и сказал официанту:

— На твое усмотрение.

Официант принес бутылку вина, показал ее Рудольфу, тот посмотрел на этикетку, кивнул, официант ловко и быстро открыл бутылку никелированным штопором. Ребята из общежития обычно выбивали пробку, сильно стукнув ладонью по дну бутылки.

Они пили вино — Катерина запомнила название: «Мукузани» — из бокалов на длинных ножках. Официант принес коктейли в узких бокалах с пластмассовыми соломинками, такие она видела только в заграничных фильмах. От волнения, от того, что она не успела после работы поесть, Катерина быстро опьянела. Она пыталась рассмотреть сидящих за соседними столиками, но никого не запомнила. Еще она пыталась подсчитать, сколько будет стоить Рудольфу ужин, она хорошо запоминала цифры и быстро считала.

Рудольф все время улыбался, к их столику подходили молодые и модно одетые парни, Рудольф знакомил ее, она тут же забывала имена, ее беспокоило, хватит ли у Рудольфа денег, чтобы расплатиться, — у нее-то в кошельке было только три рубля. Когда Рудольф расплачивался, с него явно взяли на пять рублей больше. Катерина шепотом сказала:

— Тебя обсчитали рублей на пять!

— Это нормально, — рассмеялся Рудольф.

— Но он же твой друг.

— Он мой знакомый. Он оказал мне услугу, а за услугу надо платить.

Когда они вышли из кафе, Катерину шатнуло. Такого с ней еще не случалось. Рудольф взял ее под руку и остановил такси. В такси положил ладонь на ее колено. Пока она соображала, снять ли его руку или, может быть, так положено, такси уже притормозило у дома на площади Восстания. И хотя на счетчике было всего тридцать копеек, Рудольф дал шоферу рубль и не взял сдачи.

Людмила открыла дверь, глянула на Катерину.

— И ее напоил! — усмехнулась она.

— Мы хорошо посидели, — сообщила Катерина.

— А теперь иди и хорошо полежи, — и Людмила подтолкнула Катерину к двери спальни.

Катерина легла. У нее вначале приятно кружилась голова, совсем как на качелях, потом стало подташнивать. Она слышала голоса Людмилы и Рудольфа, но не могла разобрать, о чем они говорят. Потом она услышала, как громко хлопнула дверь, так уходят, когда сердятся.

Людмила принесла ей крепкого чая. Она выпила, и кружение прекратилось.

— У тебя с ним серьезно? — спросила Людмила.

— Я в него влюбилась, — сообщила Катерина. — И он в меня тоже.

— Он обслуга, — усмехнулась Людмила. — Обслуга не влюбляется, а выбирает, что выгодно. Ты — дочь академика. Это выгодно.

— Я не дочь, — возразила Катерина. — Я внучатая племянница.

— Вот когда он это узнает, тогда и посмотрим, насколько сильна его любовь.

— Это раньше была продажная любовь, когда на девушках не женились без богатого приданого, когда женщину покупали. В советское время женятся только по любви, и нет ни высшего света, ни низшего, мы все равны.

— Дура ты, — прокомментировала Людмила страстный монолог Катерины. — Ладно! Но предупреждаю еще раз, если с ним спать будешь, предохраняйся таблетками Изабеллы, а надежней всего — с презервативом.

— Мне противно разговаривать на эту тему, — заявила Катерина.

— Ну, как знаешь, — заметила Людмила и спросила: — Тебя он на когда пригласил на «Голубой огонек»?

— В воскресенье.

— Тогда я на воскресенье приглашу Гурина, раз тебя не будет.

— У тебя с ним любовь?

— У меня на него расчет. Он уже в основном составе, а тем, кто в основном составе и женятся, дают однокомнатные квартиры.

— И ты хочешь выйти замуж из-за квартиры? — поразилась Катерина.

— Никто не выходит замуж просто так, — усмехнулась Людмила. — Выходят или за красоту, или за богатство, или за квартиру, или за перспективу, если шибко умный и упорный. Ладно. Спи! Да, после «Голубого огонька» погуляйте малость по Москве. Гурин может только к восьми, а мне часа два-три надо. Он робкий, ему время потребуется, чтобы я его раскочегарила.

— Это как? — не поняла Катерина.

— Спи! Потом объясню, — пообещала Людмила.

Глава 5

Наконец наступило долгожданное воскресенье. Накануне вечером Рудольф позвонил, рассказал, как доехать до телестудии на Шаболовке, еще раз напомнил, чтобы она не забыла паспорт и что он будет ее ждать у проходной.

Боясь опоздать, Катерина приехала на полчаса раньше. Она несколько раз прошлась вдоль забора из бетонных блоков, окружавшего телестудию, рассматривая железную ажурную башню и чуть ли не ежеминутно поглядывая на часы.

За пять минут до назначенного времени она вошла в проходную. Это была довольно большая комната с окошечками, куда протягивали паспорта и говорили:

— На «Голубой огонек».

Рудольф ее уже ждал, разговаривая с солидным мужчиной в сером костюме. Он сам протянул ее паспорт в окошко и тоже сказал:

— На «Голубой огонек».

Милиционер внимательно изучил ее паспорт, сравнивая фотографию на паспорте с ее лицом, оторвал корешок пропуска и приложил ладонь к козырьку фуражки.

Они шли по территории телестудии, и Рудольф, показав на небольшое здание справа, напоминающее церковь, только без куполов, объяснил:

— Здесь монтируют аппаратные цветного телевидения.

— В Москве будет цветное телевидение? — поразилась Катерина.

— Вначале в Москве, а потом по всей стране, — пояснил Рудольф. — Уже через год начнутся пробные передачи.

— Значит, однажды я включу телевизор и увижу цветное изображение?

— На обычном телевизоре — нет. Надо будет покупать специальный.

— Он, наверное, будет очень большим? — предположила Катерина.

— Почему?

— Наш сосед, — она хотела сказать «в Красногородске», но вовремя спохватилась, а то начались бы расспросы, что такое Красногородск и когда она в нем жила, — после войны привез из Германии радиоприемник «Грюндиг», он по размерам был как небольшой шкаф. А сейчас приемники совсем небольшие. Чем современнее технология, тем компактнее прибор.

Она отметила явную заинтересованность на лице Рудольфа, вероятно, он не предполагал, что она о чем-то может размышлять или что-то сопоставлять. При прошлых встречах она в основном помалкивала и слушала Рудольфа.

Рудольф провел ее в редакционный корпус. Они шли по длинному коридору. На дверях были таблички с названиями редакций.

— Может быть, попьем кофейку? — предложил Рудольф. — У нас еще есть время, я хотел, чтобы ты осмотрелась.

Они прошли в кафе. На стойке был расположен никелированный кофейный аппарат с рукоятками. Буфетчица насыпала кофе, нажимала рукоятку, чашка мгновенно наполнялась дымящейся темной жидкостью. Рудольф купил пирожные, и они прошли за столик, за которым сидел диктор Игорь Кириллов. Рудольф поздоровался с ним.

— Привет, Рудик, — ответил Кириллов.

— Это Катерина, — представил ее Рудольф. — Дочь академика Тихомирова.

— Это который по космосу? — поинтересовался Кириллов.

— Нет, он химик, — ответила Катерина.

— Сегодня все работают на космос, даже мы, — заявил Кириллов. — Ты знаешь, что сегодня будут космонавты?

— Еще бы, — ответил Рудольф. — С утра мальчики из конторы проверили все камеры и опечатали студию.

— Героев надо беречь, — сказал Кириллов своим торжественным дикторским голосом. — Твоя девушка будет на «Огоньке»?

— Будет. Я договорился.

— Тогда до встречи, — улыбнулся Кириллов.

Прихлебывая кофе, Катерина рассматривала женщин. Те, что держались свободно, смеялись, курили, явно работали на телевидении. Другие, в модных прическах с начесом, покрытым лаком, в костюмах с орденами, явно приглашенные, в основном работницы. Она узнавала их по рукам. Когда каждый день отмываешь руки от машинного масла, кожа становится бледной, сухой и натянутой. Она посмотрела на свои руки, они были точно такие же.

Приглашенные мужчины парились в шерстяных черных пиджаках и серых галстуках в горошек или полоску. Когда они вставали, слышался звон медалей и орденов.

В буфете она заметила несколько молодых мужчин в серых костюмах и черных до блеска начищенных ботинках. Они пили кофе, осматривая каждого входящего и выходящего. Вспомнив объяснения Людмилы, она сразу поняла, что эти — из Комитета госбезопасности.

В кафе вошла женщина средних лет в белой блузке и узкой серой юбке. Ее пропустили к кофейному аппарату без очереди. Рудольф вскочил, помог ей донести чашку до столика.

Женщина двумя глотками выпила кофе, закурила, жадно затянувшись.

— Это Катерина, о которой я тебе говорил, — представил девушку Рудольф.

Женщина глянула на Катерину, достала из пачки картонный номерок и протянула его Рудольфу.

— Девятый!

— Что за компания? — спросил Рудольф.

— Хорошая, здесь плохих не бывает. — И женщина, погасив сигарету, заспешила к выходу.

— Будешь сидеть за девятым столиком, — пояснил ей Рудольф.

— А как я должна буду себя вести? — заволновалась Катерина, понимая, что время, когда она войдет в студию, стремительно приближается.

— Ты видела когда-нибудь «Огонек»?

— Конечно.

— Все смотрят на тех, кто выступает на сцене. Ведущий иногда подходит к столикам, за которыми сидят всякие знаменитости, и задает им вопросы. Все заранее оговаривается — и вопрос, и ответ. Пока ты не знаменитость, у тебя не будут брать интервью. Поэтому сиди, смейся, когда смешно, и аплодируй, когда аплодируют. И все. Да, на столиках будут стоять кофе, лимонад и фрукты. Пей кофе, можно пить лимонад, но фрукты лучше не есть.

— А почему? — спросила Катерина. — Они ненастоящие?

— Сегодня натуральные. Но когда надкусываешь яблоко, то широко раскрываешь рот. Это не эстетично, жующий человек на экране плохо смотрится. Режиссер на пульте такой кадр вряд ли выдаст в эфир. Но ты лучше не рискуй.

— Я не буду, — пообещала Катерина.

— Мне пора, — Рудольф посмотрел на часы.

Катерина встала, чтобы идти с ним.

— Ты подожди здесь, — остановил ее Рудольф. — Мне с режиссером надо расставить камеры. Вас вызовут. И ты пойдешь в первую студию.

— Может быть, не надо? — спросила Катерина. — Я уже побывала на телевидении, мне было интересно.

Она вдруг представила себе, что не найдет первую студию, заблудится в этих нескончаемых коридорах, опоздает, ее не пустят.

— Что случилось? — удивился Рудольф.

— А как я найду первую студию? А вдруг я заблужусь?

— Иди за этими — с орденами и медалями. Их поведут обязательно. Чао! Через несколько минут увидимся.

И он пошел. Уверенный, спокойный. Он хорошо сложен, подумала Катерина, провожая его взглядом, если у нас будет сын, он будет похож на отца.

Катерина отхлебывала кофе маленькими глоточками, чтобы все видели, что она занята делом. Подойти снова к кофейному агрегату она не решилась, к тому же, как только кто-то вставал из-за столика, его место тут же занимали. Значит, ей придется стоять, и все будут обращать на нее внимание.

Наконец объявили:

— Товарищи, кто на «Голубой огонек», прошу пройти в первую студию!

Снова появилась женщина, которая дала ей картонный номерок, и все двинулись за ней в студию.

Впереди шли генералы. Когда один из приглашенных, может быть боясь, что ему не достанется места за столиками, попытался вырваться вперед, перед ним сразу же возникла спина молодого человека в сером костюме. Приглашенный попытался обойти эту спину, но дорогу ему перекрыла другая, точно такая же.

У входа в студию парни в серых костюмах проверяли пропуска и номерки. Одна женщина шла с букетом цветов, ее попросили отойти сторону и прощупали цветы.

На столиках стояли номера. Катерина нашла свой девятый. Здесь уже сидели молодая женщина с медалью «За трудовую доблесть», пожилой мужчина с двумя орденами: «Знак Почета» и Трудового Красного Знамени, и еще один мужчина неопределенного возраста — от тридцати до сорока, — седой, загорелый, в светлом пиджаке и рубашке без галстука. Катерина осмотрелась по сторонам, все мужчины были при галстуках, кроме ее соседа. Он пододвинул Катерине стул и сказал:

— Не будут ли дамы возражать, если я сниму пиджак?

— Мы-то не будем, — ответила женщина с медалью. — А вот как они? — Она кивнула в сторону телевизионных камер.

— Не они нам нужны, а мы им, — ответил мужчина, достал из кармана пиджака перочинный нож со множеством лезвий, открыл бутылки, налил всем лимонада и спросил Катерину:

— Вас как зовут?

— Катерина.

— А меня Виктор Степанович. Вы актриса?

— Ну что вы? Почему? — смутилась Катерина.

— Красивая, — просто объяснил ее собеседник.

— Я только собираюсь учиться на химика. — Катерина не рискнула сказать, что работает на галантерейной фабрике.

— А я уже выучился. На физика.

— А что вы закончили? — спросила Катерина.

— Инженерно-физический.

В этот момент молодой парень, который снимал со столов таблички с номерами, увидев, что у них открыты бутылки и все пьют лимонад, набросился на них:

— Вы что, не могли подождать? Всех же предупреждали, ничего не трогать до передачи.

— Меня не предупреждали, — ответил физик.

— Нет, предупреждали, — настаивал парень.

— Иди, гуляй! — сказал ему физик.

Парень хотел что-то ответить, но передумал и направился к женщине, которая дала Катерине картонный номерок. Катерина испугалась: сейчас будет скандал, и выяснится, что она незаконно занимает место среди известных людей. Ей предложат выйти, и у Рудольфа будут неприятности. Женщина подошла к их столику, открыла папку, достала лист бумаги, на котором, по-видимому, было помечено, кто за каким столиком сидит, глянула в него, сказала:

— Извините!

И пошла, что-то раздраженно выговаривая парню. Работница с медалью и рабочий с орденами облегченно вздохнули — они тоже испугались скандала. Только физик был абсолютно спокоен. И Катерина вдруг поняла, что он, наверное, очень известный человек, если с ним не решились скандалить и не пообещали, как это принято, сообщить по месту работы о его плохом поведении.

— Вы, наверное, имеете отношение к космосу? — шепотом спросила его Катерина.

— Очень отдаленное, — ответил ей физик и подмигнул.

В студию ввели космонавтов. Первым шел генерал, за ним космонавты: Юрий Гагарин и Герман Титов. Их усадили за столик у самой эстрады, напротив громоздкой телекамеры. Космонавты прошли совсем близко от их столика. Их встретили аплодисментами, и сразу же на телекамерах зажглись красные огоньки.

— Мы в эфире, — сообщил физик.

— Какие они маленькие! — прошептала Катерина физику.

— Можете говорить как обычно, — ответил физик. — Телевизионные микрофоны нас отсюда не возьмут. А космонавты маленькие потому, что кабина на «Востоке» тесная, специально подбирали низкорослых. К тому же медики утверждают, что невысокие люди легче переносят перегрузки.

— Почему?

— Черт его знает! Может быть, на миллиметр площади меньше нагрузки.

Катерина осмотрелась. Из-за одной из камер ей помахали. Оператор был в больших наушниках, но она догадалась, что это Рудольф, хотя из-за камеры лицо невозможно было рассмотреть. Она улыбнулась, боясь помахать: на камере, которая двигалась невдалеке от них, горел красный огонек. Вели передачу Игорь Кириллов и Светлана Жильцова, совсем молодая, пухленькая.

Слова произносились привычные: о нашем первенстве, о героях космоса. Гагарин встал, улыбнулся.

Потом выступали пародисты. Катерина смеялась вместе со всеми. Рудольф взял ее лицо крупным планом. Режиссер на пульте, выбирая планы, которые предлагали телеоператоры, выдал крупный план в эфир. Катерина смеялась, аплодировала, еще не зная, что ее сейчас увидели миллионы. Директор галантерейной фабрики увидел красивую женщину и подумал, что она похожа на строптивую работницу с его фабрики, вспомнил, что начальник цеха металлической галантереи предлагал эту работницу на должность начальника участка, и решил, что переведет ее осенью — пусть еще немного поработает, людей на прессах не хватало.

И поэт ее увидел. Подумал, что красивая, но вряд ли она будет с ним спать, все-таки дочь академика, а жениться он не хотел и не мог — сам держался на случайных заработках. Один из инженеров, что были на вечеринке, понял, что у нее явно роман с телеоператором, если ее крупным планом показывают на «Огоньке», и решил больше не звонить ни ей, ни Людмиле, которая явно отдавала на той вечеринке предпочтение хоккеисту Гурину. И Гурин, и Людмила в этот момент тоже сидели у телевизора.

— Смотри, смотри! — закричала Людмила, показывая на экран. — Катерина!

— Точно, — подтвердил Гурин и подумал, что и его вот так же показывают по телевизору, поэтому его иногда узнают на улицах. Сам себя он на экране никогда не видел.

Крупный план Катерины показали еще раз, режиссеру она явно если и не понравилась, то запомнилась.

— Она симпатичная, — решил Гурин. — Только вы совсем не похожи, — посчитал он справедливым добавить.

— А я, значит, не симпатичная?

— Ты красивая. Очень красивая, — признался Гурин. Он всегда говорил то, что думал.

Людмила опустила глаза, она умела смущаться, когда это необходимо. Но, видя, что и Гурин смутился и стал очень старательно смотреть «Голубой огонек», она слегка придвинулась. Гурин оглянулся, Людмила поощряюще улыбнулась, и тогда Гурин не очень ловко обнял ее и попытался поцеловать. По правилам, которые вырабатывались веками, она должна была сделать попытку отстраниться, вырваться — он должен понять, что она не какая-нибудь разгульная и, может быть, этот поцелуй у нее первый в жизни. Людмила очень слабо попыталась освободиться из объятий, но он мгновенно ее выпустил. Она села в кресло.

— Никогда не делай этого! — сказала Людмила и подумала: а почему бы ему это не делать, все начинают с этого?

И Гурин тут же ее спросил:

— Почему?

— Вы, знаменитости, привыкли, что вам девушки на шею вешаются. Но я не такая…

— При чем тут знаменитость? — тут уже рассердился Гурин. — Я за всю жизнь только с одной девчонкой и дружил.

— Понятно, — сказала многозначительно Людмила.

— Это еще в школе было, — пояснил Гурин.

Людмила улыбнулась. Это можно было расценить и как прощение.

Гурин осмелел. Он встал позади кресла, положил руки ей на плечи.

— Не надо, — сказала Людмила. — Пожалуйста, не надо. Тебе все равно кого обнимать, а для меня это очень серьезно…

— Для меня тоже очень серьезно, — признался Гурин, и в этот момент Людмила решила, что, пожалуй, она расскажет Гурину всю правду, то есть не всю, конечно, а про небольшой розыгрыш с дочерьми академика.

Она явно нравилась Гурину. А если он влюбится, пусть принимает ее такой, какая она есть. Он хоть и знаменитость, но начинающая. Ему еще и учиться надо, она ему, конечно, поможет. Она уже узнавала, что спортсмены в основном учатся в физкультурном институте и, когда перестают играть, становятся тренерами, в крайнем случае учителями физкультуры в школе. Что ж, вполне интеллигентная профессия и держит мужика в форме.

После передачи Рудольф и Катерина шли по Шаболовке.

— Кстати, — сказал Рудольф. — Мы с мамой приглашаем тебя на обед. Завтра у меня выходной.

Катерине, конечно, очень хотелось побывать в доме у Рудольфа. Когда приглашают в дом и знакомят с родителями, отношения как бы переходят в другую стадию. Это еще и не предложение о замужестве, но намерения уже высказаны достаточно ясно. Так было и в Красногородске: если парень знакомил девушку со своими родителями, все понимали, что их свадьба — вопрос времени. Катерина почувствовала, как сильнее забилось сердце, она ожидала приглашения, но не предполагала, что это произойдет так быстро. Но тут же подумала, что ее вряд ли отпустят с работы, об этом надо было договариваться заранее.

— Завтра не получится, — ответила Катерина. Она решила не рисковать. — У меня весь день расписан.

— Тогда на ужин? — предложил Рудольф.

— Я согласна.

Катерина стала соображать, во что завтра одеться. Еще сегодня вечером надо выстирать белую кофточку и погладить юбку, завтра после работы времени на сборы почти не останется. Они дошли до Октябрьской площади, спустились вниз, к реке, и пошли по Крымскому мосту. Под мостом возвращался с прогулки речной трамвай, набитый пассажирами.

Еще когда они вышли из телестудии, Рудольф предложил заехать к ней и попить чаю. Катерина заранее не придумала, как отказать, если Рудольф будет проситься в гости, и сказала правду:

— Лучше в следующий раз. Сейчас дома Людмила с Гуриным, и она просила не торопиться.

— Тогда и ей придется погулять, когда мы будем вдвоем.

— Конечно, — согласилась Катерина и подумала, что сделала глупость: теперь Рудольф будет постоянно искать случай остаться вдвоем и напоминать ей об этом разговоре. Она хотела этого и боялась.

Они прошли мост, Рудольф показал ей дом в начале Кропоткинской, где они жили раньше в коммунальной квартире.

Рудольф рассказывал о своем детстве, о драках во дворе, а Катерина, слушая, думала о случайности, которая может изменить всю ее жизнь. Еще несколько дней назад она ничего не знала о Рудольфе, а теперь — может быть, не сразу, через месяц или несколько месяцев — он станет ее мужем, и она будет с ним жить всю оставшуюся жизнь, как живут ее мать с отцом. У них, конечно, будут дети. Ей стало на какое-то мгновение жаль себя. Жила, училась, о чем-то мечтала, но вот появился Рудольф, и мечты закончились. Конечно, она ждала, когда появится такой, она не могла представить его себе, знала только, что он будет заботливым, нежным и надежным. Конечно, Рудольф заботлив, он звонит, интересуется, что она делает, с ним было интересно в кафе, и ему, наверное, стоило больших усилий провести ее на «Голубой огонек» — она видела, что в студии не было случайных людей: передовики производства, ученые, артисты, писатели, космонавты.

Но думала она и о том, почему жизнь человека должна зависеть от случайностей. Ведь государство все организовывало: и производство, и оборону, планировало, сколько надо засеять и собрать хлеба, сколько выплавить стали, каких людей выбирать в Советы и в партийные органы, какие печатать книги и какие показывать телепередачи. Только личная жизнь людей была пущена на самотек. Оттого что люди плохо знали друг друга, сразу же после свадьбы начинались скандалы, разводы, дети росли без отцов. С Рудольфом, конечно, все будет по-другому. Но как будет, она не знала и решила, что надо обязательно пойти к нему на ужин и присмотреться. Рудольф рос без отца, его воспитывала мать, значит, он в чем-то похож на мать, Катерина, например, многому научилась у своей матери.

Катерина надела для «Огонька» новые туфли, они прошли, наверное, уже несколько километров, она натерла ногу и начала прихрамывать. Рудольф заметил это и на первой же остановке они сели в троллейбус, доехали до площади Восстания.

Рудольф поднялся с нею на лифте, она протянула ему руку, но он обнял ее и поцеловал.

Катерина уже целовалась несколько раз, но это был особенный поцелуй, такого она еще не испытывала. Рудольф нежно вобрал ее губы, и она подчинилась ему, не сопротивлялась, даже слегка откинула голову, чтобы ему было удобнее. Она ощутила, как напряглись ее соски, стали острыми. Рудольф прижал ее еще сильнее, и она вдруг почувствовала, как у него внизу что-то стало плотным и выпуклым. Она даже испугалась, что он не выдержит и это может произойти сейчас, здесь, на лестничной площадке, — она ведь совсем не защищена, только тонким ситцем платья. Людмила рассказывала, что у нее это впервые произошло в подъезде, она даже не успела ничего понять. Катерина поспешно бросилась к двери, от волнения не могла попасть ключом в замочную скважину, нажала на кнопку звонка. Она слышала, как звякнула цепочка, щелкнул замок первой двери, — в квартире академика двери были двойные.

— До завтра, — крикнул Рудольф и побежал вниз по лестнице, не вызывая лифта, будто они уже совершили что-то незаконное и он спешил скрыться.

Людмила открыла дверь, глянула на нее.

— Чего дышишь, как загнанная лошадь? Целовались, что ли?

— Целовались, — подтвердила Катерина и упала в кресло.

— Приятная процедура, — заметила Людмила. — Для этого нужен опыт.

— Он опытный, — ответила Катерина. Ей хотелось быть откровенной, теперь и она могла кое-что рассказать Людмиле, они как бы стали ровней друг другу. Раньше Катерина только слушала рассказы Людмилы, самой ей рассказывать было нечего.

— Он и его мать пригласили меня на ужин, — сообщила она.

— Могла бы напомнить и обо мне. Я бы тоже поужинала в семейной обстановке.

— Извини, не подумала, — призналась Катерина.

— Дело не во мне, — отмахнулась Людмила. — Вдвоем всегда удобнее. Одна солирует, другая наблюдает, она как бы в тени, на нее не обращают внимания. Пойми, это очень важный визит. Если ты собираешься за него замуж, присмотрись к его матери, она же твоя будущая свекровь. Как она встретит, как прореагирует. Очень часто семьи распадаются из-за свекровей. Он маменькин сынок.

— Почему ты так думаешь?

— Я не думаю, я просто хорошо запоминаю, что говорят. А он мне рассказывал, что отец от них ушел, а когда мужчина уходит, не всегда виноват он.

— Ну зачем же думать самое плохое? — возразила Катерина.

— Думать не надо, смотреть надо, думать будем потом.

Утром Катерина проснулась в замечательном настроении. Она и работала с настроением, успела наладить два пресса, теперь ей платили еще и полставки слесаря-наладчика. Обычно она с работы ехала не торопясь, заходя в магазины если не купить что-то, то просто посмотреть на новые, особенно импортные, товары. Их все больше становилось в Москве: польская одежда, чешская обувь, гэдээровская косметика «Флорена». Сейчас Катерина неслась, экономила секунды на переходах, хотя еще накануне вечером она постирала кофточку, а погладить ее успеет за пять минут.

Людмила уже ждала. Она осмотрела Катерину, когда та переоделась, предложила переменить клипсы на более светлые.

— Хороша! — прокомментировала Людмила. — Жаль, что такому дураку достанется.

— Он не дурак, он поумнее нас обеих, вместе взятых!

— Не преувеличивай, — оборвала ее Людмила. — Помни, что ты красивая, умная, тебе ничего от них не надо.

— Мне от них ничего не надо, — подтвердила Катерина.

— Тогда с Богом, — Людмила перекрестила Катерину и сама удивилась своему жесту. Она была неверующей — о таких говорили, что они не верят ни в бога, ни в черта, — но суеверной.

Антонину Николай уже представил своим родителям, теперь настала очередь Катерины. А Бог, как известно, любит троицу. Она готова даже съездить в Челябинск и уж постарается произвести впечатление на родителей Гурина. Более скромной, бережливой и работящей, чем она, его родители никогда не видели и не скоро увидят.

Рудольф ждал Катерину у метро. Он жил недалеко от метро, и они быстро дошли до его дома — стандартной пятиэтажки. Катерина хотела бы жить в таком доме.

После квартиры на площади Восстания и довольно просторной комнаты в общежитии квартира Рачковых из двух смежных комнат показалась Катерине крохотной, к тому же чересчур забитой мебелью.

Мать встретила их в передней, в которой двоим не разойтись, протянула Катерине руку и мгновенно осмотрела ее. Осталась ли она довольна, Катерина определить не смогла. Мать улыбнулась, провела ее в большую комнату, сказала Рудольфу:

— Развлекай гостью. — И тут же вышла на кухню.

— Это комната мамы, — объяснил Рудольф. — Наша с братом — следующая.

Следующая была совсем крохотная, в ней теснились кровать, небольшой диванчик, на котором спал, вероятно, младший брат, небольшой журнальный столик и один стул. Катерина только заглянула в эту комнату — Рудольф тут же увел ее в большую и усадил в кресло. Младший брат помогал матери на кухне, он внес блюдо с салатом, глянул на Катерину и хотел было тут же уйти.

— Познакомься, — велел Рудольф.

Мальчик протянул руку:

— Витя.

— Запомни, — объяснил Рудольф, — когда знакомятся с женщиной, то ждут, когда она протянет руку. Женщина это делает первая.

— Ладно, — буркнул Витя, — запомню.

И мне надо запомнить, подумала Катерина. С некоторым беспокойством она оглядела стол, накрытый на три персоны. Возле каждой тарелки лежали по три вилки разных размеров, по три ножа. Ну, одна вилка для мяса, другая, наверно, для рыбы или салата, а для чего же третья? Вот здесь-то и раскроется, что никакая она не дочь академика, а псковская деревенщина.

Рачкова внесла вазу с цветами, которые купила Катерина. Они с Людмилой долго совещались, что лучше купить — цветы или конфеты, и решили, что все-таки цветы.

— Прекрасные цветы! — похвалила Рачкова и улыбнулась Катерине. — Тесновато у нас, конечно, — добавила она, с трудом протискиваясь к столу.

— У вас замечательная квартира, — искренне похвалила Катерина.

— Это вы из вежливости, — улыбнулась Рачкова. — Вот у вас квартира действительно замечательная, — и, по-видимому заметив недоумение Катерины (откуда бы ей знать о квартире?), пояснила: — Мне Рудик рассказывал. Но такие квартиры в Москве имеют только известные люди. Вы, конечно, знаете, что на Западе в столицах есть престижные районы, очень дорогие, где селятся только богатые и известные люди. Теперь и у нас в Москве есть такие престижные дома. Когда говорят: «Я живу в высотном доме на площади Восстания, или в высотном доме на Котельнической набережной, или у Красных ворот», можно даже не спрашивать, из какой вы семьи. Сразу ясно, что это замечательная семья заслуженных людей.

Катерина уже с тоской подумала, что ничем хорошим это не закончится. Рудольфу она, наверное, смогла бы объяснить, но его мать никогда ей не простит обмана. Соврала один раз, соврет и в следующий. К тому же мать, конечно, хотела бы, чтобы у сына была жена из хорошей, известной, обеспеченной семьи, которой не надо помогать — наоборот, ему самому помогут.

Катерина почувствовала, что пауза затягивается, мать ожидала ответа на свой монолог о престижных домах и их заслуженных жильцах. Катерина же не могла придумать, что бы ей ответить. Выход нашла Рачкова, переменив тему.

— Где вы в этом году отдыхали? — спросила Рачкова. — Не в Крыму ли?

— Да, — подтвердила Катерина, пытаясь сообразить, какой город назвать в Крыму, где она никогда не бывала. У нее вдруг из памяти вылетели названия всех крымских мест.

— Так в этом году ведь холодно было, — заметила Рачкова.

О том, что в Крыму холодно, Катерина не слышала, поэтому ответила уклончиво.

— Не то чтобы замерзали, но бывает теплее.

И сама себе стала противна. Вобла сухая, нет чтобы чего-нибудь рассказать веселое. Выручил Рудольф. Он открыл бутылку сухого вина.

— Мама, ты заговорила Катю, а разговорами сыт не будешь. Предлагаю начать. — Рудольф разлил вино и поднял свой бокал. — Предлагаю выпить за знакомство.

— Которое, я в этом уверена, перейдет в крепкую дружбу, — и Рачкова чокнулась с Катериной.

Катерина пригубила, боясь опьянеть, как с ней случилось в кафе. Рудольф взял среднюю вилку, Катерина взяла точно такую же. Все будет хорошо, подумала она, если не торопиться и обдумывать ответы. Пусть решат, что она медлительная и флегматичная, и такие ведь девушки бывают.

Младший Рачков, по-видимому, проголодался, схватил вилкой кусок рыбы, вилкой же его разорвал и тут же получил замечание от матери:

— Для рыбы есть специальный нож!

— Я забыл какой, — признался Рачков-младший.

— Я же тебя все утро учила. Что про тебя наша гостья подумает?

— Я хорошо подумаю, — сказала Катерина.

Рачкова принесла зажаренную в духовке утку. Рудольф специальными ножницами ее разделал. Рачкова ловко и довольно быстро управлялась с птицей. Катерина решила не рисковать и отказалась.

— Спасибо. Все очень вкусно, но, извините, я не выдержала и, прежде чем ехать к вам, поела.

Потом, когда ехала обратно, купила у метро несколько пирожков с ливером и тут же съела.

Она открыла дверь квартиры и услышала шум пылесоса. Людмила занималась уборкой.

— Давай подключайся, — сказала она. — Хозяева телеграмму прислали: приезжают в субботу, уже билеты взяли. Что значит интеллигентные люди — предупреждают! Боятся врасплох застать. — И, почувствовав, что Катерина не в настроении, обеспокоено спросила: — Не понравилась?

— Не знаю, — односложно ответила Катерина. Ей не хотелось ничего рассказывать.

— Ну, это скоро выяснится, — бодро заверила Людмила.

— Конечно, все выяснится. Надоело вранье. Я жила нормально. Я была такой, какая есть. Не хуже и не лучше. Почему я должна быть дочерью академика, если я ему седьмая вода на киселе? — почти выкрикнула Катерина.

— А ты уже не дочь академика с субботы, — спокойно сказала Людмила. — С субботы ты снова штамповщица с галантерейной фабрики.

— Как я ему об этом все скажу?

— А никак не говори. Позвони и скажи, что уехала учиться в Оксфорд, в Англию.

— Какая Англия?

— Можешь позвонить, сказать, что выходишь замуж. Скажешь: прости, дорогой!

— Но он придет сюда и начнет выяснять.

— Ты объясни все Изабелле. Она замечательно его выставит.

— А что ты решила с Гуриным?

— А чего Гурин? — удивилась Людмила. — Тоже мне, принц датский! Скажу как есть. Если любит — простит. Это и будет его первая проверка. Начнет залупаться, значит — иди гуляй, дорогой.

— Может быть, надо было сразу все рассказать? — вслух подумала Катерина.

— Может быть, — согласилась Людмила.

Зазвонил телефон.

— Это, наверное, Рудольф, — Катерина бросилась к телефону. — Он обещал позвонить, узнать, как я доехала. Алло. — Катерина тут же протянула трубку Людмиле: — Это тебе. Гурин.

— Очень хорошо, — сказала Людмила, зачем-то поправила прическу, взяла трубку. — Здравствуй, дорогой. Когда увидимся? А когда можешь? В воскресенье? Замечательно! Где? Давай на Суворовском бульваре. Не знаешь, где Суворовский бульвар? Надо изучать Москву. А какие места в Москве ты знаешь? Центральный телеграф? Замечательно. Значит, ты в двенадцать заказал разговор с Челябинском? С мамой? Замечательно. Тогда встретимся в одиннадцать. Может быть, тебе потом будет что рассказать маме. Что рассказать? Это ты узнаешь. Что случилось? Ничего! Я абсолютно здорова. И по-прежнему красива. И ты мне по-прежнему нравишься. И я тебе? Замечательно. Я буду в голубом платье, в левой руке у меня будет газета «Известия». Как зачем? Чтобы ты меня узнал. Ты меня узнаешь из миллиона? Вот и проверим, дорогой. Да, сюда больше не звони. У нас телефон сняли. Наверное, по государственной необходимости. При встрече все объясню. Чао, дорогой!

Они посидели молча.

— Завтра я в ночную смену, — сказала Людмила, — так что Рудольфа приглашай на завтра.

— Может быть, ему сказать все по телефону? — спросила Катерина.

— Зачем же? Это надо говорить с глазу на глаз. И проверишь на вшивость.

— Он-то не виноват, виновата я.

— Ни в чем ты не виновата! Это был розыгрыш. Юмор! Вот и проверишь, есть ли у него чувство юмора.

— Ладно, — решила Катерина. — Ну и пусть будет неприятный разговор. Переживу.

— Конечно переживешь, — согласилась Людмила. — Не первый неприятный и не последний. А теперь давай берись за уборку. Квартиру мы должны сдать в более чистом виде, чем приняли, чтобы в следующий их отпуск поселиться здесь снова.

— Следующего раза не будет…

— Не скажи. Ничего не известно.

— Завтра все будет известно, — сказала Катерина и взялась протирать книги.

И снова зазвонил телефон. Людмила взяла трубку.

— Это тебя!

— Я слушаю, — сказала Катерина. — Спасибо, что позвонил. Все нормально. Доехала быстро. Как завтра? — Катерина посмотрела на Людмилу, та кивнула. — Вечер у меня свободный. Да. Приходи. После шести я буду дома. Я тебя тоже целую, — тише, чем обычно, сказала Катерина. Людмила сделала вид, что не слышит.

И вот завтра наступило. Катерина приготовила фруктовый салат, салат из огурцов и помидоров, внизу в гастрономе купила отбивные, сардины и шпроты взяла из запасов Изабеллы, к приходу Рудольфа запекла в духовке картошку.

Рудольф пришел с шампанским, водкой и цветами. Он положил шампанское и водку в холодильник и стал помогать накрывать на стол.

— Какая закуска! — произнес он с восторгом. — Пока охлаждается шампанское, может быть, выпьем водочки? — предложил он.

— Я никогда не пила водки, — призналась Катерина. — Один раз попробовала еще в школе и чуть не задохнулась.

— Ты уже повзрослела. К тому же в жизни надо знать вкус всего. Я тебе налью наперсток.

— Ну, если наперсток, — согласилась Катерина.

— Вначале выдохни, а потом опрокидывай, — и Рудольф показал, как это делается.

Катерина выдохнула, опрокинула и удивилась — водка не обожгла горло. Рудольф открыл шампанское. Катерина прикрыла платье скатертью, чтобы шампанское не попало, но Рудольф открыл аккуратно. У него сильные руки, отметила Катерина. Когда девочки на днях рождения в общежитии открывали шампанское, пробка вылетала, и все прикрывались или отходили, чтобы не оказаться облитыми.

— За тебя! — предложил Рудольф.

— За тебя! — ответила Катерина.

— За нас! — поднял бокал Рудольф.

От волнения и усталости — все-таки весь день простояла у станка, — от выпитой водки и шампанского у Катерины приятно кружилась голова, она помнила, что собиралась все рассказать Рудольфу, но решила, что расскажет, когда он будет уходить.

Рудольф поставил на проигрыватель пластинку, и зазвучала популярная в те годы «Бесаме! Бесаме, мучо!». И через много лет эта песня будет напоминать Катерине тот вечер. Слыша эту мелодию, она будет думать, какой же была дурой. Не будь этой песни и этого вечера, она могла бы прожить совсем иначе, более счастливо и безмятежно. Если бы она могла знать заранее, что Рудольф, который пригласил ее сейчас на танец, навсегда останется в ее жизни и будет приносить ей одни несчастья! А пока они танцевали в громадной квартире, переходя из комнаты в комнату. Рудольф целовал ее, вел в танце, обходя кресла, столы, и она подчинялась ему, думая, как прекрасно, когда ни о чем не надо думать — надо только подчиняться.

Рука Рудольфа соскользнула с ее талии и остановилась ниже, там, где не должна была бы находиться. Катерина ждала, когда он уберет руку, но он не убирал. Пусть будет так, потому что, возможно, это их последний вечер. А если не последний и она станет его женой, то мужу можно позволить все.

Пластинка закончилась, Рудольф отошел к проигрывателю, а она, обессиленная, села на диван. А Рудольф снова поставил «Бесаме! Бесаме, мучо!». Катерина боялась, что он поставит другую пластинку и разрушит ту близость, которая возникла между ними благодаря этой музыке, но Рудольф будто предугадывал ее желания. Ей хотелось пить, она даже не успела попросить его, а он уже нес шампанское. Напьюсь ведь, подумала Катерина.

Рудольф сел рядом, и они снова целовались. Потом оказалось, что они лежат рядом. Она прижалась к нему, ей хотелось уснуть, и она забылась. Она чувствовала, что Рудольф ее раздевает, подумала, какой он заботливый, наверное, не хочет, чтобы она измяла одежду.

Сейчас он отнесет ее в постель, как относил ее отец в детстве. Когда он стал целовать ее грудь, живот, она поняла, что лежит совсем голая, даже без лифчика. Она прикрыла грудь руками, но Рудольф был настойчив, он отвел ее руки и снова целовал. В этом нет ничего неприличного, она в книгах читала, что мужчины целуют у женщин грудь. Рудольф навис над нею, прижал, она почувствовала, как он осторожно, будто боясь потревожить, входит в нее, — и вспомнила о противозачаточных таблетках и предостережениях Людмилы.

— Мне надо в ванную, — сказала она.

— Потом, потом, — повторял Рудольф.

Она вдруг услышала, как гулко бьется ее сердце. Она все-таки сделала попытку вырваться, но не смогла. На мгновение она расслабилась, и он вошел в нее сразу, она почувствовала легкую боль и тут же забыла про нее. Рудольф уже вышел и снова вошел, было приятно, что он такой нежный, не торопится. Она подумала, раз уж это случилось, то пусть продолжается долго-долго. Таких ощущений она еще не испытывала, только догадывалась о них. И вдруг Рудольф заспешил, она обняла его, понимая, что сейчас произойдет то, о чем рассказывали девочки в общежитии. Ей показалось, что она несется вскачь на лошади, как когда-то в детстве. Она уловила его ритм и подстроилась, теперь она взлетала вместе с ним, обхватив своими ногами его ноги. Наверное, это и есть счастье, подумала она и тут же уснула.

Она проснулась и встретилась взглядом с Рудольфом. Он рассматривал ее. Ей захотелось прикрыться, но прикрыться было нечем.

— Принеси халат из ванной, — попросила она.

О чем мы будем говорить, что он скажет, когда вернется? Лучше бы поцеловал и ничего не сказал, но Рудольф, укрыв ее халатом, сказал:

— Поразительно!

— Что поразительно? — спросила она.

— То, что ты оказалась девушкой и что я у тебя первый. Это так приятно!

Что-то ей не понравилось в его словах, но она не хотела это додумывать до конца.

— И еще, — сказал Рудольф, — если бы ты не была девушкой, то я подумал бы, что ты профессионалка.

Катерина молчала, не понимая, о чем он говорит.

— Ты такая понятливая, так слушаешься, так чувствуешь партнера, — продолжал Рудольф.

Она подумала, что у него, наверное, было много женщин и, наверное, есть какие-то правила, как быть с мужчиной, чтобы ему нравилось; она этих правил не знала, просто так получилось, и в следующий раз может не получиться. А Рудольфа учила, наверное, опытная женщина, старше его, разведенная. Катерина знала, что столичные парни жили с женщинами старше себя, потом их почти всегда бросали и женились на молодых.

— Я пойду в ванную, — сказала Катерина.

В ванной она закрыла дверь на задвижку, хотя зачем закрываться, он уже видел ее совсем голой. Одна стена в ванной была сплошным зеркалом. Катерина осмотрела себя. Что в ней изменилось теперь, когда она стала женщиной? Она не нашла никаких изменений, кроме голубоватых теней вокруг глаз. Она попробовала разогнать их, размять пальцами, но тени не исчезали. Иногда она, когда ехала утром на работу, видела эту голубизну под глазами у других женщин. Сейчас поняла: значит, они были счастливы ночью. Потом она, глядя на женщину, всегда определяла, была ли та счастлива: у тех, кто ничего не испытал, глаза были обыкновенными.

Катерина встала под душ и увидела, что вода стала красноватой. Она знала от старших, что после того, как мужчина впервые войдет в тебя, должна быть кровь, но все-таки ей стало неприятно.

Она насухо вытерлась, надушила волосы и грудь, чуть-чуть, чтобы убыль духов во флаконе не заметила Изабелла, и вышла из ванной.

Рудольф на кухне жарил яичницу.

— Очень хочется есть, — пояснил он.

Они снова сели за стол. Рудольф налил ей шампанское, а себе водки. Она выпила с удовольствием, очень хотелось пить. Ее движения стали не очень точными, она не могла поймать вилкой маслину и рассмеялась.

И Рудольф рассмеялся. Самое время рассказать ему всю правду, но не хотелось. Рудольф сел к ней на подлокотник кресла, распахнул халат и стал целовать ее грудь, потом поднял ее и на руках отнес в постель. Я, наверное, тяжелая, подумала Катерина, и ей стало жалко Рудольфа.

Рудольф не торопился. Он расстегивал пуговицы на халате все ниже и ниже, и она опять оказалась голой. Он тоже разделся. Катерине очень захотелось посмотреть на него — она ни разу в жизни не видела голого мужчину, только маленьких мальчиков. Она приподнялась, разглядывая его.

Покрасневшее лицо Рудольфа нависло над ней. Она увидела его расширенные зрачки и даже немного испугалась, но тут же забыла про все. Она слышала его тяжелое дыхание, подумала, что, может быть, ему тяжело, он поднимал и опускал свое тело, и, когда он опускался, она поднималась ему навстречу. И вдруг с нею что-то случилось, горячая волна распирала ее бедра. Ей хотелось, чтобы он двигался быстрее, она не выдержала и сказала ему:

— Ну, быстрее! Я тебя умоляю!

Но Рудольф, наоборот, замедлил движения, и тогда заспешила она и уже не могла удержаться, обняла его, и ей показалось, что она на мгновение потеряла сознание.

Потом она услышала голос Рудольфа:

— Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой.

Она хотела спросить, сколько же у него было женщин, но не решилась.

— Мне сказать «спасибо» за комплимент? Что обычно отвечают женщины, когда их хвалят?

— По-разному, — Рудольф устало улыбнулся. — Что-то вроде: что ты, что ты, дорогой! Это не я, это ты был прекрасен!

— Здесь я пас, — призналась Катерина. — Мне не с кем тебя сравнивать. Ты первый и единственный.

— Я бы хотел таким и остаться, — сказал Рудольф.

— Я тоже этого бы хотела, — согласилась Катерина.

…Потом такие признания она будет выслушивать и от других мужчин. Один из ее любовников, он же деловой партнер, скажет:

— Ты талантлива во всем. И в постели тоже.

Катерина поверила ему. Она вообще хорошо чувствовала свое тело. Хорошо танцевала, играла в волейбол, в теннис, хорошо водила машину. Она чувствовала мужчину, как механизм со своими особенностями — так же, как чувствовала станок, испытательный стенд. Надо только понять особенности механизма и подстроиться. Позднее она была всегда готова на импровизации, если мужчина этого хотел, но стеснялся, не мог решиться — тогда она решала за него. Некоторые мужчины любили, чтобы решали за них, направляли, диктовали…

Катерина разбудила Рудольфа утром перед тем, как должна была прийти Людмила с вечерней смены. Рудольф снова потянулся к ней, но он спешил, и все быстро закончилось.

У двери он поцеловал ее, вернее, клюнул в губы и ушел.

Людмила вошла, оглядела ее и сказала:

— Сегодня ты не работник. Позвони, скажи, что заболела, отоспись.

— Мне надо обязательно, — объяснила Катерина.

Она смотрела, как завтракает Людмила, ей есть не хотелось.

— Ну, как он? — спросила Людмила.

— Не знаю. Мне не с кем сравнивать…

— Расскажи, как все было.

— Собственно, нечего. То ли было, то ли нет…

Катерина не стала рассказывать. И потом она никому никогда не рассказывала о своих отношениях с мужчинами.

— А как он отреагировал на то, что ты не дочь академика и через два дня съезжаешь с этой квартиры?

— Никак, — ответила Катерина.

— Совсем никак? — поразилась Людмила.

— Совсем никак, — подтвердила Катерина. — Мы об этом просто не говорили.

— А как же дальше?

— Как-нибудь!

— Ты тогда объясни все Изабелле.

— Может быть, — согласилась Катерина. Ей не хотелось думать, что будет через два дня или через два месяца. Что будет, то будет!

Катерина приехала на фабрику, увидела Леднева, он ругался с бригадиром слесарей, который не дал наладчиков в ночную смену, поэтому половина станков с утра не работали.

— Успокойся, — Катерина улыбнулась Ледневу, погладила его по плечу. Леднев почему-то смутился, посмотрел на нее внимательно и с удивлением спросил:

— А чего ты сегодня такая красивая?

— Только сегодня? — переспросила она.

— Всегда, но сегодня особенно…

Катерина улыбнулась ему и пошла договариваться с бригадиром. Опытного наладчика она отправила на совсем старые станки, а сама вместе с молодыми слесарями перешла на регулировку прессов. У нее все получалось в этот день. Она никогда еще не испытывала такого спокойствия и умиротворенности. Она не торопилась, в столовой встала в самый конец очереди. Почему мне так хорошо, думала она. Ведь ничего не изменилось в моей жизни! Может быть, изменилось?

Может быть, я теперь не буду одна? Если я перееду к Рудольфу, то нам, наверное, выделят маленькую комнату. Теперь разрешено вступать в строительные кооперативы. И Рудольф, и она во время отпуска могут поехать со строительным отрядом на заработки. За два года вдвоем они могут скопить на первый взнос.

Вечером она и Людмила пылесосили квартиру, перетирали книги.

Утром Людмила собрала свои вещи и уехала в общежитие.

— Чтобы не расстраивать хозяйку, — пояснила она. — Увидит меня, потом весь вечер будет проверять наличие вещей, а вдруг что-нибудь стащили.

— Изабелла не дурочка, — возразила Катерина.

— Не дуры как раз самые недоверчивые. Я бы и сама проверила, если бы в моей квартире кто-нибудь прожил месяц.

Тихомировы приехали на такси, привезли с юга виноград, груши, персики. Поужинали вместе, и академик удалился в свой кабинет читать накопившиеся за месяц газеты.

— Мне надо тебе кое-что рассказать, — сказала Катерина.

Изабелла насторожилась, но, когда Катерина стала рассказывать о Рудольфе, поудобнее устроилась в кресле, налила себе и Катерине ликеру и, не перебивая, выслушала весь ее рассказ.

— Что же мне ему сказать? — спросила Изабелла.

— Что мы переехали к бабушке. Рудольф будет звонить в общежитие.

— А признаться не хочешь?

— Хочу, но боюсь… Может быть, чуть позже.

— Признавайся, — посоветовала Изабелла. — Запутаешься.

— Может быть, и признаюсь при следующей встрече, — согласилась Катерина.

— Вот что, — решила Изабелла. — Я скажу, что вы уехали на каникулы в деревню.

— А если он спросит в какую?

— Я не обязана отчитываться перед незнакомым мне человеком.

— А почему я уехала и не позвонила?

— Не дозвонилась. На квартире у него нет телефона, а на работу не дозвонилась. Занято было. Пожалуйста, я могу тебе подыграть. Пригласишь этого Рудольфа к нам, поужинаем, я посмотрю на него, послушаю. Нынешние молодые устроены не так уж и хитро. В конце концов, он тоже не принц датский. После можешь сказать, что родителям, то есть нам, он не понравился, и встречайся с ним где угодно.

— Где? — удивилась Катерина.

— Это уж его заботы, — ответила Изабелла. — Он мужик, он должен организовать. Можно снять комнату, взять ключ у приятеля. Миллионы в таком положении, выкручиваются. У меня до академика был роман. И он брал ключ от квартиры у приятеля, и я у подруг.

— У меня нет подруг с отдельными квартирами.

— Не бери в голову, — отмахнулась Изабелла. — Это его проблемы. На этом, кстати, мужик проверяется. И насколько любит, и насколько оборотист.

Рудольф в этот вечер работал на «Теленовостях» почти до полуночи.

Катерина из метро позвонила в комнату телеоператоров, позвала Рудольфа и назначила свидание на завтра. Рудольфу хотелось поговорить, но у автомата уже выстроилась очередь, и она закончила разговор, сказав на всякий случай, что звонит от подруги, чтобы он не трезвонил в квартиру академика.

На следующий день они встретились у памятника Пушкину, прошлись по улице Горького, свернули на Садовое кольцо, дошли до высотного дома на площади Восстания.

— Может быть, ты познакомишь меня с родителями? — предложил Рудольф.

— Чуть позже, — пообещала Катерина. — Они только что приехали, отец простудился, и у нас дома пока никто не бывает.

— Подождем выздоровления! — согласился Рудольф.

— Кстати, может быть, мы с Людмилой уедем к родным отца в деревню. Все-таки каникулы, и хочется побывать на природе.

— А где эта деревня? — спросил Рудольф.

— В Псковской области, — ответила Катерина, что было правдой. Родственники ее отца жили в деревне Блины, в нескольких километрах от Красногородска.

— Замечательно! — обрадовался Рудольф. — У меня почти неделя отгулов, и я с удовольствием приеду в эти Блины. Ты оставь мне адрес.

— Обязательно оставлю, — пообещала Катерина. — Только мне вначале надо туда приехать, спросить родственников.

— Никого и ни о чем просить не надо, — ответил Рудольф. — Я сниму комнату в соседней избе. Псковская область — не Сочи, не думаю, что это будет дорого.

— Можно и так, — согласилась Катерина. — Но это мы решим чуть позже.

Рудольф поцеловал ее, не обращая внимания на проходивших мимо них жильцов дома. Она бросилась в подъезд, поздоровалась с вахтершей, поднялась на лифте на восемнадцатый этаж, посидела на лестничной площадке несколько минут, за это время Рудольф наверняка уже дошел до метро и уехал.

Сама она пошла к метро, не торопясь, зная, что в этот вечер уже ничего не произойдет. В общежитии она разогреет макароны на подсолнечном масле. Антонина и Людмила наверняка сидят в красном уголке у телевизора, она почитает «Милый друг» Мопассана. В школе Катерина пропустила этот роман, читала в основном то, что требовалось по программе, Мопассан же в программу не входил. Теперь, когда она провалилась в институт и у нее был небольшой перерыв, пока она снова начнет готовиться, можно позволить себе почитать то, что читали другие. К тому же это был роман о мужчине, а ее в последнее время стало интересовать, что думают мужчины о женщинах и женщины о мужчинах.

У метро Катерина увидела Рудольфа. Он стоял у входа, курил и рассматривал входящих и, как ей показалось, в основном девушек. Еще не осознав даже, почему она это делает, Катерина бросилась в сторону, стараясь спрятаться в толпе. Слава богу, он ее не увидел. Как бы она ему объяснила, куда и к кому едет? Она бы растерялась, покраснела, ничего не успела бы придумать. Сейчас она могла ускользнуть и пройти по Грузинской до метро Белорусская, но ей очень хотелось узнать, почему не уехал Рудольф. Может быть, он назначил свидание другой девушке? Немного подождав, Катерина увидела, как Рудольф подошел к автомату, кому-то позвонил, по-видимому, не застал дома, потому что довольно быстро повесил трубку, потом открыл записную книжку и снова стал набирать номер. А если он звонит в квартиру академика? Она видела, что он говорит, улыбается, но слов расслышать не могла. Может быть, он разговаривает с Изабеллой? Почему он улыбается? А если Изабелла позовет его к себе? Академик сегодня уехал в Таллин выступать на защите докторской диссертации. А вдруг Изабелле он понравится? Изабелла всегда рассказывала только о романах своих подруг, но по тому, какие подробности она приводила, Катерина давно догадалась, что это ее собственные романы. Она не осуждала Изабеллу. Академик, женясь на женщине вдвое моложе себя, должен был знать, что ему могут изменять. Такое происходило с молодыми женами и в Красногородске, все об этом знали, кроме старых мужей. Изабелла очень привлекательная, и если Рудольф ей понравится, то она тут же уведет его в спальню. У Милого друга в романе Мопассана любовницей вначале была мать, а потом дочь. Может быть и наоборот. И она решила: если Рудольф пойдет к высотному дому, она последует за ним. Она позвонит, откроет дверь Изабелла, и она увидит Рудольфа. А может быть, Изабелла и не откроет.

У молодой работницы Татьяны из цеха, где работала Катерина, был роман с технологом, молодым и интересным парнем. Но он не хотел на ней жениться, и она назло ему вышла замуж за радиста, который на ТУ-104, первом нашем гражданском самолете, летал в Индию. Тот улетал на двое суток, и на эти двое суток технолог переселялся к Татьяне. Когда Катерина спросила ее, неужели она не боится, что ее радист внезапно вернется домой и застанет технолога, Татьяна, посмеявшись, объяснила:

— Такого быть не может. Повернуть самолет назад нельзя, потому что пассажиры купили билеты и их надо доставить в Дели. И ничего изменить нельзя. Он приходит только через двое суток. А может быть, и через трое, если на трассе плохая погода. Но когда он задерживается, то обычно звонит, чтобы я не волновалась.

И тут Катерина увидела, что Рудольф закончил телефонный разговор, затушил сигарету и спустился в метро. Катерина выждала еще несколько минут и внимательно осмотрелась: вдруг он встретил какого-нибудь своего знакомого, и они стоят и разговаривают на перроне. Потом она тоже спустилась в метро, доехала до Белорусской, пересела на свою линию и все равно не могла успокоиться, пока не вошла в общежитие. Подходя к своей комнате, она решила, что завтра же позвонит Рудольфу и скажет, что уезжает в деревню до начала занятий в сентябре, и предупредит об этом Изабеллу, а за месяц что-нибудь придумается.

Глава 6

Людмила и Антонина оказались в комнате, а не у телевизора. Они обсуждали события, которые меняли жизнь Антонины. Антонина совсем буднично, будто ей предложения выйти замуж делали каждый день, сообщила Катерине:

— Николай посватался. В общем, предложил руку и сердце.

— А родители его знают об этом? — спросила Катерина.

— Конечно. Они согласны. Они сейчас берут отпуск и едут в деревню под Тамбов. Они оттуда родом, и там живут их родственники. Они отдохнут и привезут продуктов на свадьбу.

— А свадьба, значит, скоро?

— Меньше месяца уже осталось.

— Она тебе самого главного не сказала, — Людмила глянула на Антонину, которая тут же начала краснеть. — Родители уже уехали, и она переселяется к Николаю. Так что сегодня она последняя из нас лишится девственности.

— Почему последняя? — удивилась Антонина. — А Катерина?

— Увы, уже потеряла. — Людмила развела руками.

— А кто? Почему я не знаю? Расскажите!

— Некогда, — оборвала ее Людмила, вышла в коридор, глянула в окно, увидела «Москвич» Николая. — Давай быстрее, а то передумает.

И тут Катерина обнаружила раскрытый чемодан Антонины со всеми ее вещами. Его закрыли на один замок, другой был сломан, перетянули веревкой и пошли к выходу.

Николай вышел из машины, пожал руки Катерине и Людмиле, уложил чемодан на заднее сиденье и открыл переднюю дверцу. Антонина расцеловалась с подругами, села рядом с Николаем, и он, посигналив, тронул машину. Катерина глянула вверх. Об этом событии, вероятно, знало все общежитие. Из окон десятки девушек махали вслед уезжающему «Москвичу». И каждая наверняка думала, что и она скоро уедет из общежития.

…Почти через двадцать лет, когда ее машина была в ремонте и она пользовалась служебной, Катерина однажды отвозила домой главного инженера, который жил в районе Химки-Ховрино, и попросила водителя остановиться возле общежития. Она вошла в подъезд. На проходной уже не было вахтерши. Она поднялась на второй этаж, прошла до своей комнаты, постучала. Ей ответили:

— Можно! Мы готовы.

Она вошла и увидела двух сорокалетних теток, толстых, одетых в застиранные ситцевые халаты. В одной она узнала Зинаиду, с которой работала в цехе металлической галантереи. Другую с трудом вспомнила, кажется, она была из цеха кожаной галантереи. Женщины ужинали. На столе стояла сковорода с жареными макаронами и бутылка портвейна, уже наполовину пустая. Зинаида полупьяно улыбнулась:

— Вы к кому?

— Извините, — пробормотала Катерина. — Я ошиблась.

Ее не узнали, а устраивать вечер воспоминаний не хотелось. Да и что вспоминать? Двадцать лет назад, почти одновременно с Катериной, Зинаида въехала в это общежитие. Лет через двадцать ее отсюда вынесут. Может быть, Зинаида выходила замуж, и, наверное, неудачно, если вернулась в общежитие. А может быть, никогда и никуда отсюда не выезжала, если только в дома отдыха по профсоюзным путевкам за треть стоимости или в санаторий: судя по теплым чулкам в середине лета, у нее болели ноги, как у всех женщин, которые простояли у станков по двадцать лет.

Могло и со мной такое случиться, подумала Катерина, выходя из общежития…

А пока она с Людмилой вернулась в свою комнату.

— Мы не будем сразу объявлять, что Антонина здесь не живет. Вынесем ее кровать, хоть задницами не будем стукаться, — сказала обрадованно Людмила.

— Как только она выпишется, чтобы прописаться к Николаю, к нам тут же кого-нибудь подселят, — Катерина всегда просчитывала варианты.

— Ладно тебе! Хоть месяц поживем по-человечески. Что-то ты невеселая? Рудольфу, что ли, все рассказала?

— Ничего не рассказала. Хочу все обдумать. А ему сказала, что, возможно, до конца августа на каникулы уеду в деревню.

— Изабеллу предупредила?

— Предупредила.

— И чудненько. Мужику тоже надо дать время на обдумывание. За месяц ему или очень захочется быть с тобой, или встретит тебя и, как обычно: Привет! Привет! Как живешь? Хорошо. А как ты? Тоже хорошо. Для мужика даже месяца не надо. До него уже через неделю доходит: хочет он тебя и только тебя. Или можно трахнуться с другой.

— А что у тебя с Гуриным? — спросила Катерина.

— Все рассказала. С юмором.

— И что же он?

— Юмор дошел не сразу. Даже попытался обидеться.

— Ну а ты?

— Тут же послала его подальше. Тоже мне, принц датский!

— А он?

— Начал, конечно, просить прощения. Простила на первый раз.

— Ну и что дальше?

— Дальше, как говорит один мой знакомый, — шире размах прыжков в воду. Недели две я с ним повстречаюсь или даже месяц, двух недель мало — у него сплошные сборы. А потом намекну, что мне надоела общежитская жизнь. Я хочу нормальной семьи. И мне даже некоторые предлагают, но я люблю только его, так что пусть решает. Я думаю, он решит.

— А ты его любишь?

— Вообще-то он мне нравится. И в постели тоже совсем не плох. Свою шайбу загоняет хорошо. Есть, конечно, сложности. Как я узнала, им квартиры дают года через три-четыре, особенно если команда станет чемпионом страны, а еще лучше — Европы. Ждать четыре года я, конечно, не буду. В кооператив они могут вступать сразу, как только попадут в сборную. Две-три поездки за кордон — я уже узнала, что надо покупать в Чехословакии и Швеции, все продам выгодно, — и через полгода внесем первый взнос, а через год въедем в новую квартиру. А пока можно поснимать комнату. Я уже больше не могу в общежитии. Все эти запахи борщей, жареного сала, хозяйственного мыла! — Людмила передернула плечами.

— А если с Гуриным не получится? — усомнилась Катерина.

— Получится, — успокоила ее Людмила. — Я все просчитала. Пока идет, как задумано. У меня вариант простой. Тебе будет посложнее.

— А может быть, у меня этого варианта и не будет.

— Нет уж, — сказала Людмила, — игру надо играть до конца. У тебя же пока все хорошо! Я же вижу, что он влюбился, матери ты тоже понравилась. Все замечательно!

— Кроме того, что я их обманула.

— Никого ты не обманула. Ну, не дочь, а внучатая племянница. Ну, не студентка, так все равно станешь ею, ты же упорная! И то, что ты взяла тайм-аут на месяц, тоже замечательно!

Людмила достала бутылку «Мукузани».

— Давай выпьем за счастье Антонины. Я ей предлагала, она отказалась, говорит, будет пахнуть, Николай может почувствовать. Да Николай для уверенности сам не меньше стакана засосет.

Людмила разлила вино по чайным чашкам. Они все собирались купить фужеры, но так и не собрались.

Девушки выпили. Людмила закурила длинную сигарету с фильтром. Катерина таких еще не видела. Она тоже затянулась несколько раз, у нее закружилась голова, и стало вдруг легко и все понятно. Если получается у Людмилы и Антонины, почему не должно получиться у нее? От пережитых за день волнений ей захотелось спать. Она прилегла, не раздеваясь, и тут же уснула.

Дом, в котором жил Николай с родителями, был в том же микрорайоне, что и общежитие. Получив квартиру в панельном пятиэтажном доме в микрорайоне Химки-Ховрино, родители Николая уволились с автозавода, на котором работали много лет, и устроились здесь же, в таксомоторном парке: отец — слесарем, а мать — кладовщицей. Николай после демобилизации из армии пошел на стройку, тоже поближе к дому. Москва строилась, расползаясь по окраинам. Поэтому рабочие, специальности которых находили применение в любом районе Москвы, обычно устраивались так, чтобы на работу далеко не мотаться. Продолжали ездить — иногда на другой конец города — ученые в свои институты и конструкторские бюро, служащие министерств и руководители всех рангов, чтобы не прерывать свое движение на верхние ступени власти.

Сидя в машине, Антонина поглядывала на Николая, который был сосредоточен и молчалив, и не могла найти слов, чтобы заговорить. Она уже решила, что каждый день будет готовить Николаю новые кушанья, но все рецепты у нее вдруг вылетели из головы, и она пожалела, что не купила книгу «О вкусной и здоровой пище». Собиралась купить, но не успела: предложение Николая, как она его ни ждала, оказалось все равно внезапным. Вчера они подали заявление в загс. Конечно, можно было подождать, пока их распишут, а потом уж переселиться к Николаю, но его родители уехали в отпуск, о Николае некому было заботиться, да и его мать в их последнем разговоре посоветовала:

— Переселяйся к нам, чего тебе маяться в общежитии, да и мужика не стоит оставлять одного. Мало ли кто может ввести во грех! Я своего одного никогда не отпускала, только на войну. И в гости всегда вместе, и в отпуск.

Они подъехали к дому. Антонина думала, что все будут смотреть из окон, кого же привез Николай. Но на них никто не обратил внимания, подъездов в доме было не меньше десяти, и Антонина даже не запомнила, в какой именно они вошли.

Поднялись на четвертый этаж, Николай открыл дверь и внес вещи Антонины в маленькую комнату, которую им выделили родители. Почти всю комнату занимала новая тахта.

— Вчера купили, — объяснил Николай и смутился.

Антонина разбирала чемодан, стараясь не смотреть на тахту. Повесила в шкаф свои платья, юбки, кофты рядом с вещами Николая. Их было немного: один костюм, один пиджак, одна куртка, стопка из трех рубашек, два галстука.

Потом они прошли в кухню. Николай достал из холодильника бутылку шампанского и бутылку водки. Антонина, надев фартук своей будущей свекрови, разогрела приготовленное ею мясо, сделала салат.

Они впервые сидели вдвоем за столом. На стройке обычно женщины приносили еду из дома и обедали отдельно, мужчины собирались сами, чаще электрики с электриками, сантехники с сантехниками. Все вместе объединялись только накануне праздников, когда покупали в складчину водку.

Николай разлил водку по рюмкам. Антонина хотела попросить открыть шампанское, но не решилась — может быть, шампанское пьют с фруктами. На холодильнике стояла ваза с яблоками, но Николай то ли забыл ее поставить, то ли хотел подать позже, с шампанским.

— За нас! — Николай поднял рюмку. — За нашу долгую счастливую жизнь. — И выпил. Антонина пригубила.

— За такой тост надо до дна! — потребовал Николай.

— Я вообще-то водку не пью, — решилась сказать Антонина.

— Тогда шампань? — И Николай тут же открыл шампанское.

Они выпили. Антонина по-прежнему не знала, о чем говорить, Николай ел и тоже молчал. Для храбрости он тут же еще налил себе водки, потом еще.

— Я думаю, мы будем жить дружно, — объявил Николай.

— Я тоже так думаю, — подтвердила Антонина.

— Пока поживем у родителей. Потом соберем на первый взнос, родители, конечно, помогут, и построим кооперативную.

— Мои родители тоже смогут помочь, — посчитала нужным добавить Антонина. — И сами мы можем подрабатывать.

— Я за. Ведь не на дядю будем работать, а на себя.

За разговором Антонина не заметила, как Николай расправился с бутылкой водки и достал следующую.

— А ты не пьяница? — спросила Антонина.

— Это я для храбрости, — признался Николай.

— Ты не бойся, я не кусаюсь, — утешила его Антонина.

— Может быть, потанцуем? — предложил Николай.

— А у вас есть проигрыватель?

— Проигрывателя нет, но мы под радио.

Николай включил большой ламповый приемник «Родина» и стал искать музыку. Музыка была, но хоровая. Хор Пятницкого исполнял «Лучинушку», под которую танцевать было неудобно. По другим программам в основном говорили. Николай поймал какую-то зарубежную радиостанцию, которая передавала музыку, похожую на фокстрот, но только они начали танцевать, музыка закончилась, мужчина и женщина что-то стали рассказывать по-немецки. Антонина в школе изучала немецкий, понимать не понимала, но отличить, что это говорили немцы, могла.

Николай поискал музыку на наших волнах, но теперь передавали военные марши, попробовали танцевать под марши, но Николай несколько раз наступил Антонине на ногу. Они остановились, и Николай помялся и сказал:

— Будем стелиться, что ли?

— Я постелю, — ответила Антонина.

Она сняла покрывало с тахты. Простыни оказались новыми с жесткими складками. Она расправила их.

— Кто первым пойдет в ванную? — спросила Антонина, этому ее научила Людмила — обязательно в ванную перед тем, как лечь с мужчиной. Людмила дала ей земляничное мыло для хорошего запаха.

— Я мылся вчера, — признался Николай.

— Помоешься и сегодня, — отрезала Антонина.

Что заложишь в первые встречи, то и будешь иметь в последующие годы, предупредила ее Людмила. Да она и сама понимала, что ей надо поставить себя так, чтобы Николай почувствовал, что она хозяйка и мать их будущих детей. А к хозяйке и матери надо относиться с почтением.

Антонина взяла в ванную ночную сорочку — розовую, длинную, с кружевами, импортную. Сорочку покупали вместе с Людмилой в комиссионном магазине. Хотя Людмила говорила, что в магазин принимают вещи только после химической чистки, на всякий случай эту сорочку Антонина прокипятила и прогладила.

Антонина вымылась под душем земляничным мылом, вытерлась, надела сорочку и посмотрела на себя в зеркало. У сорочки был глубокий вырез, который не скрывал и половины грудей. И вообще сорочка оказалась очень прозрачной. Антонина встала на табуретку и увидела в зеркале, что через ткань сорочки были видны даже волосы на лобке.

Ты должна выйти из ванной благоухающей и почти доступной, поэтому чтобы под рубашкой не было никаких лифчиков и трусиков. Ты невеста. Ты готова отдаться любимому человеку, будущему мужу. Ты ложишься в сорочке, но потом, когда он начнет тебя ласкать, сорочку надо снять, говорила Людмила.

— И остаться совсем голой? — удивилась Антонина.

— Конечно, — подтвердила Людмила. — Это так естественно! И чтобы он снял майку. Приучай его сразу, не хватало еще, чтобы ты нюхала его заношенные майки.

Антонина колебалась несколько секунд, лифчик надевать не стала, но трусики все-таки натянула. Когда она вышла из ванной, Николай уже стоял возле двери в трусах и майке.

— Я сейчас, я быстро, — пообещал он.

Когда Николай вошел в ванную, она услышала щелчок задвижки — она тоже закрывала дверь ванной на задвижку.

Антонина легла на тахту, слегка распустила волосы, прикрылась простыней, потом, вспомнив советы Людмилы, сдвинула простыни, чтобы были видны кружева на сорочке.

Николай выскочил из ванной, наверное едва ополоснувшись под душем. Он стоял, переминаясь, перед тахтой. Антонина по его взгляду поняла, что он ищет место, куда бы лечь, и отодвинулась к стенке.

Николай прилег рядом, робко обнял ее.

— Сними майку, — попросила Антонина. — Завтра постираю.

Николай быстро стянул майку, укрылся простыней. В комнате было душно, панельные стены нагрелись за день. Николай навалился на нее, и она услышала гулкие удары его сердца, так и у нее стучало сердце, когда она в школе бегала на двести метров с барьерами. Она чувствовала руку Николая, которая пыталась попасть под сорочку, путалась в складках сорочки, наконец рука нащупала трусики, попыталась стянуть. Порвет сейчас, подумала Антонина, а у нее всего две пары таких трусиков, шелковых, тонких, не заметных даже под самым тонким крепдешиновым платьем.

— Я сама. — Она сняла трусики и, уже не колеблясь, сбросила сорочку.

— Ух ты, — восхитился Николай. — Какое богатство!

— Ты про что? — почему-то шепотом спросила Антонина.

— Про все, — Николай обвел ладонями, показывая контуры ее тела. — И это все — мое!

— Твое, твое, — прошептала Антонина и закрыла глаза: скорее бы все началось. Николай был уже над нею, она чувствовала его горячее дыхание, от него пахло водкой, папиросами. Он раздвинул ей ноги и попытался попасть в нее, но никак не получалось. Может быть, ему помочь, подумала Антонина, но Людмила никаких советов по этому поводу не давала. Он мужик, должен справиться сам, решила она и стала терпеливо ждать. Горячее и твердое упиралось в нее, потом вдруг твердость исчезла, Николай выругался и лег рядом.

— Отдохни, — предложила она ему.

— У меня не получается, — признался Николай. Он сел, закурил, теперь она видела только его мощную сгорбленную спину.

— Отдохни, — сказала она ему еще раз. — Все получится.

Но он встал и прошел на кухню. Она осталась ждать, но Николай не приходил. Она слышала, как Николай открывал холодильник, потом все стихло, и она решила встать и посмотреть, не случилось ли чего. Николай, сидя за столом, спал, положив голову на руки. Вторая бутылка водки была пустой. Обычно, когда напивался ее отец, мать его не трогала, и он спал там, где падал, мать только укрывала его, чтобы не простудился. Протрезвев, отец виновато поглядывал на мать, старался меньше бывать дома, перекладывал дрова под поветью, переделывал все работы во дворе, которые давно откладывал. Правда, мать никогда его не ругала, просто молчала, отец такое молчание переживал особенно сильно.

А вдруг Николай проснется, подумала Антонина, скажет, извини, у меня ничего не получается. Она слышала от женщин на стройке, что есть мужчины, которые не могут быть мужчинами, и это даже не лечится. И никакой регистрации брака уже не будет. Николай завтра отвезет ее с вещами в общежитие, а может быть, и не повезет, стыдно же, и она, когда стемнеет, с чемоданом поднимется в свою комнату. Николай от позора, конечно, уволится со стройки, и они с ним уже никогда не увидятся.

Она быстро и тихо начала собираться. Общежитие недалеко, решила она, если повезет, то на автобусе она доберется за десять минут. Ей повезло; когда она подбегала к остановке, автобус стоял, и она успела сесть.

Людмила уже спала, а Катерина читала, когда она вошла в комнату.

— Что случилось? — заволновалась Катерина. Что-то в лице Антонины было такое, что ее испугало.

— Буди Людмилу, — велела Антонина.

Но Людмила уже проснулась.

— Уже поругались? — спросила Людмила.

— Нет, не поругались, но у него ничего не получается.

— Давай в подробностях, — потребовала Людмила.

— В каких таких подробностях? Не получается, и все, — возмутилась Антонина.

— Тогда зачем прибежала? Чтобы поставить диагноз, нужны подробности.

— Ты, психиаторша хренова! — выругалась Антонина. — Мне же стыдно, ты этого не понимаешь, что ли?

— Не понимаю, — ответила Людмила и потребовала: — Дайте мне чаю, во рту пересохло.

Катерина налила холодного чая.

— Два куска сахара, — добавила Людмила.

Катерина положила сахар, размешала и подала Людмиле. Антонина стала рассказывать, но не выдержала и заплакала.

— А ты-то чего плачешь? — удивилась Людмила. — Это ему надо плакать.

— Не могу, мне стыдно, — сквозь слезы пробормотала Антонина.

— Врачей и подруг не стыдятся, — заявила Людмила и уточнила: — Сколько, говоришь, он выпил?

— Сначала больше поллитра, а сейчас все допил и уснул.

— Это еще хорошо, что до постели дошел. В такую жару взять литр на грудь — надо быть Ильей Муромцем. Добрыня Никитич и то не дошел бы… Запомни на будущее. Перед этим не давай ему много пить. Только малые дозы алкоголя у мужчин вызывают стойкую эрекцию.

— А это что такое? — спросила Антонина.

— Это когда у него встает, — пояснила Людмила. — Большие дозы действуют угнетающе. И вообще, лучше бы он не пил перед этим, если ты рожать собираешься. Медицинские исследования показывают, что при зачатии в пьяном виде у детей могут быть психические отклонения. Когда я работала в психиатрической больнице, то практически все дети-дебилы были из семей алкоголиков.

— Что же мне делать? — испугалась Антонина.

— Ничего, — сказала Людмила. — Главное, чтобы у него не возникла психологическая травма.

И Антонина и Катерина слушали уже молча.

— У мужиков это бывает, — пояснила Людмила. — Если у него с первого раза не получается, в нем поселяется страх, что и во второй раз не получится. Он начинает пить, алкоголь на потенцию действует разрушающе, и мужчина становится импотентом и алкоголиком.

Увидев, что достаточно напугала Антонину и Катерину, Людмила приступила к практическим советам:

— Прежде всего перестань переживать. В первую брачную ночь такое случается почти с каждым вторым мужиком. Это все по статистике.

— А что, есть и такая статистика? — удивилась Катерина.

— Статистика есть на все. И сколько раз в неделю во время первого месяца. И сколько раз через год. И сколько раз через десять лет. Отдельную лекцию про все это я вам прочту, когда чрезвычайное положение у Антонины закончится. А сейчас надо сделать следующее. Уложишь его в постель, чтобы хорошо проспался. Утром загонишь его в ванную. Контрастный душ — то холодный, то горячий, для улучшения кровообращения.

— Водки ему больше не давать? — спросила Антонина.

— У него будет болеть голова, немного можно дать. Но очень немного, одну стопку. Легкий завтрак. Крепкий чай или кофе. Это для него. Для тебя душ обязательно. Ты свежая, благоухающая, чистая. Вместо халата надень его рубашку.

— Зачем мне носить мужскую рубашку? — не поняла Антонина. — У меня три халата, ты же знаешь.

— Я сказала — надень его рубашку, значит, надевай. На мужика действует, когда ты в его рубашке. Не знаю почему, но действует. И по себе знаю, и подруги рассказывали. Он становится смелее, когда ты в его одежде. А потом, за рубежом есть короткие комбинации, а у нас всегда до пят. А в мужской рубашке у тебя только попа прикрыта, все ноги на виду, и вообще это мужиков возбуждает.

— Не буду я его рубашку надевать, — заявила Антонина.

— Как хочешь! Если ты будешь в его рубашке, я даю девяносто процентов из ста, что у него получится… И вообще, или ты следуешь моим советам, или мучайся сама. Что тебе было сказано — не надевай трусики! Я подозреваю по тому, как он действовал, ты у него первая женщина. Конечно, он волновался, запутался в твоей рубахе и трусиках, и потом страх: получится, не получится — вот тебе и результат.

— Ладно, — согласилась Антонина. — Я надену его рубаху, а что дальше?

— Дальше, когда он позавтракает, ты так потянись, — Людмила показала, как надо потянуться. — Рубаха у тебя слегка задерется, не смущайся, говори, что плохо выспалась, и иди ложись.

Катерина не выдержала и рассмеялась.

— Что смешного? — спросила Людмила.

— Ты объясняешь так подробно, как я учу девчонок на станках работать, — с трудом сдерживаясь, ответила Катерина.

— А мужик — тот же станок, — снисходительно пояснила Людмила. — Нисколько не сложнее, может, быть, даже проще. Надо только знать, на какие кнопки нажимать, это как у собак Павлова — все на рефлексах.

— Ладно, — спохватилась Антонина, — я побегу. А то вдруг проснется, что он подумает? Что я сбежала?

— Беги, — разрешила Людмила.

И тут Антонина вспомнила.

— А мне же утром на работе надо быть!

— Про работу забудь! — заявила Людмила. — Куй железо, пока горячо. Мы девчонок предупредим, чтобы они сказали прорабу, что вас завтра не будет. Вам же положено три дня на свадьбу.

— Положено после регистрации брака, — возразила разумная Антонина, — а мы только заявление подали.

— Что, у тебя будут проверять: есть у тебя штамп в паспорте или нет его. Не уволят! И так рабочих не хватает.

Рабочих на стройке действительно не хватало, и пьющие мужики иногда по три дня не выходили, им прощали, особенно хорошим работникам. Это Антонина и сама знала.

До дома Николая ей пришлось идти пешком, автобусы уже не ходили. Она почти бежала, и через двадцать минут была в своей новой квартире. Открывая дверь, похвалила себя, что не забыла взять ключи.

Николай по-прежнему спал на столе. Она попыталась его разбудить, но ей не удалось. Тогда она, взвалив на себя, дотащила его до тахты и уложила. Он лежал перед ней, раскинув руки, в одних трусах. Ей вдруг захотелось приподнять резинку его трусов и посмотреть, что у него там и почему не получилось. Но, представив, что вдруг Николай проснется и удивленно посмотрит на нее, она осторожно прикрыла его простыней и легла рядом. От пережитого она уснула почти мгновенно, но проснулась, как обычно, в начале седьмого. Подумала, не пойти ли на работу, но, вспомнив советы Людмилы, все-таки осталась. Приняла душ, протерла пыль с мебели, постирала майку Николая, приготовила завтрак, сняла халат и надела рубашку Николая. Потом вошла в спальню и встретилась с его испуганным взглядом. Он глянул на будильник.

— Мы опоздаем на работу!

— Я предупредила, что нас не будет, — заявила Антонина.

— А как же? — не понял Николай.

— Завтра разберемся. Иди в душ и прими контрастный.

— Что это?

— То холодный, то горячий. Быстрее протрезвеешь.

— Я совсем трезвый.

— Будешь еще трезвее.

Николай с удивлением увидел на ней свою рубашку, но ничего не сказал и пошел в душ. Антонина слышала, как он охнул, пустив то ли горячую, то ли холодную воду. Слушается, с удовольствием подумала Антонина. После душа она позвала его завтракать. Николай проверил бутылки. Водки не было. Антонина налила ему шампанского. Он выпил, набросился на еду, потом выпил остатки крепкого чая, закурил. Антонина ходила от стола к плите, все время чувствуя его взгляд.

— Извини, так напился, что ничего не помню.

— Давай договоримся, — предложила Антонина, — больше пить так не будешь. И вообще, если не хочешь, чтобы дети у нас родились уродами, никогда не пей, когда ложишься со мной. Только если чуть-чуть, — добавила она, вспомнив слова Людмилы, что малые дозы алкоголя возбуждают мужчину.

Теперь надо выполнить последний совет Людмилы, подумала она. Потянулась и сказала:

— Извини, я плохо спала. Пошла досыпать.

Она сбросила его рубашку, легла, укрылась простыней и почти уже стала засыпать, когда почувствовала, что Николай лег рядом. Его рука прошлась по ее груди, спустилась ниже. Раз она спала, значит, ничего не чувствовала, и продолжала лежать неподвижно, слыша его учащенное дыхание. Ей очень хотелось посмотреть на его лицо, но она ведь спала.

И вдруг она поняла, что он входит в нее. Несколько секунд у него что-то не получалось, она почувствовала легкую боль, ей показалось, что его надо остановить, потому что теперь она была заполнена им. Она даже испугалась, что у нее сейчас все разорвется внутри, но Николай отступил, ей стало легче и приятнее, она удивилась, что он так легко входит и выходит из нее и ей это приятно. Он поцеловал ее, и она, забыв, что спит, обняла его, тоже поцеловала. И когда Николай заспешил и сразу вдруг затих, Антонина поняла, что все произошло и теперь она женщина, а Николай мужчина и что теперь они муж и жена.

Это было еще несколько раз. Они вставали, ели, ложились снова и снова вставали. Уже вечером Антонина, усталая — так она не уставала, даже отработав две смены, — попросила Николая:

— Я больше не могу. У нас еще будет и завтра, и послезавтра, и всю жизнь.

— Еще раз, я тебя прошу, только еще один разок, — умолял он ее.

И она уступила. Это был уже двенадцатый или тринадцатый раз. Она решила, что пусть будет двенадцать, тринадцать — несчастливое число.

На следующий день Николая за прогул оставили на вторую смену, и она, уже пройдя половину дороги, поняла, что идет в общежитие, а не в свой новый дом. Посижу у девчонок, решила она, Николай все равно вернется после полуночи.

Все было как всегда. Людмила лежала, задрав ноги на спинку кровати, Катерина читала.

И Катерина, и Людмила встретили ее молча, ни о чем не расспрашивая.

— Да все в порядке! — Антонина рассмеялась. — Просто Николая за вчерашний прогул заслали во вторую смену.

— Значит, все хорошо? — осторожно спросила Катерина.

— Все хорошо, — улыбнулась Антонина.

— В итоге, сколько раз он тебя трахнул? — поинтересовалась Людмила.

Это слово Людмила узнала на закрытом просмотре в Доме кино, куда ходила с Еровшиным. Переводчик назвал это не матерным словом, не полуматерными: влындил, шпокнул, а именно — трахнул. И хотя Антонина впервые слышала это выражение, она поняла.

— Двенадцать.

— Да-а, — протянула Людмила и села.

— Это плохо? — забеспокоилась Антонина.

— Ты врешь! Зачем ты врешь? Такого не бывает. — Людмила была категоричной.

— Это было, — несколько растерялась Антонина. — Не сразу, конечно, а за весь день и еще вечер, — призналась она.

— Невероятно! Он гигант! Он чемпион! — почти выкрикивала Людмила. — Это рекорд! Его надо занести в книгу рекордов Выставки достижений народного хозяйства. А по времени сколько, если сложить все вместе?

— На время я не смотрела, — призналась Антонина.

— Теперь я понимаю пословицу: счастливые часов не наблюдают. Но это невероятно.

— А сколько раз обычно бывает? — спросила Антонина.

— Я, конечно, не главный эксперт Советского Союза по этому вопросу, но самое большее у меня было — четыре раза, и то между третьим и четвертым разом он часа три отдыхал.

— А у тебя? — спросила Антонина Катерину.

— Я тебя поздравляю! Я за тебя счастлива, — уклонилась от ответа Катерина.

Спустя много лет она вспомнила этот рассказ Антонины. Уже став директором комбината, Катерина приехала в Прагу закупать оборудование для комбината на заводе, производившем оборудование для химкомбинатов. Она встретила там своего старого приятеля, Иржи Новака, который когда-то стажировался в цехе, где она была начальником. Теперь Иржи работал главным инженером. Это было накануне событий 1968 года, Прага бурлила, заводы почти не работали. Они с Иржи закрылись в его квартире, набрав еды, и не выходили весь день и всю ночь. Утром он сказал:

— Невероятно! Я отработал девять смен. Это, наверное, рекорд Европы, а может быть, и мира.

— Рекорд — двенадцать. — И Катерина рассказала о случае с Антониной.

— Ты должна познакомить меня с этим половым гигантом, если он существует.

— Он существует, — подтвердила Катерина. — У них уже двое детей. Я тебя познакомлю, когда ты будешь в Москве.

Иржи не приехал в Москву. Катерину срочно отозвали из Праги. На следующий день после возвращения в Москву она утром включила радио и узнала, что наши войска вошли в Чехословакию. Через полгода в Москву приехал их общий с Иржи знакомый и сказал, что Иржи в Праге нет. Одни говорили, что его застрелили, когда он переходил австрийскую границу, другие уверяли, что его видели в Мюнхене.

Глава 7

Катерина позвонила Изабелле, и та сообщила, что Рудольф звонил один раз. Катерина перестала даже ездить в центр Москвы, боясь случайной встречи с Рудольфом. У нее еще оставалось время до конца августа. Что-то должно было придуматься, но ничего не придумывалось, и она уже решила, что в начале сентября позвонит Рудольфу и все расскажет. А пока она ходила в соседний кинотеатр «Нева», который недавно открылся. Их фабрика находилась невдалеке от Ленинградского шоссе, и улицы, прилегающие к шоссе, назывались Флотская, Кронштадтская, Беломорская, большой универсам — «Ленинград». В субботу и воскресенье они с Людмилой шли на пляж в конце квартала, рядом с мостом через канал, загорали, начинались даже какие-то знакомства, но ничего серьезного не завязывалось.

Прошел месяц, и на воскресенье назначили свадьбу Антонины и Николая. Готовились всю неделю. Анна Никитична, мать Николая, сварила холодец, когда разлили его по мискам, оказалось ровно двадцать.

— Куда столько-то? — поразилась Людмила.

— А гостей сколько? — ответила Анна Никитична рассудительно. — Пятьдесят пять приглашенных, да еще соседи набегут. На семьдесят, не меньше, надо прикидывать.

Николай с отцом в субботу привезли на машине два ящика водки, три ящика пива, в двух ведрах стояла брага, в двух ведрах развели морс из клюквы, которую прислала мать Антонины. Ночью женщины делали салаты: «Столичный», под майонезом, салат «Оливье», из капусты, салаты из свежих малосольных огурцов, из помидоров, каждого не меньше чем по ведру. Резали сыр, колбасу, ветчину, готовили заливное из окуня и трески. Катерина стояла у плиты и жарила котлеты сразу на четырех сковородах.

— Сто, — вымолвила она наконец.

— Еще сковородки четыре, — сказала Анна Никитична. — Всегда на второй день догуливают.

На одной плите не управлялись, у соседей жарили кур в духовке.

Ушли в общежитие поздно. Свадьба, назначенная на двенадцать, естественно, задержалась. Столы, стулья, посуду одолжили у соседей. Столы шли через обе комнаты, один стоял в прихожей, почти упираясь во входную дверь. Одной лестничной площадки для мужчин оказалось мало, курили на третьем этаже и на пятом, распахнув окна. Наконец все расставили, и все уселись. Во главе стола сели Николай и Антонина, рядом с ними отец и мать Николая. Мать Антонины не приехала, прислала поздравительную телеграмму и сто рублей. Антонина про эти сто рублей ничего не сказала. Сняв свои сбережения со сберегательной книжки, приложив эти сто и заняв у Людмилы триста, предложила Анне Никитичне тысячу рублей на свадьбу. Та отказалась брать, уже было решено, что молодые будут строить кооперативную квартиру, вот и деньги на первый взнос.

Катерина рассматривала гостей и родственников. Все были люди простые: родственники из колхоза под Тамбовом, слесари, таксисты из таксопарка, сослуживцы родителей Николая, рабочие с автозавода, где они раньше работали. Катерина смотрела на эти прочные лица, крупные рабочие руки и думала, как повезло Антонине. Она такая же, и все здесь на равных. Конечно, Антонина не имела своей жилплощади, но испокон века муж брал жену в свой дом, и это всем казалось нормальным.

Как и во всякой компании, нашелся разбитной парень, который знал, как вести стол, за кого выпивать. Вначале за молодых, потом за родителей, потом за родственников ближайших, потом более дальних, за друзей, за соседей.

Людмила, Гурин и Катерина сидели вместе. Гурина узнали, подходили, просили выпить. Он пригубливал, но желающих выпить с ним было много, и рюмку его все наполняли и наполняли.

— Охолонись, — предупредила его Людмила. — Завтра у тебя тренировка. И двух минут не выдержишь!

— Выдержу! — бодро заверил Гурин. — Выдержим все, и широкую, ясную грудью дорогу проложим себе.

— Да, да, — подтвердила Людмила. — Жаль только, жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе.

— Придется, придется, — заверил ее Гурин и полез целоваться к Людмиле и почему-то к Катерине. Оттого что всю ночь готовили и не выспались, Катерина захмелела. Людмила заметила, что Катерина выискивает на столе соленые огурцы и квашеную капусту.

— И давно тебя на солененькое потянуло? — спросила она.

— Недавно. Сама удивляюсь, никогда соленого не любила, — призналась Катерина.

— Менструация была? — допрашивала шепотом Людмила, чтобы не привлекать внимания к их разговору.

— Нет. Задержка, — ответила Катерина и успокоила: — У меня это бывает. Смещение на два-три дня.

— А сместилось недели на две?

— Да, — призналась Катерина.

— Что будем делать? — спросила Людмила.

— Ты думаешь… — и Катерина не договорила этого страшного слова.

— Я уверена, — подтвердила Людмила. — Надо принять решение.

— Какое?

— Их всего два: или аборт, или замужество: Для первого аборта у тебя остался минимальный срок. В любом случае надо с ним говорить.

— С кем? — не поняла Катерина.

— С отцом ребенка.

— С Рудиком?

— Это тебе знать.

— Другого у меня не было. И что я ему скажу?

— Про все сразу и скажешь.

— И что обманула его? И что беременна? Я запуталась и завралась.

— Ничего, распутаешься. Рассказываешь ему все. Побурчит, конечно, но, если любит, женится.

— А если не женится? — спросила Катерина. — Потому что не сможет простить обмана?

— Значит, не любит. Кого любят, прощают. Правильно, дорогой? — обратилась Людмила к Гурину. — Или ничего не говори, обманывай и тяни дальше. Зарегистрируетесь, а потом признаешься, — продолжала она.

— Не хочу начинать семью с обмана!

— Не будет обмана — не будет алиментов. С паршивого козла хоть шерсти клок.

Антонина, увидев озабоченные лица подруг, пробралась к ним, по нескольким фразам все поняла.

— Девчонки! Дело-то серьезное!

В комнате, где остался Николай, его друзья кричали:

— Горько!

— Горько! — теперь уже требовала вся свадьба.

Антонина глянула на Николая, тот звал ее во главу стола. Антонина жестом почти приказала, чтобы он пробирался к ним. Николай пробрался с трудом. Его проход комментировали:

— Она должна к тебе идти, а не ты к ней!

— Будешь подкаблучником!

— Да убоится жена мужа своего.

Николай, не обращая внимания на реплики, добрался до подруг и спросил:

— Что случилось?

Но свадьба скандировала:

— Горько!

— Горько!

Николай и Антонина поцеловались. Им поаплодировали и тут же затянули песню: «По Дону гуляет, по Дону гуляет, по Дону гуляет казак молодой!!»

Людмила быстро пересказала Николаю создавшуюся ситуацию. Пока он был для них единственный мужчина, с которым можно посоветоваться, Гурин был не в счет: он уже сидел в обнимку с новыми друзьями и за что-то пил. Он держался довольно долго, но, чтобы не подумали, что он зазнается, решил не отказываться, все-таки замуж выходила подруга его будущей жены.

Николай все выслушал и поддержал решение подруг.

— Значит, действуем поэтапно. Вначале к врачу, потом звонишь этому козлу и все рассказываешь.

— А может, он не козел, — вставила Антонина.

— В этом мы убедимся в ближайшее время, — подвел итог Николай.

Но убедиться Катерине пришлось уже на следующий день. Еще до обеденного перерыва на территорию фабрики въехал автобус ПТС — передвижной телевизионной станции и два «рафика» с операторами, осветителями, звукооператорами, режиссером, ассистентами и дикторшей, которую тут же все узнали.

Из-за нее едва не остановилась работа в цехе. Всем хотелось посмотреть на живую дикторшу, которую видели только на экране телевизора. Оказалось, что в жизни она меньше ростом, чем на экране, и на ней чешские туфли, которые были почти у всех работниц цеха. В универсаме недавно появились такие туфли, и Леднев разрешил сделать обеденный перерыв раньше, чтобы его женщины купили туфли, пока в универсам не ринется вся фабрика. Леднев отгонял работниц от окон, объясняя:

— Снимать будут у нас в цехе. Это решение уже принято. Все увидите. И сами попадете в телевизор. У кого грязные или заношенные спецовки, пойдите к кладовщице, там для вас приготовлены новые.

Катерина всего этого не знала и не видела: она получала новые реле на складе. А уже выкатывались телекамеры, похожие на средних размеров пушки, сходство увеличивали длинные насадки объективов. Уже расставляли в цехе камеры.

Катерина погрузила реле на автокар, выехала во двор и увидела ПТС, осветителей, которые вместе с фабричными электриками тянули кабель.

То, что эти люди с телевидения, Катерина поняла сразу. Вряд ли среди них Рудольф, подумала она, зачем же ее так наказывать! На телестудии десятки телеоператоров, а Рудольф никогда не рассказывал, что он выезжал на заводы и фабрики.

На всякий случай она оставила автокар за углом и вошла в цех, стараясь пройти незаметно. Но ее заметили и сразу закричали:

— Катерина! Тебя разыскивает Леднев, даже на склад за тобой посылали!

Катерина забеспокоилась, но все-таки прошла к Ледневу в его кабинет, который больше напоминал застекленную кабину, но зато оттуда Леднев мог видеть почти весь цех.

У Леднева сидела красивая женщина средних лет. Катерине даже показалось, что она видела ее, когда была на «Голубом огоньке».

— Вот она! — обрадовался Леднев. — Героиня наших дней! Начинала штамповщицей, сейчас бригадир слесарей-наладчиков, и мы планируем назначить ее начальником участка. У нее инженерное мышление, она далеко пойдет. А это — режиссер телевидения, — представил женщину Леднев.

Режиссер осмотрела ее. В бесцеремонности ее разглядывания не было даже интереса. Катерину разглядывали как нечто неодушевленное, она сама так обычно рассматривала станок, прикидывая, с чего начать ремонт.

— Заменить косынку, — приказала режиссер. — Расстегнуть ворот кофточки! — и сама быстро и ловко расстегнула. — Ну-ка, пройдись! — скомандовала она. Катерина сделала несколько шагов. — Ножки ничего… Подберите ей халатик покороче!

— Я в комбинезоне работаю, — возразила Катерина.

— Поработаешь в халате, — сказала режиссер.

— Не поработаю, — возразила Катерина. — Зачем людей смешить!

— Дайте ей комбинезон. — Вероятно, у режиссера не было времени, она поглядывала на часы. — Только не балахон! Чтобы задницу обтянуть и грудь!

— Я не буду сниматься, — заявила Катерина.

— Будешь, — ответила режиссер. — Не я это решала. Это твое начальство уже все обговорило и с профсоюзом, и с комсомолом.

В кабинет заглянул телеоператор, которого Катерина видела на киностудии:

— Куда тройку ставить?

— На вторую линию. Там у них дефицит идет. Значит, так, — подвела итог режиссер. — Тройку на вторую линию. Панорама по моей команде по всей линии. Потом остановка по моей команде, — она обернулась к Ледневу, тот закивал. — Имитируем поломку. Выходит она, — режиссер кивнула на Катерину. — Кто у нас на второй?

— Рачков.

— Он ее держит на общем, берет ее проход поаппетитней: ножки, бедра, зритель это любит. Потом с третьей я ее возьму крупно. — Режиссер посмотрела на Катерину. — Скажешь несколько слов.

— Я не знаю, что говорить, — Катерина даже не испугалась. Она искала выход, понимая, что Рудольф не должен ее увидеть.

Как только телевизионщики уедут с фабрики, она позвонит ему, они встретятся вечером у памятника Пушкину, и она все ему расскажет.

— Я не знаю, что говорить, — повторила Катерина. — Я двух слов связать не могу.

— А тебе и говорить не надо, — возразила режиссер. — Тебя спросят, а ты ответишь.

— А что спросят?

— Ну, например, нравится ли тебе здесь работать? — уже раздражилась режиссер.

— А мне не нравится, — ответила Катерина.

— А чего работаешь?

— Потому что место в общежитии дали.

— Ну, решайте сами. — Режиссер повернулась к Ледневу: — Не мне, вам отвечать. Я выдам в эфир все, что она скажет, но что потом скажут вам, не знаю. — И режиссер вышла из кабинета.

Тут Катерина впервые увидела растерянного Леднева.

— Мне больше некого предложить. — Голос у него дрожал. — И директор твою кандидатуру утвердил, и партком. Двадцать минут всего осталось до начала. Я тебя прошу. И дикторше уже дали твою фамилию и вопросы по твоей биографии. Если б они на пленку снимали, можно было бы отключить, поискать другую, а это сразу в эфир, на все телевизоры, вот и в программе указано. — Леднев протянул ей газету с программой передач на неделю.

Катерина взяла газету, но строчки почему-то двоились, и она поняла, что сейчас заплачет. А ей уже принесли комбинезон, потребовали, чтобы Леднев отвернулся. Она не была верующей, не знала ни одной молитвы, ее не крестили в церкви, отец был членом партии, и даже когда хоронили деда, отец не вошел вместе со всеми в церковь, а стоял у изгороди и курил. А потом с куполов церкви сняли кресты и превратили церковь в кинотеатр. И все же иногда Катерина просила Бога, чтобы не наделать в сочинении ошибок и получить хорошую отметку на выпускных экзаменах, еще раз она просила Бога, чтобы Витька Воротников, самый лучший спортсмен из их школы, влюбился в нее — она была влюблена в него с третьего класса. Боже, попросила она сейчас, сделай так, чтобы меня не снимали, чтобы меня не увидел и не узнал Рудольф, я никогда и никого больше не буду обманывать, я пойду в церковь и поставлю свечку.

В кабинет заглянула девушка, вероятно, недавняя десятиклассница:

— Я помощник режиссера. Вам надо порепетировать с диктором. Идемте!

— Я сейчас приду, — Катерина собралась уйти.

— Ты куда? — Леднев встал у двери.

— В туалет.

Леднев колебался, но причина была уважительная, он отступил от двери и попросил:

— Только быстренько!

— Это долго не делается.

Катерина зашла в туалет, накинула крючок и вдруг услышала, что возле двери негромко, почти шепотом, переговариваются. Значит, Леднев на всякий случай послал за ней девчонок, чтобы она не сбежала.

Катерина посмотрела вверх. Окно маленькое, забранное толстым матовым стеклом. Не пролезу, даже если выбью, трезво прикинула Катерина. Неужели нет выхода? Ведь она читала и видела в кино, как убегают даже из тюрем, как делают подкопы. Но подкопа здесь не сделаешь, пол был залит цементом, на подкоп уходят месяцы, а у нее оставались минуты. И тут в дверь застучали.

— Кать, выходи! Срочно требуют. Очень срочно!

И Катерина вышла. Ее подвели к режиссеру. Та осмотрела Катерину и приказала:

— Сними косынку!

— Не положено по технике безопасности, — отрезала Катерина.

Режиссер глянула на часы.

— На репетицию не остается времени. Ведите ее на вторую линию, — и полезла в автобус, где находился пульт.

Катерина дошла до второй линии, остановилась там, где ей показал помощник режиссера. Увидела камеру и за ней Рудольфа. Он надел наушники и прильнул к камере. Развернулся круг, на котором были объективы. Катерина увидела, как Рудольф посмотрел на нее поверх камеры, увидела его настороженное лицо и поняла, что он узнал ее. Теперь терять было уже нечего. Как будет, так и будет, решила она и сразу успокоилась.

Она сделала все, как ее просили. Прошлась между станками, обернулась, заметила красную лампочку над камерой Рудольфа. Значит, ее снимали. Линия заготовок вдруг остановилась, и Катерина дальше не пошла, как и было договорено, достала из сумки ключи. К ней шла, улыбаясь, дикторша.

Рудольф подкатил камеру ближе к ним, и на его камере снова зажглась красная лампочка. Теперь дикторша стояла рядом с ней, улыбалась, но улыбалась не ей, а камере, и смотрела не в ее глаза, а выше.

— Это Катя Тихомирова, — начала она. — Единственная девушка в цехе, которая работает наладчиком, а недавно стала бригадиром наладчиков. Вы сами могли убедиться, какие сложные станки на фабрике. Так вот Катя может определить и исправить любую неполадку. Катя, почему вы выбрали эту профессию?

Катерина не видела лица Рудольфа за камерой, но была почти уверена, что он посмеивается. Она помнила, как он ей рассказывал, какую чушь несут передовики производства, приглашенные на студию, как они заучивали заранее написанные тексты. По-видимому, она затягивала ответ, потому что дикторша, улыбаясь, переспросила:

— Так почему именно эту профессию вы выбрали?

— Я не выбирала, — ответила Катерина. — Так получилось. У нас постоянно ломаются станки — они старые, изношенные. А наладчики — или мальчики из ПТУ, которые еще ничего не знают, или пьянь, которая уже ничего не может. Вначале я ремонтировала и налаживала свой станок, потом стала помогать другим.

— Но вы ведь сознательно выбрали именно эту фабрику? — спросила дикторша.

Катерина почувствовала, что дикторша чем-то озабочена, хотя по-прежнему улыбается.

— Случайно, — ответила Катерина. — Вернее, по необходимости. На фабрике были места в общежитии, а мне негде было жить.

— А вы не москвичка?

— Я из Псковской области, — ответила Катерина и добавила: — В общем, лимита.

Красная кнопка на камере Рудольфа погасла, и загорелась лампочка на другой камере.

Дикторша выдохнула. Режиссер давала ей передышку, чтобы сориентироваться. Интервью явно шло не по намеченному плану. Дикторша глянула быстро в листок с вопросами, спрятала его, и на камере Рудольфа зажглась красная лампочка.

— Значит, вам не нравится просто механическая работа? — снова бодро улыбаясь, спросила дикторша. — Вы хотите работать творчески. И вы сознательно выбрали этот труд.

— Никакой сознательности не было! Попросил Михалыч, это начальник нашего цеха товарищ Леднев, и я согласилась. В зарплате я проиграла, на штамповке больше получала. Вообще-то это непорядок! За квалифицированную работу надо больше платить.

Это было уже совсем не запланировано, и дикторша поспешила задать последний вопрос:

— Катя, а какая ваша мечта? Вы, наверное, собираетесь учиться дальше, чтобы вернуться на свой родной завод инженером?

— У нас фабрика, — поправила дикторшу Катерина. — Вряд ли я сюда вернусь. В этом году я уже во второй раз провалилась на экзаменах в химико-технологический институт. В следующем году буду поступать в третий раз.

— Удачи вам, Катя! — улыбнулась дикторша.

— И вам удачи, — пожелала Катерина. — Вы ведь недавно на телевидении, с полгода, мы все смотрим телевидение и каждого нового диктора запоминаем.

Дикторша не готова была к такому повороту, тем более у камеры Рачкова стояла помощник режиссера и описывала круги — закругляйся, мол. Так на смущенной улыбке дикторши и закончилась передача.

И уже никто не обращал внимания на Катерину. Теперь быстро выйти из цеха, подумала она, и подождать, когда все уедут. И уже никогда не позвонит Рудольф, и она не осмелится позвонить ему. И вряд ли они когда-нибудь встретятся: в многомиллионной Москве, когда живут в разных районах, вероятность встречи — незначительная.

Рудольф зачехлял камеру и не смотрел в ее сторону. И она решилась. Подошла к нему и сказала:

— Здравствуй!

— Привет, — ответил Рачков. — Интересная у нас с тобой встреча получилась.

— И вправду интересная, — согласилась Катерина.

— А ты, оказывается, героиня!

— Тебя в этом что-то не устраивает?

— Нет, я даже польщен.

— Рудольф, грузимся, — крикнули ему.

— Ну что ж, пока! — сказал бодро Рачков. — Куда же теперь тебе звонить?

— Туда же, куда и звонил, — ответила Катерина.

— Но ведь, насколько я понимаю, этот телефон — липа!

— Это нормальный телефон, — ответила Катерина, — если ты позвонишь, мне передадут.

Рудольф катил камеру к автобусу. Он ни разу не оглянулся, и Катерина вдруг поняла: все закончилось, он никогда не позвонит.

Потом к ней подошел Леднев. Он пожал ей руку и сказал:

— Спасибо. Ты всех выручила.

Прибежали девчонки из бухгалтерии, которые смотрели передачу по телевизору. Они говорили, что Катерина была красивой, даже красивей дикторши. Вдруг все затихли. В цех вошел директор фабрики. Он подошел к ней, улыбнулся и сказал:

— Молодец! По-человечески отвечала!

Заметил ее отстраненность:

— Переволновалась?

— Да вроде нет…

— Наверное, все-таки было, — предположил директор. — Я, когда выступаю на всяких собраниях, все равно волнуюсь, хотя сколько у меня этих собраний было, может, сотни уже. — Он полуобнял ее за плечи и сказал: — Пойдем на воздух. Тебе надо успокоиться.

Они вышли из цеха, и все смотрели на них.

— На той неделе мы тебя переведем в мастера. Месяца за два освоишь нормы, заполнение нарядов, а к зиме поставим на участок. Карьеру сделаешь. А закончишь институт, директором станешь, вместо меня.

— А вы куда? — улыбнулась Катерина.

— Мне место найдется. А ты подумай хорошенько. Почему обязательно химия? Поступай в политехнический. Там у меня есть связи. Пройдешь вне конкурса, с производства все-таки. — Директор остановился, посмотрел на нее и спросил: — Что-то у тебя все-таки случилось?

— У меня все нормально, — бодро ответила Катерина.

— Если что, обращайся прямо ко мне. Смоленские всегда выручали псковичей.

Катерина смотрела на коренастого, длиннорукого, с мощной грудью директора, и ей вдруг захотелось уткнуться в эту грудь и поплакать, поэтому она поспешно добавила:

— Спасибо. До свиданья, — и бросилась в цех.

В цехе была подсобка, где хранили ветошь. Она забралась в самый угол подсобки, поплакала, услышала, что остановился транспортер, по которому подавали заготовки, вытерла слезы, подождала: а вдруг заработает, но, по-видимому, это была поломка. И она вышла из подсобки.

Еще несколько дней в общежитии говорили о ее показе по телевизору, потом это забылось. Она звонила Тихомировым, Изабелла понимала, что ее интересует, и, не ожидая вопроса, говорила:

— Не звонил.

В сентябре Катерина приехала к ним помыть окна: Изабелла боялась смотреть вниз с пятнадцатого этажа.

— Позвони сама, — посоветовала Изабелла.

— Не хочется, — ответила Катерина.

— Значит, это не любовь!

Катерина никому не рассказывала о встрече с Рудольфом на фабрике, кроме Людмилы. Людмила даже ахнула, выслушав ее, и больше никогда не заговаривала о Рудольфе. Они подали с Гуриным заявление в загс, их, узнав Гурина, хотели зарегистрировать сразу, но Людмила отказалась: пусть все будет по закону. Если надо ждать полтора месяца, она подождет. Катерина видела, что Людмила оттягивает свое замужество, хотя активно занималась продажей кофточек и поясов, которые Гурин привез из Чехословакии.

Людмила завела книжку в сберкассе и даже стала откладывать деньги из зарплаты, чего раньше никогда не делала. Надежда на то, что спортивный клуб выбьет Гурину квартиру, оставалась, он уже заявил, что женится, и познакомил Людмилу с тренером. Людмила подсчитала, что они заплатят за квартиру, которую будут снимать в ожидании государственной, больше денег, чем нужно для первого взноса в кооператив. Теперь Людмила искала строительный кооператив поближе к центру, но такие пока не находились. Участки под кооперативное строительство домов выделяли на окраинах. Иногда Людмила уезжала в общежитие к Гурину, и иногда Гурин приезжал к ней. Тогда Катерина шла гулять. Она кружила вокруг общежития, поглядывая на окна их комнаты. Теперь они жили вдвоем (Антонина прописалась у родителей Николая). Людмила подарила чешскую кофточку комендантше общежития, и к ним никого не подселяли. Иногда Катерина ходила и по два часа, иногда Людмила включала свет уже через двадцать минут. Катерина возвращалась, Гурин и Людмила, уже одетые, сидели за столом и пили чай с тортом, Гурин всегда приносил торт. Людмила несколько раз напоминала Катерине, что надо решать: или делать аборт, или оставлять ребенка. О ребенке Катерина даже думать не хотела, аборта боялась. Акушерка, которая делала аборты Людмиле, вышла замуж за слушателя Военной академии имени Фрунзе и уехала с ним в Хабаровск. Катерина надеялась, что все как-нибудь образуется, но Людмила как-то вечером, подсчитав срок беременности, ахнула и на следующий день повела ее в районную поликлинику к гинекологу.

Катерина впервые в жизни села на гинекологическое кресло, стыдясь неестественной позы и полной своей беззащитности. Хорошо, что гинеколог оказалась женщиной. Она осмотрела Катерину, прощупала ее живот и сказала:

— Пока все хорошо. Никаких отклонений от нормы.

— Мне нужен аборт, — взмолилась Катерина.

— Поздно, милочка, уже десять недель.

— Мне нужен аборт, — настаивала Катерина. — У меня нет другого выхода.

— Выход один, — сказала врач, — рожать. Пусть зайдет ко мне отец ребенка.

— Я не знаю, кто отец, — ответила Катерина.

— Я думаю, что у тебя не больше трех претендентов, — усмехнулась врач. — Я могу поговорить со всеми тремя по очереди и врачебную тайну гарантирую.

Перед кабинетом гинеколога сидели будущие матери. Многие из них были с мужьями. Сидели спокойные, умиротворенные молодые женщины, гордо выставив свои округлившиеся животы.

— Ну что? — спросила Людмила, когда они вышли из поликлиники.

— Ничего сделать нельзя. Уже десять недель.

— Надо же так влипнуть! — и Людмила закурила, чего никогда не делала на улице.

— Дай и мне сигарету, — попросила Катерина.

— Тебе вредно.

— Мне все вредно. Дай сигарету!

Катерина закурила, глубоко затянулась, не закашлялась, у нее не закружилась голова. Я совсем взрослая, подумала она.

— Надо звонить Рудольфу, — решила Людмила.

— Зачем? — спросила Катерина.

— На некоторых мужиков это действует. Его ребенок. А вдруг мальчик?

— На него ничего не подействует, — ответила Катерина. — Он мне не простит обмана. Да я про него уже и забыла.

— Вспомнишь! Откажется, так пусть хоть участие примет.

— Какое?

— Может, у него есть знакомые врачи. Может быть, врачи есть у его матери, аборты-то она тоже делала. В конце концов, пусть даст денег. Придется абортироваться у частного врача, они дорого берут, последний аборт мне почти месячной зарплаты стоил.

— Ну уж денег я у него просить не буду, — заявила Катерина.

— Почему просить, требовать надо! — возразила Людмила.

Она еще не раз возвращалась к этому разговору. Людмила нашла гинеколога в другой поликлинике, но и здесь Катерине отказали, и она позвонила Рачкову. Его подозвали к телефону.

— Надо встретиться, — попросила Катерина.

— Зачем?

— Надо поговорить.

— О чем? Мне все ясно.

— Зато мне не ясно, — разозлилась Катерина. — Я беременна. Уже десять недель.

Рудольф помолчал, потом ответил:

— В ближайшее время я не смогу встретиться. Некогда. У меня передачи. Перед съездом мы теперь работаем каждый день.

Вчера вечером они с Людмилой проиграли варианты возможных ответов Рудольфа и пришли к выводу, что он наверняка откажется от встречи.

— Тогда скажи ему, что ты сама приедешь на телевидение, — сказала Людмила.

— А как я туда попаду? Там же пропускная система. Он мне не выпишет пропуск.

— Скажешь ему, что кроме него у тебя на телевидении появились и другие знакомые. Он с тобой испугается встречаться на телевидении. А вдруг ты закатишь скандал? Все, кто служит в военных, идеологических и партийных организациях, больше всего боятся скандалов.

— А ты откуда знаешь? — удивилась Катерина.

— Если говорю, то знаю, — ответила Людмила.

Рудольф молчал, ожидая ответа Катерины, и тогда она решилась:

— Если тебе некогда, я сама приеду на телевидение.

— Это каким же образом? Телевидение — режимное предприятие.

— У меня появились знакомые на телевидении, кроме тебя, они выпишут мне пропуск. — И, не дав Рудольфу времени на обдумывание ответа, Катерина добавила: — Раз ты теперь работаешь каждый день, я приеду завтра.

— Подожди, — заволновался Рудольф. — Завтра мне нужно быть на Суворовском бульваре в Доме журналистов.

— Значит, встретимся в Доме журналистов, — предложила Катерина.

— Не в Доме журналистов, а на Суворовском бульваре, — раздраженно поправил Рудольф. — Ровно в пять напротив Дома журналистов.

Катерина вспомнила, как Людмила убеждала ее соглашаться на все, пусть даже Рудольф назначит встречу в Подольске, главное — не дать ему увильнуть.

— Хорошо, в пять, — согласилась Катерина.

Вечером они с Людмилой обсуждали варианты предстоящей встречи.

— В каждой встрече, — рассуждала Людмила, — должна быть главная цель. Он должен простить тебя, хотя за что прощать-то? Ты тихая, скромная, ты запуталась, тебе нужна помощь, тебе нужен совет, тебе надо принять решение, и ты не знаешь, что делать.

— Я и вправду не знаю, что делать, — призналась Катерина.

— Так вот, он это должен понять. В нем должен проснуться инстинкт мужчины, защитника. И в этой ситуации главное — не пережать, никаких угроз и ультиматумов. Как только мужику ставишь ультиматум, ты сразу загоняешь его в угол, и, как всякий загнанный в угол, он становится зверем. И тогда для него главное — вырваться и забыть этот кошмар. Поэтому никакого напора, надо сыграть растерянность.

— Мне и играть ничего не надо, — сказала Катерина. — Я не то что в растерянности, я в прострации. Я как будто в ловушке, из которой нет выхода.

— Выход есть всегда! — Людмила была категоричной. — Правда, тебе не очень повезло. Если бы он был партийным или советским работником или каким-нибудь начальником, которому есть что терять, тогда бы его можно было обложить: письмо на работу, письмо в партком.

— Чего ты несешь-то? Какие письма? Разве жалобы что изменят?

— Изменяют, и еще как! Половина браков держится на страхе. Но Рудольфа пугать нечем. Он обслуга. Ну вынесут ему выговор. И то вряд ли. Скорее — осуждение на словах.

— Я, пожалуй, не пойду, — решила Катерина.

— Нет, пойдешь! — потребовала Людмила. — Из него надо хотя бы выбить, чтобы он нашел врача и дал деньги на аборт.

— Деньги я не возьму.

— Я возьму, — заявила Людмила. — А теперь спать! Завтра ты должна хорошо выглядеть.

На следующий день Катерина ушла с работы раньше. Она задумалась: что же надеть, но вспомнила, что встреча будет на бульваре, а пальто у нее единственное. Хотя вдруг он предложит пойти в кафе? Катерина надела юбку и впервые почувствовала свой увеличивающийся живот: молния на юбке едва сошлась.

Она доехала на метро до Арбатской площади и направилась к Суворовскому бульвару. На бульваре сидели старики и старухи. Одни старики играли в домино, другие, окружив их, следили за игрой. Двое шахматистов играли, не торопясь, подолгу обдумывая каждый ход, им спешить было некуда.

Старик, дед, а может быть, и прадед, учил ходить крохотную девочку. Девочка шла, падала, смеялась, и старик, улыбаясь, поднимал ее и снова направлял по аллее. А кто будет гулять с моим ребенком, подумала Катерина и поняла, что гулять, кроме нее, некому, и даже мать не сможет приехать помочь, потому что ее негде поселить.

Рудольф сидел на скамейке и курил. По его тусклому взгляду она поняла, что и разговора не получится, и рассчитывать на его помощь нечего. Она поздоровалась. Он кивнул, даже не посмотрев на нее, закурил новую папиросу.

Катерина, тоже не глядя на него, рассказала о своих походах по врачам, которые отказались делать аборт.

— А что я могу сделать? — занервничал Рудольф.

— Поговори с матерью, — попросила Катерина. — Может быть, у нее есть знакомые врачи, которые согласятся сделать аборт.

— Еще чего! Не хватало еще сюда мать впутывать.

— Что же мне делать? — спросила Катерина.

— Надо было об этом раньше думать, — раздраженно ответил Рудольф.

— Тебе тоже надо было раньше думать.

— Знаешь что! — Рачков повернулся к ней. — Не надо из меня делать отрицательного героя производственной пьесы. Она — передовая работница, а подлец ее обманывает и бросает. У нас другая ситуация. Это не я обманул, а меня обманули.

— Прости меня, — попросила Катерина. — Я тебя никогда и ни в чем больше не обману.

— Нет, — заявил Рачков, — женщина, которая обманула один раз, обманет и в следующий. Я думаю, может быть, вообще никакого ребенка нет и ты затеяла новую авантюру, чтобы я на тебе женился. Знаешь что, давай договоримся. Что было, то было. Мы ошиблись оба. Давай расстанемся друзьями. Я на тебя зла не держу, хотя ты этого и заслуживаешь.

— Хорошо, — согласилась Катерина. — Наверное, ты прав. Я это заслужила. Я прошу только об одном — помоги найти врача. Ты же москвич, у вас больше возможностей и знакомых больше…

— При чем тут знакомые? — возмутился Рачков. — Это все не по знакомству, а по закону делается. Сходи в поликлинику на фабрике, объясни ситуацию. Они обязаны следить за здоровьем трудящихся. У нас, кстати, самое лучшее медицинское обслуживание в мире, — Рачков посмотрел на часы. — Извини, я на передачу опаздываю. — Он встал, похлопал Катерину по плечу. — Ничего, все обойдется, ты будь понастойчивее с врачами. А меня в это дело не впутывай!

Он поправил кепку и пошел. Отойдя несколько шагов, вдруг побежал к троллейбусной остановке, может быть радуясь, что все так закончилось и ему ничего решать не надо, все решат за него другие: врачи, Катерина… В конце концов, все женщины делают аборты.

Катерина осталась одна. Отошел троллейбус, в котором уехал Рачков. Мимо проходили пары: пожилые, видимо прожившие вместе всю жизнь; совсем юные, вероятно вчерашние школьники. Должен же быть выход, должен, думала она. Но все возможности, которые были у Людмилы, они испробовали, оставалась последняя: если не помогут, то хоть посоветуют. И Катерина из телефона-автомата позвонила академику. Телефон был занят. Изабелла говорила подолгу. Катерина прошлась по бульвару, врачи говорили, что ей надо больше гулять, хотя зачем гулять, если ребенка все равно не будет? Наконец ей повезло, трубку сняла Изабелла.

— Мне надо посоветоваться, — попросила Катерина.

— Приезжай в воскресенье, — ответила Изабелла.

— Я бы хотела приехать сейчас.

— Что-нибудь случилось?

— Случилось. Я беременна.

— Сколько? — спросила Изабелла.

— Двенадцать недель.

— Приезжай, — сказала Изабелла.

То, что Изабелла рассказала академику о ее беременности, Катерина поняла, как только она вошла. Академик глянул на нее и отвел глаза.

— Я нужен? — спросил он.

— Пока не нужен, — ответила Изабелла. И академик ушел в свой кабинет поспешнее, чем обычно, как показалось Катерине.

Они сели на кухне, Изабелла разлила чай, и Катерина рассказала ей все о посещении врачей и о последнем разговоре с Рудольфом.

— Сволочь! — выругалась Изабелла. — Все они такие! Всегда расплачиваемся мы.

Изабелла достала записную книжку и набрала номер телефона:

— Берта, надо показаться. Не мне. Я уже отыгралась. Сама определишь. Хорошо. — Она положила трубку и сказала Катерине: — Едем!

Они на троллейбусе доехали до Крымской площади, переулком вышли к старому четырехэтажному дому. Им открыла дверь пожилая женщина в белом халате.

— Посидите на кухне, — попросила она.

Проходя мимо комнаты, через полуприкрытую дверь Катерина увидела на столе полную женщину с раздвинутыми ногами и рядом с ней еще одну женщину — в белом халате.

Они прошли на кухню. Изабелла закурила.

— Как вошла, так сердце заколотилось от страха, — произнесла Изабелла. — Если бы ты знала, сколько баб прошло через эту квартиру!

— И ты тоже?

— Пять раз.

— Пять абортов?

— Всего семь, — усмехнулась Изабелла. — Так что не бойся! Пятнадцать минут неприятных ощущений — и через неделю все забудешь, а через месяц можешь начинать все сначала.

Катерина услышала стон.

— Не ори! — Голос у женщины был прокуренный и старый.

— Что, прямо сейчас и мне? — испугалась Катерина.

— Сейчас и тебе. Тянуть дальше некуда.

Катерина услышала, как тот же прокуренный голос сказал:

— Дай ей нашатырю. Очень уж чувствительной стала!

Потом они слышали приглушенные голоса в передней, хлопнула дверь, и на кухню вышла седая старуха в белом халате.

— Простыни захватила? — обратилась она к Изабелле.

Изабелла вынула из сумки простыни, коробку конфет, флакон духов.

— Пошли, — позвала старуха Катерину.

Большой обеденный стол застелили простыней.

— Раздевайся, — сказала старуха.

Катерина разделась. Это был уже третий осмотр за последние две недели — он закончился неожиданно быстро.

— Слезай, — скомандовала старуха, — одевайся!

— Сегодня не будешь? — спросила ее Изабелла.

— Ставь чай, — приказала старуха Изабелле.

Они сидели за тем же столом, на котором только что лежала Катерина, со стола сняли простыни и застелили скатертью. Старуха принесла водку в графинчике. Они выпили с Изабелой из серебряных рюмок, закурили, старуха — папиросу «Беломорканал», Изабелла — сигарету с фильтром.

Катерина впервые видела Изабеллу такой робкой: она молчала, не задавала вопросов, ожидая, что скажет старуха.

— Двенадцать недель, — наконец проговорила старуха.

— Я знаю, — подтвердила Изабелла.

— Если знала, зачем привела?

— Берточка, ты же все можешь.

— Это надо уже в клинике делать, это уже операция.

— Может быть, рискнешь?

— Нет, — заявила старуха. — Плод большой. Может быть кровотечение. Рожать ей надо.

— У нее нет мужа.

— У многих нет мужей. Рожают же. Расскажи все родителям, должны понять.

— У нее родители далеко, — стала объяснять Изабелла.

— В домработницах у тебя, что ли? — спросила старуха.

— Да нет, знакомая…

И Катерина поняла, что на помощь Изабеллы она может не рассчитывать.

— Учишься, работаешь? — обратилась старуха к Катерине.

— Работаю.

— Где?

— На фабрике.

— Рожай, — предложила старуха. — Беременных не увольняют, это раз. Потом отдашь в ясли, потом в детский сад на пятидневку; а потом, глядишь, и замуж выйдешь, легче будет.

— Она в общежитии живет, — добавила Изабелла.

— Ну и что? — спросила Берта. — С ребенком не выгонят. Профсоюз, комсомол защитят. А еще лучше — в партию вступи. Партийные своих берегут, а ты вступай, чтобы сберечь будущего ребенка.

— Фи, Берта, — поморщилась Изабелла.

— Я правду говорю, — сказала Берта. — Судя по всему, ей ждать помощи не от кого. Так что, милочка, надейся на себя, не пропадешь! И ребенка вырастишь. У советской власти есть все же кое-какие преимущества. А когда этот подлец увидит ребенка, подросшего, прелестного, может быть, он вернется. Я таких случаев знаю много.

— Не нужен он мне, — призналась Катерина.

— Правильно, — поддержала Изабелла. — Предателей не прощают!

— А ты поглупела, Изабелла, — усмехнулась старуха. — Какое это предательство — нормальная трусость. Когда тебя мужики бросали, ты же не считала их предателями. Ну, не повезло, говорила. И находила следующего. Как академик-то?

— Нормально. — Изабеллу этот разговор не устраивал. Она открыла сумку и достала кошелек.

— Ничего не надо, — отказалась Берта. — Если бы я за разговоры деньги брала, миллионером давно бы стала.

— Все-таки консультация!

— Перестань, — оборвала ее Берта. — А твою проблему может решить комиссия при райотделе здравоохранения. Если очень будешь настаивать, сделают они тебе операцию, куда денутся. Но не советую. В больницах конвейер, а после такого рода абортов на всю жизнь можешь остаться бесплодной. Не рискуй!

Изабелла поймала такси. Она доехала до своего дома на площади Восстания и, выходя из такси, сунула Катерине деньги, сторублевую купюру.

— Поезжай на такси, — сказала она Катерине. — Сегодня тебе досталось, — и захлопнула дверцу.

Шофер довез ее до общежития, ворча, отсчитал сдачу. Людмила ждала Катерину и сразу набросилась с расспросами.

— Потом расскажу. — Катерина легла и укрылась пледом.

— Ну хотя бы суть! — попросила Людмила.

— Он сказал, что у нас лучшее здравоохранение в мире.

— Поняла. Надо звонить Изабелле, — решила Людмила.

— Уже.

— И что?

— Ничего. Дала сто рублей.

На следующий день Катерина в обеденный перерыв зашла в медчасть фабрики. Она все рассказала врачу, недавней выпускнице мединститута. После работы врач с Катериной поехали в женскую консультацию. Снова были уговоры. Катерина настаивала. Ее обещали направить на комиссию при райздравотделе, но шли дни, а ее все не направляли.

Катерина приходила с работы, ужинала и ложилась. Она лежала, отвернувшись к стене, засыпала, просыпалась и снова засыпала. Однажды Людмила многозначительно сказала:

— Я кое-что предприняла.

Катерина не стала ее расспрашивать. А поздно вечером в дверь их комнаты решительно и громко постучали, вошла мать Рачкова. Она осмотрела комнату, ее взгляд остановился на Катерине:

— Так, значит, здесь живет дочь академика Тихомирова?

— Садитесь, — Катерина вдруг забыла ее имя и отчество. — Раздевайтесь.

Рачкова села, не снимая пальто.

— У меня с Рудиком был серьезный и откровенный разговор. — Она сделала паузу. Катерина подумала, а вдруг сейчас все переменится, мать скажет, чтобы она собирала вещи и ехала с ней. Но Рачкова, выдержав паузу, произнесла: — Рудик тебя не любит. Было, возможно, увлечение, кто в молодости не увлекался!.. А эта история с дочерьми академика, квартирой в высотном доме — противно все, — Рачкова поморщилась. — Интеллигентные люди так не поступают… Если ты нуждаешься в помощи, я могу тебе помочь. У меня есть знакомые в Институте акушерства и гинекологии. Тебя туда примут, необходимо, конечно, направление поликлиники. Вот фамилия директора института. И последнее: я прошу больше не звонить мне со всякими дешевыми угрозами.

— Я не звонила, — сказала Катерина.

— Тогда, значит, по вашей просьбе звонят ваши подруги!

— Я никого не просила.

И тут на середину комнаты вышла Людмила.

— Да, это звонила я, — заявила она. — Не исключено, что я буду не только звонить, но и писать в организации, где работаете вы и ваш сын. Зло должно быть и будет наказано, — почти патетически закончила Людмила.

— А вы, по-видимому, Людмила? — Рачкова повернулась к Людмиле. — Специалистка по психиатрии, которая работает на шестом хлебозаводе формовщицей?

— Да, это я, — ответила Людмила с вызовом. — И что?

— Ничего. Просто я всю эту историю расскажу знакомым журналистам. Может получиться очень интересный фельетон о завоевательницах Москвы.

— Какие мы завоевательницы? — возразила Людмила. — Мы честно работаем!

— Вот и поработайте! — отрезала Рачкова. — И поживите лет по десять в общежитиях, я лично свое пожила в коммунальных квартирах.

— Сейчас не те времена! — вскинулась Людмила.

— Времена всегда одинаковые, — оборвала ее Рачкова. — Прежде чем получить, надо заслужить, заработать, как заработала я! — теперь уже почти кричала Рачкова. — И ни вас, ни вашего ребенка в моей квартире не будет. Здесь вам это не пройдет, вы не получите ни метра!

— Простите, — произнесла Катерина, — но мне ничего не надо. Спасибо, что дали адрес института. Я обещаю, что больше никогда и ни о чем вас просить не буду.

Рачкова встала, раскрыла ридикюль и достала конверт.

— Понимая ваше трудное положение, могу вам немного помочь деньгами…

— Спасибо, — отказалась Катерина. — Я сама хорошо зарабатываю.

— Тогда до свидания, — Рачкова вдруг почувствовала неуместность сказанного — до какого свидания, они же не собираются больше видеться. Конверт с деньгами она все еще держала в руке…

— Привет, — сказала за Катерину Людмила, и Рачкова, положив деньги в сумочку, молча вышла из комнаты.

Людмила тут же набросилась на Катерину:

— Что, решила проявить благородство? Со жлобами надо поступать по-жлобски!

— Зачем? К тому же она права. Почему они должны менять жизнь из-за того, что появилась я?

— А почему ты должна растить и воспитывать ребенка одна? — возмутилась Людмила.

— Ребенка не будет, — ответила Катерина.

Теперь почти каждый день они с врачом ездили в поликлинику, в комиссию при районном отделе здравоохранения. Ее уговаривали не делать аборта, она не соглашалась, ее просили подумать несколько дней, она ждала эти несколько дней, снова заходила в медчасть фабрики.

Однажды к Катерине подошел Леднев:

— Тебя вызывает директор.

— Зачем? Я что-то не то сделала?

Ее совсем недавно назначили мастером, теперь она заполняла наряды, распределяла работы. Дело оказалось совсем не сложным — Катерина разобралась в несколько дней, удивляясь, зачем инженеров после института иногда заставляют по два года работать в этой должности — все можно освоить за две недели.

— Не знаю, — ответил Леднев. — Лично позвонил и сказал: пусть Катерина зайдет ко мне. Я ее жду.

Секретарь директора, как только Катерина вошла, через переговорное устройство сообщила:

— Тихомирова пришла.

Катерина услышала голос директора:

— Пусть заходит!

В приемной сидело человек восемь: из бухгалтерии, из отдела главного механика, снабженцы, заведующий фабричной столовой. Кто-то облегченно вздохнул: видимо, была его очередь.

Директор вышел из-за стола, пожал Катерине руку, и они сели в кресла за журнальным столиком в углу кабинета. Секретарь принесла два стакана чая с ломтиками лимона, вазочку с сушками.

— Очень хочется пить.

Катерина взяла стакан. Сушки с маком были соблазнительны и оказались вкусными. Катерина пила сладкий, горячий чай, и директор пил чай и молчал. После цеха в кабинете было тепло, Катерина подумала, что хорошо бы в это удобное мягкое кресло забраться с ногами и подремать. И она решила, что когда-нибудь, когда у нее будет своя квартира, она обязательно купит такие же мягкие кресла.

— Извините, — Катерина поставила стакан. — Вы же меня позвали не чайку попить.

— Именно чайку, — улыбнулся директор. — Почему два человека не могут сесть и попить чаю?

— Ладно, — согласилась Катерина. — Но у вас в приемной восемь человек ждут.

— Подождут, — отмахнулся директор. — Из них только два по делу, остальные так…

— А разве к директору приходят просто так? — удивилась Катерина.

— Конечно, — подтвердил директор. — Некоторые, чтобы показать, что они незаменимые, что они решают очень важные проблемы, хотя их проблемы решаются в пять минут и без помощи директора. Некоторые для самоутверждения, чтобы сказать в цехе, что он был у директора и вообще может запросто заходить к директору. Это ты поймешь, когда сама станешь директором.

— Я не собираюсь становиться директором. — Катерина даже рассмеялась от абсурдности такого предположения.

— А это от тебя даже не зависит, это запрограммировано твоим характером. Как теперь модно говорить, ты — лидер. Тебе нравится работать, ты быстро во всем разбираешься, у тебя есть инженерное мышление, и, главное, ты не скандальна. За год ты ни с кем не испортила отношений в цехе.

— Откуда вы знаете? — удивилась Катерина.

— Знаю, потому что запомнил тебя. Кстати, спасибо за поздравительную открытку. Мне было приятно. Так что хочешь ты или не хочешь, тебя будут выталкивать наверх, потому что каждому вышестоящему начальнику важно, чтобы он был спокоен за нижестоящие участки работы. И так будет до тех пор, пока ты не начнешь претендовать на место директора.

— Я не буду, — пообещала Катерина.

— Будешь, — сказал директор. — Это же интересно — руководить большим производством, сотнями людей. Должность директора среднего предприятия, как наше, толковый инженер занимает лет через пятнадцать, так что к сорока ты станешь довольно крупным руководителем, если вступишь в партию.

Катерина не удержалась и рассмеялась, вспомнив разговор с акушеркой Бертой.

— Ты чего? — не понял директор. — Это ведь нормально. Такие правила игры. Так принято, что начальник участка еще может быть беспартийный, а начальник цеха уже не может.

— Поэтому в партию и лезут в основном проходимцы и бездельники. Зачем мне быть среди них? — Катерине вдруг стал надоедать разговор: к ее жизни рассуждения директора не имели отношения.

— Ну, не все в партии проходимцы и бездельники, — вздохнул директор.

— Ладно, не все, — согласилась Катерина. — Половина!

Директор молча ее рассматривал, наверное размышляя, стоит ли она откровенности, потом решился:

— Мой отец врач. Сельский врач в поселковой больнице. Когда мне на фабрике предложили вступить в партию, я решил посоветоваться с отцом. И он сказал: мы живем в стране, где существует эпидемия чумы. И чтобы выжить и чего-то добиться, нужна прививка от чумы. Вступай! И рассматривай это как прививку от чумы. Можно, конечно, выжить и чего-то добиться и без прививки, но тогда шансы невелики.

У Катерины от этой откровенности вдруг защемило сердце. Она пыталась осмыслить услышанное, а директор вполне по-деловому закончил:

— Если надумаешь, одну рекомендацию тебе дам я, вторую — Леднев, а третью получишь от комсомольской организации. И по поводу твоего аборта… Не делай! Рожай! Был бы этот мудак наш, фабричный, я бы сказал ребятам, его бы пару раз отлупили, может, подумал бы, но, насколько я знаю, он не из наших. Твоя товарка вроде замуж собирается? Я скажу, чтобы к тебе никого не подселяли. После родов тебе два месяца по закону положено, если понадобится, продлим.

Когда директор заговорил о ее беременности, Катерина хотела его оборвать — нечего лезть в чужую личную жизнь, но что-то удерживало ее, все эти дни ей не с кем было посоветоваться: Людмила и Антонина не в счет, они ждали ее решения.

— А на что я буду жить? — поинтересовалась Катерина.

— Поможем, — ответил директор. — Профсоюз подбросит. Я из директорского фонда, потом в ясли отдашь. Можно и на пятидневку.

— В ясли очередь.

— Я уже сказал, чтобы тебя в эту очередь поставили.

— Я учиться хочу.

— Трудно будет, но возможно. Не одна ты такая. Знаешь, сколько на фабрике женщин, которые сами воспитывают детей?

— Сколько?

— Двадцать шесть, правда, из них учатся только двое. Но ты же сильная, ты справишься.

На следующий день Катерина должна была снова идти в поликлинику на комиссию и не пошла. Почти двадцать лет спустя, когда она уже была директором комбината, а нынешний директор — заместителем министра, они обедали в ресторане гостиницы «Москва» в перерыве между заседаниями Моссовета, и Катерина спросила:

— Скажи, почему ты столько лет помогал мне?

— Потому что ты мне нравилась, — ответил он просто.

— Ты что — был в меня влюблен? — удивилась она.

— Да.

— А почему ты на мне не женился? Я бы, наверное, прожила более счастливую жизнь.

— Не рискнул, — признался он. — Старый я был для тебя.

— Разница-то всего в двадцать лет… Да сейчас еще не вечер…

— Это ты из чувства благодарности?

— Из чувства симпатии, — ответила Катерина. Она теперь легко вступала в романы, уже не надеясь встретить того единственного, за которого ей захотелось выйти замуж.

Но до этого разговора было еще почти двадцать лет.

Глава 8

Катерина каждый день ходила на работу, чувствуя новую жизнь внутри себя. Она слышала, как бьется сердце ее сына (она почему-то была уверена, что обязательно родит мальчика).

Когда она ушла в декретный отпуск, весна только-только начиналась. Она вставала рано, завтракала. В общежитии становилось тихо, все уходили на работу. Она надевала валенки и отправлялась гулять на канал: врачи советовали прогулки не меньше двух часов в день.

Ярко светило мартовское солнце. На льду канала сидели у лунок рыбаки. Она встречала молодых женщин, прогуливающих своих младенцев. Они вспоминали, как рожали, рассказывали о мужьях. Чтобы не вызывать жалости, Катерина говорила, что ее муж работает на телевидении оператором. Женщинам было интересно узнать о телецентре, о дикторах, и Катерина пересказывала то, что слышала от Рудольфа и сама видела на «Голубом огоньке». На канал она ходила только в будние дни, опасаясь встретить в воскресенье своих новых знакомых с мужьями. Ее звали в гости, она отказывалась, боясь завязывать более тесные знакомства: сходишь к ним в гости, надо звать к себе. Врать было противно, и она дала себе слово больше не выдумывать мужа.

Матери она писала редко: жива, здорова, работаю, когда ходила в музеи, писала о музеях. Мать тоже отвечала редко: жаловалась на отца — стал чаще пить, дважды просила прислать денег. Катерина высылала из премиальных. Теперь премий не было. Деньги, выплаченные за декретный отпуск, расходились быстро, и она начала экономить. Пришло письмо от матери. Она снова просила денег. Наверное, можно было занять и послать, но Катерина написала письмо, что беременна, больше выслать не может, ей самой предстоят траты. Мать молчала почти месяц, потом пришло деловое письмо — она звала Катерину в Красногородск: летом на молокозаводе набирают дополнительно работниц, и после родов она сможет выйти на работу. Мать считала это единственным выходом, деньгами она помочь не могла, а позор переживем вместе, писала мать. Катерина ответила, что не приедет, что она поступила в институт.

Еще осенью в цех зашел директор завода и объявил, что политехнический институт проводит дополнительный набор на вечернее отделение.

— Я буду поступать в химико-технологический, — ответила Катерина.

— Легче перевестись, чем поступить, — возразил директор и протянул записку с фамилией декана.

Катерина решила посоветоваться с академиком и позвонила ему.

Академик, как всегда, односложно ответил:

— Приезжай.

Она приехала. Изабелла была подчеркнуто приветливой, пригласила поужинать. Академик выслушал Катерину и заметил:

— Директор прав. Поступай. Если поступишь, перевестись всегда можно. Целый год выиграешь. А с переводом я тебе помогу.

Академик расспрашивал, о чем пишет мать, какие новости в Красногородске.

— Зовет домой. Уже на молокозаводе договорилась о месте для меня.

— И что же ты?

— Не поеду, — ответила Катерина. — Буду выкручиваться здесь сама.

Академик молчал. Молчала и Изабелла, глядя в сторону.

— Мы понимаем твои трудности, — наконец произнес академик. — Конечно, после родов хотя бы первое время тебе надо пожить в нормальных условиях. У нас три комнаты, но, ты знаешь, я ведь в основном работаю дома, пишу книгу…

— Да я живу в нормальных условиях, — заверила академика Катерина. — У меня отдельная комната…

— Как отдельная? — не понял академик. — Ты разве не в общежитии?

— В общежитии, — подтвердила Катерина. — Но Антонина вышла замуж и переехала, Людмила тоже вышла замуж, и они снимают квартиру. Так что я теперь одна в комнате. И ко мне никого не подселяют.

— Это хорошо, — сказал академик. — Это хорошо, — повторил он и посмотрел на Изабеллу.

Катерина поняла, что они, по-видимому, обсуждали ее положение и, может быть, даже рассматривался вариант отказа в том случае, если Катерина после родов попросится пожить у них. И она еще раз отчетливо осознала, что ей придется рассчитывать только на себя.

Когда Катерина уходила, академик протянул ей деньги.

— Спасибо, у меня есть деньги.

— Бери, — грубовато посоветовала ей Изабелла, — не такие уж это большие деньги. Это он не для тебя дает, а для себя, чтобы совесть свою успокоить, все-таки помог родственнице, — усмехнулась она.

По ее виду Катерина поняла, что в их семейных отношениях появились какие-то сложности. В любой другой ситуации она никогда бы не взяла деньги у академика. Но теперь она почти не думала о самолюбии. Деньги ведь не для нее, а для будущего ребенка. Надо покупать коляску, одежду — пока она ничего не приобретала из суеверия.

Приехав в общежитие, Катерина пересчитала деньги академика. Триста рублей! Две ее зарплаты. Хорошие деньги!

Катерина сдала экзамены на вечернее отделение политехнического. Заполняя анкету, в графе «Семейное положение» написала: «Не замужем». Декан, просматривая анкету, глянул вопросительно на ее округлый живот.

— Не замужем, — подтвердила она и улыбнулась. Решив не врать, почувствовала себя спокойней и уверенней.

Директор по понедельникам обходил все цеха фабрики. В тот понедельник подошел к ней — он всегда заглядывал в закуток, где она заполняла наряды.

— Поздравляю с поступлением! Декан мне звонил. Ты ему понравилась. — Директор рассмеялся. — Он почему-то подумал, что ты беременна от меня.

— Не он один так думает, — улыбнулась Катерина. — Вы лучше ко мне не подходите, когда бываете в цехе, а то все в некоторой растерянности: с чего бы это директор уделяет такое внимание простой работнице?

— Ну, не простой работнице, а мастеру, — возразил директор.

— И об этом тоже говорят, — заметила Катерина. — Неспроста Леднев ее так двигает, наверняка по поручению директора.

— А на самого Леднева не думают? — спросил директор.

— Он не по этому делу. У него в цехе никогда ни с одной работницей романа не было. Про него не то чтобы говорить, про него даже подумать такое не могут.

— А про меня говорят? Ну и что же, кроме того, что ты беременна от меня?

— Говорят, — улыбнулась Катерина.

— И с кем же у меня сейчас роман?

— С технологом. С блондинкой.

— Ух ты! — удивился директор. — А я к ней в отдел ведь не захожу.

— Да на фабрике все про всех знают.

— Ладно, — пообещал директор, — усилю конспирацию. Как ты сама-то себя чувствуешь?

— Хорошо!

— Не бойся! Родишь нормально. У твоей бабки небось не меньше пяти было.

— Семеро.

— И ты на одном не остановишься.

— Вряд ли, — ответила Катерина. — Не больно-то сегодня мужики женятся на женщинах с детьми.

— Еще как женятся! — возразил директор. — Я сам женился на женщине с ребенком. А потом мы уже совместно двоих родили. Так что у меня трое сыновей.

— Ваша жена счастливая!

— Я тоже, — ответил директор.

Если счастливый, зачем же блондинка из отдела главного технолога, подумала Катерина, но, конечно, промолчала.

Теперь она на фабрику не ездила. По субботам приходила к Антонине и обычно оставалась обедать. Антонина тоже была беременна. Рожать ей предстояло через месяц после Катерины. На стройке она дорабатывала последние дни перед декретным отпуском.

К Людмиле Катерина ездила по воскресеньям. Людмила с Гуриным снимали квартиру рядом с метро «Сокол». Если Гурина не было дома, а он часто уезжал на загородную спортбазу именно на субботу и воскресенье, Людмила располагалась на тахте, брала спрятанные среди белья сигареты (при Гурине она не курила) и с удовольствием затягивалась.

В субботу Катерина, как обычно, позвонила Людмиле и договорилась, что приедет в воскресенье в три часа. Гурин был в отъезде. С утра Катерина отправилась в Третьяковскую галерею. Она использовала последние дни, понимая, что после родов долго еще не сможет ходить по театрам и музеям.

Она шла по залам галереи, не торопясь, всматривалась в лица на картинах и поражалась их уверенности и умиротворенности. Она хотела побыть в Третьяковке до обеда, но быстро устала, несколько раз присаживалась отдыхать и решила уйти. Вспомнила командировочного из Брянска: если бы не сбежала тогда, может быть, ее жизнь была бы сейчас другой. А, может быть, и с ним не получилось бы ничего, потому что и тогда она обманывала, а обман все равно раскрылся.

Катерина, не торопясь, доехала до центра, прошлась по улице Горького. Большинство магазинов были закрыты. Она прикинула, что, пока доберется до общежития, надо будет снова собираться и ехать к Людмиле. Тогда она решила приехать к Людмиле раньше — все равно Гурина нет, а Людмила даже обрадуется, потому что никогда не любила оставаться одна.

Катерина замерзла, пока шла от метро, и сейчас с удовольствием думала, как выпьет горячего чаю. Она нажала на кнопку звонка, но дверь не открывали. Она позвонила еще несколько раз и села на подоконник на лестничной площадке. Вышедшая из лифта женщина подозрительно ее осмотрела. Еще примет за воровку, подумала Катерина, и позвонит в милицию. Дом был ведомственный, министерства обороны. Когда однажды Катерина заночевала у Людмилы и утром вышла из подъезда, ее поразило количество генералов — генералы с голубыми, зелеными, красными, черными околышками на фуражках, в брюках с красными лампасами, с золотым шитьем на погонах, садились в подъезжающие «ЗИМы». Если эта женщина из генеральской квартиры, то милиция приедет быстро, подумала Катерина. Она решила позвонить еще раз и, если не откроют, ехать в общежитие. Но Людмила открыла дверь.

— Ты чего раньше времени? — спросила она.

— Так получилось, — начала объяснять Катерина. — Я в Третьяковке с утра была.

— Могла хотя бы позвонить, предупредить, — недовольно пробурчала Людмила.

И тут Катерина кое-что сообразила. Она почувствовала, что краснеет.

— Извини, — Катерина начала снова повязывать платок. — Я пойду, пожалуй.

— Да ладно, — усмехнулась Людмила. — Проходи!

Катерина разделась, надела тапочки и увидела пожилого седого мужчину. Он курил длинную сигарету с фильтром. Мужчина встал и улыбнулся:

— Здравствуйте, Катерина.

— Здравствуйте. Вы меня знаете?

— Конечно, — подтвердил мужчина. — А вы меня не знаете?

— Не знаю.

— Я Петр Петрович. Разве Людмила вам обо мне не рассказывала?

— Не рассказывала. — Катерина растерялась, пытаясь вспомнить, что ей могла рассказывать Людмила.

— Не рассказывала, не рассказывала, — рассмеялась Людмила. — Ты знаешь, что я не болтливая и государственных тайн не разглашаю.

— Молодец. — Еровшин подвинул Катерине стул. — Садитесь, Катя!

— Проголодалась? — спросила Людмила.

— Не очень, — ответила Катерина.

— Значит, очень. Сейчас разогрею мясо. Развлекай подругу! — И Людмила ушла на кухню.

Катерину поразило, что Людмила такого пожилого мужчину называет на «ты» и что одета она в легкий нейлоновый халат, под которым не было ни лифчика, ни трусиков.

Теперь Катерина рассмотрела сидящего перед ней мужчину. С такими она еще не встречалась. Ее поразил его костюм: темно-серый в едва заметную коричневую полоску, темно-коричневый галстук, такого же цвета носки и светло-коричневые кожаные ботинки без шнурков на тонкой кожаной подошве. Как же он сейчас ходит в таких, подумала Катерина. Уже подтаивало, и по снегу, перемешанному с грязью, трудно было ходить, к тому же тротуары посыпали солью, и Катерина после каждого выхода из общежития вечером протирала и чистила зимние ботинки, на которых проступали соляные разводы.

— Я на машине, — сказал вдруг Еровшин. — Вы ведь подумали, как я хожу по такой слякоти?

И Катерина испугалась. Неужели он угадывает мысли?

Людмила принесла тушеное мясо, маслины, шпроты, зеленый горошек, мандарины и свежий огурец.

— Для тебя оставила, — сообщила она. — Тебе нужны свежие овощи.

Она достала початую бутылку вина.

— Тебе наливать?

— Не надо, — отказалась Катерина.

— Правильно, — сказал Еровшин. — Не надо. Сколько осталось, недели три?

— Четыре, — сказала Катерина.

— Замечательно! — обрадовался Еровшин. — Значит, маяться не будет.

— Почему? — не поняла Катерина.

— Родится в апреле. Говорят, что майские обычно маются. А я вас поздравляю с поступлением в институт.

— Это еще осенью было. Я уже зимнюю сессию сдаю.

— А вот Людмилу я не могу убедить, чтобы она пошла учиться. Она ведь очень способная.

— Я тоже так думаю, — призналась Катерина. — Она смогла бы стать и учителем, и врачом. Она умеет убеждать.

— Абсолютно с вами согласен. У нее просто дьявольская убедительность.

— Это когда? — посмеиваясь, спросила Людмила. — Когда я одетая или когда раздетая?

— Всегда, — заверил ее Еровшин и поднялся. — Девочки, с вами замечательно, но у меня дела. — Он подошел к Катерине. — Катя, все будет хорошо. Ни о чем не беспокойся. Вокруг тебя так много друзей.

— Не так и много, — вздохнула Катерина.

— Много, — не согласился Еровшин. — Людмила, Антонина, Николай, Леднев, твой директор, я — это совсем не мало, я уж не говорю об академике и Изабелле. До свидания!

Людмила поцеловала его в щеку, Катерина протянула руку. В передней он надел длинное пальто с кушаком, серую кепку, улыбнулся им и вышел.

— Кто это? — не утерпела Катерина, как только за Еровшиным закрылась дверь.

— Любовник, — ответила Людмила.

— Как ты не боишься? — ужаснулась Катерина. — А если бы приехал Гурин?

— А почему он должен приехать? Он в Новосибирске. Они завтра прилетают.

— А если он взял билет на другой рейс?

— Им билеты берут сразу на всю команду.

— Ну а вдруг? Получил травму. Или отменили рейс. Все может ведь случиться.

— Может, — согласилась Людмила, — но сегодня воскресенье. Даже если бы прилетела вся команда, этот козел не домой бы поехал, а на ипподром.

— У вас что-то случилось?

— Случилось, — ответила Людмила. — В прошлый понедельник мы должны были вносить первый взнос за квартиру — уже дом застраивают, я ездила смотреть. В конце Ленинского проспекта, тридцать восьмой квартал, по дороге во Внуково. В субботу сняли деньги со сберкнижки, а в воскресенье на ипподроме заезды. У него там поклонник работает. Гурин несколько раз выигрывал, не крупно, но и не по-мелкому. Шубу мне купил из цигейки. А здесь поставил немного, еще раз поставил остальные деньги — и все спустил. Я думаю, этого челябинского дурачка просто подставили. Я полгода откладывала каждый рубль. А вчера позвонили: или мы вносим две тысячи, или выбываем из числа пайщиков.

— И что же теперь делать? — ужаснулась Катерина. — У меня есть триста рублей.

— Да ничего не надо делать. Позвонила, объяснила ситуацию, и он привез деньги. — Людмила достала стопку сотенных.

— А когда отдавать надо?

— Никогда, — ответила Людмила. — Это подарок. Но Гурину я, конечно, скажу, что заняла, пусть погорбатится.

— Надо отдать, — забеспокоилась Катерина. — Иначе ты попадешь от него в зависимость.

— В какую зависимость? — усмехнулась Людмила. — Я в этой зависимости уже больше двух лет. И эта зависимость мне нравится. Приятная зависимость, когда в тебе ценят женщину, когда тебя любят, когда исполняют все твои желания. Ты думаешь, откуда у меня все эти дорогие шмотки?

— Ты говорила — из комиссионных магазинов.

— А ты хоть раз смотрела на цены в комиссионках?

— Я только один раз была в таком магазине, — призналась Катерина.

— И что купила?

— Ничего.

— Вот именно! На деньги, которые мы с тобой зарабатываем, можно купить разве что платье фабрики «Большевичка». Чтобы купить хорошие туфли, я должна откладывать деньги полгода.

— Но так живут все, — возразила Катерина.

— Как видишь, не все.

— А кто он?

— А ты думаешь кто?

— Не знаю, — призналась Катерина. — Одет очень хорошо, со вкусом. Дипломат.

— Вроде этого, — неопределенно ответила Людмила.

— Но у тебя же семья! Молодой муж! А он старик.

— Не старик. Не старик, — повторила Людмила. — Если бы молодой Гурин был, как этот старик. Гурин на своих тренировках так намудохается, что домой возвращается на полусогнутых. Поест и тут же засыпает.

— Вы же с ним в театры ходите!

— Он и в театре засыпает. Конечно, он хороший парень. Добрый, честный. Он же почти как киноартист. Все его узнают, автографы просят. Он доверчивый челябинский паренек. А Москва бьет с носка. Я ему говорила — не верь! Вот его и подсадили на ипподроме. Ладно! Все нормально, — Людмила налила себе вина, выпила, закурила. — В компаниях выпивать стал. Все предлагают — как же, знаменитость! А ему надо форму держать.

— Ты ему помогай.

— Кто бы мне помог! Ладно! Давай думать, где рожать будешь?

— Как где? — не поняла Катерина. — В больнице. Куда направят, там и рожу.

— Надо в хорошую больницу попасть. К хорошему врачу. Ты с Изабеллой не говорила?

— Она же не рожала.

— Как говорит только что вышедший товарищ, не обязательно быть курицей, чтобы определить вкус яичницы.

— А как ты его зовешь? — поинтересовалась Катерина. — По имени и отчеству?

— А никак, — рассмеялась Людмила. — Просто: пойди сюда, принеси то, отнеси се. Если бы все мужики были на него похожи!

— А замуж за него вышла бы?

— Конечно вышла бы. Но он никогда не бросит свою жену. Он говорит, что бросать женщин, когда они уже никому не нужны, — самое большое предательство, надо от них уходить, пока они молодые, или жить до конца дней своих.

— И ты с ним и дальше будешь встречаться?

— Наверное, буду, — ответила Людмила.

Катерина потом много раз вспоминала этот разговор. Она никак не могла поверить, что у Людмилы взрослый, даже старый любовник, об этом она читала только в книгах. И вообще, Людмила и Антонина жили взрослой жизнью, а она, уже беременная, и не ощущала, и не видела себя взрослой. И когда ей уступали место в автобусе, смущалась и удивлялась.

В последние дни марта два раза начинались боли, она спускалась к телефону, чтобы позвонить в «скорую помощь», но боли прекращались.

В воскресенье к ней приехали Людмила и Антонина. Схватки начались при них. Антонина побежала к телефону у вахтера. От волнения забыла свой номер — телефон им поставили всего месяц назад. Потом вспомнила. Трубку снял Николай.

— Катерина рожает. Срочно приезжай, надо в больницу везти! — скороговоркой прокричала Антонина.

Николай приехал через десять минут. Катерину свели по лестнице, поддерживая под руки.

— Да ладно вам, — рассмеялась Катерина, — ходить-то я еще могу.

Ближайший роддом находился недалеко от метро «Сокол». Улицы были по-воскресному пустынны. Николай гнал «Москвич» на предельной скорости.

Катерина родила к вечеру.

— Девочка. — Врач шлепнула по попке, и девочка заплакала.

Роды Катерина перенесла довольно легко. Конечно, было больно, но она ожидала худшего.

Утром приехала Антонина. Вечером — Людмила с Гуриным и снова Антонина уже с Николаем.

На следующий день соседка по палате позвала ее.

— Там подруга с твоим отцом. Покажи девку деду.

Катерина подошла к окну и увидела Людмилу и Еровшина. Еровшин передал большую коробку конфет. Ее, конечно, надо было бы отдать медсестрам, но конфеты в золотых и серебряных обертках казалась такими вкусными, что палата из шести женщин расправилась с ней в несколько минут.

Женщины рассказывали о мужьях, одна рожала уже в третий раз, остальные — впервые. Катерина о себе ничего не рассказывала. Женщины, видимо, почувствовали неладное в ее жизни, и одна из них не выдержала:

— А кто из тех, кто приходит, твой мужик?

Катерина показала на Николая, понимая, что ему придется забирать ее из роддома. Все произошло, как она и предполагала. За ней приехали Николай, Антонина и Людмила. Она вышла с дочерью, упакованной в розовое одеяло.

Николай стоял с коробкой конфет и цветами. Антонина подтолкнула его. Он отдал акушерке цветы и конфеты и заспешил к машине.

— Папаша! — обратилась к нему акушерка. — Обычно ребенка из роддома несет отец. Мать свое дело сделала. Она родила.

Николай взял сверток с ребенком и понес на вытянутых руках.

— Надо было, чтобы ее кто-нибудь другой встречал, — ворчливо заметил Николай, передавая ребенка Людмиле.

— Это почему же? — спросила Людмила.

— Через месяц Антонине рожать. И в этом же роддоме. Еще подумают, что у меня гарем.

— Нашел о чем думать, — отмахнулась Людмила. — Сейчас радоваться надо. Девка у нас родилась. Гуляем!

Катерина не узнала свою комнату в общежитии. Вместо казенных занавесок подруги повесили ситцевые шторы в яркий горошек. И комната стала светлее. На журнальном столике, явно недавно покрашенном и покрытом лаком (запах лака еще чувствовался), стоял старый телевизор «Ленинград» со шторками, закрывающими экран.

— Откуда телевизор? — удивилась Катерина.

— Родня излишки передала, — ответил Николай. — Они новый купили, «Чайку».

— Богатеет советский народ, — прокомментировала Людмила. — Старый еще работает, а уже новый покупают. Экран больше, изображение лучше. Ничего, пока попользуешься старым, а со временем цветной купишь.

В углу комнаты стояла детская коляска, совсем новая, на рессорах, с литыми резиновыми шинами на колесах.

— Ну зачем же? — укоризненно произнесла Катерина. — Она такая дорогая!

— Все продумано, — успокоил ее Николай. — Потом коляска перейдет к нам, а потом, глядишь, и Людмила родит.

— Ну, это удовольствие я вам не скоро доставлю, — ответила Людмила.

Гурин внес в комнату ванночку для купания девочки и под общий смех поставил на стол ночной горшок.

Людмила убрала горшок, и они с Антониной начали накрывать на стол.

Девочку пора было кормить. Катерина расстегнула кофточку, мужчины тут же отвернулись.

— Деликатные, — заметила Людмила. — Как будто сиську боятся увидеть.

— Всем за стол! — скомандовал Николай. Все расселись.

— У всех налито? — спросила Людмила и остановила руку Николая, который пытался налить водки Гурину. — Ему не положено. У него режим.

— За ребенка выпить — святое дело, — настаивал Николай.

— Людмила, нас не поймут, — протестовал Гурин. — Это особый случай, — и подставил рюмку.

— Предлагаю выпить за новую москвичку, — начал Николай. — Как ее называть-то?

— Александрой, — сказала Катерина, — как моего отца.

— Значит, за Александру, — продолжал Николай. — А по отчеству как ее?

По наступившей тишине он понял неуместность вопроса, оглянулся на Антонину, надеясь, что она придет ему на помощь. Но Катерина ответила спокойно:

— Александровну.

— За Александру Александровну Тихомирову, — обрадовался Николай. — За новую москвичку! Ура!

От криков Александра проснулась и заплакала, женщины начали укачивать ее, она снова уснула.

Гости засиделись за полночь и заторопились, чтобы успеть на метро. Антонина решила помочь Катерине вымыть посуду, но Катерина отказалась:

— Сама управлюсь. Мне надо привыкать.

Александру невозможно было оставить одну. Она как будто чувствовала уход Катерины и начинала кричать, как бы тихо Катерина ни закрывала дверь. Приходилось укладывать ее в коляску. Теперь Катерина всюду таскала с собой коляску. Продавцы ее знали и отпускали продукты без очереди, а если очередь начинала возмущаться, кричали из-за прилавка:

— Женщина одна ребенка воспитывает! Вон у входа коляска стоит. Сами, что ли, не рожали?

И очередь затихала. Катерина при каждом таком скандале краснела, старалась не смотреть по сторонам, брала продукты и бежала к выходу. Однажды в газете «Вечерняя Москва» она прочитала, что украли ребенка из коляски. Теперь в магазин она входила с коляской, вставала в конец очереди, выставив перед собой коляску и подталкивая впереди стоящего. Возмущенный покупатель оборачивался, готовый устроить скандал, но, увидев коляску, пропускал. Так, слегка тараня очередь, она за несколько минут доходила до прилавка.

Катерина подолгу гуляла по берегу канала, возвращалась в общежитие, кормила Александру, укладывала ее спать и садилась за учебники. Мать взяла отпуск и месяц прожила с ней. Катерина за этот месяц сдала летнюю сессию. Академик, как и обещал, устроил ей перевод на заочное отделение химико-технологического института. Катерина и мать съездили с Александрой к академику, который чувствовал себя немного виноватым перед родственниками. К концу вечера он вдруг объявил, что будет давать Катерине по пятнадцать рублей в месяц. Катерина отказалась.

— Бери, — Изабелла сунула Катерине конверт с деньгами. — Он гонорар за книгу получил.

Дома они с матерью пересчитали — триста шестьдесят рублей. Академик выдал помощь сразу на год вперед. Катерина деньги потратила с толком: купила себе сапоги из искусственной кожи, осеннее, вполне модное пальто джерси на поролоне, Александре теплый комбинезон на вырост.

Через месяц мать уехала, и Катерина осталась одна с Александрой. Закончился декретный отпуск. Как и обещал директор, отпуск ей продлили еще на месяц и деньги выплатили из директорского фонда. Закончился и этот месяц. Пора было выходить на работу.

Вечером тридцать первого августа она, как всегда, постирала пеленки, покормила Александру и села за учебники — надо было сдать контрольные по трем предметам. Наутро Катерине предстояло впервые отвести Александру в круглосуточные ясли на целых пять дней, а самой после декретного отпуска появиться в цехе.

Она всегда помнила этот день — тридцать первое августа. Много лет подряд это был последний день долгих летних каникул перед началом нового учебного года. Теперь она не ходила в школу и вдруг осознала, что жизнь ее определена на многие годы вперед и не будет никаких неожиданностей. Через четыре года она закончит институт, через семь лет отведет Александру в школу, через десять получит постоянную московскую прописку и встанет в очередь на получение квартиры. К этому времени она будет работать на одном из московских комбинатов или химических заводов инженером на сто рублей, потом — старшим инженером на сто шестьдесят рублей. Будут, конечно, еще премиальные. Откладывая деньги, она года через три накопит на телевизор. У подаренного ей телевизора «Ленинград» уже давно сгорела электронная трубка, денег на новую не было, да и смотреть телевизор некогда, поэтому она поставила его на шкаф. Потом будет откладывать деньги на холодильник, вернее, сначала на холодильник, телевизор — потом, когда Александра подрастет и захочет смотреть детские передачи и мультфильмы.

Квартиру она получит в лучшем случае через двадцать лет. Потом надо будет копить деньги на мебель. Это тоже несколько лет. Боже мой, какая тоска! Но ведь именно так и будет, потому что чудес не бывает. Конечно, может быть, она выйдет замуж, как Антонина, за москвича с квартирой, но это маловероятно. Да и родители ее будущего малореального мужа вряд ли захотят, чтобы в их квартире поселилась женщина с ребенком. Москвичи сами жили в тесноте, в основном в коммунальных квартирах, и если получали отдельные, то защищали свои квартиры, как крепости, от любого вторжения, потому что понимали: сдав крепость пришельцам, они снова окажутся в коммуналках, из которых с таким трудом выбирались.

Она почти с ужасом подумала, что придется теперь каждый день считать деньги, экономя на всем, на чем можно сэкономить. Перелицовывать старое пальто, перешивать свои старые платья на Александру. В их цехе работает несколько матерей-одиночек — бедные и несчастные женщины. Они избегали скандалов — боялись лишиться премии, очереди на квартиру, места в пионерском лагере для своего ребенка. Их жалели, им помогали, но от этого они не становились ни счастливее, ни богаче.

Катерина уже много месяцев не плакала, не позволяла себе плакать. Но сейчас не выдержала, заплакала тихо, чтобы не разбудить Александру. Вытерев слезы, глянула на будильник. Шел второй час ночи. Спать оставалось меньше пяти часов. Она поставила будильник на шесть часов утра; в ясли она должна попасть к семи, а надо покормить Александру, поесть самой, проехать четыре остановки на автобусе. А потом, считая даже не минуты, а секунды, бежать на троллейбус, чтобы не опоздать на работу. Она перевела стрелку будильника на половину шестого.

И все-таки первое сентября — замечательный день, подумала Катерина. Утром она впервые отвезет Александру в ясли. Через семь лет, первого сентября, отведет ее в школу, а через семнадцать лет Александра уже сама пойдет в институт. Первое сентября в их семье всегда было праздником. Она шла в школу, а отец первого сентября начинал новую жизнь. Он вставал и поздравлял:

— С новым годом, девочки!

Катерина думала, что он поздравляет ее с новым учебным годом, но отец праздновал новый год два раза в году. Обычно с первого сентября он обещал бросить курить и пить — выбрасывал папиросы, надевал новый галстук, купленный специально к этому дню. В шкафу висело двенадцать галстуков, значит, он двенадцать раз начинал новую жизнь. Обычно без папирос выдерживал сутки, но чаще всего несколько часов, а выпивал через восемь дней. Теперь мать договорилась с бухгалтерией строительно-монтажного управления и в день зарплаты сама приходила и забирала деньги, выдавая отцу на бутылку портвейна. И все-таки завтра праздник! Она наденет новое платье, купленное из денег академика, — строгое, темно-серое, с широким поясом. Пусть все увидят, что у нее все хорошо. Но, просчитав еще раз, сколько времени нужно на дорогу в ясли и оттуда до фабрики, Катерина поняла, что через проходную придется нестись бегом, а она должна прийти спокойно, не торопясь, быть в цехе хотя бы за пять минут до прихода работниц. Тогда у нее будет время переговорить с Ледневым, пока он не уйдет на планерку к директору. И Катерина перевела стрелку будильника на пять часов. Это в последний раз, решила она, завтра лягу спать не позже десяти и вообще завтра начну новую жизнь. Надо обязательно запомнить этот день. И еще надо обдумать план новой жизни. Но ни о чем подумать она уже не успела, потому что уснула мгновенно.

Часть вторая

20 лет спустя

Глава 9

Ей снилось, что в окно бьется шмель. Звук непрерывный, неприятный, упорный. Шмель не мог вылететь из комнаты и бился о стекло. Там, за стеклом, — свобода и простор, и шмель не понимал, что его усилия напрасны. Надо открыть окно, подумала Катерина и проснулась.

Она посмотрела на окно, надеясь, что шмель даст себе и ей передышку, ей не хотелось вставать, накануне она легла, как обычно, поздно, около двух. Она привыкла спать мало, добирая по минутам на заседаниях, в машине, если ее вез шофер. За годы недосыпания научилась отключаться мгновенно, ей хватало пяти-семи минут для подзарядки.

Шмель почему-то гудел совсем рядом, и она поняла наконец, что это новый электронный будильник, к звуку которого она еще не привыкла. Двадцать лет она пользовалась огромным будильником орловского часового завода, не очень точным, он спешил на пять минут в сутки, это она всегда помнила, и этот запас в пять минут давал возможность не вскакивать мгновенно. Эти пять минут она ни о чем не думала, лежала в полудреме, потом садилась на кровать, опустив ноги на пол. Прохладный паркет снимал остатки сна, и она включалась в жизнь.

Катерина нащупала кнопку будильника, нажала, будильник замолчал. В Финляндии она видела приемники с таймером. Вместо звонка включалась музыка той радиостанции, которую слушаешь, засыпая. Ей очень хотелось купить этот радиобудильник, но командировочных денег, как всегда, не хватило, она купила колготки себе и кассеты для плеера Александре, кофточку себе, юбку Александре.

Наконец Катерина окончательно проснулась. Зарядку она не делала — за день по комбинату нахаживала несколько километров. В одной из зарубежных поездок ей подарили специальный приборчик, который прикреплялся к поясу и фиксировал каждый шаг. Она его, естественно, отдала Александре, но однажды все-таки прицепила к поясу юбки и забыла о нем. Вечером посмотрела на циферблат, перевела шаги в метры и выяснила, что за день по комбинату отшагала около десяти километров. Катерина прошла в ванную, надела полиэтиленовую шапочку — такие одноразовые шапочки в зарубежных отелях меняли каждый день, но бережливая Катерина пользовалась шапочкой, привезенной из поездки, долго.

Настроение у Катерины было хорошее — сегодня первое сентября, значит, сегодня Александра идет первый раз в институт. После школы она поступила не сразу, конкурс в медицинский институт был, как всегда, большой. Как и Катерина когда-то, Александра не прошла по конкурсу, полгода отработала санитаркой в больнице, потом Катерина устроила ее в регистратуру районной поликлиники. На следующий год Александра снова не поступила, но не сделала из этого трагедии. Те проблемы, которые Катерине пришлось когда-то решать самой, для Александры были решены. В их двухкомнатной квартире Катерина выделила дочери отдельную комнату, а сама жила в проходной, собственно, не жила, а только ночевала, работа на комбинате занимала почти все ее время.

Двадцать лет назад, первого сентября, Катерина после декретного отпуска вышла на работу. Всегда озабоченный Леднев сказал ей:

— Зайди к директору!

— Когда?

— Сейчас. Он уже звонил.

Директор встретил Катерину улыбаясь:

— Хороша! Раздалась малость, правда.

— Через неделю войду в норму, — Катерина тоже улыбнулась директору.

Секретарша тут же принесла чай и сушки.

Они сели за столик в кресла, и директор положил перед ней лист бумаги. Она прочитала: это была рекомендация для вступления в партию.

— Я не хочу, — призналась она. — Стыдно.

— Объясняю, — начал директор. — Я хочу забрать Леднева к себе заместителем. Вместо него придет Киселева.

— Не надо, — попросила Катерина. — Она завалит.

— Правильно, — подтвердил директор. — Но других в цехе нет. А у нее все данные: с высшим образованием, инженер, член партии. Партком не утвердит беспартийную. Ты хочешь, чтобы тобой командовала дура? Да она и командовать не будет, просто ты за нее все будешь делать и получать в два раза меньше. На зарплату мастера ты не проживешь. У тебя дочь.

Катерина задумалась. Она для себя уже решила уйти из мастеров и перейти снова на пресс. Работницы зарабатывали больше инженеров.

С Киселевой у Катерины сразу не установились отношения. В цех они пришли одновременно, но Киселева после окончания института, а Катерина после средней школы. Киселева год отработала мастером, а когда Леднева назначили начальником цеха, она заняла его место. Медлительная, дородная Киселева нравилась мужчинам. В институте парни писали за нее курсовые. За нее вообще всегда работали другие. Дипломную работу ей сделал кандидат наук одного из научно-исследовательских институтов. Он подрабатывал на подготовке дипломных проектов, а родители Киселевой работали в торговле и могли заплатить.

— У меня нет высшего образования, — объяснила Катерина.

— Ты учишься в институте, — возразил директор.

И Катерина согласилась. Ей очень не хотелось работать за Киселеву, да и деньги были нужны. Партийное собрание было через неделю. Ее приняли в кандидаты партии. Никто не решился проголосовать против рекомендации директора. Катерину избрали комсоргом цеха. Теперь она ходила на партийные собрания фабрики, где в основном решались производственные вопросы, и довольно быстро разобралась во взаимодействии фабричных служб. Так же быстро она поняла, что на фабрике существуют две группировки: одна за директора, другая за главного инженера. Первые полгода Катерина молчала на собраниях, присматривалась и наконец выступила против начальника отдела снабжения, поддерживавших главного инженера. Она сработала под наивную и молодую. Не оскорбляла, не возмущалась, не требовала, а пересказала разговоры работниц по поводу снабженцев, из-за которых простаивали станки. Начальник отдела снабжения сидел в президиуме, краснел и наконец, не выдержав, крикнул:

— Что вы мелете ерунду!

Катерина среагировала мгновенно:

— Я только сегодня мелю, а вы каждый день. Вам и на фабрике кличку дали — Емеля. Вы же знаете пословицу: мели, Емеля, твоя неделя.

Зал встретил ее выступление хохотом и аплодисментами.

— А еще у кого какие клички есть? — вкрадчиво спросил из президиума главный инженер.

Понимая, что в вопросе подвох, Катерина посмотрела на директора — тот едва заметным движением головы показал, чтобы она сходила с трибуны. Катерина и сама почувствовала, что лучше уйти сейчас, на смехе и аплодисментах. Но главный инженер остановил ее:

— Вы не ответили на мой вопрос!

— Про вас я скажу в следующий раз, — пообещала Катерина.

И в зале снова засмеялись.

— Я-то подожду до следующего раза, — усмехнулся главный инженер. — Но, может быть, вы скажете партийному собранию, какая кликуха у нашего парторга?

— А что такое кликуха? — не поняла Катерина.

— В уголовном мире так принято, — пояснил главный инженер. — Там называют не по фамилии, а по кликухе. По кличке, значит.

— Спасибо, — сказала Катерина. — Я этого не знала. Но у нас на фабрике уголовников нет. А вот Кирилловича, нашего парторга, на фабрике между собой зовут «рулевой».

— Почему? — удивился главный инженер.

— Как почему? — тоже удивилась Катерина. — На всех плакатах написано: «Партия — наш рулевой». Значит, парторг — рулевой.

Зал снова засмеялся. Она посмотрела на директора, он тоже смеялся. И Катерина спустилась в зал.

Катерина быстро разобралась в партийных правилах. Без согласования с парторгом директор не мог никого из членов партии ни назначить, ни уволить. И самого директора утвердили на бюро горкома, и только после решения горкома министр легкой промышленности издавал приказ о назначении. Она поняла, что такое номенклатура. Начальник цеха был номенклатурой райкома, директор — номенклатурой горкома партии. Партийные органы контролировали движение по должностям.

После собрания Леднев ее предупредил:

— Ты особенно не цепляй главного инженера. Без его согласия тебя никогда партком не утвердит. С начальниками цехов в основном он работает.

Когда Катерину принимали из кандидатов в члены партии, главный инженер не проголосовал ни за, ни против, он воздержался. Это было предупреждением. Она вступила в первую в своей жизни интригу. Как комсорга цеха, ее выбрали на пленум райкома комсомола. Однажды на пленуме в буфете она услышала, как секретарь райкома уговаривал молодого инженера с судоремонтного завода перейти в райком на должность заведующего отделом промышленности. Инженер отказался. И Катерина сразу смекнула — это место для Киселевой. Она поделилась своими соображениями с Ледневым. На следующее утро директор, зайдя к ним в цех, сказал Катерине:

— Хорошая идея!

Катерина не знала, с кем говорил директор, но после обеденного перерыва в цех позвонили из райкома комсомола и попросили к телефону Киселеву. Через неделю Катерину назначили исполняющей обязанности начальника участка. Когда Леднев ушел заместителем к директору, директор назначил ее исполняющей обязанности начальника цеха.

Впервые в жизни Катерину вызвали в райком партии. Прежде чем подняться на третий этаж — два первых занимали райисполком и райком комсомола, — она зашла к Киселевой.

Киселева, увидев ее, насторожилась.

— Есть проблемы? — спросила она.

— Есть, — ответила Катерина. — Боюсь.

— Чего боишься?

— Райкома. Первый раз иду. Не знаю, что спросят, что отвечать.

— А зачем вызвали?

— Леднев в заместители директора ушел. А я сейчас исполняю его обязанности.

Киселева задумалась. Катерина понимала, что та прокручивает варианты: и фабрику, и соотношение сил на фабрике Киселева хорошо знала. И Катерина понимала, что в райкоме обязательно поинтересуются мнением Киселевой о ней. Если она пойдет со мной к секретарю, значит, вредить не будет, решила Катерина. Если не пойдет… Киселевой ведь ничего не стоит снять телефонную трубку и сказать все, что она думает о Катерине, а ничего хорошего она о ней не думает. Но и Катерина может выступить на очередном пленуме райкома комсомола. А Киселева знала, как Катерина может высмеять. И вдруг Киселева спросила:

— Это ты сказала директору, что в райкоме ищут заведующего отделом промышленности?

— Я Ледневу сказала…

— А Леднев решил от меня избавиться?

— Наоборот, — ответила Катерина. — Всегда хорошо, когда наверху есть свой человек. Я думаю, это только начало. Ты еще в ЦК партии будешь. Что ты — хуже Фурцевой? И моложе, и красивее.

Лесть должна быть грубой, вспомнила она слова директора, тогда она легко доходит. И Киселева рассмеялась.

— Пошли, — пригласила она.

Киселева провела Катерину в кабинет заведующего отделом промышленности.

— Это Тихомирова. С галантерейной фабрики. У меня мастером работала.

Заведующий отделом, мужчина лет тридцати пяти, был одет в синий костюм с малиновым галстуком. Катерина давно отметила, что мужчины из партаппарата предпочитают синие костюмы и серые или малиновые галстуки.

— Ее просил второй зайти, — сообщил заведующий.

— Мне с ней пойти? — спросила Киселева.

— Я пойду, — сказал заведующий.

Заведующий оставил Катерину в приемной и прошел в кабинет второго секретаря. Секретарша, молодая девица, что-то печатала и даже не посмотрела на Катерину. Включилось переговорное устройство, и Катерина услышала:

— Пусть Тихомирова войдет!

— Идите, — обратилась секретарша к Катерине.

Катерина открыла одну дверь, потом вторую и вошла в кабинет. За столом сидел грузный высокий мужчина.

— Здравствуйте, Катерина Александровна. — Он вышел из-за стола и пожал ей руку.

То ли заранее посмотрел мою анкету, подумала Катерина, то ли запомнил, как я выступала против начальника цеха.

— Ну и память у вас, Александр Иванович, — с уважением отметила Катерина.

— Да и ты памятливая, — ответил секретарь.

— Вас один раз увидишь и на всю жизнь запомнишь. Таких, как вы, один на тысячу.

— На сотню, — снизил секретарь и спросил нарочито строго: — Что-то ты больно быстро карьеру делаешь?

— Я способная, — улыбнулась Катерина. — Или вы хотите сказать, что меня кто-то подталкивает?

— Вообще-то интересно было бы услышать…

— Это не меня, а я подталкиваю, — заметила Катерина. — Вы же были на собрании. Я выступила против начальника цеха, его перевели на большую должность. Выступила против Киселевой, ее заведующей отделом взяли в райком комсомола. Хотите, и вас подтолкну в горком партии?

— Меня не надо. — Секретарь рассмеялся. — А дела у вас на фабрике неважно идут.

— Не хуже, чем на других фабриках, — ответила Катерина.

— Но и не лучше, — заметил секретарь. — Может, директора поменять?

— На кого? — удивилась Катерина. — Если на главного инженера, то не надо.

Она отметила, как быстро переглянулись заведующий и секретарь.

— Почему? — поинтересовался секретарь.

— Завалит фабрику.

— Почему?

— Он москвич в пятом колене, а на фабрике в основном деревенские, лимита. Он презирает лимиту, а женщины это сразу чувствуют.

— Вы с директором из одной деревни? — спросил секретарь.

— Нет. Он смоленский, а я — псковская.

— Вы воспитываете ребенка одна?

— Да. Мать-одиночка. Была любовь. Но когда он узнал, что я лимитчица и живу в общежитии, испугался, что я буду претендовать на их жилплощадь. У нас на фабрике двадцать семь матерей-одиночек.

На фабрике давно поговаривали, что у нее ребенок от директора, слухи могли докатиться и до райкома. Своей откровенностью она сняла этот вопрос. Секретарь замолчал, что-то обдумывая.

— Ну, хорошо, а у тебя есть планы, как улучшить работу цеха?

— Цех работает хорошо, — ответила Катерина. — Можно было бы только расширить номенклатуру изделий. Например, делать фурнитуру для швейной фабрики, которая в нашем районе. А то они всегда жалуются, что у них не хватает фурнитуры и поэтому не могут шить модную одежду. Если вы поможете с материалом, за полгода я бы освоила в цехе фурнитуру.

— За три месяца, — уточнил заведующий.

Катерина выдержала паузу, она уже знала правило: надо завышать сроки, все равно потребуют сделать быстрее.

— Хорошо, — согласилась Катерина. — Если поможете.

— Поможем, — заверил секретарь, и Катерина поняла, что ее участь решена. Она уже начальник цеха.

Когда она возвращалась на фабрику, ее уже на проходной предупредили, чтобы зашла к директору.

— Рассказывай! — попросил директор. — С подробностями.

Она пересказала разговор в райкоме. Директор прошелся по кабинету:

— Молодец. Ни одной ошибки. Неужели ты такая умная?

— Не очень еще, если понять не могу, почему главный инженер против вас.

— Это нормально, — пояснил директор. — Почти по Дарвину — естественный отбор. Выживает более сильный, более приспособленный к условиям существования, в которых он обитает.

— Более сильный или более умный?

— И то, и другое. Более молодые теснят старых.

— Но вы же не старый.

— Я засиделся на фабрике. Я, наверное, скоро уйду в министерство. И на мое место придет главный инженер. Больше некому.

— Но он же не потянет, и вы это знаете.

— Некоторое время потянет, а потом придет другой директор, а потом директором станешь ты.

— Смеетесь?

— Нисколько. Я тебе уже говорил, ты запрограммирована руководить. Вспомнишь мои слова. Ты будешь директором этой фабрики.

Слова директора сбылись и не сбылись. Через год она ушла с фабрики. Закончив три курса химико-технологического института, Катерина поняла — ей надо переходить на работу, связанную с ее будущей профессией инженера-технолога. И она еще раз обратилась с просьбой к академику.

Академик позвонил знакомому директору химического комбината. На следующий день она приехала к нему.

— Пойдешь сменным мастером? — спросил Катерину директор.

— Пойду, — ответила она.

Директор был пятидесятилетний, полный, краснолицый. Наверное, гипертоник, подумала Катерина. Он отложил ее анкету и поинтересовался:

— Ты академику кем доводишься?

— Внучатая племянница.

— А почему на производство? Может, лучше в научно-исследовательский? Там работа почище. Начала бы лаборанткой, потом младшим научным…

— У меня ребенок. Одна воспитываю. Мне деньги нужны.

— Ну, как знаешь. — Директор снял телефонную трубку, набрал номер. — К тебе зайдет Тихомирова, оформи ее мастером в капролактановый.

На следующий день Катерина подала заявление об уходе с фабрики. Зашла в директорский кабинет к Ледневу, бывший директор уже работал в главке министерства легкой промышленности.

— Если передумаешь, всегда можешь вернуться, — предложил он.

— Не передумаю, — ответила она.

…Катерина вскочила. Ей показалось, что с момента, когда она выключила будильник и снова заснула, прошел час и возле дома давно топчется шофер (уже три месяца она была директором комбината, и за ней приезжала персональная «Волга»). Катерина взглянула на часы — прошло, оказывается, не более двух минут. Она вспомнила, что дала сегодня шоферу выходной и придется ехать на своей машине.

Катерина убрала постельное белье в ящик, сложила тахту. Прошла в ванную, включила душ, вначале чуть теплый, потом горячий, потом холодный, снова горячий и снова холодный. Стоя перед зеркалом, осмотрела лицо, шею. Все в норме. Сорока лет ей никто не давал. Почему-то вспомнила вечеринку, которую они устроили с Людмилой в высотном доме в квартире академика, и как один из гостей сказал: «В сорок лет жизнь только начинается».

Но у нее ничего не начиналось, только продолжалось. На комбинате она прошла по всем ступеням: мастером, технологом цеха, главным технологом комбината, заместителем директора. Прав был директор галантерейной фабрики: она стала директором, только не фабрики, а комбината.

Катерина вошла в комнату дочери.

— Вставай, Александра!

Александра села на кровати, не открывая глаз. Катерина знала, что, как только она выйдет из комнаты, Александра снова ляжет. Так и произошло: когда Катерина через несколько минут заглянула к ней, Александра спала.

Катерина подняла ее, положила на пол, прошла на кухню. Поставила кофейник, сделала бутерброды, снова заглянула к дочери. Надев наушники плеера, Александра двигалась в такт музыке — это у нее называлось зарядкой.

Катерина налила себе кофе. Двух бутербродов с сыром на завтрак хватало до обеда. Для прежнего директора в столовой комбината готовили отдельно. За его кабинетом была комната для отдыха, куда ему приносили еду. Директора крупных предприятий, подражая министрам и начальникам главков, завели у себя комнаты отдыха с туалетом и душем. Все это Катерине досталось от прежнего директора. Она отменила специальную готовку для себя и ходила в столовую, вставая в общую очередь. Ее пытались пропустить вперед, но она выстаивала всю очередь. Ей рассказали, что столовая как-то сразу стала работать лучше, и даже появились ножи, которых раньше никогда не было.

Катерина просматривала свой блокнот, заполненный по часам: что сделать, кому позвонить, кого вызвать, в каком из цехов побывать.

Вошла Александра, налила себе кофе и спросила:

— Когда вернешься?

— Не знаю. Вероятно, поздно.

— Значит, я могу пригласить девочек?

— И мальчиков тоже.

— Само собой, куда ж без мальчиков.

— Я тебя поздравляю, — сказала Катерина.

— С чем?

— С первым днем занятий в институте.

— Спасибо. А с чем тебя поздравить?

— Пока не с чем.

Катерина прошла в свою комнату, стала заряжать, как она говорила, свою сумку: деловой блокнот, пачка сигарет (она курила мало, до пяти сигарет, и на комбинате, кроме ее секретаря и шофера, не знали, что она курит). Положила зажигалку, газовый баллончик, который привезла из Франции, где была в командировке. Квартиру она получила в новом районе, в Крылатском, и баллоном один раз попользовалась, когда двое парней в подъезде пытались вырвать у нее сумочку. Днем баллончик она держала в сумочке, но вечером перекладывала в карман пиджака. Она слышала о нападениях и была готова к нападению. Парень, который схватился за ее сумку, вскрикнул от неожиданности, закрыл лицо руками, второму досталось меньше. Сама она полчаса мыла лицо, покрывшееся красными пятнами, а глаза слезились целый вечер.

Катерина положила в сумку ключи от квартиры, ключи от машины, губную помаду, пудреницу, кошелек с деньгами и улыбнулась — вспомнила, что вчера позвонил Петров. Он приехал на неделю раньше из санатория, его вызвал министр. Катерина достала из заветного места ключи от квартиры Людмилы, где она встречалась с Петровым. Он работал в Министерстве химической промышленности, через его управление закупалось импортное оборудование для химических комбинатов. Катерина с ним познакомилась, когда стала главным технологом комбината. Оборудование для комбината закупали в Чехословакии, и она вошла к Петрову перед командировкой в Прагу. Вошла в кабинет, увидела мужчину лет сорока в хорошем темно-сером костюме, модном галстуке — заметно отличался от министерских мужиков. Петров, увидев ее, сморщился:

— Откуда? Почему не знаю?

— Я с капролактанового комбината, — начала объяснять Катерина.

— Да я не об этом, — отмахнулся Петров. — Такая красивая, а я не знаю.

Петров вышел из-за стола, обошел ее, рассматривая со всех сторон.

— Я по делу, — суховато заметила Катерина.

— А это и есть самое главное дело. Давай сегодня поужинаем вместе.

— Давайте обсудим мои проблемы. — Катерина достала документацию.

Петров выхватил документацию и, не читая, написал: «Согласен. Петров».

— Что еще тебе подписать? Все подпишу. Я предлагаю ресторан «София», но готов на любое твое предложение.

— Спасибо, — поблагодарила Катерина. — Но у меня дела.

— Извини, — сказал Петров и попросил: — Покажи, пожалуйста, что я тебе подписал.

Катерина протянула ему лист, и Петров подписал к своей резолюции «Не». Получилось: «Не согласен. Петров».

— Послушайте, — начала Катерина.

— Не хочу слушать!

— Но мне надо вылетать через два дня!

— Летите, голуби, летите!

Катерина не хотела ссориться. Сейчас ты получишь по балде, решила Катерина, но Петров перехватил инициативу. Он вызвал секретаршу и попросил:

— Перепечатайте. Товарищ Тихомирова не вычитала заявку на оборудование. Установка КХП имеет порядковый номер по году изготовления — 73. Кстати, эти установки у чехов никто, кроме нас, не берет.

Он ведь только взглянул на заявку и за секунды увидел ошибку, удивилась Катерина и тут же прониклась к Петрову уважением. Катерина вообще уважала профессионалов, они так редко встречались ей.

— Перекурите, — предложил Петров.

— Спасибо, — ответила Катерина. Что-то ее остановило сказать привычное: я не курю.

Петров закурил «Мальборо».

— А вы курите «Салем» с ментолом. А духи у вас «Клима».

Катерина действительно предпочитала сигареты с ментолом и духи «Клима». Но еще ни один мужчина не говорил ей об этом и не обращал на это внимания.

— Извините меня за мою настойчивость, но очень вы мне понравились. Очень! Вошла женщина, и у меня аж зубы заломило. Это у меня второй раз в жизни. Жарко. Хочу в прохладный зал. Холодного шампанского хочу, в ведерке со льдом.

— Я согласна, — сдалась Катерина. — Когда?

— Прямо сейчас.

— В рабочее время?

— Конечно. В нерабочее время — это целое мероприятие. А в рабочее — всегда приятно. И посетителей в ресторане почти нет, обслуживают быстро.

Секретарша принесла перепечатанную заявку. Петров подписал, вызвал машину, и через пять минут они были в ресторане. Петров смешно рассказывал о министерских, Катерина многих знала по фамилиям, с некоторыми встречалась на совещаниях. Она спрашивала, Петров давал характеристики.

— Мудак! Отстал лет на двадцать. Зануда! Подозрителен, закомплексован, мстителен. Бабник! И скупердяй к тому же, специализируется на министерских бабах, расплачивается выгодными командировками за рубеж. Толковый! Следит за последними достижениями. Зануда, но профессионал. Из партийных работников. Начинал с Брежневым в Молдавии. Не конфликтен, потому что кандидат в пенсионеры.

Они просидели в ресторане четыре часа. У Катерины кружилась голова. Петров заказал еще две бутылки шампанского и предложил:

— Поехали ко мне!

— Поехали, — согласилась Катерина.

Квартира, в которую ее привез Петров, была явно нежилой, с минимумом мебели.

У Катерины уже больше года не было мужчины. Она прошла в ванную. Петров, открыв дверь, смотрел на стоящую под душем Катерину. Пока она мылась, Петров застелил тахту прохладными накрахмаленными простынями. Он, по-видимому, был опытным любовником, не торопился.

— Не торопись, — просил он и ее.

— Не могу! — выдохнула она.

Когда они уже спокойно лежали, он принес ее сумочку и пепельницу. Она жадно закурила.

— Ты не замужем? — спросил он.

— Не замужем, — ответила она. — И уже год ни с кем не спала.

— Разве такое бывает? — удивился он.

— Бывает…

— Этого больше не будет, — произнес он торжественно, как клятву.

А она лежала и думала, что этот роман может закончиться мгновенно, как и начался. У нее были уже такие. Но Петров позвонил ей на следующий день:

— Умоляю. Я очень, очень хочу повторения.

— Перезвони через десять минут, — попросила она и позвонила Людмиле. Ей не хотелось встречаться в незнакомой нежилой квартире. Как она потом узнала, Петров снимал квартиру на пару с приятелем. В квартире была тахта, два стула, чайник, две чашки и старый холодильник «Север», который пугающе громко время от времени включался.

Она сделала дубликат ключей от квартиры Людмилы, и они постоянно, хотя и не часто стали встречаться. Роман с Петровым оказался необременительным и приятным. Она понимала, что сейчас роман этот уже на излете, может быть, у Петрова появилась другая женщина. Но он позвонил вчера, и она согласилась встретиться.

Обсуждая этот роман с Людмилой, Катерина как-то сказала:

— Надо кончать. Жалко времени.

— У тебя есть выбор? — спросила Людмила.

— Выбора нет.

— Когда будет, тогда и будешь решать.

Катерина прошла на кухню, где Александра, не торопясь, пила кофе. Катерина хотела дать ей последние указания, но Александра ее опередила:

— Знаю, все знаю, — сказала Александра. — Обед в холодильнике. Суп из концентратов. Антрекоты. Компот консервированный. Посуду помою.

— Тогда пока! — улыбнулась Катерина.

— Пока, — улыбнулась ей Александра.

Катерина вышла во двор, оглядела свои «Жигули» на остановке возле дома. Машина стояла ровно, значит, правое заднее не спускает. Надо попросить, чтобы механики посмотрели машину.

Она открыла машину, отключила сигнализацию, вставила ключ зажигания. Двигатель завелся мгновенно. Она недавно поменяла аккумулятор. Тронулась с места, прислушиваясь, как ведет себя машина на ходу. Вчера застучала правая подвеска. Она надеялась, что ей это показалось, но стук повторился и сегодня. Придется менять подвеску, решила она. Катерина увеличила скорость. Дорога в этот утренний час уже была забита транспортом. Она держалась в потоке, не обгоняя, но и не давая вклиниться впереди себя. Катерина водила хорошо, чувствовала машину. Она вообще хорошо чувствовала механизмы, будь то станок, установка, часы или автомобиль. Когда училась водить, то, к удивлению инструктора, в первые же полчаса освоилась с правилами вождения и почувствовала себя за рулем уверенно.

Катерина въехала на комбинат вместе с первым потоком работниц.

Вахтер на проходной, увидев ее машину, тут же открыл шлагбаум. Она притормозила, улыбнулась ему и сказала:

— Доброе утро, Спиридон Степанович!

Она помнила сотни имен. Этому ее научил еще директор на галантерейной фабрике.

— Людям приятно, что их помнят. Знать всех по имени — первое правило руководителя, — говорил он.

Она пошла дальше своего учителя. Отдел кадров подготовил ей списки, у кого когда день рождения. Начальникам служб она обычно звонила утром и поздравляла. Для работниц были заготовлены открытки со стандартным текстом, но если она знала работницу, то обязательно приписывала: «Зина, я тебя помню и люблю». Она имела на это право, проработав на комбинате почти пятнадцать лет.

Ее секретарю Аделаиде было под пятьдесят, она работала секретарем еще у директора галантерейной фабрики. Катерина, как только стала директором комбината, переманила ее от Леднева. Леднев вначале обиделся, но потом простил. Катерина все еще формировала свою команду, этому она тоже научилась у первого своего директора.

В комнате отдыха за кабинетом Катерина выпила кофе, выкурила сигарету, подумала, что сегодня день придется уплотнить: с Петровым она договорилась встретиться во второй половине дня и на комбинат сегодня вряд ли уже вернется.

Она вошла в кабинет, набрала номер телефона. Трубку снял главный инженер. По его усталому голосу она поняла, что он работал всю ночь.

— Здравствуй, — сказала она. — Что с новой установкой?

— Пока никак. Дает брак.

— Поезжай домой. Отдохни!

— Спасибо…

Катерина знала, что он не уйдет. Главным инженером он стал через день после того, как Катерину утвердили директором. Он тоже был из ее команды.

— Моя помощь нужна? — предложила Катерина.

— Спасибо.

— Тебе спасибо.

В приемной уже слышались голоса. Собрались начальники цехов и служб комбината. Начиналась ее работа.

Глава 10

Антонина и Николай тоже собирались на работу. И сыновей подняли — старшего Геннадия и младшего Димку. У Геннадия, отслужившего в армии, нашли язву желудка, и его комиссовали. Язву дома залечили, и он поступил в техникум на отделение ремонта электронной аппаратуры. Димка ходил в школу рядом с домом, но, чтобы не проспал, его поднимали вместе со всеми очень рано.

Антонина за эти годы раздалась и мало отличалась от своих сорокалетних сверстниц, которые проработали на стройке по двадцать лет. И Николай постарел, стал лысеть — правда, его это ничуть не волновало. Жизнь устоялась, дети подрастали. Несколько лет назад они получили трехкомнатную квартиру в Крылатском. И он, и Антонина тут же уволились из своего строительно-монтажного управления в Химки-Ховрино и поступили в точно такое же управление ближе к дому, так что на работу ходили пешком.

Антонина для себя, Николая и Димки жарила яичницу с ветчиной. Геннадию она варила овсянку, как советовали врачи. Сквозь аромат яичницы Антонина вдруг уловила табачный запах. Странно: обычно Николай закуривал только после завтрака. Она вышла на лоджию и увидела, что за горшком с цветами курил Геннадий.

— Ты что? — прошептала Антонина. — Тебе же нельзя. Да еще натощак.

— Мне уже все можно, — так же, шепотом, ответил Геннадий. И мать, и сын побаивались Николая, тот был скор на расправу.

Антонина поставила еду на стол, и все сели.

— Есть вопрос, — начал Геннадий.

— Давай, — поддержал Николай.

— Можно я в воскресенье Марину на дачу приглашу? Заодно и познакомитесь.

— Конечно пригласи, — тут же согласилась Антонина.

— Нет, — возразил Николай. — Две недели назад Оля, теперь Марина. Ты уж нас с окончательным вариантом познакомь.

— А как же он определит этот вариант? — возник тринадцатилетний Димка. — Только методом проб и ошибок.

— Это что за метод? — удивился Николай. — И в чем состоят пробы?

— Нет, мне лично Оля понравилась. Девочка клевая, — тут же попытался избежать конфликта Димка. — Но это не значит, что Генка должен к ней навсегда прилепиться.

— Вот так, мать, — мрачно заметил Николай. — Воспитали. А я вот в свое время как Антонину показал родителям, так и женился.

— А может быть, ты напрасно поторопился. Может быть, это был не оптимальный вариант, — вклинился Димка.

И тут же схлопотал от отца по затылку.

— И это воспитание! — огорчился Димка. — Только с позиции силы! А если, когда я вырасту и стану сильнее тебя и ты будешь всякую ерунду молоть, как я сейчас, я тебе тоже буду затрещины давать…

Николай отложил вилку и посмотрел на сына. Раньше было достаточно этого строгого взгляда, но сейчас сын выдержал его. Молчание затянулось. Отцу надо было отвечать.

— Насколько этот вариант оптимальный, проверить сейчас невозможно. Но если бы я другие варианты искал, вы бы здесь, умники, не сидели и не рассуждали.

— Это почему же? — возразил Геннадий. — Ты бы женился на другой женщине. И все равно здесь бы сидели Геннадий и Дмитрий. Мать говорила, что имена нам ты давал.

— Я бы на другой женщине не женился. Я любил вашу мать.

— Ты сразу влюбился? — поинтересовался Димка.

— Сразу, — подтвердил Николай.

— А что же в ней было такого особенного? Ты передай мне свой опыт, чтобы я не ошибся, — попросил Геннадий.

— Отвечай, — посмеиваясь, потребовала Антонина.

Николай задумался. С возрастом он стал еще медлительнее.

— Ну, во-первых, Антонина была девушка видная, — и Николай показал округлость груди.

— Значит, главное, чтобы было спереди, — глубокомысленно заметил Димка. — А на то, что сзади, тоже надо обращать внимание?

Николай попытался дотянуться до Димки, но тот ловко увернулся.

— Все, все. Вопросов больше нет. Я спрашиваю у тебя совета, а получаю затрещины. Дискуссии не получается.

— Не время для дискуссий, — пришла на помощь Николаю Антонина. — Обсудим эту проблему вечером, а сейчас нам на работу.

Ярко светило солнце, стояла почти летняя погода. Антонина и Николай молча шли к строящемуся многоэтажному дому. Антонина первая прервала молчание:

— Сами разберутся.

— Разберутся, — согласился Николай. — Но нельзя же так: сегодня одна, завтра другая. Ольга мне понравилась.

— А мне показалось, что она хотела понравиться, — возразила Антонина.

— Это хорошо. Если хочет понравиться, значит, у нее серьезные намерения.

— Возможно. — Антонина не стала спорить, но поделилась своими сомнениями: — Оля иногородняя, живет в общежитии. Если бы они поженились, надо было бы им выделить отдельную комнату. Димке тоже. Значит, мы — в проходной.

— Не жлобись. Помнишь, как сама говорила: москвичи, мол, жлобы, только о своей прописке и думают. И ты такая же стала. Я ведь когда привел тебя в квартиру родителей, они же не возражали.

— Я тоже не буду возражать, если это будет большая любовь.

— А как ее определить — большая или маленькая?

— А это ты сам сыновьям должен объяснить, что такое большая любовь и как в ней не ошибиться.

— Объясню, — пообещал Николай. И весь день молчал, наверное, обдумывал предстоящий вечером разговор.

Антонина и сама вдруг задумалась: в любви ли они прожили с Николаем двадцать лет? Вроде бы в любви. Она ему ни разу не изменила, хотя и нравился ей один сантехник. Николай был не жадный, по праздникам покупал ей цветы, других подарков не делал, потому что деньгами распоряжалась она. Антонина знала, что у Николая была своя заначка, — он свертывал четвертной и хранил его в тренчике брюк, маленьком карманчике для часов. Хотя уже давно мужчины носили наручные часы, швейные фабрики все еще шили брюки с тренчиками, может быть специально, чтобы мужчинам было куда прятать деньги.

Антонина считала, что ей повезло: и муж хороший, и сыновья не хулиганы, и квартиру получили. Эти двадцать лет пролетели незаметно. Родился первый сын. Она год после родов не работала — мальчик часто болел, потом его каждый день надо было водить в детский сад. Когда Геннадий пошел в школу, решила родить второго ребенка — очень хотелось девочку, но опять родился сын. С Катериной и Людмилой виделась редко — жили в разных районах, встречались обычно летом у них на даче. Антонина чувствовала себя немного виноватой перед подругами: у нее все хорошо, а у них так и не сложилась жизнь. Людмила, правда, побывала замужем, но уже несколько лет, как развелась. Катерина так и не вышла замуж. Был ли кто-нибудь у нее, Антонина не знала — Катерина никогда не рассказывала о своей личной жизни.

В ближайшее воскресенье они договорились встретиться на даче. Девки, она по-прежнему называла их «девками», обещали приехать помочь. Антонина по красногородской привычке на дачном участке сажала картошку, уже в марте готовила рассаду для помидоров. Картошки им иногда на год хватало, помидоров и огурцов она закатывала до сорока трехлитровых банок, которые хранились в утепленном погребе. Они и зимой почти каждое воскресенье ездили на дачу. В их дачный поселок провели газ, Николай с сыновьями смонтировал газовый калорифер, водяное отопление, и как включишь — через два часа в доме уже тепло. Мальчишки уходили на лыжах, они с Николаем гуляли по лесу.

На стройке теперь установили репродуктор и весь день крутили магнитофонные записи. Иногда возникали споры: работницы старшего поколения хотели, чтобы было побольше песен, молодежь требовала рок. Антонина в споры не вмешивалась — дома привыкла к року. Она даже иногда пугалась: все у нее так хорошо — не было бы какой беды или болезни. Не дай бог, подумала она и в этот раз и приступила к работе.

Людмила встала с трудом, вчера за полночь засиделась с соседкой. Жила она после развода с Гуриным в однокомнатной квартире. Прожили они почти десять лет. Гурин играл в сборной Союза, дважды становился чемпионом Европы, один раз чемпионом мира. Пьянство и загулы ему прощали несколько раз, но после пьяной драки в Сокольниках отчислили. Некоторое время Гурин не работал, потом его снова взяли в «Динамо», но он пил все больше. Потом он играл в «Химике», но его оттеснили молодые, и он вынужден был уйти.

Людмила поняла, что их совместная жизнь вряд ли сложится, еще когда он проиграл на ипподроме деньги, отложенные на первый взнос за кооперативную квартиру. Она и мебель покупала, как эта мебель будет делиться в случае развода. Вместо спального и столового гарнитуров взяла два столовых и две тахты. Гурин вначале удивился, но она ему объяснила, что так лучше: когда они поменяют эту квартиру на трехкомнатную, придется прикупить самый минимум. Никто не мог упрекнуть Людмилу в том, что она не боролась с пьянством Гурина. Она показывала его и наркологам, и психотерапевтам, настояла, чтобы он поступил учиться в Институт физкультуры, но его отчислили после третьего курса. Когда она пришла к ректору, еще не решив, будет ли просить за Гурина или скандалить, ректор, огромный мужчина, бывший тяжелоатлет, выслушав ее, сказал:

— Мы дотянули его до третьего курса. Это уже незаконченное высшее образование. Он может преподавать в школе, может устроиться на тренерскую работу. Поверьте мне, это рядовой случай для нас. Редко кто из таких, как он, поступив, заканчивает институт. Специфика российского характера. Там, на Западе, играют до сорока. Берегут себя. Откладывают деньги. И уходят из спорта обычно богатыми людьми. У нас пропивают все, что зарабатывают, не думая, что придет день, когда и эти заработки, и поездки закончатся, некоторые, правда, уходят в тренеры, но для этого талант надо иметь. Другие преподают в школе физкультуру, боксеры устраиваются вышибалами в рестораны, трое хоккеистов, чемпионов мира, работают на Востряковском кладбище могильщиками, другие — грузчиками в магазинах.

Перед ней сидел грустный гигант и крутил в пальцах сигарету.

— Вы закуривайте, — предложила Людмила, думая, что он стесняется при ней закурить.

— Я не курю, — объяснил ректор. — Бросил десять лет назад. Этому меня один немец научил. Надо держать сигарету в руках, можно даже в рот взять, но не курить. У тебя всегда есть возможность закурить, но ты держись. Я выдержал, а привычка осталась. Вот и кручу в пальцах сигарету.

— А с пьянством никому не удается завязать? — поинтересовалась Людмила.

— Кому-то удается. От семьи многое зависит. У некоторых жен получается.

— Скажите, как? — попросила Людмила. — Я добьюсь, я упорная.

— Это надо с врачами советоваться…

Людмила решила посоветоваться с Еровшиным. Правда, теперь они встречались редко. Еровшин постарел, ушел на преподавательскую работу. Он выслушал ее грустный рассказ.

— Ситуация типично российская, — определил Еровшин. — Сделать мгновенную карьеру, — то есть получить известность, деньги, поездки за рубеж, у нас можно в двух случаях: в спорте и в музыке. Но только в спорте можно выйти быстро на мировой уровень. Наших музыкантов за рубежом не знают и не скоро узнают. Так что остается в основном спорт.

— Еще балет, — напомнила Людмила.

— Балет — тот же спорт. Только балетом начинают заниматься с шести лет — маленького человека легче приучить к дисциплине. А в спорт приходят подростками. Из бараков, коммуналок. И сразу получают все или почти все. Квартиры, машины…

— Не сразу, — не согласилась Людмила.

— По советским меркам — сразу. Чуть подождала бы — и вам бы квартиру дали. Обычный человек в очереди на квартиру стоит лет двадцать. Получает к пятидесяти. И карьеру делает к пятидесяти, а для этого надо пройти через десяток должностей. А Гурин имеет все: квартиру, машину, аппаратуру, одежду. О большем он и не мечтал. Есть все, можно и погулять. Это тоже мечта русского человека — гулять с размахом, не считая денег. И спиваются, быстро спиваются. Если бы им платили миллион, как за рубежом, можно было бы купить за границей дом, вложить деньги в акции, у нас всего этого нет.

— Дачу можно построить, — добавила Людмила.

— Строить — это долго, необходимы многолетние усилия, а у молодых не хватает ни желания, ни терпения. Откладывают на потом. Но «потом» никогда не бывает. Силы убывают, спорт скоротечен, да и пьянство подрывает даже самое крепкое здоровье. Там деньги вкладывают в картины, в драгоценности. Но чтобы покупать картины, надо иметь вкус, кое-какие знания, да и связи в мире антиквариата. И надо суметь определить молодого художника, картины которого стоят сегодня три сотни, а через десять-двадцать лет будут стоить сотни тысяч. Но это все не для парней из Челябинска.

— А что же для парней из Челябинска?

— Играть пять-семь лет. Жить на всю катушку. А потом возвращаться в Челябинск слесарем на завод и жить дальше. Пить по-черному, потому что он уже видел другую жизнь и знает, что такое не увидит больше никогда. При такой перспективе и я бы запил.

— Что же делать? — взмолилась Людмила.

— Все, — посоветовал Еровшин. — Если любишь — лечить, кодировать, зашивать «торпеду», рожать детей, строить дачу, что-нибудь да отвлечет его от пьянства.

Людмила сделала последнюю попытку. Она договорилась с врачом. Гурин, узнав об этом, наотрез отказался от «торпеды»:

— Не буду, никогда и ни за что!

— Почему? — не поняла Людмила.

— Тогда мне нельзя будет выпить и ста граммов.

— Значит, не будешь.

— А если об этом узнают другие?

— Ну и что? В этом нет ничего стыдного. Это, в конце концов, не сифилис…

— Сифилис не страшен, — возразил Гурин. — Сифилис можно вылечить. А если узнают, что у меня зашита «торпеда», меня могут уговорить выпить, наконец, просто напоить насильно. И я умру.

— А кому надо тебя поить насильно? — испугалась Людмила.

— Как кому? Я же лучший нападающий сборной. Тот же Федулов кого-нибудь подговорит, меня скрутят, вольют насильно водку, мне конец, а Федулов займет мое место в сборной.

Людмила понимала, что у Гурина начались отклонения в психике. Дважды она укладывала его лечиться в психоневрологический профилакторий. Когда он лег в третий раз, стала готовиться к разводу. Сняла деньги со старой сберегательной книжки и переложила на новую — на предъявителя. Потом подала в суд на развод. Гурин обиделся и запил еще больше. Пока он был в профилактории, Людмила довольно скоро нашла обмен: себе однокомнатную квартиру, Гурину комнату в коммунальной. Когда она приехала в профилакторий, слабый и вялый от лечения, Гурин, ни о чем не спрашивая, подписал все бумаги, которые привезла Людмила. Она сама оформила размен, переехала в свою однокомнатную, а вещи и мебель Гурина перевезла в его комнату в коммуналке. Так что, когда Гурин после лечения вернулся в свою прежнюю квартиру, он застал там новых жильцов. Ему дали адрес Людмилы, он приехал к ней, но она его не пустила, Гурин был пьян, устроил скандал, пытался выломать дверь. Людмила позвонила в милицию, и Гурина забрали в вытрезвитель. Его друзья-хоккеисты возмутились таким поворотом событий, наняли адвоката и возбудили дело в суде. Но Людмила заранее советовалась с адвокатом, а суд не нашел ничего противозаконного в ее действиях. Ведь она же привозила Гурина в исполком на получение ордеров. Гурин тогда, ничего не понимая, подписал, где ему сказали, и Людмила отвезла его обратно в профилакторий.

На хлебозаводе тоже обсуждали эту ситуацию. Те, кто помоложе, были на ее стороне, работницы постарше — сторонились, а одна, когда Людмила с ней заговорила, отрезала:

— С суками не разговариваю.

К Гурину на хлебозаводе относились хорошо. Женщинам нравился простой, бесхитростный парень, не задавака, хоть и чемпион мира. А то, что пьет, — беда, конечно, но у многих мужья пили, они же не выгоняли их.

Людмила уволилась с хлебозавода. Теперь у нее была квартира, мебель, самая модная одежда — из той, что Гурин привозил из-за рубежа. Вещи похуже она распродавала, получше оставляла себе. Наконец-то она, как любая москвичка, могла выбирать работу, а не идти туда, куда брали лимитчиц.

После хлебозавода устроилась кассиром на автовокзал, откуда автобусы уходили в рейсы по подмосковным городам. Некоторое время Людмила присматривалась к более опытным кассирам и скоро освоила их приемы. Кассу надо было открыть чуть позже, продавать билеты не торопясь, чтобы скопилась очередь. Приближалось время отправления автобуса, очередь начинала нервничать. И тогда она начинала работать быстро. В спешке уже никто не пересчитывал сдачу. И скандалов не было. Ну, недополучил десять копеек — спешила кассирша, могла ошибиться. В месяц у Людмилы набегало еще три-четыре зарплаты. Появился даже азарт — ни дня без прибыли! И все-таки она нарвалась. Пожилой капитан милиции, который ходил в штатском и работал в Отделе борьбы с хищениями социалистической собственности, в так называемом ОБХСС, составил протокол. Пришлось оправдываться, даже поплакать. Теперь она всматривалась в лица, но капитан, выждав две недели, поставил вместо себя в очередь молодого лейтенанта. Она и подумать не могла, что волосатый парень в замшевой куртке — работник милиции. И снова был составлен протокол. Капитан не возмущался, ничего не требовал, но после их ухода начальник автобусной станции потребовал:

— Людмила, уходи! Я навел справки. Это клещ, от которого не избавишься. Он одну автобазу пять лет раскручивал и половину народа там пересажал.

Людмила подала заявление по собственному желанию. Некоторое время не работала, потом устроилась в химчистку-прачечную рядом с домом, на небольшую, правда, зарплату. Эту работу она рассматривала как временную, денег ей хватало. Пока жила с Гуриным и работала на автовокзале, сумела положить на сберегательную книжку пять тысяч рублей. Проценты ей давали еще одну среднюю зарплату. И в химчистке удавалось прирабатывать. Появились свои клиенты, которые за быстроту и хорошее отношение платили без квитанций. Правда, приходилось делиться с другими, но и ей оставалось достаточно. Жизнь устраивалась. Конечно, хотелось выйти замуж, но она не торопилась, присматривалась, боялась еще раз ошибиться.

Теперь она обращала внимание на пятидесятилетних: пусть будет постарше, но уже устроенный в жизни. Если мужчина приходил в химчистку несколько раз, она его запоминала, особенно если он сдавал только мужские вещи — значит, был или вдовец, или разведенный, или старый холостяк. Категория старых холостяков ее устраивала меньше всего. Эти имели свои привычки, свои странности, с которыми не хотели расставаться. Она с одним таким познакомилась. На квитанции был записан его адрес, и Людмила якобы случайно встретилась с ним невдалеке от его дома. Он выгуливал собаку. Людмила похвалила собаку — полную, мрачноватую ротвейлершу, но, когда попыталась ее погладить, псина мгновенно перехватила ее руку и предупреждающе сжала зубами.

Месяца через три он пригласил Людмилу на чашку чая. Жил он, вероятно, хорошо, в квартире стояла мягкая мебель — такие финские гарнитуры только появились в Москве. Значит, заменил старую, которую, возможно, вывез на дачу. Так и оказалось, он имел дачу, доставшуюся ему в наследство от матери. Все прошло по привычному уже сценарию. Было итальянское «Чинзано», фрукты. Она ничего о нем не знала, а он не рассказывал. Людмила осмотрела книжные полки: несколько из них были заставлены техническими справочниками, журналами по физике. Из художественной литературы — Хемингуэй, Лем, Ремарк, подборка журналов «Иностранная литература» за последний год. Технарь, решила она, и не ошиблась. Уже потом выяснилось, что он доктор наук, работает в конструкторском бюро по космическим двигателям.

Людмила села на тахту, он присел рядом и стал расстегивать пуговицы на ее блузке.

— Стели, — предложила она. — Я в ванную.

Выйдя из ванной, отметила, что он застелил тахту свежими простынями с метками ее прачечной. По тому, как он торопился, поняла, что эти упражнения ненадолго. Так и случилось. В его возрасте, чтобы продолжить, потребуется минут сорок отдыха, подумала Людмила, но ошиблась. Доктор наук выкурил сигарету, надел спортивный костюм и сел к письменному столу.

— Это что-то новенькое, — усмехнулась она. — Так со мной еще не поступали. К тому же ты не выполнил и половины своей работы.

— Извини, — ответил он. — После такого я хорошо мыслю.

Ей ничего не оставалось, как поспать. Когда она проснулась, он продолжал работать за столом. Но все же, когда она собралась уходить, пошел провожать, взяв собаку для вечерней прогулки.

Это был вялотекущий роман, однажды он не звонил два месяца, и, когда снова появился в прачечной, Людмила полюбопытствовала:

— Это понимать как развод?

— Я был в командировке.

Встречи возобновились. В его квартире пахло псиной, на коврах валялись кости. Стол, подоконники, журнальный столик были завалены папками. Она попыталась убрать квартиру.

— Ничего не трогай, — предупредил он.

— А если женщина, на которой ты женишься, не захочет жить в этом бардаке?

— Я на такой женщине не женюсь. Я вообще никогда не женюсь.

— И тебе не хочется семьи, детей?

— Семьи не хочется. У меня есть лаборатория. К тому же на работе я пропускаю через себя от восьмидесяти до ста десяти человек в день. Дома предпочитаю молчать и никого не видеть.

— И меня тоже?

— Тебя я хочу видеть, но не чрезмерно, то есть не каждый день.

Можно было, конечно, обидеться, но на нервных и сумасшедших Людмила давно приучила себя не обижаться. А с этим даже говорить было неинтересно ни о чем. В театры он не ходил, только иногда она вытаскивала его в ближайший кинотеатр. Он смотрел минут двадцать, остальное время ожидал ее в скверике.

— Тебе неинтересно? — спрашивала она.

— Неинтересно, потому что все делается по нескольким стереотипам. Достаточно пятнадцати минут, чтобы понять.

— А что было дальше, когда ты вышел? — допытывалась она.

Он пересказывал абсолютно точно, что происходило в фильме.

— А как ты угадываешь?

— Ничего угадывать не надо, — объяснял он. — Нужен системный подход. В первые пятнадцать минут авторы обычно представляют всех героев. Есть два варианта: американский и русский. Американский положительный герой обычно побеждает и остается живым. Русский положительный герой побеждает и гибнет. Кто с кем встретится, какие ловушки подставит — все заранее просчитывается. Мне это неинтересно.

— А красивая операторская работа? А актеры?

— Все становится понятно за пятнадцать минут. В мире выходит в год до десятка интересных картин, я их смотрю в кинотеатре «Иллюзион». Мне этого вполне достаточно.

Он читал всего несколько книг в год. В тот год вышел двухтомник Фолкнера, и он его прочел. Людмила тоже пыталась прочесть, но больше тридцати страниц не осилила. Иногда она пыталась заговорить о космосе. У нас была первая женщина-космонавт Валентина Терешкова, которая вышла замуж за космонавта Андрияна Николаева. Ей это все казалось интересным, и она попыталась его об этом расспросить. Он ответил однозначно:

— Скоро разведутся.

— Почему?

— Потому что это не любовь, а эксперимент, но эксперимент непросчитанный.

Так и произошло, как он предсказывал.

— Но ты гордишься, что твоя работа связана с космосом? — не отставала Людмила.

— Гордиться особенно нечем. Мы безнадежно отстали от американцев.

— Как отстали, когда? — не поверила она.

— Как только запустили Гагарина. Мы способны на одноразовое усилие. Но потом надо много средств, чтобы этот успех поддерживать и развивать, у нас этих средств нет. И вообще, мы скоро станем не просто бедными, а нищими.

— Когда? — испугалась она. Ведь его прогнозы по поводу того, чем заканчиваются фильмы, всегда были точными.

— Нам осталось не больше десяти лет…

— Значит, надо копить деньги? — предположила она.

— Это бессмысленно, — ответил он. — При спаде производства начнется инфляция, и все денежные сбережения станут просто бумагой. Мы не конкурентоспособны практически ни в одной отрасли.

— Ты просто фантазируешь? — не поверила она.

— Нет. Это реальный прогноз. Мы подали его в ЦК и в правительство.

— И что же?

— А что могут эти старые дураки? Брежнев протянет еще несколько лет, его заменит точно такой же старик, потом еще один старик, потом придет более молодой и попробует подлатать систему. Это значит — уменьшить контроль партии, и тоже сразу все повалится.

— Я могу прочесть этот прогноз? — спросила она.

— Можешь. — И он достал с полки зеленую папку.

Людмила многое не поняла, многое пропускала, особенно графики и цифры, но и от того, что поняла, испугалась. Ученые предполагали, что первыми взбунтуются страны народной демократии, потом Прибалтика, Украина, на Кавказе и в Средней Азии начнутся войны, и Россия вынуждена будет воевать сразу и в Средней Азии, и на Кавказе, и в Прибалтике. И в этой ситуации американцы первыми нанесут атомный удар по России.

Утром Людмила успокоилась, но все-таки решила посоветоваться с Еровшиным. Позвонила ему, и он приехал. Она не назвала фамилию доктора наук, но пересказала, как могла, прочитанное.

— Есть такой прогноз, — подтвердил Еровшин. — И он вполне вероятен.

— А куда же вы смотрите, если все знаете? — ужаснулась Людмила.

— Мы знаем все, но еще не все можем. Но после Брежнева придет наш человек, и он сможет остановить этот процесс.

— Но Брежнев может прожить еще лет двадцать!

— Он проживет не больше двух. А насчет сбережений подумай. Во времена перемен умные люди не копили деньги, а вкладывали их в вечные ценности.

— А что такое вечные ценности?

— Антиквариат, он чем старше, тем дороже. Картины хороших художников, драгоценные камни…

— А у тебя они есть? — напрямую спросила Людмила.

— Есть, — признался Еровшин. — Немного, но достаточно, чтобы выжить мне, моей семье и тебе.

Но ты-то не вечен, подумала Людмила. Еровшин последние годы болел и уже несколько раз лежал в госпитале КГБ.

— Я бы хотела часть своих сбережений во что-нибудь вложить, ты скажешь куда?

— Я тебя познакомлю с человеком, который тебе даст советы лучше, чем я. Я сам у него консультируюсь.

Еровшин познакомил ее с Келлерманом, старым евреем-ювелиром. Он уже не работал как ювелир, но иногда реставрировал драгоценности. Людмила у него купила брошь с бриллиантами, золотую табакерку времен императрицы Екатерины. Все стоило дорого — на это ушло больше половины ее сбережений. Она вдруг поняла, что нужен богатый муж или хотя бы богатый любовник. Муж лучше, надежнее. Она бы даже не стала ему изменять. Но никто не подворачивался.

Она по-прежнему встречалась со своим доктором наук. Обычно в воскресенье он теперь приходил к ней — она так и не могла наладить отношения с его ротвейлершей Груней. Когда они садились рядом, Груня протискивалась между ними, а когда Людмила что-то рассказывала и жестикулировала, Груня следила за каждым ее жестом, готовая мгновенно броситься, если рука Людмилы приближалась к хозяину. Людмила приносила собаке мясо. Груня брала мясо из ее рук и ворчала: не прощая Людмиле, что не может удержаться и берет мясо из ее рук. Когда они закрывались в спальне, Груня ложилась у порога и тихо подвывала. Он нервничал, и у него не всегда получалось.

Недавно у нее возник новый роман — с кинорежиссером, сравнительно молодым, почти ее ровесником. Он привез вещи в химчистку, и Людмила вычислила его семью. Жена высокая, тонкая, сорок четвертого размера, сын подросток — она определила это по курткам и брюкам. Режиссер приехал за своими вещами к концу смены.

— Если вам недалеко, я вас могу подвезти, — предложил он.

— А если далеко? — улыбнулась Людмила.

— Все равно подвезу.

Через три минуты он остановился у подъезда ее дома.

— А я живу на соседней улице, — признался режиссер.

— Я знаю.

— Откуда? — удивился режиссер.

— Из квитанции. Еще я знаю, что у вас молодая жена, стройная, высокая, рост сто семьдесят — сто семьдесят пять. Сын четырнадцати лет.

— Но этого в квитанции нет.

— Это по вещам, которые вы сдавали.

— Ну и глаз! — восхитился режиссер. — Поразительная женщина! Может быть, вы меня пригласите на чашку чая?

Начиналось все как обычно. Выпили по чашке чая, он обнял ее, она отвела его руки и сказала:

— Я в ванную.

Когда она вышла из ванной, он спросил:

— Теперь моя очередь?

— Слева — свежее синее полотенце.

У него была одна особенность — он непрерывно все комментировал: восхищался ее бедрами, грудью, кожей. Потом, когда она отдыхала, сварил кофе, принес ей в постель, предложил «Мальборо». Уходя, он произнес:

— Извини, я не рассчитывал на эту прекрасную встречу, у меня нет никакого подарка. Может быть, ты купишь сама, а потом покажешь мне. — И положил сто рублей.

В следующий раз она показала ему духи, которые ей подарил доктор наук.

— Замечательные духи, — похвалил режиссер. — Следующие тебе понадобятся не скоро, поэтому купи себе что захочется, — снова оставил сто рублей.

Он заходил не чаще раза в неделю, почему-то предпочитал пятницы, это и ее устраивало. С доктором наук она встречалась в воскресенье. Деньги, которые оставлял режиссер, в конце месяца Людмила относила в сберегательную кассу. У нее установились вполне партнерские отношения с Келлерманом. В химчистку заходили старушки, жившие раньше на Арбате и переселенные после реконструкции в новые окраинные микрорайоны. Людмила быстро сходилась с людьми и вызывала доверие. Одна из старушек доверительно ей сообщила, что у нее есть несколько этюдов Кустодиева и она уступила бы их недорого тому, кто интересуется живописью. Людмила отвезла старушку к Келлерману. Тот за три рисунка дал старушке две тысячи рублей — пенсия почти за три года. Келлерман, всегда в сером твидовом костюме с синим шерстяным галстуком, в ослепительно белой сорочке, черных английских ботинках, после ухода старушки предложил Людмиле кофе.

— Людмила, — радовался он, — у тебя есть дар привлекать людей. Эти этюды Кустодиева сегодня стоят тысяч двадцать.

— Две «Волги», — прикинула Людмила.

— Запомни, — посоветовал Келлерман, — вкладывать деньги в автомобили, в радиоаппаратуру нет смысла. С каждым годом появляются новые модели, а старые резко дешевеют. Дорожает только антиквариат. Через год наш Кустодиев будет стоить в два раза дороже.

Келлерман протянул Людмиле один из рисунков.

— Это тебе комиссионные. И для начала. И вообще. Присматривайся к интеллигентным старушкам.

— А к старичкам?

— Их мало. Их выбили на войнах, они перемерли в лагерях, а старушки живут. И у старушек всегда есть что-то в заначках. Старушки бережливы.

— Мне эту бабулю жалко. Вы ей дали в десять раз меньше.

— Больше ей никто бы не дал. К тому же ей осталось немного. Чуть больше года. У нее эмфизема легких.

Старушка жаловалась Людмиле на здоровье и рассказывала об эмфиземе.

— А как вы определили болезнь? — удивилась Людмила.

— Я специалист по старине, — усмехнулся Келлерман.

Так Людмила начала собирать живопись. Она стала читать монографии о художниках и, проживя в Москве больше пятнадцати лет, впервые съездила в Третьяковскую галерею. Ее вполне устраивала жизнь, которую она сама себе создала, беспокоило единственное: ей по-прежнему хотелось замуж. Но по-настоящему. И, может быть, даже родить ребенка. Из трех любовников никто не хотел жениться. С режиссером было приятно и весело. Он пригласил ее на премьеру своего фильма в Дом кино. Фильм о детях и военной игре «Зарница». Режиссер работал на студии детских и юношеских фильмов. Посмотрев фильм и послушав разговоры в фойе, Людмила поняла, что ее любовник средний, но крепкий профессионал. Доктор наук научил ее разбираться в кино, и она спросила режиссера:

— Зачем ты снимаешь про детей? Сними нормальный детектив. У тебя есть темп, ничего не затянуто.

— Я работаю на детской студии. К тому же нужен сценарий. Еще нужно, чтобы сценарист отдал этот сценарий только мне и никому другому. И еще чтобы сценарий утвердили в Министерстве внутренних дел. А это все — связи, которых у меня нет.

Людмила ничего не стала обещать, но поговорила с Еровшиным.

— Ты очень хочешь ему помочь? — поинтересовался Еровшин.

— Не так чтобы уж очень, — честно призналась Людмила, — но после окончания фильма он получил постановочное вознаграждение (так это у них называется) и купил мне дубленку.

Людмила была абсолютно откровенна с Еровшиным. Он не ревновал, расспрашивал о подробностях, она обсуждала с ним свои шансы на замужество и с режиссером, и с доктором наук, и они пришли к выводу, что никаких шансов нет.

— Хорошо, — кивнул Еровшин, — я подумаю, как ему помочь.

Через неделю он ей позвонил.

— В субботу встретимся в ресторане Дома кино в восемнадцать часов.

Еровшин все помнил: и что режиссер обычно приходит к ней по пятницам, и что у них односторонняя связь — звонит только он, у нее не было его номера телефона.

В пятницу Людмила сообщила режиссеру:

— Завтра в шесть тебе надо встретиться с одним человеком, который поможет с постановкой детектива.

— Кто он?

— Он из КГБ, — ответила она и добавила: — Мой родственник.

— А как я его узнаю?

— Я узнаю.

На следующий вечер режиссер заехал за Людмилой на такси.

Они встретились внизу в фойе. С Еровшиным был молодой, но уже лысеющий мужчина в костюме «сафари», в легких кожаных туфлях. Еровшин был в джинсовом пиджаке, белой рубашке, без галстука. Они поднялись в ресторан, режиссер начал было искать свободный столик, но столик для них был уже заказан.

Как только они сели, к ним тут же подошла официантка.

— Катерина, — попросил Еровшин, — водочку, селедочку, маслины, рыбку красненькую, сациви, вырезку, минеральную воду, даме — «Мукузани», да, еще овощной «букет».

Официантка предложила чешского баночного пива. Судя по диалогу с Еровшиным, они были давно знакомы.

— Ты с ней давно знаком? — не удержалась Людмила.

— Давно. Еще когда она работала в ресторане Дома журналистов.

Людмила отметила, что официантка Еровшина называет Петром Петровичем, а не настоящим именем. И режиссеру он представился как Петр Петрович.

Мужчины поговорили о погоде, о футболе. После первых двух рюмок закурили.

— Сценарий будет писать Саша, — Еровшин кивнул в сторону лысеющего молодого человека. — Но он в кино недавно, поэтому будет второй сценарист. — И Еровшин назвал фамилию известного поэта и драматурга, пьесы которого были поставлены в кино, а его стихи Людмила учила еще в школе.

— А про что сценарий? — заинтересовался режиссер.

И Еровшин рассказал историю нашего разведчика, который работал в немецкой разведке еще в годы войны, после победы перебрался в Канаду, стал крупным бизнесменом и участвовал в разоблачении нацистских преступников. После провала его обменяли на американского разведчика, за которым следил КГБ и который был арестован в тот же день, что и наш.

— Саша ознакомился со всеми необходимыми для сценария архивными материалами, — закончил свой рассказ Еровшин.

— Мне тоже надо ознакомиться, — предложил режиссер.

— Не обязательно, — заметил Еровшин. — Зачем вам тратить время?

— Но для меня важны детали, достоверные подробности быта, — настаивал режиссер.

— У вас будет консультант, — пообещал Еровшин.

— Кто?

— Я, — ответил Еровшин.

Режиссер попытался расплатиться, Еровшин остановил его жестом, заплатил за ужин, взял у официантки чек и положил его в кошелек. Когда Людмила обедала с Еровшиным в ресторанах, он всегда брал чеки.

— Для отчета жене? — как-то спросила Людмила.

— Для бухгалтерии. Служебные обеды и ужины мне оплачивают.

— А разве наши с тобой ужины служебные?

— Конечно, — Еровшин улыбнулся. — Ты мне много рассказываешь о жизни народа.

— Для чего? — недоумевала Людмила.

— Чтобы жизнь народа становилась с каждым днем все лучше и веселее.

Через четыре пятницы режиссер пришел к Людмиле явно озабоченный.

— Что-нибудь случилось?

— Случилось, — подтвердил он. — Уже написан сценарий. Потрясающий. И он уже утвержден. С сегодняшнего дня я в запуске. Ты, случайно, не волшебница?

— Еще нет, но кое-что уже умею.

— Боже мой! — воскликнул режиссер. — После окончания ВГИКа… — Он пояснил: — Это Всесоюзный государственный институт кинематографии…

— Я знаю, — перебила его Людмила. — Там ректором Грошев Александр Николаевич.

— Извини, — поправился режиссер. — Я иногда теряюсь, кто ты? Приемщица из химчистки, специалист по антиквариату или…

— Я просто женщина, — улыбнулась Людмила и, может быть, впервые пожалела, что двадцать лет назад не послушала Еровшина и не пошла учиться.

— Не знаю, справедливо это или не справедливо, — с горечью продолжал режиссер, — но после ВГИКа я два года работал ассистентом режиссера, на семи картинах — вторым режиссером, а это почти десять лет, с трудом получил постановку по дерьмовому сценарию, потом два года ждал своей очереди, чтобы снять следующий фильм, а ты за один разговор разрешила проблему, на решение которой мне понадобилось бы, может быть, еще десять лет.

— Не за один разговор, — поправила Людмила, — а за два. Прибавь еще к этому двадцать лет знакомства.

— Как двадцать? — удивился режиссер. — Он же твой родственник.

Разоткровенничалась, дура, обругала себя Людмила и поправилась:

— Конечно, он всегда был моим родственником, но узнала я его в восемнадцать лет, когда приехала в Москву. Он московский родственник, и раньше я его не видела.

— А в каком он звании?

— Я не знаю. Я никогда не видела его в форме. А в званиях я не разбираюсь. У меня был один знакомый, у него на погонах было три звезды. Я думала, что он полковник, а оказалось, что старший лейтенант.

— И все-таки обидно: нам, мужикам, все приходится добывать своим горбом, а вы можете выйти замуж за полковника, за генерала, за министра — и сразу в полном порядке.

— За режиссера, — добавила Людмила. — За тебя, например.

— Я тебя не стою!

И вправду не стоишь, вдруг подумала Людмила, нормальный средний режиссер, как средний инженер, но тебе выпал шанс, воспользуешься ли ты им? Здесь я тебе помогла, но картину-то ставить тебе самому.

Людмила допила кофе и стала собираться. Сегодня у режиссера первые актерские пробы — ей хотелось посмотреть, как снимают кино, и он обещал взять ее на съемки. Но тут позвонили в дверь. Людмила посмотрела на часы. Никто и никогда так рано к ней в дом не приходил. Она, правда, привыкла вставать рано, обычно около шести утра. Принимала душ, не торопясь пила кофе, не торопясь шла в химчистку, радуясь солнцу, свежему утреннему воздуху, еще не пропитанному бензиновой гарью. Может быть, это соседка Ирка, с которой они вчера засиделись, подумала Людмила, приоткрыла дверь и не успела ее захлопнуть. В образовавшуюся щель просунул ногу Гурин, ее бывший муж. Они развелись десять лет назад. Людмила его не видела несколько лет. Слышала, что он снова женился, получил квартиру, развелся с женой, квартиру разменяли, и ему снова досталась комната в коммунальной квартире в соседнем микрорайоне. Гурин пил по-прежнему. И когда уже ни у кого не мог занять денег, шел к Людмиле. Она его не пускала в квартиру. Тогда он стал приходить в химчистку. Во время игры с чехами он получил травму головы, стал хуже слышать и теперь говорил громко, почти кричал. Он заходил в химчистку и требовал:

— Людмила, дай три рубля!

Обычно она доставала трешку, молча протягивала ему, и он уходил, чтобы прийти снова через неделю. Иногда у него появлялись деньги, и он приносил часть долга:

— Вот тебе десять, за мной еще пятнадцать.

Потом дела у него, вероятно, совсем разладились, и он стал приходить в химчистку каждый день. Людмила решила посоветоваться с заведующей.

— Для начала посадим на пятнадцать суток, как мелкого хулигана, — решила заведующая и договорилась с начальником ближайшего отделения милиции.

В тот раз Гурин пришел с приятелем. Все произошло по четко разработанному сценарию. Как только Гурин приблизился к зданию химчистки, Людмила ушла на второй этаж, где стояли стиральные машины самообслуживания. Гурина попросили подождать, а заведующая позвонила в милицию. После этого Людмила спустилась и встала на выдачу. Гурин подошел и протянул руку:

— Дай три рубля!

— Гражданин, не мешайте работать, — отрезала Людмила.

— Дай три рубля, если не хочешь скандала, — предупредил Гурин.

— Почему не хочу? — удивилась Людмила. — Я хочу скандала. Но хорошего, полноценного, с оскорблениями и угрозами.

Гурин, не ожидая такого поворота, посмотрел на своего приятеля в мятом вельветовом пиджаке. Тот, подумав, отрицательно покачал головой и направился к выходу. Но Гурин недаром был лучшим нападающим в команде. Он отодвинул одного из клиентов, попытался поймать Людмилу за лацкан ее халата, она отшатнулась, тогда Гурин легко перескочил через стойку, схватил Людмилу и хотел ее вытащить. В этот момент в химчистку вошли трое милиционеров. Они мгновенно надели на Гурина наручники и начали составлять протокол. Гурина арестовали на пятнадцать суток, как мелкого хулигана. Судья ему объяснила, что, если бы Людмила настаивала, он мог бы сесть года на три.

Когда Гурина выводили из химчистки, он заплакал: с ним, с чемпионом мира, еще ни разу так не поступали. На какое-то мгновение Людмиле стало жаль его, но только на мгновение. С тех пор они не виделись.

И вот теперь он ворвался в квартиру. И снова был скандал. Он просил денег, она не давала. Он кричал, что все, что она имеет, заработано им, что было и правдой, и неправдой: уже много лет она жила одна, и жила лучше, чем при Гурине.

Людмила дала Гурину три рубля. Он обещал вернуть, пытался рассказать, что его пригласили тренером в Челябинск, но Людмила, не дослушав, вытолкнула его из квартиры, отдышалась, выкурила сигарету и снова стала собираться на работу. Она надела узкую юбку, кофточку больше открывающую, чем закрывающую, летние туфли и вышла из дома. Навстречу шел молодой мужчина. Оглянется или не оглянется, как всегда, загадала Людмила. Мужчина оглянулся и улыбнулся. Слишком молод, решила Людмила, но настроение у нее улучшилось.

В первой половине дня в химчистке клиентов было мало. Приходили старушки, привыкшие всю жизнь рано вставать на работу. Теперь они отправлялись в магазины за час до открытия, выстраивались в очередь таких же старушек и успевали обсудить накопившиеся за вчерашний день новости. Потом они шли в прачечные, химчистки, сапожные мастерские. После обеда приходили, а чаще подъезжали на машинах неработающие женщины. Еще несколько лет назад их привозили на персональных «Волгах», теперь женщины, особенно молодые, сами водили машины.

Генерала Людмила заметила сразу, его и выделять не надо было, он выделялся сам: ростом, хорошо сшитой формой, осанкой. По голубому околышу фуражки, голубым петлицам она определила сразу: генерал из летчиков. Она хорошо разбиралась в формах родов войск, эмблемах, значках. Военные, в отличие от штатских, все свои обозначения носили на себе. Это объяснил ей курсант-пограничник, за которого двадцать лет назад она собиралась выйти замуж. Какие-то знания она получила от Еровшина. Был у нее кратковременный роман и со слушателем академии имени Фрунзе. Одно время она просчитывала варианты, как выйти замуж за офицера, и определила, что для этой цели лучше всего подходят слушатели академий. Капитаны и майоры уже пожили в гарнизонах, и каждый из них после окончания академии хотел бы остаться на службе в Москве. Людмила рассчитывала на помощь Еровшина. Конечно, в армии не поощрялись разводы — они сказывались на дальнейшей карьере, но и в армии разводились. Холостяки же среди офицеров почти не встречались. А она идеально подходила на роль жены офицера. У нее не было определенной профессии, могла работать и продавцом, и кассиром, в любой сфере обслуживания, могла и вовсе не работать, просто вести хозяйство. И хотя задуманное не осуществилось, при виде военного Людмила, как говорила ее напарница, всегда делала стойку.

Этот генерал подходил по всем параметрам. Высокий, явно в хорошей физической форме, относительно молодой, а для генерала — совсем молодой. По двум ромбикам на правой стороне кителя она определила, что он закончил высшее летное училище и Военно-воздушную академию имени Жуковского. По крылышкам с перекрещенными мечами и эмалированной единицей посередине определила, что он из летчиков-истребителей, причем летчик самого высокого класса, может быть даже летчик-испытатель. По значку (парашют с цифрой «85») поняла, что он восемьдесят пять раз прыгал с парашютом — значит, рисковый или, во всяком случае, азартный парнишка. По орденским колодкам вычислила орден Боевого Красного Знамени — значит, участвовал в боевых действиях, может быть в Египте, Корее или Вьетнаме. Два ордена Красной Звезды мог получить и за выслугу лет, набор медалей — обычный, те, что вручают к армейским юбилеям.

Генерал стоял в конце очереди, рассматривал квитанцию. Людмила заворачивала вещи почти механически, не отводя от него взгляда. Этот уже карьеру сделал, ему нечего бояться. Надо только, чтобы он обратил на нее внимание. Генерал посмотрел на Людмилу. Она поймала его взгляд и улыбнулась только ему. Генерал снова посмотрел на нее, снова получил улыбку и улыбнулся в ответ. Готов к роману, определила Людмила. Она повернулась к нему спиной, прошлась вдоль навесного конвейера с вещами. Пусть посмотрит — есть на что посмотреть и сзади.

Она взяла генеральскую квитанцию и, хотя мгновенно прочла — «костюм», спросила, как спрашивала, когда хотела понравиться, интимно, чуть понизив голос:

— Что у вас?

— Костюм, — ответил генерал.

Костюм на конвейере она определила мгновенно, даже не по номеру. Моряки обычно предпочитали темно-серые костюмы, пехота — темно-синие, летчики — коричневые.

Она начала заворачивать костюм. По квитанции поняла, что генерал живет не по соседству, но и недалеко, в пяти троллейбусных остановках от ее дома. И тут она увидела, что вошла полная женщина с шестимесячной завивкой, в хорошем костюме из тонкой ткани джерси, облегавшем ее и подчеркивавшем недостатки фигуры. И генерал уже не смотрел на Людмилу, а слушал жену, которая хотела заехать еще в несколько магазинов. А в жизни ты не так смел, подумала Людмила и решила, что если в следующий раз генерал зайдет в химчистку один, значит, он понял ее посыл. Но тут она прикинула — сколько раз она видела генералов в химчистке? Ни разу, этот первый. Обычно приезжали генеральши, а еще чаще — солдаты-водители. И Людмила поняла, что шансов у нее ноль.

В окно было видно, как генерал с женой о чем-то говорили возле серой «Волги».

— А почему у генералов всегда такие уродливые жены? — ехидно заметила Людмила. — Вот я бы была генеральшей — было бы на что посмотреть.

— Чтобы генеральшей быть, надо за лейтенанта замуж выходить. Да помотаться с ним по гарнизонам лет двадцать, по тайге, по пустыням, — вздохнула ее напарница, тоже наблюдая за генералом.

— Была у меня такая перспектива, — согласилась Людмила. — Ты права, если все по правилам. А в жизни есть еще и лотерея. Я всегда лотерейные билеты покупаю.

— Выиграла? — спросила напарница.

— Конечно. Два раза по рублю.

Оглянется или не оглянется, загадала Людмила. Генерал оглянулся. Людмила приложила ладонь к голове, отдавая последнюю честь генералу военно-воздушных сил. Не рискнет, решила она. Еще не вечер, подумала она. Но не расслабляться. Выигрывают не только удачливые, но и упорные. И еще она подумала, что в воскресенье поедет на дачу к Антонине и Николаю. И Катерина приедет, хоть поговорить можно будет — в последние годы они встречались редко, часто летом, в основном на даче Николая. Он достроил второй этаж и выделил им с Катериной комнату, которую никто и никогда, кроме них, не занимал.

Глава 11

Катерина провела пятиминутку — так на всех предприятиях назывались утренние совещания директора с руководителями служб. Пятиминутки обычно растягивались на час, а то и на несколько часов. Катерина старалась уложиться именно в пять минут. Вначале не очень получалось, но она попросила электриков присоединить к электрическим часам зуммер, который начинал сигналить после четырех минут, а к концу пятой минуты стоял уже такой неприятный гул, что разговаривать было невозможно. И даже если не все вопросы были решены, Катерина прекращала утреннее совещание. После нескольких таких совещаний сотрудники довольно быстро приучились докладывать четко и по делу, время от времени поглядывая на часы.

После пятиминутки Катерина отключила зуммер и включила табло. Часы были у нее за спиной, она их не видела, но посетитель, сидящий напротив, видел, как на табло загоралось: «Ваше время истекло».

Обычно Катерина каждый день бывала в нескольких цехах, распределяя их так, чтобы за неделю побывать во всех. Сегодня она осталась в кабинете, составила список телефонов и передала Аделаиде. Надо было переговорить с начальником милиции о прописке новых работниц — на комбинате работали в основном немосквичи; с начальником строительно-монтажного управления, которое строило новое общежитие, обычный дом с однокомнатными, двухкомнатными и трехкомнатными квартирами. В трехкомнатных обычно жили шестеро, семейные с детьми получали отдельные квартиры, но уйти с комбината они не имели возможности: дом ведомственный, и, как только работница увольнялась с комбината, ей тут же вручали повестку о выселении. И выселяли часто с помощью милиции.

Аделаида соединила Катерину с Моссоветом, потом с райкомом партии. Катерина уже была депутатом Моссовета трех созывов, первый раз ее выдвинули еще на галантерейной фабрике.

До встречи с Петровым у нее оставалось около двух часов. Из приемной доносился гул голосов: в это время она обычно принимала тех, кто считал необходимым побывать лично в ее кабинете. Начальников служб она приучила звонить по телефону, но людей на прием все равно собиралось много. Аделаида заглянула в кабинет и сообщила:

— В приемной Самсонов.

Самсонов, главный механик, опоздал сегодня на утреннее совещание. Наладка установки из Праги шла с трудом, накануне Самсонов ушел домой поздно и сегодня, вероятно, проспал. Главный инженер и бригада наладчиков оставались на всю ночь. Самсонов мог и не оставаться, и не приходить сейчас, но Катерина чувствовала, что он ее боится. Несколько лет назад у нее с Самсоновым был роман. Тогда она работала главным технологом, он был главным механиком, недавно разошелся с женой. Высокий, уже начинающий полнеть, кудрявый. На таких молодых парней женщины всегда обращали внимание, но таких зрелых, сильных, спокойных мужиков любили не меньше. После развода Самсонов стал самым завидным женихом на комбинате. Все знали историю его развода. Он женился поздно, уже после тридцати, и взял в жены красивую пышнотелую девушку из бухгалтерии. Они замечательно смотрелись вместе, почти идеальная пара, образец славянской мощи и красоты. Самсонов уехал в командировку, но рейс самолета отложили до утра, а от аэродрома до его дома было пятнадцать минут на такси. И он вернулся, открыл дверь своим ключом, увидел, что в гостиной не выключен свет, заглянул в спальню, там тоже горел свет, и обнаружил свою жену (как он потом рассказывал своему приятелю, «культурно выражаясь, в позиции львицы») и худенькую спину пристроившегося сзади парня, хлипкого, волосатого. Они не услышали, как он вошел. А он, пораженный, так и остался стоять в дверях и смотрел. И только когда они разомкнулись и легли, увидели его. Парень был так напуган, что натянул одеяло на голову, потом выпрыгнул из постели и стал спешно одеваться.

— Уходи! — сказал ему Самсонов.

Парень продолжал стоять. Самсонов отступил от двери, и парень, прикрывая голову руками, бросился к выходу.

Самсонов прошел на кухню, достал из холодильника бутылку водки, выпил сразу стакан. Жена вошла на кухню в халате, причесанная и даже с подкрашенными губами.

— Он что, в соседнем подъезде живет? — спросил Самсонов.

— Почему в соседнем? — оскорбилась жена. — Он живет в Сокольниках.

Это был противоположный край Москвы. Значит, они сговорились заранее. И возможно, парень пришел, как только муж вышел. В аэропорту Самсонов пробыл не больше часа.

— Собирай свои вещи и уезжай к матери, — потребовал Самсонов.

— Я уеду завтра.

— Ты уедешь сейчас!

И жена стала собирать вещи. Набрался чемодан и большая сумка. Самсонов вынес из ванной ее кремы, шампуни и ссыпал в сумку. Он помог ей вынести чемодан и сумку на улицу, остановил такси, погрузил вещи в багажник и ушел, не оглядываясь. На следующий день жена подала заявление об уходе с комбината. В отделе кадров, узнав о случившемся, оформили документы в считанные минуты. Бухгалтерия тоже рассчитала мгновенно, и уже на следующий день она не появилась на комбинате. Самсонов дня три пил, потом вышел на работу и снова стал самым завидным женихом на комбинате. Он жил один в двухкомнатной квартире — даже не успел прописать жену, прошло меньше месяца, как они зарегистрировали свой брак.

Самсонов приводил в свою квартиру всех, кто хотел зайти. И работниц, и молодых девиц из технологов. Некоторые жили по нескольку дней и либо уходили сами, либо их выгонял Самсонов.

Новый год руководство комбината встречало в своем пансионате под Москвой. Путевки получали передовики производства, начальники цехов и служб. Катерина оставила Александру Людмиле, которая встречала Новый год у себя дома одна, и поехала в пансионат, чтобы отоспаться за эти два дня. Праздновать начали в десять вечера, к полуночи мужчины уже поднабрались, начались танцы. Их прервали, только чтобы посмотреть по телевизору новогоднее поздравление Брежнева. Потом снова включили магнитофон и продолжили танцы. Катерина ушла незаметно, но на пути к коттеджу встретила Самсонова. Их комнаты оказались рядом, и Самсонов остался у нее. Потом они встречались еще несколько раз у него на квартире. А на одном из совещаний у директора Катерина прошлась по службе главного механика — на следующий день Самсонов с ней не поздоровался.

— Ты что, сбрендил? — Катерина была изумлена.

— Мы слишком разные, — ответил Самсонов и отошел.

Даже сталкиваясь с ней, Самсонов будто не видел ее и не здоровался. Эта ситуация не то чтобы огорчила Катерину, но заставила задуматься. Что-то у нее не получалось с мужчинами. После разрыва с Рудольфом она вычеркнула их из своей жизни. У нее не хватало времени: учеба в институте, работа, Александра, проблемы с квартирой. Сначала ей удалось получить комнату в коммунальной квартире — когда она ушла с галантерейной фабрики, ее пытались выселить из общежития, директор несколько раз отменял решение коменданта, потом обратился в райисполком, и ее подселили в коммуналку, где жили еще три семьи. Жильцов не обрадовало, что появилась она с ребенком, — на эту площадь претендовала семья с двумя детьми, жившая в одной комнате. Обстановка в квартире была напряженной, и Катерина даже попросила Людмилу и Антонину не приходить к ней. За Катериной ухаживали почему-то в основном женатые мужчины. К себе она их привести не могла, а мужчины, считая, что эту проблему должна решать она, своих вариантов не предлагали.

— Есть же у тебя подруги, которые могут дать ключ, — говорили они.

За годы жизни в Москве подруг у нее не прибавилось, остались прежние — Людмила и Антонина. Были приятельницы, в основном семейные. Катерина никогда их не посвящала в свою личную жизнь.

Был у Катерины еще один роман — с Иржи Новаком. Его направили на преддипломную практику в цех, где она была начальником. Он оказался моложе ее на два года, но высокий, бородатый (тогда мужчины редко отпускали бороды, в основном художники), он выглядел даже старше ее. Вечером он зашел в ее кабинет и сказал:

— Пани начальник, необходимо отметить первый день моей стажировки. Я вас приглашаю на ужин. У нас, чехов, такой обычай.

— У нас другие обычаи, — ответила Катерина. — Не ужинать и не принимать подарки от подчиненных, чтобы не попасть от них в зависимость.

— Но здесь все наоборот. Я — представитель маленькой страны в Европе. Вы — представитель самой большой и мощной державы и не можете попасть в зависимость уже хотя бы потому, что мы находимся в зависимости от вас.

— Давайте не будем о политике, — попросила Катерина.

— А без политики, — улыбнулся Иржи, — Катерина, вы мне очень понравились как женщина, и я вас приглашаю на ужин как женщину, а не как начальника.

Это было в июле. Александра отдыхала в пионерском лагере, вечер выдался абсолютно свободный, и Катерина согласилась.

Они поужинала в кубинском ресторане «Гавана», потом Иржи пригласил ее выпить кофе у него. У Иржи была «шкода». Квартиру он снимал недалеко, на Ломоносовском проспекте. Они приехали к нему, пили кофе с ликером, слушали музыку, и она осталась у него. Иржи отличался от знакомых ей мужчин тем, что был бесстыдно нежен.

— Ты бесстыдник, — заявила она ему.

— Бесстыдник — значит без стыда? — уточнил он.

— Да, — подтвердила она.

— Конечно, — согласился он. — Какой может быть стыд между мужчиной и женщиной, которые нравятся друг другу? Ты очень умелая женщина, я среди русских таких не встречал.

— У тебя было много русских женщин?

Иржи задумался.

— Семьдесят три. Ты — семьдесят четвертая.

Катерина не рискнула признаться, что он — третий мужчина в ее жизни.

— А что такое умелая женщина? — спросила она.

— Это значит, что ты чувствуешь, когда мне хорошо, и делаешь, чтобы было еще лучше.

— Ты тоже умелый, — рассмеялась Катерина. — Я многому у тебя научилась.

— У маленькой Европы многовековой опыт.

Они встречались каждый вечер и шли в ресторан. Катерина побывала во всех московских ресторанах. Они ходили на подпольные выставки в каких-то подвалах, она смотрела на непонятные ей картины. Иржи объяснял ей. Он был убежден, что, когда этих художников откроют на Западе и в Америке, они станут очень знаменитыми и дорогими.

Потом Иржи уехал в Прагу. После этого романа с Катериной что-то случилось. Она вдруг стала легко заводить другие романы, которые чаще всего заканчивались через несколько встреч. Всякую неполадку на производстве она привыкла анализировать и точно находить неисправность данной установки или данного химического процесса. Так же она пыталась осмыслить свои увлечения.

Романы с мужчинами ее круга, в основном инженерами, не получались потому, что они понимали — Катерина неглупа, целеустремленна, не любит пошлостей, причем пошлостей накатанных, когда чувствовалось, что мужчина все эти истории проходил по многу раз. Мужчины ее круга жили на зарплату, неважно одевались, пили плохое, дешевое вино. Она понимала, что это не их вина, но разделять их жизнь не хотелось. К тому же постоянно не хватало времени. Были у нее знакомые среди поэтов и художников — с ними ее свел поэт, с которым она познакомилась на той давней вечеринке в доме академика, тогда же, когда и с Рудольфом. Правда, после прощального разговора на Суворовском бульваре она никогда больше Рудольфа не видела, а с поэтом встречалась. Когда у него были деньги, ходила с ним в ресторан в Центральный дом литераторов. Но мужчины его круга сразу определяли в ней провинциалку. Она не читала тех книг, которые читали они, не смотрела фильмов, которые смотрели они. У Катерины возник роман с одним из приятелей поэта. Он занимал у нее деньги, но никогда не отдавал. Это ее раздражало. Она попыталась выяснить у поэта:

— Он талантливый?

— Нет, — признался поэт. — Он графоман.

Помогать графоману ей не хотелось. Однажды она спросила поэта:

— Почему мы столько лет с тобой знакомы, а у нас не было даже мимолетного романа?

— Переводя с романтического на нормальный язык, ты хочешь узнать, почему мы с тобою ни разу не переспали?

— Пусть будет так, — согласилась она.

— Тогда бы все кончилось. Наша дружба кончилась бы.

— Почему?

— Я вывел такую закономерность. Русские женщины делятся на две категории: это или верная жена, или блядь. Ты относишься к категории верных жен. Такие, если с ними переспишь и не женишься, вычеркивают мужика из своей жизни! Ты запрограммирована на семью. И у тебя когда-нибудь будет замечательная семья, муж, которого ты будешь любить, жалеть, оберегать.

— Что-то у меня с этим не получается, — призналась Катерина. — Я не знаю почему. Как будто меня мужики побаиваются.

— Конечно побаиваются, — согласился поэт. — Таких, как ты, немного. Когда я еду в метро, люблю рассматривать сидящих напротив женщин. Однажды увидел в чем-то похожую на тебя. Лет тридцати с небольшим, хорошо и модно одетую. Мы встретились взглядами, и она не опустила глаз, как это обычно делают женщины. Не забеспокоилась, не одернула юбку на коленях — почти автоматический жест для большинства женщин, не поправила прическу, некоторые еще почему-то смотрят на часы. Она рассматривала меня. Рассматривала как достойный противник или партнер, прикидывая, стоит ли со мной иметь дело. Она была готова принять мой вызов, но я сам отвел глаза, как школьник, потому что понял — не справлюсь. Ничем я ее уже не удивлю. Она уже знает все или почти все про мужчин и определяет их реальную стоимость с точностью электронно-вычислительной машины. В тебе мужики чувствуют то же самое. Поэтому твои романы заканчиваются ничем, тебе нужна настоящая любовь, и не только, чтобы влюбиться в тебя, а чтобы влюбилась ты.

Почему-то после этого разговора Катерине стало труднее знакомиться. Этого я никогда не полюблю, убеждала она себя, и мужчины будто чувствовали, что она уже приняла решение, и теряли к ней интерес. Когда она познакомилась с Петровым, у нее уже больше года никого не было. Это был странный роман. Иногда они не встречались по два-три месяца. Обычно всегда звонил он, а Катерина предупреждала Людмилу — они встречались у нее днем (так было удобно Петрову). Их роман стал уже угасать к тому моменту, когда Катерина вошла в конфликт с директором комбината. Когда схватываются в любой организации руководитель, первое лицо, и претендент, который занимал второе место, то кто-то из них должен уйти — или руководитель, или претендент.

Катерина и не метила на должность директора. Комбинат был старый, построенный в конце сороковых годов, требовал реконструкции, и она считала, что на это надо пойти. Ее поддерживали молодые инженеры. Вероятно, более умный директор взвалил бы на нее непосильную ношу и выиграл бы несколько лет. Но этот решил избавиться от Катерины и предпринял несколько ходов. Катерина обо всем рассказала Петрову. Он был членом коллегии министерства и хорошо знал возможности директора.

— Девяносто из ста, что ты проиграешь, — предсказал Петров.

— Значит, десять из ста, что я выиграю? Не так мало, если учесть, что я права.

— То, что ты права, никого не интересует, — возразил Петров. — Министр старый. Он уже не думает ни об отрасли, ни о своей карьере. Главное для него — продержаться на своем месте. У него есть команда, которая его поддерживает, и в нее входит твой директор. Я думаю, они просчитают все варианты и перебросят тебя на какую-нибудь маленькую фабрику по производству красителей.

— Я не хочу уходить с комбината, — призналась Катерина. — Ты меня поддержишь на коллегии?

— Конечно поддержу. Тем более что я ничего не теряю. Скажут: ну, один раз оказался не прав, бывает. Но все равно команду ты не переиграешь.

— Ну а в принципе выиграть можно?

— Нет, нельзя. Сегодня играют командами, а у тебя ее нет, причем у команды должен быть еще и играющий тренер. Попросту говоря, должна быть рука, поддерживающая тебя. У твоего директора она есть: министр и в горкоме партии мужик — он когда-то работал на комбинате, и директор выдвинул его в партийные органы, потому что тот был бездельником и плохим инженером.

— Ну, у меня, может, есть выдвиженцы, только в ЦК партии.

— Это уже интересно, — оживился Петров. — Рассказывай!

Катерина рассказала о Киселевой, у которой она когда-то работала на галантерейной фабрике. Киселева за это время прошла через райком, горком и уже года три как обосновалась инструктором в ЦК, курируя легкую промышленность.

— Поговори с ней, — посоветовал Петров. — Она к нашей отрасли отношения не имеет, но связана с другими аппаратчиками. Женские связи просчитать нельзя, может быть, она спит с кем-нибудь из членов Политбюро.

— Это вряд ли. Там, по-моему, нет никого, кто был бы способен спать с женщинами.

— Среди кандидатов в члены есть вполне еще способные, — возразил Петров. — Но решают не они. Решается все даже не на уровне заведующих отделами, а на уровне референтов, инструкторов, заведующих секторами.

Вечером Катерина позвонила Киселевой. За последние годы они встречались редко: на партийных городских активах, иногда в Моссовете. Но Катерина один раз в год посылала ей поздравительную телеграмму на день рождения, этому она когда-то научилась у Изабеллы и академика. Завела, как она называла, «поминальную книжку», где были записаны дни рождений, и в начале каждого месяца помечала в настольном календаре, кому послать телеграмму, кому позвонить по телефону.

— Нужна консультация, — обратилась Катерина к Киселевой.

Та назначила день и заказала пропуск. В ЦК по партийным билетам уже не пропускали, требовался пропуск.

Киселева сидела в небольшом кабинете на двоих. В ЦК демонстрировали скромность. Мужчина средних лет заполнял какую-то сводку.

— Можешь говорить при нем, — разрешила Киселева. — Василий знает все мои тайны, я — его.

Катерина рассказала о сложившейся ситуации. Киселева задумалась.

— А вы на комбинате оборонку не делаете? — включился в разговор Василий.

У них на комбинате было два цеха, работавших на оборону, но не скрывать же это от товарищей из ЦК, которые если и не все знали, то все могли узнать.

— Делаем, — призналась Катерина.

— Ты гений, — рассмеялась Киселева и обратилась к Катерине: — Пошли!

Они спустились на два этажа ниже, и, пока шли, Киселева объяснила, что тот, к кому она ведет Катерину, отвечает за оборонные заказы.

Кабинет, куда Катерину привела Киселева, был больше, со столом для совещаний — по партийной иерархии такой кабинет полагался заведующему сектором или заместителю заведующего. Из-за стола поднялся сухопарый мужчина лет сорока. Он еще не нагулял жира, лицо не округлилось, в нем не было той вальяжности, которая появляется за годы сидения в аппарате. По тому, как Киселева зашла к нему без предупреждения, не позвонив, Катерина поняла, что у них близкие, а может быть, и очень близкие отношения. Киселева вполне толково объяснила суть дела.

Никита, как представился хозяин кабинета, выслушал и подошел к столу, где был установлен компьютер. Компьютеры только начали появляться у нас. Он включил дисплей и быстро начал что-то набирать.

Катерина увидела на дисплее название своего комбината, фамилии начальников цехов, выполнявших оборонные заказы.

— Насколько вы можете увеличить производство во втором и четвертом цехах при реконструкции? — спросил Никита.

Катерина просчитала мгновенно:

— В три раза, как минимум.

— Под это мы дадим деньги и заказы. Вам надо будет нанести визит в наш Пентагон к генерал-полковнику Колесникову. Заказы идут через его управление.

— А он поддержит?

— Конечно. Правда, присвоит вашу идею себе.

— Это ваша идея!

— Сочтемся славою. — Никита улыбнулся.

Катерина обсудила намечавшийся вариант с Петровым. Теперь они встречались чаще, им было о чем поговорить. Петров разработал очень точный сценарий: когда надо идти в министерство обороны, когда вынести конфликт на партком комбината. На парткоме Катерина не стала отвечать на обвинения директора, а попросила их спор перенести на коллегию министерства, тем более что только в министерстве могли решить вопрос о реконструкции. К удивлению Катерины, члены парткома с легкостью согласилась с ее предложением, поскольку знали, что в министерстве нет средств на реконструкцию комбината.

Перед коллегией Катерина сама позвонила Петрову. Ей надо было многое с ним обговорить, и они встретились на квартире Людмилы. Катерина торопилась, но привычный ритуал надо было соблюсти. Она быстро приняла душ, а через три минуты обессиленный Петров признался:

— Извини, я что-то не в форме.

— Ты в великолепной форме, — похвалила его Катерина и перевела разговор на интересующую его тему: — А какие неожиданности меня подстерегают на коллегии?

— Любые. Твое выступление могут прервать. Не обращай внимания. Выдержи паузу и продолжай. Могут задать вопрос не по существу. Снова сделай паузу и продолжай, пообещав на все вопросы ответить потом.

— Что еще?

— Ты знаешь, что министр был первым директором вашего комбината?

— Конечно.

— Расспроси стариков, которые с ним начинали. Хорошая смешная байка всегда развеселит коллегию.

— Что еще?

— Одежда. Не надо твоего серенького костюма со значком депутата Моссовета. На таких дамочек в сером все уже насмотрелись.

(Катерина запомнила совет и надела на заседание коллегии голубую блузку и темно-коричневую юбку, туфли на высоких каблуках.)

— Что еще? — не успокаивалась Катерина.

— Прическа! Без халы, облитой лаком.

— Я не ношу халу, — возмутилась Катерина.

— Это как предупреждение.

За несколько дней до коллегии Катерина снова побывала в ЦК. Ее беспокоило, что о ее заговоре ничего не знали в отделе, курировавшем химическую промышленность.

— Успокойся, — убеждала ее Киселева. — Тебя сейчас в отделе и не примут. Они дождутся результатов коллегии. Мы ведь тоже всегда так делаем. Чаще всего присоединяемся к победителю в драке. Ну а если поднимается общественность, идут статьи в газетах, вот тогда вмешиваемся и наводим порядок.

Катерина все-таки позвонила в отдел ЦК, курирующий химическую промышленность. Ее выслушали и предложили прийти… через день после коллегии.

Вопрос о комбинате в повестке стоял четвертым, Катерина почти два часа слонялась по коридорам и вошла в зал коллегии совсем спокойной. Один из заместителей министра начал докладывать о сути конфликта. Катерина следила за реакцией министра — семидесятилетнего, но еще крепкого мужчины. Катерина вспомнила семидесятилетних деревенских мужиков, которые даже летом сидели на завалинках в валенках — болели ноги.

— Что ты скажешь? — обратился министр к директору.

— А чего говорить-то? — усмехнулся директор. — Девушка начиталась фантастических романов.

Члены коллегии рассмеялись. И Катерина поняла, что уже все решено. Она разозлилась. Ее не унизили, ее оскорбили.

Министр слегка улыбнулся и предложил:

— Дадим все-таки слово вашему оппоненту.

Катерина бросила взгляд на Петрова. Тот сидел опустив голову. Дешевка, подумала Катерина, мог бы хоть посмотреть в ее сторону, кивнуть, улыбнуться — маленькая, но все-таки поддержка.

Как всегда перед началом очередного выступления, в зале коллегии наступила тишина. Катерину рассматривали. Она понимала, что у нее совсем немного времени и она должна сразу привлечь внимание, иначе министр поблагодарит ее за инициативу, скажет, что на реконструкцию нет средств, и коллегия перейдет к следующему вопросу.

— Я разделяю точку зрения директора, — начала Катерина и сделала паузу. — Это действительно фантастика — один из самых современных химических комбинатов Европы, первым директором которого был наш уважаемый министр, он его и создал. — Катерина сделала паузу (она, конечно, преувеличивала заслуги министра — он лишь вывез по репарациям из оккупированной Германии все оборудование и смонтировал его на окраине Москвы силами заключенных) и продолжила: — …буквально разваливается за последние годы и очень скоро развалится окончательно. Я знаю — уже готово решение коллегии о том, что реконструкция невозможна, потому что нет средств. Но никто ведь этих средств не искал. Директор пальцем не пошевелил, не снял телефонную трубку, не поднял задницы от кресла, чтобы найти хотя бы какой-нибудь выход.

За столом коллегии недовольно загудели. Насчет задницы это я зря, подумала Катерина.

И тут она увидела в зале генерал-полковника Колесникова, к которому ходила в министерство обороны. Она его не заметила сразу, он был не в генеральской форме, а в хорошо сшитом сером костюме.

— За нас нашли выход другие. Военные! Если при реконструкции мы увеличим производство в третьем и четвертом цехах, министерство обороны готово выделить средства. Об этом может сказать присутствующий в зале генерал-полковник Колесников.

Колесников встал. Министр жестом пригласил его за стол коллегии. Генерал, не торопясь, прошел к столу, сел, придвинул к себе микрофон:

— Мы обсуждали эту проблему. Нам выгоднее участвовать в реконструкции комбината, чем строить новое предприятие. Это взаимовыгодно — и для нас, и для вас. Я думаю, нам следует провести совместную коллегию наших министерств. Я говорил со своим министром. Он согласен. Думаю, мы договоримся.

Теперь все смотрели на Катерину. Продолжать уже не имело смысла.

— Спасибо, — поблагодарила Катерина. — Я надеюсь на мудрость решения коллегии, — и прошла в зал.

— Молодец, — прошептал мужчина, рядом с которым она села.

— До обеда осталось несколько минут, поэтому я объявляю перерыв. После обеда вернемся к вопросу о реконструкции комбината, — заключил министр.

Зал стал пустеть. Катерина видела, как министр и генерал вышли через дверь, которая вела в приемную министра.

К Катерине подошел Петров.

— Поздравляю. Ты выиграла!

— Еще неизвестно.

— Все известно. Пошли обедать.

Они спустились в министерскую столовую и встали в очередь. К Катерине подходили те, кто еще несколько минут назад готов был завалить ее.

— Вы замечательно выступили!

— Вы очень смело говорили!

— Поздравляю. Вы устроили замечательную заварушку!

Катерина почти никого не знала, пояснения давал Петров. И вдруг очередь затихла: в столовую вошла секретарь министра и обратилась к Катерине:

— Товарищ Тихомирова, вас просит зайти министр.

— У меня есть пятнадцать минут, чтобы успеть пообедать?

— Нет, министр вас ждет немедленно. — И, ни на кого не глядя, секретарша ушла.

— Что это может значить? — обеспокоено спросила Катерина Петрова.

— Не знаю… Не очень понятно. Учти, он умен и хитер, как бес. Если будет расспрашивать, меня лучше не упоминать.

— Хорошо, — пообещала Катерина, — не буду.

Не защитник, подумала Катерина, чем бы все ни кончилось, роман с Петровым на этом закончится точно.

Катерина вошла в приемную. Секретарь жестом пригласила следовать за ней. Катерина оказалась в пустом кабинете министра. Секретарь прошла через весь кабинет и постучала, как вначале показалось Катерине, в стенку, но это была дверь.

— Да, — послышалось в ответ.

И Катерина вошла в комнату отдыха министра, где все было как в нормальной квартире — диван, кресла, обеденный стол, журнальный столик, телевизор, видеомагнитофон, кассетник, портативный радиоприемник «Грюндиг».

Министр сидел за обеденным столом, накрытым на двоих.

— Садись, — пригласил министр. — Еще не обедала?

— Нет. Выдернули из очереди.

Буфетчица налила Катерине из супницы рыбной солянки. Из закусок была осетрина холодного и горячего копчения, красная икра, помидоры, соленые огурцы. Министр открыл бутылку коньяка «Греми», потянулся к рюмке, стоящей возле Катерины.

— Спасибо, — сказала Катерина. — Я не очень люблю коньяк.

— Вина? — предложил министр. — «Мукузани», «Кинзмараули»?

— Я бы чуть-чуть водочки, — попросила Катерина. — Перенервничала, да и закуска больно уж хороша.

Буфетчица открыла холодильник:

— «Столичная», «Стрелецкая», «Лимонная», «Украинская с перцем»?

— «Столичной».

— Будь здорова, — поднял рюмку министр. Они выпили. — Ты свободна, — обратился он к буфетчице.

Катерина проголодалась, ела быстро и, только отставив пустую тарелку, заметила, что министр наблюдает за ней.

— Извините, очень проголодалась.

— Что обо мне говорят на комбинате? — поинтересовался министр. — Еще помнят?

— Еще бы!

— Почему еще бы?

К такому повороту Катерина была готова — накануне она переговорила почти со всеми (а их осталось немного), с кем работал министр. Катерина рассказала и о трудных, и о забавных ситуациях. Министр, посмеиваясь, слушал, рассказывал сам.

После обеда они пересели в кресла. Буфетчица принесла кофе.

— Если не любишь коньяк, может, к кофе ликер? — предложил министр.

— Попробовала бы, — согласилась Катерина.

Министр достал итальянский ликер «Амаретто», Катерина такого еще не пробовала. «Амаретто» ей понравился. Потом они закурили.

— А теперь правду, — вдруг произнес министр. — Эту комбинацию с военными ты просчитала сама или помог академик?

По-видимому, министр знал о ней если не все, то очень многое.

— Не я и не академик, — ответила Катерина. В этой комбинации было задействовано слишком много людей, и министр или уже знал об этом или узнает очень скоро. Катерина рассказала все как было: и про Киселеву, и про Никиту, и то, что ходила в министерство обороны к Колесникову.

— Красивая комбинация, — похвалил министр. — Считаешь, что за два года комбинат поднимешь?

— Подниму. Если поможете, конечно. Это же ваш комбинат. Вы его сделали. Его еще и вашим именем назовут, как автозавод имени Лихачева.

— Обычно называют после смерти, а тогда мне будет все равно.

— Дети, внуки будут гордиться.

— Ты сейчас куда? — спросил министр.

— На комбинат.

— Останься, — предложил министр. — Тебе будет интересно послушать решение коллегии по комбинату.

Катерина пребывала в замечательном настроении — то ли от выпитых водки и ликера, то ли от сознания, что она выиграла или почти выиграла. Конечно, директор на этом не успокоится. Но сейчас ей было хорошо и не хотелось думать, что и как будет дальше. Как будет, так и будет.

Решение коллегии зачитал заместитель министра. За допущенные промахи, за развал работы комбината, за неучастие в научно-технической революции в отрасли директор комбината освобождается от должности с дальнейшим трудоустройством. Исполняющей обязанности директора назначается главный технолог комбината Тихомирова Катерина Александровна.

Катерина посмотрела на директора — его лицо было серо-бледным. Катерина испугалась: не дай бог, сердечный приступ…

Коллегия перешла к следующему вопросу.

Катерина прошла к лифтам, где уже скопилась очередь. Она встала у одного из них, директор, теперь уже бывший, у другого. Утром, выезжая с комбината на коллегию, он даже не предложил ей место в служебной машине, и она приехала на своих «Жигулях». Сейчас, идя к своей машине, она видела, как шофер распахнул перед бывшим директором дверцу «Волги». Шофера сменю, решила Катерина. Она приехала на комбинат, прошла в свой небольшой кабинет, и сразу же зазвонил телефон. В трубке Катерина услышала радостный голос Петрова:

— С победой! Предлагаю отметить сегодня в «Метрополе»!

— Спасибо. Я без сил. Я тебе перезвоню завтра.

К вечеру все уже знали о смене власти. На следующий день бывший директор не вышел на работу: гипертонический криз. Катерина начала руководить комбинатом из своего кабинета главного технолога. Через неделю бывший директор вывез личные вещи, и Катерина, заменив мебель, перебралась в его кабинет. С тех пор прошло три месяца.

…Она слушала Самсонова, который жаловался, что не хватает наладчиков, что надо ехать в Прагу и принимать установки на месте. Она вдруг подумала, что, окажись Самсонов чуть умнее, она уже была бы сейчас его женой. И, наверное, занималась бы обменом, соединяя две двухкомнатные квартиры в четырехкомнатную, и у нее не хватило бы времени на борьбу с директором.

— Я могу оформить командировку в Прагу? — спросил Самсонов.

— Нет, — отрезала Катерина. Она уже обдумала решение, как заменить Самсонова — у него хорошие руки, но сегодня этого мало.

— В Прагу поеду я, — заявила Катерина, — и Милькин. Кстати, как ты считаешь, он уже готов стать главным механиком?

— Не понял? — смутился Самсонов.

— Я думаю назначить главным механиком Милькина, — пояснила Катерина.

— А я?

— Ты можешь пойти к нему заместителем. Если хочешь, я помогу тебе найти работу в другом месте.

— Я сам найду.

— Наверное, это правильно, — согласилась Катерина. — Как говорят японцы, нельзя терять лицо.

— Решила мне отомстить? — не выдержал Самсонов.

— За что?

— Ну, за то, что я на тебе не женился.

— А разве ты этого хотел? — удивилась Катерина. — Я не заметила. Я провела с тобой несколько замечательных вечеров, но была бы плохой женой. Ты ведь счастлив с новой женой?

— Да, счастлив! — с вызовом ответил Самсонов.

— Я рада за тебя. Тебе хватит месяца, чтобы найти работу?

— Мне хватит недели.

— Ну и чудненько.

— Катерина, — усмехнулся Самсонов, — а ты не думаешь, что пройдет несколько лет, придет какой-нибудь юркий мальчишка и свалит тебя, как ты свалила директора. И скажет: устарела…

— Конечно, так и будет, — согласилась Катерина. — Только это будет по-другому. Как только я почувствую, что появился более толковый, более современный, я сама ему помогу занять свое место.

— Такого не бывает.

— Так должно быть. Кто-нибудь из нынешних инженеров займет мое место, а я уйду в министерство начальником главка или заместителем министра.

Когда Самсонов ушел, Катерина еще раз прокрутила весь их разговор. Не поторопилась ли? Может быть, и вправду хотела отомстить? Конечно хотела. Но если бы он был хорошим главным механиком, наверное, стерпела бы обиду. Никогда и ничего у нее не будет с мужчинами, которые работают на комбинате, решила она. Чтобы никогда не опускать глаза, чтобы не мучиться — знают или не знают.

Катерина посмотрела на часы. Пора выезжать. Петров будет ждать на Новом Арбате у перехода. Они отпраздновали тогда ее победу, потом Петров уехал в командировку, потом она завертелась, пропадая на комбинате с утра до ночи, потом Петров уехал в отпуск с семьей на юг. Он вернулся на несколько дней раньше — его вызвали в министерство. Катерина давно не видела Петрова, хотела этой встречи. Расслабиться хотя бы на несколько часов, посоветоваться… Она его даже стала называть «господин тайный советник». Он не обиделся:

— Это довольно высокая и престижная должность в табели о рангах. А как же мне тебя называть?

— Мог бы называть «Ваше величество», но тебе, как фавориту, разрешаю называть просто Катя, даже Катька.

Катерина вышла на несколько минут раньше, зная наперед, что эти минуты она потеряет, пока пройдет по коридорам. Кто-нибудь обязательно остановит, чтобы решить вопрос на ходу, кто-нибудь обязательно пристроится, обсуждая абсолютно дурацкое предложение. Главное для этого человека — не предложение, а возможность пройти рядом с директором, чтобы все видели, вот он идет с директором и решает важные проблемы.

Она села в «Жигули». По личным делам она никогда не пользовалась служебной машиной. Не потому, что была такой принципиальной, просто не хотела, чтобы о личных делах знал даже шофер, хотя понимала — секретарши и водители всегда знают больше, чем этого хотели бы их начальники.

Петров стоял у перехода, читал газету, попыхивая трубкой. Он недавно перешел на трубку, чтобы меньше курить. Поцеловал Катерину, сам сел за руль.

Петров отлично водил машину — все-таки двадцать лет за рулем. Катерина водила машину второй год, да еще плохо знала Москву.

— Правая подвеска, — мгновенно определил Петров. Катерина кивнула. — Обороты надо убавить, — продолжал Петров, — балансировку надо делать. Ведет влево.

— Может, баллон приспустил? — предположила Катерина.

— Нет, балансировать надо.

— На следующей неделе придется ехать на станцию технического обслуживания…

— Зачем? — удивился Петров. — У тебя же своя автобаза на комбинате. Пусть механики займутся.

— Не хочу попадать в зависимость. Да и разговоры пойдут, что использую служебное положение.

— Разговоры все равно пойдут, — заметил Петров. — Ты заменяй «Жигули» на «Волгу». С запчастями будет проще. Сколько у тебя «Волг» на комбинате?

— Три.

— Для них будут покупать запчасти и для твоей заодно.

— У меня еще денег нет на «Волгу».

— Одолжу.

— Куда мы едем? — Катерина увидела, что Петров свернул на набережную.

— Ко мне.

— К тебе не поеду, — заявила Катерина.

— Успокойся! Все продумано. Жена и дети прилетят через пять дней, сам им брал билеты. У нас с тобой впервые будет пять дней. Ты будешь уезжать от меня и приезжать ко мне. Мы будем вечерами гулять, — Петров повернул и оказался у многоэтажного здания, облицованного мраморной плиткой, такие дома в народе называли «сталинскими», их строили после войны, одновременно с высотными, и жила в них советская партийная элита.

— Ты давно в этом доме живешь?

— Всегда. Квартиру в этом доме получил мой отец. Он был министром. Я до него, как видишь, еще не дотягиваю.

— Какие твои годы! — утешила Катерина.

Квартира оказалась большой — пятикомнатной. Одна комната, совсем маленькая, — для домработницы. Именно «домашняя работница» — так демократичнее и так было принято в семьях советской элиты, а не по старорежимному — «прислуга».

— Осматривайся, — предложил Петров. — Я накрою на стол.

— Я не хочу есть.

— Тогда шампанское и фрукты.

Комнаты были обставлены добротной мебелью. На стенах картины, среди которых выделялся портрет мужчины в форме, на петлицах лавровые золотые листья, на погонах три большие генеральские звезды, особенно тщательно были прописаны ордена: три ордена Ленина, два Трудовых Красных Знамени, один «Знак Почета» и медали «За доблестный труд», «За победу над Германией». Боевых орденов не было, и Катерина поняла, что генерал не воевал. Петров был похож на генерала.

Катерина прошла вдоль книжных шкафов красного дерева. Книги были дореволюционных изданий и последних лет в хорошем полиграфическом исполнении — в магазинах таких Катерина не видела. В этом доме книги получали по спискам для избранных. На отдельной полке в самом низу стояли книги советских диссидентов, буржуазных философов, напечатанные в нескольких сотнях экземпляров, для высшего руководства страны. На обложках стояли два ноля — не просто секретно, а совершенно секретно.

Петров поставил на стол заиндевевшую бутылку шампанского, вазу с виноградом, коробку с шоколадными конфетами.

— Вы живете вместе с отцом? — спросила Катерина.

— Отец круглый год живет на ведомственной даче в поселке Совета Министров. Здесь бывает редко. У меня есть и своя трехкомнатная квартира на Юго-Западе. Но я привык жить в центре.

— А своя дача, кроме ведомственной, у тебя есть?

— Конечно. На нашу систему нельзя надеяться. Сегодня дали, завтра отобрали. Кстати, ты дачу собираешься строить?

— Вряд ли. Я недавно квартиру обставила, долги за машину только что отдала.

— Надо строить, — убежденно сказал Петров. Шампанское на него уже действовало, он обнял Катерину и повел в спальню, где стояла огромная супружеская кровать и пахло духами. На трельяже — несколько разных флаконов французских духов. Петров откинул покрывало. Кровать была застелена простынями с красно-синими цветочками. Все это принадлежало другой женщине.

— Я не могу здесь, — вздохнула Катерина.

— Пошли в мой кабинет.

В кабинете стояла узкая тахта. Петров бросил на нее накрахмаленные простыни в зеленую легкую клетку и начал расстегивать пуговицы на блузке Катерины.

— А потом я тебя буду раздевать?

— Я сам. — Петров поспешно стянул с себя брюки.

И тут раздался звонок, непрерывный, настойчивый.

— Теща! — выдохнул Петров. — Дурак, приехал и позвонил ей. Какой дурак!

— Ключи у нее есть?

— Есть.

Катерина оглядела Петрова. В одних трусах, с брюками в руках, с открытым ртом, он был почти в шоковом состоянии. И Катерина поняла, что, как всегда, решение придется принимать ей. Она подошла к двери и услышала, что ключ уже вошел в замочную скважину. Она увидела щеколду и тихо закрыла ее.

— Теперь она поймет, что я в квартире и закрылся изнутри, — прошептал Петров.

— А так бы она увидела это на несколько секунд раньше, — усмехнулась Катерина.

Теща пыталась открыть дверь, но у нее ничего не получалось. Тогда она снова нажала на кнопку звонка и не отрывала пальца, наверное, не меньше минуты.

— Что делать, что делать? — волновался Петров.

— Успокойся. Скажешь, что уснул с дороги и не слышал.

— Она упорная и мнительная. Вдруг она подумает, что мне плохо? И вызовет «скорую помощь» или милицию.

— Чтобы вызвать «скорую помощь», ей нужно будет зайти к соседям и позвонить или спуститься к дворнику.

И тут звонить перестали. Загудел лифт, остановился на площадке, хлопнула дверь, лифт пошел вниз.

— Она выбрала дворника, — усмехнулась Катерина, открыла дверь и шагнула на пустую лестничную площадку.

— Я тебе позвоню, — начал было Петров, но в этот момент открылась дверь квартиры напротив, и Петров мгновенно захлопнул свою.

Катерина вызвала лифт. Рядом с ней стоял благообразный старик с тщательно расчесанной седой бородой. Из профессоров, подумала Катерина. В лифте она прислонилась к стенке и закрыла глаза.

— Вам плохо? — забеспокоился профессор.

— Да, мне плохо, — произнесла Катерина.

Она вышла из подъезда, оставив на площадке ошеломленного старика. Прошла к своей машине, двигатель завелся с пол-оборота, и она вырулила на набережную.

Все, решила Катерина, не получается, проживу и так. Есть Сашка, работа, подруги. Она вела машину почти автоматически: куда-то поворачивала, останавливалась у светофоров, отпускала сцепление, включала передачу, набирала скорость, тормозила и, когда опомнилась, поняла, что она едет на комбинат.

На проходной вахтер приложил ладонь к козырьку фуражки. Катерина ему улыбнулась. Не заходя к себе в кабинет, прошла в цех, где монтировали новую установку. Руководил монтажом Милькин, заместитель главного механика. С ним работали четверо наладчиков.

— Дай мне двух, — сказала Катерина, — и я займусь ленточным механизмом.

Она раскатала на полу рулон чертежей, над которыми вместе с ней склонился один из наладчиков. От него несло перегаром.

— Может, домой пойдешь? — предложила ему Катерина. — Протрезвеешь.

— Обижаешь, Александровна, — тихо ответил наладчик. — На вторую ночь остались. Сама видишь, на работе это не сказывается.

— Ну извини.

— Заходил Самсоныч, сказал, что ты Милькина главным назначила?

— Да, — подтвердила Катерина, — но только после того, как Самсоныч найдет себе работу.

— Справедливо, — согласился наладчик. — Забурел он, конечно. Руками совсем перестал работать, а головой уже не может. А ты где так хорошо научилась с инструментом управляться?

— Слесарем когда-то была на галантерейной фабрике.

— Значит, с самого низа?

— С самого…

— Вообще-то к тебе на комбинате хорошо относятся, резковата ты, конечно, малость, но с годами пройдет.

— С годами все пройдет, — усмехнулась Катерина.

Надо формировать свою команду, думала она, поглядывая на Милькина. Молодые будут стараться. С молодыми она за два года управится с реконструкцией.

— Часа через два закончим? — обратилась она к Милькину.

— Через сорок минут.

Милькин оказался прав. Через сорок минут они опробовали установку.

— Спасибо, ребята, — сказала Катерина. — Завтра всем благодарности с занесением в трудовую книжку и премии из директорского фонда. Можете отпраздновать, заслужили.

Наладчики здесь же, в цехе, расстелили газету, нарезали луковицу, огурцы, черный хлеб, разлили водку в бумажные стаканчики.

— Спасибо, — отказалась Катерина, — не могу. За рулем. Я бы чайку.

Чай вскипятили быстро, заварили щедро. Она выпила чаю, усталость начала проходить. Ее присутствие явно смущало наладчиков.

— Догуливайте. — Она улыбнулась и попросила Милькина: — Проводи!

Они шли по комбинату, шаги гулко отдавались в безлюдном огромном цехе.

— Формируй команду, — предложила она Милькину.

— Есть одно обстоятельство, — начал Милькин.

— Какое?

— Может быть, вы не знаете, но я еврей.

— Ну и что? А я псковская.

— Я беспартийный.

— Вступишь. Рекомендацию я дам.

— Вообще-то стыдно вступать в партию, чтобы получить должность.

— Ничего стыдного, — заявила Катерина. — Вступление в партию — это как прививка от чумы, противно, но необходимо.

Катерина вспомнила, что она повторяет слова своего первого директора. Может быть, лет через двадцать Милькин тоже кому-то повторит эти слова.

— Спасибо, — сказал Милькин.

— Это тебе спасибо, что снимаешь с меня часть груза.

С утверждением Милькина у нее, конечно, возникнут проблемы — теперь комбинат будет больше работать на оборону, а у оборонщиков свои требования к кадрам.

Милькин боялся, что он еврей, что он беспартийный. Боялись и те, кто был в оккупации, и те, кто был в немецком плену, и те, кто попадал в немецкие концлагеря, и те, кто побывал в советских лагерях. Может быть, из-за этого страха вступали в партию, чтобы получить хоть какую-нибудь должность — все-таки гарантия. А вот Александра, дочь Катерины, уже ничего не боялась. Недавно она принесла «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына. Они читали его по очереди: Александра днем, Катерина — ночью. Катерина впервые осознала, что через лагеря прошли миллионы. Многие не вернулись. Но те, кто вернулся, ничего не забыли. А если эта власть пошатнется…

В Красногородске в районном отделении госбезопасности работал уполномоченным капитан Никишев. Он многих пересажал. Потом запил. Его уволили и пристроили в отдел кадров крахмало-паточного завода. Через три дня его проткнули железным арматурным прутом. А в их школе завхоз изнасиловал пятиклассницу, и, пока приехала милиция, мужики его уже забили в кабинете директора школы ножками от стульев.

Последние годы агрессия накапливалась всюду. Возникали драки в очередях, все больше пили, на следующий день после зарплаты в цеха не выходило до двухсот рабочих.

Катерина избегала разговоров с Александрой о политике. Когда смотрели выступления Брежнева по телевизору, никто не вслушивался в сказанное, его рассматривали, выискивая признаки прогрессирующей болезни, и гадали, что будет, когда его не станет. Кто придет на его место? Ведь должно же что-то измениться наконец.

…Катерина ехала по проспекту Мира, в этот вечерний час машин на улицах было немного. Ей не хотелось возвращаться домой. Можно было заехать к Людмиле. Но сегодня пятница, и у нее, вероятнее всего, режиссер. Антонина и Николай были на даче. Раньше всегда можно было позвонить поэту, заехать к нему, поговорить, но вот уже год, как она его похоронила.

Возле метро тетка продавала цветы. Катерина притормозила, вышла, купила, не торгуясь, букет астр. Подъехала к дому, обрадовалась, что возле подъезда можно приткнуть машину — пятница, многие уехали на дачи. Заглянула в комнату Александры. Дочь читала.

— Ну как? — спросила Катерина.

— Хорошо. — Александра увидела цветы. — Цветы? Откуда?

— Подарили.

Почти правда, подумала Катерина. В квартире Петрова в вазе стояли гладиолусы, привезенные с юга. Цветы-то были для нее. Просто не успела взять, слишком быстро удирала с этой нелегальной явки.

Постояла в душе под теплой водой, прошла в свою комнату, разложила тахту, легла, подумала, что надо составить план на следующую неделю, но вставать за блокнотом не хотелось. Да она и так помнила. Каждый день минимум два-три дела. После работы она должна была заехать в прачечную, но узел с бельем так и остался в багажнике машины. Надо купить зимние сапоги (у нее были сапоги, правда два раза починенные и уже вышедшие из моды). Надо купить зимнее пальто, а еще лучше шубу — она давно хотела каракулевую, но вряд ли потянет в этом году. Надо отвезти в химчистку всю летнюю одежду. Надо чинить холодильник. Сашка помогала мало, не приучила. От Петрова помощи никакой… Одна, одна, одна. Ей стало так жаль себя, что она укрылась с головой одеялом, чтобы не услышала Александра, и заплакала. И вдруг вспомнила, что двадцать лет назад она так же рыдала, не сдерживая слез. Да, это было ровно двадцать лет назад, в августе. Грудная Сашка лежала в коляске, она тогда еще не купила кроватку, не было денег. Она была одна с ребенком в этой громадной Москве, но и через двадцать лет она по-прежнему оставалась одна. Катерина, услышав, что Александра вышла в коридор, притихла, унимая рыдания, притворилась, что спит, стала дышать ровнее и, засыпая, успела подумать, что, слава богу, бессонницей не страдает. Людмила уже несколько лет принимала снотворное. «Два раза в неделю засыпаю без снотворного — смеясь, рассказывала она. — В пятницу, когда заезжает режиссер, и в воскресенье, после визита доктора наук».

Антонина, выслушав ее признание, заключила:

— Если б ты замужем была, никакой муж не помог бы тебе засыпать семь раз в неделю.

— Разве? — удивилась Людмила. — У вас с Николаем не семь раз в неделю?

— У нас как у всех, — отрезала Антонина. — Один раз по воскресеньям после бани.

— Значит, мне повезло, — засмеялась Людмила.

Глава 12

В выходные дни Катерина спала подолгу. В эту субботу она проснулась, как на работу, — в шесть утра, но, вспомнив, что спешить некуда, заснула снова. Проснулась в восемь, подумала, что всего-то двух часов в сутки не хватает ей, чтобы выспаться, решила со следующей недели ложиться на два часа раньше, но, прикинув, поняла, что не получится. Эти два часа она читала или смотрела телевизор. Газеты обычно просматривала в машине, когда ездила с шофером.

Не торопясь, Катерина позавтракала привычной яичницей, бросив на сковородку помидор, куски колбасы, ломтики черного хлеба. Выпила чашку кофе, вышла на балкон. Сентябрьское утро было прохладным.

Она собрала сумку, положила в нее журнал «Новый мир», коробку конфет, кофту на вечер, если будет холодно. Александра на дачу ездить не любила. Катерина не стала ее будить и вышла, тихо прикрыв дверь.

Не торопясь, она дошла до остановки метро. Вагоны в эти утренние часы уже были заполнены, москвичи ехали на дачи или просто посидеть на траве, побродить по лесу, поискать грибы. Сонные мужчины молчали — вот выпьют на природе, и вечерняя электричка станет шумной. Говорить будут в основном мужчины, а усталые женщины помалкивать. Сейчас же разговор вели женщины, рассказывали, что и где достали. Катерина тоже все доставала по случаю, в магазинах мало чего было. У нее завелась знакомая спекулянтка, снабжавшая долгие годы Изабеллу. Теперь Изабелла стала покупать меньше, и больше перепадало Катерине.

На одной из остановок из электрички вышла целая семья, и Катерина села у окна. За окном проносилось дачное Подмосковье с летними домиками, выкрашенными в зеленый, голубой или синий цвет.

И вдруг среди деревьев, вдоль железнодорожного полотна Катерина увидела совершенно голого парня, а рядом с ним голую девушку. Они стояли, заложив руки за голову, подставив солнцу обнаженные тела. По оживлению в вагоне она поняла, что их многие заметили. Катерина слышала реплики:

— Ну и срамотища!

— Ни стыда ни совести.

— А ну, не смотри!

Это, вероятно, предназначалось детям. В их возрасте я бы так не смогла, подумала Катерина, и уже никогда не смогу.

Дачный поселок, где был дом Николая, за эти двадцать лет отстроился. Катерина шла по улице, залитой асфальтом. Из окон звучала музыка. На участках работали, собирали урожай.

Возле забора она увидела Николая, который копался в моторе своего старого «Москвича».

Катерина поцеловала Николая, поднявшего вымазанные в масле руки, чтобы не запачкать ее. Он постарел, полысел, через ремень переваливался животик.

Людмила с Антониной собирали помидоры. Сыновья Николая вскапывали участок, вернее, вскапывал старший, а младший шел следом и лопатой разбивал дерн.

Катерина поздоровалась с Анной Кузьминичной, матерью Николая, отец умер два года назад.

— Что мне делать? — спросила ее Катерина.

— Передохни с дороги, — посоветовала мать, — хозяйка придет и даст распоряжение.

Значит, хозяйка — Антонина. Но в словах матери не было ни горечи, ни сожаления, что не она уже здесь главная.

Людмила набрала ведро помидоров и, проходя мимо Николая, съехидничала:

— Когда же ты ее на металлолом сдашь?

— Никогда, — ответил Николай. — На ней еще мои внуки ездить будут. Если с машиной правильно обращаться, она сто лет может сохраниться.

— Сто лет ничего не сохраняется, — добавила Людмила, — как бы правильно ни обращаться. Вот ты всю жизнь правильно жил. Сохранился, что ли? Начнем сверху. Три волосины в шесть рядов.

— Сейчас модно носить лысину.

— Это раньше было модно. Сейчас модно носить брови. — Людмила ухватила его за свисающий через ремень живот. — А это что?

— Это комок нервов. А ты знаешь, к нам Гурин заглядывал, — сообщил он.

— Денег просил в долг? Он же никогда не отдает!

— Мне отдает. Хочет попрощаться со всеми. Его на тренерскую работу пригласили в Челябинск, приедет сегодня, наверное.

— Зачем ты его пригласил? Тебе мало пьяни на стройке?

— Он трезвый заходил.

— Значит, сегодня будет в дребадан. Он больше двух дней не выдерживает. Он же алкоголик!

— Не надо так, Люсь, — попросил Николай. — Он все-таки твой муж, хоть и бывший, а мой друг, у нас с ним молодость вместе прошла.

— Молодость у вас отдельно проходила, — усмехнулась Людмила. — Он по заграницам разъезжал, а ты вкалывал. Что, я не помню, что ли, как ты телевизор в кредит покупал и целый год выплачивал?

— Он не разъезжал, — не согласился Николай. — Он спортивную честь Родины защищал.

— Тоже мне Родина! Споткнулся раз, его и выкинули. И забыли. Родине ты нужен, пока молодой и здоровый.

Антонина приказала сыновьям принести стремянку и снимать яблоки с веток. Старший снимал, передавал младшему, тот отдавал Катерине, а она складывала яблоки в корзину.

— Да тряхните ее, — посоветовала проходящая мимо Людмила.

— Я вам тряхну, — пригрозила Антонина, которая, обрезая кусты малины, все видела и все слышала. — Если яблоко на землю упало, оно долго не сохраняется.

— Долго ничего не сохраняется, — снова заметила Людмила, но в спор вступать не стала. На даче распоряжалась Антонина, и ее указания выполнялись неукоснительно.

Теперь, когда все были при деле, Антонина начала готовить обед, Катерина ей помогала, шинковала капусту, чистила картошку.

— А сколько у тебя в подчинении людей? — поинтересовалась Антонина.

— Больше трех тысяч…

— А как же ты с ними справляешься? Трудно небось?

— Трудно с тремя. А когда трех научишься организовывать, тогда уже число не имеет значения.

— Ты молодец, Катерина, — порадовалась Антонина. — Всего добилась в жизни. Мы тебя сыновьям в пример ставим, рассказываем про твой жизненный путь. Когда есть цель, всего можно добиться.

— Можно, — согласилась Катерина. — Только, когда всего добьешься, завыть хочется. Ну, об этом можешь им не рассказывать, когда добьются, сами это поймут.

Людмила принесла на веранду ведро помидоров и сообщила:

— Сейчас мимо дачи Гурин с приятелями проходил, обещал в гости зайти.

— Мы ему всегда рады, — сказала Антонина.

— Посмотрю я, как ты будешь радоваться, когда он на четвереньках сюда приползет.

— Да, — согласилась Антонина, — что-то вам, девочки, с мужиками не повезло. Вы ведь и красивее меня, и умнее! А Катерине сейчас с ее должностью совсем трудно станет. Разве что министр какой холостой! Мужики ведь не любят, когда женщина выше их по должности и по зарплате.

— Министры холостыми не бывают, — возразила Катерина. — Только вдовые!

— Это, между прочим, не самый плохой вариант, — добавила Людмила. — Мне одна клиентка в химчистке подсказала, что хорошо на кладбищах знакомиться, например на Новодевичьем. Там только очень знаменитых хоронят и их жен тоже. Так вот, приятельница моей клиентки там познакомилась с главным архитектором Москвы, по рангу это как министр.

— И сколько этому архитектору? — поинтересовалась Катерина. — Лет семьдесят? Кому нужно такое старье…

— Как говорит один мой знакомый, знаменитые и богатые мужчины старыми не бывают, — заключила Людмила.

— Ой, Людка, ты неисправима, — вздохнула Антонина. — Хорошего мужика надо самой делать, а не готового получать.

— Ты сделала? — спросила Людмила.

— Я сделала, — с грустью ответила Антонина, — Николай — бригадир электриков, хороший семьянин, хороший отец для сыновей, не пьет, ну, по праздникам только немного.

— И после бани, — напомнила Людмила.

— После бани тоже, — призналась Антонина, — но это их законное мужское право.

— Привет, девочки! — Перед ними стоял Гурин — в костюме, при галстуке. Его слегка шатнуло, и он ухватился за перила крыльца. — Вот зашел попрощаться. Уезжаю тренером в Челябинск. Начинаю новую жизнь.

— Сереженька! — обрадовалась Антонина. — Присаживайся. Сейчас обедать будем.

— Антонина, — предупредила Людмила, — если он останется, я тут же уезжаю.

— Не надо уезжать, — сказал с достоинством Гурин. — Я сам уеду. Деньги, которые я тебе задолжал, переводом пришлю. Всех приглашаю в гости в Челябинск, мне там квартиру обещают отдельную. А пока — ауфвидерзеен. — И Гурин, стараясь идти прямо по дорожке, двинулся к калитке.

— Зачем ты с ним так? — огорчилась Катерина.

— Можешь позвать обратно, — предложила Людмила. — И весь день слушать пьяный бред, каким он был замечательным хоккеистом.

— Он действительно был замечательным хоккеистом, — добавила Катерина.

— Потому что он был таким замечательным, слишком многие с ним и хотели выпить на брудершафт. А теперь имеем, что видела. Все, кончился Гурин.

— Погоди ты его хоронить-то, — вступилась Антонина.

— Его без меня хоронить будут, — жестко ответила Людмила. — И закрыли этот вопрос.

Хлопнула калитка, и все увидели, что на участок вошла девушка. Черноглазая, стройная. К ней бросился Геннадий, подошел Николай.

— Кто это? — спросила Людмила.

— Марина, — почему-то шепотом ответила Антонина. — Геннадия невеста. На этот раз вроде бы всерьез.

Обедали на веранде. У всех давно уже были свои собственные места. Во главе стола сидел Николай. Одну сторону занимали Людмила, Катерина и Анна Кузьминична, противоположную — Антонина и сыновья. Теперь к ним присоединилась Марина. Девушка оказалась нестеснительной — охотно отвечала на все вопросы. Отец — директор магазина, мать — врач-протезист. Сама она училась на первом курсе торгового института. Трудно тебе придется, мальчик, пожалела Геннадия Катерина. Не будешь соответствовать стандартам этой семьи — быстро выкинут. Джинсы на Марине были не за пятьдесят рублей, а минимум за двести, такие она Александре купить не могла. Антонине и Николаю Марина явно нравилась. Николай разлил водку, женщины выпили с удовольствием, отказалась только Анна Кузьминична, Марина предпочла вино, которое сама же и привезла. Николай быстро захмелел. Антонина пыталась его удержать.

— Кто здесь хозяин? — спросил он строго.

— Ты, конечно, — поспешно ответила Антонина.

После обеда Николай повел Марину по участку, показывая яблони, кусты малины, смородины, крыжовника. Двадцать лет назад его отец так же водил по участку Антонину и показывал места, где вырастет грушовка, антоновка, где будет малина, смородина. Теперь все это было, только отца уже не было.

После обеда подруги мыли посуду. Тоже привычный ритуал.

Людмила, протирая посуду, спросила Катерину:

— А ты чего никогда не пригласишь Петрова на дачу?

— Хотелось бы на него посмотреть, — добавила Антонина.

— Смотреть особенно не на что, — заметила Людмила, — но не дурак и веселый.

— Нет больше Петрова, — призналась Катерина.

— Может, и правильно, — согласилась Людмила. — Иногда мужика надо подержать на расстоянии, чтобы больше ценил.

— Может, ты слишком требовательна к мужикам? — предположила Антонина. — А ты просто влюбись, и все!

— Не получается, — возразила Катерина. — Да где они, мужики-то? Выродились все. Скучные, нерисковые, скупые. Ты посмотри, кто сейчас в кино, в театры, на выставки ходит? Одни же бабы. А эти — домой, на тахту и к телевизору. Сорока еще нет, а животы уже отрастили. Мятые какие-то. Ботинки нечищеные.

— А ботинки-то при чем? — удивилась Антонина.

— Терпеть не могу, когда мужик в нечищеных ботинках. Сразу весь интерес пропадает.

— Тогда тебе надо за военного замуж выходить, — заметила Людмила. — Их еще в училище приучают ботинки чистить.

— Смешно, — сказала Катерина. — Нам уже о внуках пора думать, а мы все о любви. Ну какая любовь в сорок лет? Это только в молодости смотришь на него, и хочется только одного: чтобы он подошел и познакомился.

— Я всегда сама знакомлюсь, — сказала Людмила. — Такое дело случаю доверять нельзя.

— Опытные мы слишком и знающие уже, — вздохнула Катерина. — Я смотрю на мужика и все про него понимаю. Мешочки под глазами, значит, почки: или пьет, или пил. Бледноватый, значит, уже есть стенокардия или вот-вот появится. По его костюму и ботинкам я могу определить, какую он зарплату получает.

— Очень ты все-таки требовательная, — решила Антонина.

— Да не требовательная. Я на малое согласна. Но и этого малого не получается.

— Может, с Николаем поговорить? — предложила Антонина. — У него много приятелей. — Но тут же засомневалась: — Нет, они все женатые.

— Какая разница — женатый или неженатый? — возразила Катерина.

— Ты что же, семью будешь разбивать?

— Что значит разбивать? Если разбивается, значит, не семья, а если семья, то все равно не разобьешь.

— Ну, ты не права, — заметила Людмила. — Мужики тоже иногда увлекаются, и тогда он ради тебя и в огонь, и в воду, и семью разобьет.

— Было у тебя такое? — спросила Катерина.

— По полной программе не было, — согласилась Людмила.

— Вот именно. Увлекаются на вечер, некоторых хватает на месяц. У сегодняшних мужиков вместо мозгов электронно-вычислительные машины. Как только надо что-то решать окончательно, тут же эта машина включается и начинает перебирать варианты. С ней, конечно, хорошо, но к жене я уже привык. Она борщ хороший готовит. Некрасивая, конечно, зато ни она на мужиков не засматривается, ни мужики на нее. Опять же квартира. Разменивать жалко, дети все-таки. А вещи на свои кровные куплены, много лет собирал на гарнитур, на телевизор, а тут взять и все бросить. А делить вроде совестно. А, пусть все остается как есть!

— Грустную ты картину нарисовала, — вздохнула Людмила.

— Надо просто вовремя замуж выходить, — подвела итог Антонина. — Даже если и есть недостатки, к ним привыкаешь. Главное все-таки, чтобы был мужиком в доме. Чтобы можно было на него опереться. Мне, конечно, неудобно перед вами, но мне повезло. И ведь не самая умная и не самая красивая.

— Ты замечательная, — призналась Катерина. — Ты лучшая из нас.

— Есть один недостаток у нее, — задумчиво сказала Людмила.

— Какой? — спросила Катерина. — По-моему, нет ни одного.

— Есть, — не согласилась Людмила. — Всю жизнь с одним мужиком живет. И ни разу ему не изменила. Это даже патология какая-то.

— Ну не изменяла, — ответила Антонина. — В молодости не случилось, а сейчас уже поздно. Конечно, я же нормальная баба. Мне и другие мужики нравились. Но холостых я боялась: не дай бог, какую-нибудь нехорошую болезнь подцепить и в семью занести. А другие мужики — или мужья моих подруг, или знакомых. Как потом подругам в глаза смотреть? А так, после Николая, со мною никто и не знакомился ни в автобусах, ни в метро.

— У тебя замечательная семья, — заверила Катерина. — И не слушай Людку. Все мужики одинаковые.

— Не скажи, — не согласилась Людмила. — В основном, конечно, стандарт, но есть и выдающиеся. Конечно, у меня не такой уж богатый опыт, но все-таки…

Но тут на веранду вбежал младший, Димка, и разговор пришлось прекратить.

Катерина поставила раскладушку под дерево и сразу уснула. Она проснулась, когда уже темнело. Людмила встала раньше и уже вскипятила чайник. Они сидели на веранде и пили чай со смородиновым вареньем.

— Так что, у тебя с Петровым полный разрыв? — вернулась к разговору Людмила.

— Полный, — подтвердила Катерина.

— Значит, ты совсем одна теперь?

— Значит, так, — подтвердила Катерина.

— Тебе надо изменить обстановку, — решила Людмила. — Режиссер выехал на натуру в Таллинн. Они там Германию снимают. Мой Еровшин едет их консультировать. У меня есть пять отгулов, плюс суббота и воскресенье, так что мы с Еровшиным туда махнем. Поедем? С новыми людьми познакомишься.

— Некогда, — вздохнула Катерина. — А как ты разведешь своего Еровшина и своего режиссера?

— Как-нибудь, — отмахнулась Людмила.

К вечеру стало прохладно. Катерина накинула кофточку, попрощалась с Николаем и Антониной. Людмила осталась ночевать.

— Оставайся и ты, — попросила Антонина. — Завтра еще целый свободный день. На речку сходим.

— Не могу. Я уже месяц квартиру не убирала, не стирала, да и еду надо готовить на неделю.

— Тебя проводить? — спросил Николай.

— Не надо.

Катерина посмотрела расписание электричек, до станции быстрым шагом она доходила за шесть минут. Ровно за семь минут до прихода электрички она вышла с дачи.

В вагоне было немного припозднившихся пассажиров. Сидели одинокие женщины — пожилые, средних лет. Сидели, поглядывая в окна, или читали толстые, потрепанные книги. Одна пожилая пара молча играла в карты. Молодая пара целовалась. Пара предавалась этому занятию с удовольствием, а девушка, гордая своей смелостью, после каждого поцелуя с вызовом поглядывала на одиноких женщин.

На остановке в вагон вошел мужчина в кожаной куртке и застиранных до белизны джинсах.

— Здравствуйте, — произнес он. Пассажиры подняли головы и промолчали. Ответила одна старушка:

— Здравствуй, милый.

Наверное, она была расположена поговорить, но мужчина уже прошел. Катерина смотрела не на мужчину, а на женщин, как они прореагируют, — вошел ведь одинокий, можно попробовать знакомство завязать. Интеллигентная девушка в очках читала иностранную многостраничную газету. Она мельком глянула на вошедшего и снова зашелестела газетой. Для нее вошедший был простоват, да и староват наверное.

Женщина под пятьдесят осмотрела его и отвернулась к окну: слишком молод для нее, мужчине было под сорок или слегка за сорок.

Катерина отложила блокнот и осмотрела вошедшего внимательно, по своей давней привычке попыталась определить профессию. Она выделила руки с худощавыми нервными пальцами в белых отметинах давних шрамов, которые остаются на руках людей, работающих с металлом. Кожаная коричневая куртка была довольно потрепанной, из толстой, прочной кожи, такие носили летчики по многу лет, потом их донашивали сыновья. Может быть, из демобилизованных офицеров, подумала она. После последнего сокращения армии сотни тысяч офицеров осваивали рабочие профессии, и у нее на комбинате такие работали. Работали хорошо, правда, иногда загуливали. Из офицеров, решила она. Офицеры женятся рано, наверное, у него взрослые дети. Мужчина приблизился, Катерина отвернулась. И вдруг она почувствовала, что он остановился рядом. Почувствовала по едва уловимому запаху хорошего одеколона, коньяка и кожи.

— Не помешаю? — спросил мужчина.

Приятный баритон, отметила Катерина, спокойный голос уверенного в себе человека.

— Нет, — произнесла она.

Мужчина сел напротив нее. Катерина опустила глаза и увидела нечищеные ботинки. Перейду в другой вагон, решила она.

— Я сам терпеть не могу грязной обуви, — вдруг сказал мужчина.

— Мне нет никакого дела до вашей обуви. — Катерина была резка — она решила прекратить этот разговор.

— Разумеется, — подтвердил мужчина. — Но вам это неприятно.

Она решила ответить: «Да, неприятно», но почему-то спросила:

— С чего это вы взяли?

— У вас это на лице написано.

— А вы читаете по лицам?

— Да, как вы сами в этом убедились. Если не возражаете, могу почитать и дальше.

— Попробуйте, — согласилась Катерина. Этот человек ее забавлял. Почему бы и не поговорить — до Москвы еще двадцать минут.

— Вы не замужем, — продолжил мужчина.

— Это уже дешевый финт, — запротестовала Катерина.

— Почему?

— Если я не ношу обручального кольца, это еще ничего не значит.

— Даже если бы вы носили два обручальных кольца, вы все равно не замужем. У вас взгляд незамужней женщины.

— А разве незамужние женщины смотрят как-то по-особенному? — удивилась Катерина.

— Конечно, — подтвердил мужчина. — Они смотрят оценивающе. А так смотрят только милиционеры, руководящие работники и незамужние женщины.

— А если я руководящий работник?

— Нет, вы работница, может быть, мастер, может быть, в последние годы вы стали двигаться по профсоюзной линии. Вас выдают руки. Работали или работаете на станке. Я в этом ничего зазорного не вижу. Я сам слесарь, правда экстра-класса. И в том, что вы не замужем, тоже нет ничего предосудительного. Я сам не женат.

— А вот это скорее говорит о ваших недостатках, чем о ваших достоинствах.

— Это ни о чем не говорит, — возразил мужчина. — Мне лично просто не повезло.

— Она, конечно, была стерва? — предположила Катерина.

— Нет, она была прекрасным человеком. Теперь она уже снова вышла замуж и счастлива.

— Значит, вы плохой человек?

— И я прекрасный человек. — Мужчина рассмеялся. — Вы знаете, у меня почти нет недостатков.

— А это? — Катерина щелкнула по воротничку своей кофточки.

— Это я люблю, — мужчина снова рассмеялся, — но только вне работы и под хорошую закуску. Я живу на проспекте Вернадского, недалеко Воронцовские пруды. Это прекрасно: сесть под березками…

— А вокруг гуляют дети, — вставила Катерина.

— Ни в коем случае, — заверил мужчина. — Мы выбираем места подальше от детей.

— Да и взрослым на это смотреть не очень приятно, — поморщилась Катерина.

— Ничего не вижу в этом плохого, — не согласился мужчина. — Никаких бутылок и банок мы после себя не оставляем. Просто это наше место. Я вас как-нибудь свезу туда. Мы там собираемся раз в неделю. У меня есть приятель. Он язвенник. Ему нельзя. Так он просто приходит посмотреть и порадоваться за нас. Селедочка иваси, малосольные огурчики, черный хлеб, посыпанный солью…

— Черт возьми, вы так вкусно рассказываете, что мне самой захотелось и хлеба с солью, и селедочки.

— Молодец, — похвалил мужчина. — Ты нашего профсоюза.

— А мы, по-моему, на «ты» еще не переходили.

— Так перейдем, — пообещал мужчина.

Электричка притормозила у московского перрона.

— Счастливо, — попрощалась Катерина и пошла к выходу.

Она уже была на перроне, но мужчины рядом не оказалось. То ли он затерялся в толпе, то ли спешил домой. Катерина пошла медленнее, раздумывая — оглянуться или нет. Ей вдруг захотелось, чтобы он шел рядом. Но его не было. Ну, не повезло, с сожалением подумала Катерина, и тут возле нее остановилось такси.

— Прошу. — Мужчина распахнул дверцу. — Я тебя отвезу на такси.

— С чего бы это? — удивилась Катерина.

— Ты всегда задаешь столько вопросов? С чего, почему, зачем? А просто так. Могу я отвезти понравившуюся мне женщину? У меня есть пять рублей.

— До моего дома хватит, а обратно нет.

— Ты всегда все считаешь?

— Всегда, — подтвердила Катерина.

— Теперь буду считать я, — заверил мужчина. — А как тебя зовут-то?

— Катериной. А тебя?

— Гога.

— Значит, Гога, — и Катерина вздохнула. — Только этого мне и не хватало.

Они доехали до ее дома. Гога вышел, открыл дверцу такси.

— Счастливо, — попрощался Гога.

— Счастливо, — ответила ему Катерина и пошла к своему подъезду. Жаль, что он не спросил номера телефона, подумала она. Но не спрашивать же самой! И она вошла в подъезд.

Все воскресенье Катерина занималась уборкой. Вымыла окна, за лето стекла стали такими, что на это ушла половина дня. Потом она протирала книжные полки, пылесосила, стирала, готовила на целую неделю, включив радиоприемники на кухне и в своей комнате, слушая все подряд: выпуски новостей, концерты, интервью, передовые статьи в обзоре печати, — и постоянно возвращалась мыслями ко вчерашней встрече. Гога запомнился. Ей нравился такой тип московских мужчин, быстрых, разворотливых, бойких на язык. Их характер формировался в московских дворах, которые объединялись в небольшие укрепленные поселения, всегда готовые дать отпор пришельцам с соседних улиц. И даже вырастая, становясь начальниками, они сохраняли дворовую штанистость, умение не уступать по первому требованию. Они закалялись в дворовых и уличных драках. Катерина сразу отличала коренных москвичей среди рабочих: они работали быстрее деревенских, ценили время, скандалили с мастерами и нормировщиками, отстаивали правоту и, если им этого не удавалось, увольнялись, не боясь остаться без работы. Она замечала, что москвичи сторонились деревенских девушек, опасаясь их хватки: такая вцепится — не упустит! Побаивались деревенской расчетливости, запасливости. Большинство москвичей жили по принципу, будет день — будет хлеб.

Катерине нравились московские парни, но она, похоже, отпугивала их то ли своей серьезностью, то ли целенаправленностью. Да, попасть из окраинных общежитий в московские тесные компании было довольно сложно.

Весь воскресный день у Катерины было приподнятое настроение, может быть, поэтому она за одно воскресенье сделала столько, сколько делала обычно за два выходных дня. Она понимала, что понравилась этому Гоге. Понравилась, как нравится женщина мужчине. Он ничего о ней не знал. Просто встретились и поговорили. Но вот так встречаются миллионы мужчин и женщин на улицах, в метро, на работе, в компаниях, потом встречаются снова и снова, и женщина и мужчина становятся мужем и женой. Так далеко она не загадывала, конечно. Иногда, задумываясь, какой у нее может быть муж, она почему-то представляла инженера или научного работника. В последние годы она больше обращала внимание на мужчин постарше, понимая, что теперь именно этот контингент будет отдавать ей предпочтение. Но нравились ей по-прежнему крепкие, уже сформировавшиеся мужчины под сорок, ей всегда нравились такие — и в двадцать лет, и в тридцать, и сейчас, уже почти в сорок.

Почему же он не спросил телефона? Почему я так поспешно пошла к подъезду? Конечно, он знает, где я живу, но он никогда не найдет меня в этом доме, в котором больше пятисот квартир. Конечно, я идиотка, думала она, ну что стоило сказать:

— До свидания. Я ваша должница. В следующий раз я вас отвезу на такси.

— А когда будет следующий раз? — спросил бы он.

— А вы позвоните.

— А куда я позвоню? Я не знаю телефона.

И тогда она бы сказала номер. Ее номер легко запоминался. В конце концов, могла бы и записать, при ней всегда были блокнот и авторучка.

Весь следующий день Катерина провела на комбинате, решая привычные вопросы. Смежники не поставили реактивы, на автобазе водители требовали снять заведующего гаражом и отказывались выезжать. Шоферы сидели на досках и загорали под сентябрьским еще горячим солнцем. Она смотрела на них и молчала.

— Скажи уж чего-нибудь, Александровна, — крикнул кто-то из шоферов.

— Ничего не скажу, потому что я пришла не на пляж и не в баню.

Шофера стали натягивать спецовки и рубахи. Заведующего гаражом она назначила недавно. Он пытался навести элементарный порядок, который развалил его предшественник. Когда все оделись, Катерина сказала:

— Я прочитала ваше письмо турецкому султану, вернее, султанше. Письмо яркое, но на одной странице восемь грамматических ошибок.

— Грамматика не главное в нашей работе, — возразили ей.

— О главном поговорим после работы. Назначайте собрание. А сейчас кончайте базар и выезжайте на линию.

— Не поедем, — загалдели водители. — Выполняй наше требование.

— Можете не ехать, — согласилась Катерина. — Я с вами ничего сделать не могу, даже уволить за прогул, вы же вышли на работу. — Катерина сделала паузу, она молчала довольно долго, водители ждали. Они понимали, что загнали ее в тупик, и наблюдали, как она выкрутится. — Я сделаю вот что, — решила Катерина. — Наше волокно ждут на ткацких фабриках, за простой они выставят комбинату штраф, и довольно большой. Я подам на вас в суд, и суд заставит вас выплатить этот штраф, — Катерина достала калькулятор, они недавно стали появляться, отечественные были громоздкие, но у нее был японский, миниатюрный. Она сделала расчеты и объявила: — Если по двадцать пять процентов от зарплаты, то в течение года вы все выплатите. Не думаю, что ваших жен обрадует, если целый год вы будете получать на четверть меньше.

На автобазе давно шла борьба водителей с заведующими. Больше года руководители автобазы на этом месте не задерживались. Катерина в первый же месяц выявила главного бунтаря — этому она научилась еще у директора галантерейной фабрики: выявить неформального лидера и выдвинуть его на какую-нибудь должность, так в свое время поступили с ней.

— Валентин, — сказала она, — Михайлов, это я к тебе обращаюсь.

Михайлов, удивленный тем, что директор комбината его знает, встал.

— Ой, не обрадуется твоя Лариса, что ты будешь платить вторые алименты. — Катерина знала, что Михайлов женат на женщине, которая работала в бухгалтерии комбината.

— Катерина Александровна, — сказал Михайлов, — это несправедливо — смешивать дела семейные с производственными.

— А что мне делать, если они перемешались? — вздохнула Катерина. — Так что ничем я вам, ребята, помочь не могу. Завбазой будет работать, не буду я менять через каждые два месяца руководителей. Но вот что я могу сделать: есть свободная должность начальника второй колонны. Давайте. Выбирайте из своих, начальник колонны на многое может влиять.

— Мы выберем! — пообещали ей.

— А чего тянуть-то, — добавила она. — Называйте фамилию, сегодня же я подпишу приказ.

— Михайлова! — выкрикнул один из шоферов.

— Замечательно. Валентин, принимай колонну.

Ну что, Валя, подумала она с удовольствием, теперь ты будешь отстаивать не только интересы водителей, но и мои тоже. И подвела итог:

— Извините, у меня дела. Я должна идти.

— Все равно мы не выедем, — начали выкрикивать шофера. — Меняй и начальника базы!

— Нет, — отрезала Катерина. — Этого не будет. — И пошла к велосипеду.

Комбинат занимал огромную площадь, расстояния между цехами были по триста метров. Катерина обратила внимание, когда была на атомном реакторе в Дубне, что там физики по бесконечным коридорам ездили на велосипедах. Когда ее утвердили директором, тоже купила велосипед, он хранился у вахтеров. Бывший ее директор по комбинату ездил на «Волге». Вначале, увидев ее на велосипеде, рабочие посмеивались, но за три месяца привыкли. Теперь по комбинату на велосипедах гоняли и главный инженер, и начальник охраны, и даже некоторые начальники цехов.

Катерина закрутила педалями. Кто-то выматерился за ее спиной.

В кабинете она начала просматривать сводки отчетов, но не могла отделаться от мысли: выехали ли водители. Не выдержала и позвонила в диспетчерскую.

— Выехали, — сообщил диспетчер.

Катерина обрадовалась. Когда в кабинет вошел Самсонов, она ему улыбнулась. Самсонов подал заявление об уходе по собственному желанию. Она подписала и этой подписью вычеркивала его из своей жизни, как совсем недавно вычеркнул ее он. И слава богу, подумала она, скучная жизнь была у меня с ним.

Она отогнала машину на станцию технического обслуживания и оставила ее на ночь, директор станции обещал, что ее сделают в вечернюю смену. Домой Катерина возвращалась на метро. Она решила, что в следующую субботу поедет к Николаю и Антонине. И будет возвращаться на электричке в то же самое время, в том же вагоне. Если этот Гога не полный идиот, ему должна прийти в голову такая же мысль. Самый простой способ — восстановить ситуацию. Не обходить же пятьсот квартир и спрашивать женщину по имени Катерина.

Она зашла в универсам, в отделе самообслуживания побросала в тележку расфасованные куски колбасы, сыра, несколько банок рыбных консервов. Выбирать было особенно не из чего. У выхода она прихватила еще пакет с картошкой и двинулась к дому, сгибаясь под тяжестью груза.

И вдруг кто-то взял из ее рук пакеты. Рядом стоял Гога.

— Привет, — улыбнулся он. — А я уже часа два здесь околачиваюсь.

— Зачем? — спросила она почти автоматически, понимая, что задала глупый вопрос.

— Потому что мне хотелось тебя видеть.

— Ладно, тогда пошли. Я тебя познакомлю с дочерью.

— Так у тебя и дочь есть?

— А почему это тебя удивляет? Женщина в моем возрасте должна иметь детей. Это нормально.

— Может, у тебя и муж есть?

— А что это меняет? Ты же хотел меня видеть.

— Так, — предположил Гога, — значит, ты разругалась с мужем и теперь решила проучить его с моей помощью.

— Пошли, пошли, — засмеялась Катерина. — Ты же вчера определил, что я женщина незамужняя. Сейчас сможешь убедиться в точности своих догадок.

И она пошла к лифту. Гога, подхватив пакеты, вынужден был двинуться за нею.

В лифте она улыбнулась, рассматривая его озабоченное лицо. Она обрадовалась, что он нашел ее.

— Как тебя по отчеству-то? — спросила Катерина.

— Иванович. Вообще-то меня Георгием Ивановичем зовут.

— Я тебя не вообще, я тебя в частности буду представлять.

Катерина открыла дверь своей квартиры. Им навстречу вышла Александра с книгой в руках.

— Привет! — сказал ей Гога.

— Это мой знакомый, Георгий Иванович, — представила его Катерина.

— Александра, — представилась Александра. — Если я вам не нужна…

— Нужна, — прервал ее Гога. — Отнеси продукты на кухню.

Александра хмыкнула, но пакеты понесла. Гога осмотрелся, заглянул в комнату Катерины.

— Ну как? — поинтересовалась Катерина.

— Годится. Судя по блеску стекол и ворсу ковра, убирала не больше суток назад. Готовилась к встрече со мной?

— Ты угадал, — подтвердила Катерина. — Угадывай дальше.

— Я думаю, что мы будем ужинать.

— Опять угадал. Только я минут десять отдохну.

— Отдыхай, — разрешил Гога.

Он прошел на кухню, открыл холодильник, изучил его содержимое, заглянул в настенные шкафы.

Зажег плиту, слегка прокалил сковородку, растопил на ней масло, бросил антрекоты.

На кухню заглянула Александра.

— Ты есть будешь? — спросил ее Гога.

— А если буду?

— Тогда порежь лук.

Александра несколько секунд поколебалась, но стала резать.

Гога почти профессионально, одним движением снял с селедки кожицу, поставил варить яйца, открыл банку печеночного паштета. В паштет пошел лук, подсолнечное масло, яйца уже охладились под струей воды.

— Что пить будем? — спросил Гога у Александры.

Александра открыла буфет. Там стояла початая бутылка вермута. Гога налил вермут в бокалы, разбавил его апельсиновым соком, бросил кубики льда. Александра попробовала.

— Даже интересно, — заметила она.

— Вполне, — согласился Гога.

Когда Катерина вошла на кухню, стол был уже накрыт. Гога ловко переложил антрекоты на тарелки.

— Прошу. — Гога пододвинул стул Катерине и сам сел только после того, как сели женщины.

— Тебя как мать зовет? — обратился он к Александре.

— Марусей.

— Ну и я тебя так буду звать, — решил Гога.

— А я вас Васек, — отозвалась Александра.

— Давай, — согласился Гога. — Как меня только не звали: Жора, Георгий, Гоша, Юрий, Гога.

— Гога — это очень интересно, — подтвердила Александра. — Вы с мамой вместе работаете?

— Нет, но жить будем вместе.

— Вы собираетесь на ней жениться?

— Да.

— И она согласна?

— Разумеется.

— А жить где будете?

— Здесь. Конечно, станет чуть-чуть теснее, но это же ненадолго. Ты выйдешь замуж. А у родителей твоего мужа вполне может оказаться большая квартира, и они выделят вам комнату.

— А если он будет из Пскова? — спросила Александра.

— За псковских лучше не выходить замуж.

— А если это будет любовь?

— Ну, если любовь, то тогда… — Гога развел руками. — Перед любовью нет никаких преград. Решим эту проблему. У меня комната в коммунальной квартире. Или вы с мужем останетесь здесь, а мать переедет ко мне, или мы останемся здесь, а вы переедете в мою комнату.

— И когда вы все это решили? — засмеялась Александра.

— Только что.

— А вы давно знакомы с мамой?

— Двое суток.

И тут Александра захлопала в ладоши.

— Ты что? — удивился Гога.

— А мама утверждает, что любовь любовью, но надо хорошенько узнать человека. А чтобы принять правильное решение, нужно время.

— Мама права, — подтвердил Гога. — Когда сомневаешься: любовь это или не любовь, то нужно время.

— А вы, значит, не сомневаетесь?

— Я лично нет. А у тебя еще будет время. Шесть дней хватит?

— А почему шесть? — включилась в разговор Катерина.

— В следующее воскресенье я вас приглашаю на пикник. Вы согласны?

— Как, Александра? — обратилась к дочери Катерина.

— А что за компания будет? — поинтересовалась Александра.

— Научно-техническая. В основном кандидаты наук, молодые, — посчитал необходимым добавить Гога.

— Ну, если молодые, то я согласна, — сказала Александра.

— Я тоже, — добавила Катерина.

— Ты устала, отдыхай. — Гога надел кожаную куртку и пошел к выходу. Катерина вышла с ним на лестничную площадку и вызвала лифт.

— Дочь у тебя симпатичная, лучше нет, — подвел итог вечера Гога.

— А что, заметно, что в доме нет мужчины? — улыбнулась Катерина.

— Конечно, когда в доме мужчина, всегда есть такой псиный запах.

— Правда? — удивилась Катерина.

— Конечно правда, — подтвердил Гога. — У меня есть одна особенность: я всегда говорю правду. Ты в этом убедишься. Раньше было такое дело — привирал по мелочи, потом пришел к выводу — невыгодно, голову забивает, все время нужно помнить, что сказал этому, что не сказал.

— А этой? — вставила Катерина.

— С женщинами особенно, — согласился Гога. — Они приметливые и все запоминают. Пока! Я тебе позвоню. Может, в кино сходим.

— Ты же телефона не записал!

— Я запомнил. Номер на табличке аппарата записан, — и Гога назвал номер.

Катерина вернулась на кухню, и они с Александрой начали мыть посуду.

— Откуда он? — спросила Александра.

— Из электрички.

— Ты уже в транспорте стала знакомиться? — удивилась Александра.

— Так вот получилось…

— А кто он по профессии?

— Слесарь.

— Ну, слесарей у нас еще не было. А за кого он тебя принимает? Может, за приемщицу с фабрики-прачечной?

— Я думаю, он меня принимает за женщину.

— Слушай, мама, это забавно. Пусть он так и думает. Вот смеху-то будет, когда узнает правду! Ничего, пусть походит, он не зануда. Ты же его не обманывала, он сам ничего не спрашивал. Он тебе нравится?

— Не зануда, как ты говоришь, — неопределенно ответила Катерина.

— Значит, нравится, — решила Александра. — Тогда точно не говори. Отпугнешь. Чуть позже скажешь.

— Не знаю, — замялась Катерина.

— Я часто думала, почему ты не выходишь замуж? Ты ж симпатичная, даже красивая.

— И почему?

— Очень ты определенная и уверенная. И еще ты мужиков обрываешь, когда они какие-нибудь глупости говорят.

— А что, надо выслушивать глупости?

— Ну, как выясняется, мужики не такие уж и умные, во всяком случае большинство.

— А ты откуда про мужиков-то знаешь? — удивилась Катерина.

— Так я же всю жизнь среди мужиков, начиная с детского сада, школы, теперь в институте. Иногда такие глупости говорят, но я мимо ушей пропускаю.

— А как ты думаешь, Гога глупый?

— Он уверенный. Знаешь, кого он мне напоминает?

— Кого?

— Нашего учителя труда в школе. Наш Михалыч может все — и по дереву, и по металлу, и по аппаратуре. Наши ребята пытались его подкалывать. А он им прямо: возьми и сам сделай.

— Ну и что?

— А ничего. Не могут. Ни руками. Ни головой. Ты не отпугивай этого Гогу. Сколько у нас по дому дел накопилось!

— Ты очень меркантильная, — заметила Катерина.

— Мне до тебя далеко.

— В каком смысле? — насторожилась Катерина.

— В хорошем, — успокоила ее Александра.

На следующий день Катерина вспоминала Гогу несколько раз, но до воскресенья было еще далеко. Она забрала на станции техобслуживания свои «Жигули». Принимая машину, открыла капот, осмотрела двигатель, проверила уровень масла, завела, вслушалась. Ей рассказывали случаи, когда за ночь подменяли дефицитные детали. Двигатель работал безупречно. Она проверила в багажнике инструмент, запаску.

— Катерина Александровна, обижаешь. — Директор станции наблюдал за ее действиями. — Не посмели бы, ты мой личный клиент.

— Береженого бог бережет, — ответила Катерина.

Александры дома не было. Катерина села в кресло, положила ноги на журнальный столик, так снимать усталость Катерина научилась у Людмилы. И тут зазвонил телефон. Она сняла трубку.

— Это Георгий Иванович. Здравствуйте.

— Здравствуйте, — ответила Катерина и замолчала.

— Это Гоша.

Она впервые слышала его голос по телефону и не узнала.

— Есть предложение, — заявил Гоша.

— Давай.

— Сходить в кино. Билеты я уже взял.

Ни за что, решила Катерина: ехать в центр, в переполненном метро, потом возвращаться. А если он зайдет после, она должна будет пригласить его на чашку чая. Вечер пропал.

— Кинотеатр рядом с твоим домом. — Гоша как будто почувствовал ее сомнения.

— Ну, не рядом, — возразила Катерина, все еще раздумывая, как ему отказать.

Кинотеатр в пяти минутах ходьбы, если через сквер. Его построили недавно, и Катерина в нем еще не была. Она согласилась. Сеанс начинался через час.

— Заходи, — разрешила Катерина.

— Я погуляю. Не люблю, когда ко мне врываются, и сам не люблю врываться. Я тебя встречу перед сеансом. — И Гоша повесил трубку.

Катерина подумала, что пока он не сделал ничего такого, что бы ее раздражило. А может быть, он постоянно думает: приятно мне или неприятно, обрадует или не обрадует, поставит в затруднительное положение или не поставит. Таких мужчин в ее жизни не было. Всегда она думала о мужчине.

Катерина не спеша собралась, надела кардиган, который только входил в моду. У нее улучшилось настроение. Ее ждали.

Гога ее встретил еще в сквере. Она протянула ему руку, он поцеловал ее. Молодой парень, пробегавший мимо, изумленно посмотрел на них.

В фойе кинотеатра они купили мороженое, потом лимонад. Она снова удивилась, как он мог почувствовать, что после мороженого ей захочется пить.

Катерина присмотрелась к пришедшим в кино. Были молодые пары, стариков почти не было: пенсионеры ходили на дневные сеансы, покупая более дешевые билеты. Было много женщин ее возраста, в основном с подругами. И она вдруг почувствовала некую гордость, что она не одна, не с подругой, а с мужчиной.

Как всегда, перед фильмом показывали киножурнал «Новости дня». Половина журнала была посвящена поездке Брежнева в Азербайджан — генсек с трудом спустился по трапу самолета, и было видно, что он не может отщипнуть от каравая кусочек. На экране крупным планом он был только один раз. Катерина увидела отсутствующий взгляд, старый человек двигал челюстью, будто пережевывал пищу. По наступившей тишине Катерина поняла, что весь зал рассматривает его так же, как и она. По Москве давно ходили слухи о неизлечимой болезни генсека, и все видели, что за эскортом машин, сопровождавших его, всегда ехал черный ЗИЛ с надстройкой — реанимационный автомобиль.

Потом показывали венгерскую комедию. Катерина комедий не любила, особенно эксцентрических, когда бросались тортами и падали в канализационные люки. Она закрыла глаза и проснулась к концу фильма на плече Гоши.

— Извини, — сказала она, — устала.

— Ты на двух работах работаешь?

— На одной, но ненормированный рабочий день.

— А где ты работаешь? Я же про тебя ничего не знаю.

— На химкомбинате. Я про тебя тоже ничего не знаю.

— В воскресенье все узнаешь, — пообещал Гоша. — Уже сейчас идет подготовка к показательным выступлениям.

— И кто готовится?

— Мои друзья.

— Вспомнила. Молодые кандидаты наук. Ты тоже кандидат наук?

— Я больше.

— Доктор наук?

— Я между кандидатом и доктором. А подробности — в воскресенье.

Они дошли до подъезда ее дома.

— Пойдем, чаем напою, — предложила Катерина.

— Спасибо. Отдыхай. Извини, если нарушил твои планы.

— Тебе спасибо. Хоть фильм и не посмотрела, зато выспалась.

— Я тебе содержание перескажу, — пообещал Гоша. — И вообще, мы можем поделить обязанности. Сначала я буду смотреть и пересказывать содержание, а ты спать. В следующий раз я буду спать, а ты перескажешь.

Гоша привлек ее к себе, слегка коснулся губами ее щеки и зашагал к троллейбусной остановке. Через несколько шагов он оглянулся и помахал рукой. Она тоже подняла руку, но у нее это не очень получилось, и она поймала себя на том, что первый раз в жизни кому-то махала рукой.

Катерина открывала дверь квартиры, когда услышала, что звонит телефон. Перезвонят, решила она, но телефон звонил не переставая. А вдруг это он, подумала Катерина и бросилась к телефону. Но это звонила Людмила:

— Тебе заказывать билеты в Таллинн?

— Я же работаю.

— Выедем в четверг вечером, — пояснила Людмила. — Утром будем в Таллинне. Пропускаешь один рабочий день. Зато три дня на море, а в воскресенье вечером вылетим на самолете.

— Не получится. — Катерина вспомнила о воскресенье, на которое намечались показательные выступления.

— А где ты была? — спросила Людмила.

— В кино.

Людмила замолчала, потом переспросила:

— В кино? А что смотрела?

— Какую-то венгерскую комедию, забыла название.

— С Сашкой, что ли? — допытывалась Людмила.

— Со знакомым.

— С Петровым?

— С новым. В воскресенье в электричке познакомилась.

— Кто такой? Давай основные параметры.

— Не хочется, — ответила Катерина. — Как-нибудь сама увидишь.

— Понятно, — решила Людмила. — Значит, несерьезно.

— Возможно, — согласилась Катерина.

— Ладно, вскрытие покажет. А я еду с Еровшиным.

— Может, не надо? И Еровшин, и этот режиссер — как ты их разведешь?

— Как-нибудь.

— Смотри, — предупредила Катерина. — Не отдохнешь, изнервничаешься, а если чего-нибудь не учтешь, потеряешь обоих.

— Не потеряю!

— Приедешь, расскажешь, как выкручивалась.

— А ты — как закручивалась, — рассмеялась Людмила. — Чао, бамбино!

Глава 13

После разговора с Катериной Людмила не то чтобы забеспокоилась, но задумалась. Как же все-таки действительно развести Еровшина и режиссера? Терять Еровшина ей не хотелось. Он был единственным мужчиной, на которого она могла надеяться. За двадцать лет их отношения стали почти супружескими, она его понимала по взгляду, даже когда он молчал. Она по-прежнему не знала, чем он занимается в своей конторе «глубокого бурения». Знала, что он стал генерал-лейтенантом. Семь лет назад вынул из коробочки две генеральские звездочки, бросил их в стакан с водкой — оказывается, существовал старый обычай обмывать звезды при получении очередного звания.

За двадцать лет они никуда вместе не выезжали, это была их первая поездка. Хотя всего на три дня, но это все-таки три разных туалета, вечерние платья, две пары туфель, босоножки на каждый день, тапочки, ночная рубашка, халат, хотя бы одна шерстяная кофточка, косметика, духи, дезодорант, крем для лица, крем для рук. Две коробки конфет — одна для себя, другая — если придется пойти в гости, даже в соседний номер, банка кофе.

Когда она все это разложила и прикинула, пришлось брать чемодан, оказавшийся довольно тяжелым. А Еровшин после операции на желчном пузыре избегал поднимать тяжести.

Еровшин должен был заехать к семи вечера. Он никогда не опаздывал больше чем на минуту. Людмила открыла окно, чтобы услышать, когда подъедет машина.

Не услышала в назначенное время, выглянула и увидела, что черная «Волга» уже стоит, а Еровшин в просторной длинной куртке с множеством карманов прогуливается по тротуару.

Она вышла с чемоданом и сумкой. Из машины тут же выскочил шофер, забрал у нее чемодан, положил в багажник. Мотор работал почти бесшумно. Шофер выставил на крышку мигалку, и они понеслись в крайнем левом ряду. Водители впереди идущих машин тут же перестраивались вправо. До вокзала они доехали за пятнадцать минут. Шофер внес ее чемодан и дорожную сумку Еровшина в купе. Людмила поразилась: в таких купе она еще не ездила. Когда она отдыхала на юге, то обычно брала билет в «СВ» — в спальный вагон на двоих. Это купе тоже было на двоих, но шире, со столиком и двумя мягкими креслами, с настольной лампой и отдельным туалетом с умывальником. Мягкие диваны, обитые бархатом, были двухъярусными, наверх можно было забраться по приставной лестнице.

Людмила вышла в коридор и увидела пассажиров. Это были мужчины, полные, дородные, в возрасте, и женщины, тоже полные, и она, никогда не отличавшаяся худобой, была среди них самой стройной и самой молодой. Мужчины курили, и она тоже закурила сигарету, заметив, что все мужчины обернулись в ее сторону, когда она чиркнула зажигалкой.

Еровшин тоже вышел из купе. Он здоровался, и здоровались с ним.

— Ты их всех знаешь? — тихо спросила Людмила.

— Или я их знаю, или они меня.

— А кто этот пузатый?

— Командующий Прибалтийским округом.

— А этот, в коричневом костюме?

— Министр химической промышленности.

— Значит, Катькин начальник.

— Сейчас соображу. Есть еще министерство химического машиностроения… Да, он ее министр.

— Не повезло Катьке, — пожалела Людмила. — Поехала бы с нами, установила бы личные контакты.

— Пожалуй, — согласился Еровшин.

Из купе министра вышла женщина лет пятидесяти в костюме джерси, уже старомодном.

— Жена или любовница? — не выдержала Людмила.

— Определи, — улыбнулся Еровшин. — Ты же приметливая.

— Все-таки жена, — решила Людмила. — Костюмчик немодный, скорее всего, вторая жена. Когда женился, ему было пятьдесят, а ей около тридцати. Как же с ними заговорить?

— Так же, как со всеми, — посоветовал Еровшин.

Женщина достала пачку «Беломорканала» и закурила папиросу. Жена, теперь уже была абсолютно уверена Людмила. Женщина похлопала по карманам костюма. Людмила достала зажигалку, дала прикурить.

— Спасибо, — поблагодарила министерша. — Мой муж не любит, когда я курю на людях, но терпеть уже нет мочи.

— А моя подруга работает в министерстве вашего мужа.

Министр вроде бы и не прислушивался к их разговору, но все слышал.

— Что за подруга? — поинтересовался он. — В каком управлении?

— Она директор Новомосковского химкомбината.

— Тихомирова, что ли?

— Да, Катерина Александровна. Мы с ней в школе вместе учились. И по сей день дружим.

— Подтверждаю, — добавил Еровшин. — Я эту вашу директоршу знаю двадцать лет.

— Девятнадцать, — поправила Еровшина Людмила. — Она должна была с нами тоже поехать, но сказала, что много дел на работе.

— Да, — отозвался министр, — у нее сейчас реконструкция.

— Мы вас приглашаем на чай, — предложил Еровшин.

— Мы вас приглашаем.

— Обычно принимается первое предложение.

— Ладно, — согласился министр. — Тогда мы вас приглашаем на ужин в Таллинне.

— Приглашение принято, — отозвался Еровшин.

— Я сейчас все приготовлю, — Людмила распечатала коробку конфет. У Еровшина был с собой коньяк, икра, уже нарезанный хлеб. Проводница принесла чай.

Женщины расположились в креслах, мужчины на диване.

Выпили по рюмке коньяку, поговорили.

— Ваша подруга — деловая женщина, — обратился к Людмиле министр. — И умна, как бес.

— Наслышана. — Одобрения в голосе министерши Людмила не почувствовала.

— Она не любит вашу подругу, — подтвердил министр.

— Как я могу ее любить или не любить — я ее никогда не видела!

— Мы дружим семьями с бывшим директором комбината, — пояснил министр. — Ведь я был первым директором комбината.

— Я знаю. Катерина рассказывала о вас.

— И что же она рассказывала? — усмехнулась министерша.

— Она говорила о вашем муже примерно в тех же выражениях — что он умен, как бес, обмануть его невозможно. И когда вы ее пригласили на обед, — обратилась Людмила к министру, — она рассказала вам все, ничего не утаивая.

— Это правда, — улыбнулся министр. — Я потом проверил каждое ее слово. Все сошлось. Свою комбинацию она выстроила блестяще. И вообще, хорошая карьера. Конечно, не без помощи академика.

— Да никогда академик ей не помогал! — воскликнула Людмила.

— Вы с ним знакомы? — поинтересовался министр.

— Конечно.

— И Изабеллу знаете? — спросила жена министра.

— Конечно.

— Постарела, волчица, — заметила министерша.

— Но хватка осталась, — сказала Людмила.

— Дело уже давнее, мы с ней были соперницами. — Министерша кивнула в сторону мужа. — Но выиграла я.

— И тогда она вышла замуж за академика? — догадалась Людмила.

— Через две недели.

— Катерине до нее далеко. Она по сей день не замужем. Один раз обожглась, теперь на холодную воду дует.

— Это на деловых качествах не сказывается, — заметил министр. — Если проведет реконструкцию комбината за два года, как обещала, возьму в министерство. С годик посидит в главке, а там, глядишь, замминистра станет.

— Не загадывай на три года, — предупредила министерша. — Неизвестно, что будет через год.

— А как ваш прогноз? — поинтересовался министр у Еровшина. — В вашей конторе информации больше, чем в любой другой.

— Я думаю, что на три года можно рассчитывать.

— Не думаю, — не согласился министр. — Очень уж поспешно ваш шеф перешел в ЦК.

— Поэтому я и говорю, что года на три рассчитывать можно, — подтвердил Еровшин.

— А вы как думаете? — кивнул министр Людмиле.

Она не все, но многое запомнила из прогноза, который составили ученые.

— Все будет зависеть от здоровья следующего, — Людмила заметила, что Еровшин прикрыл глаза, значит, он не очень доволен поворотом в беседе, но надо было заканчивать. — К сожалению, я не гадалка, — вздохнула Людмила. — Но и гадалка бы сказала, что всех нас ждут большие перемены.

Когда министерская пара ушла в купе, Людмила спросила у Еровшина:

— Я ничего лишнего не брякнула?

— Ты замечательно вела свою партию, — похвалил ее Еровшин.

— Вот видишь, я бы была замечательной генеральшей.

— Ты и так генеральша, — улыбнулся Еровшин, — если девятнадцать лет живешь с генералом.

— Послушай, еще до знакомства с тобой я дружила с курсантом военного училища. Он был на последнем курсе. Значит, прошло почти двадцать лет. В каком он может быть сейчас звании?

— Смотря в каком роде войск. Летчики, ракетчики за двадцать лет службы уже генералы.

— А из пограничников?

— Это наши войска. Подполковник, полковник…

Наверное, все-таки я неверную установку с самого начала взяла, подумала Людмила, вот и получилось, что всю жизнь около кого-то, а не вместе.

— О прожитой жизни думаешь? — усмехнулся Еровшин. Людмила знала его способность угадывать ее мысли. — Ни о чем не жалей. Ты немногое могла изменить. Все запрограммировано. Помнишь, я тебе говорил — все записано в генах. Я каждый день иду мимо детского сада и всегда смотрю: вот мальчики лет пяти отнимают друг у друга игрушку. Один отбирает, другой отдает, а силы у них равные. И во взрослой жизни один будет отбирать, другой отдавать. Я смотрю и понимаю: эта кокетка, эта трудолюбивая мать, эта общественница.

— А я кто?

— Ты красавица. Таких, как ты, всегда хотят, но на таких побаиваются жениться.

— Не такая уж я и красавица, — не согласилась Людмила, — скорее, сексуальная. Меня хотят, а я уступаю, а надо, наверное, посопротивляться. Ну, чего уж теперь, будем так доживать.

— Ты еще можешь начать абсолютно новую жизнь. И я боюсь, что тогда я тебя потеряю.

— Не боись, — успокоила Людмила. — Я тебя никогда не брошу.

— Даже если я выйду на пенсию?

— А что изменится-то? Как будто мы ходим с тобой по гостям, по театрам? По театрам, правда, ходим, — поправилась Людмила. — Знаешь, что меня только раздражает? Я ничего про тебя не знаю.

— Такая у меня работа, — объяснил Еровшин.

— Да не надо мне про работу! Я про тебя хочу знать. Ну, подарки даришь, а вообще-то я с тобой, как с пришельцем из космоса. Откуда ты, каким ты был мальчиком? Я даже не знаю, был ли ты на фронте, по годам вроде бы должен и повоевать. Ну, расскажи о себе хоть что-нибудь!

— Что тебе рассказать? — задумался Еровшин. — Родители мои немцы. Родился я в городе Энгельсе, в республике немцев Поволжья. Мой родной язык немецкий. Правда, я говорил по-немецки, слегка окая, как все волгари, потом пришлось это выправлять, ты ведь тоже вначале говорила как псковская, а теперь, как коренная москвичка, акаешь.

— А Еровшин — это псевдоним?

— Это фамилия моего отчима. После девятого класса я оказался в Германии, отчим мой был чекистом. Поступил в Берлинский университет. Потом меня взяли в армию и направили на фронт.

— В какую армию?

— В немецкую, разумеется. Я дослужился до обер-лейтенанта, то есть до старшего лейтенанта у них и до майора у нас.

— Так ты был шпионом?

— Я был разведчиком… Когда наши победили, постарался попасть в плен к американцам. Из Германии перебрался в Аргентину, где пробыл пять лет. Там я провалился.

— Тебя предали?

— Нет. Я уже начал работать на американцев, и они меня раскрыли.

— И ты сидел в тюрьме?

— Нет. Устроился матросом на судно, шедшее в Китай. В Шанхае сошел на берег и через трое суток был в Москве.

— Значит, этот фильм вроде бы про тебя?

— Я рассказал эту историю сценаристу. Он что-то взял, что-то придумал свое. Да таких историй, похожих на мою, довольно много.

— А те наши, что не провалились, так и продолжают жить за границей?

— Так и продолжают, — подтвердил Еровшин. — А немцы, которые попали к нам и которых мы не раскрыли, продолжают жить у нас.

— Неужели и такие еще есть? — поразилась Людмила.

— Конечно есть.

— То, что ты мне рассказал, я никогда и никому не расскажу. Клянусь! — пообещала Людмила.

— Лучше, конечно, не рассказывать, — согласился Еровшин. — Хотя в свое время мои портреты были напечатаны почти во всех газетах мира. Давай ложиться.

— Я наверху, если не возражаешь.

— Боишься, что свалюсь? — рассмеялся Еровшин.

— Боюсь, — призналась Людмила.

— Не бойся. — Еровшин показал на довольно высокую планку, которая даже при резком торможении не позволяла пассажиру вывалиться.

— Я раньше никогда таких вагонов не видела, — призналась Людмила.

— Их на весь Советский Союз осталось всего восемь штук. Раньше умели ценить комфорт. Когда я куда-нибудь еду, всегда заказываю билет в такой вагон.

— А если в поезде нет такого вагона?

— Тогда я не еду.

Когда Людмила проснулась утром, Еровшин уже брился почти бесшумной бритвой на батарейках. Людмила выпила чаю, закурила сигарету и задумалась. Поезд прибывал в Таллинн через полчаса, на перроне будет встречать режиссер. Он наверняка, когда привезет в гостиницу, захочет, чтобы она тут же легла с ним в постель.

— Ты о нем не думай, — подсказал Еровшин.

— О ком?

— О режиссере. Пусть думает он. Ему придется выкручиваться.

— Не поняла.

— Дело в том, что у него две семьи. Одна женщина еще с института — Женя, актриса, очень средненькая, он ее иногда снимает в маленьких ролях. Она родила ему сына. А когда он делал свою первую картину, в массовке снималась студентка. Короче, она родила от него двойню. Сейчас девочкам по десять лет. На первую половину экспедиции всегда приезжает первая жена с сыном. А вчера к нему приехала вторая жена с девочками.

Зачем же он приглашал меня на съемки, подумала Людмила.

— А он знает, что я сегодня приезжаю?

— Знает, если ты ему сообщила.

— Я не сообщала.

— Значит, не знает. Наверное, у него возникнут некоторые трудности. Сейчас в Таллинне с гостиницами трудно. Обычно заказывают, как минимум, за неделю.

Людмила представила, что она сидит в фойе гостиницы, свободных номеров, конечно, нет. Хорошо, если ее подселят к какой-нибудь ассистентке, а то просто поставят раскладушку. Что же будет делать режиссер?

— Мужская месть? — взглянула она на Еровшина.

— Ну, совсем крохотная, — улыбнулся Еровшин.

Режиссер ждал на перроне. Он увидел Людмилу, поздоровался с Еровшиным и вдруг сказал ему:

— Надо было предупредить, что вы вдвоем.

— Извините, но ведь вы приглашали Людмилу Ивановну. Я сам был тому свидетелем.

— С местами в гостинице какой-то кошмар. — Режиссер сморщился, будто съел что-то очень горькое. — Извините, мы вам не могли достать люкс, но одноместный номер — вполне хороший.

— Можете не беспокоиться, — успокоил его Еровшин. — Я остановлюсь в нашей ведомственной гостинице.

— Замечательно! — обрадовался режиссер. — Тогда ваш одноместный номер мы можем выделить Людмиле Ивановне.

Людмила посмотрела на Еровшина. Тот полуприкрыл глаза.

— Нет, — покачала головой Людмила, — я, пожалуй, тоже остановлюсь в ведомственной.

Из-за спины режиссера возникли два рослых парня, подхватили чемодан Людмилы и сумку Еровшина. Еровшин и Людмила пошли по перрону. Режиссер пытался пристроиться рядом.

— Нам надо договориться о встрече, — предложил он Еровшину.

— Я приеду на съемку.

— Когда за вами прислать машину?

— Меня привезут.

— Мы сегодня снимаем на побережье.

— Я знаю. Буду в четырнадцать часов.

— В это время у нас перерыв на обед.

— Перенесите обед на час раньше.

Они вышли на привокзальную площадь. Тут же подкатила черная «Волга». Шофер распахнул дверцы перед Людмилой и Еровшиным. Еровшин сел рядом с Людмилой на заднее сиденье. Парни, что несли их вещи, сели в другую машину.

По узким улицам Таллинна ехали медленно, потом, когда выбрались за город, машины набрали скорость.

Ехали молча. Людмила подумала, что вряд ли у нее сохранятся отношения с режиссером.

Ведомственная гостиница оказалась дачей на берегу моря. Рядом было еще несколько дач.

Их встретила женщина средних лет.

— Людмила Ивановна, ваша комната наверху.

Комната оказалась целым этажом с гостиной, спальней, ванной и туалетом. И мыло, и белые махровые халаты, и шампуни «Флорена» — все как в квартирах на Таганке и Садовом кольце в Москве. По-видимому, их закупали оптом для всех подразделений.

Людмила приняла душ, переоделась и спустилась вниз. Стол для завтрака был уже накрыт. Еровшин залил кукурузные хлопья горячим молоком, это же проделала и Людмила. Еровшин выпил чашку кофе с поджаренным хлебом и джемом. Людмила не выдержала и съела несколько сосисок, очень уж соблазнительно выглядели, в Москве продавали белесые, безвкусные или очень соленые.

— Ты ведь была в Таллинне! — заметил Еровшин.

— Была.

— Если хочешь посмотреть, что не видела на экскурсии, или походить по магазинам, можешь взять машину.

А ведь я ему никогда не говорила, что была в Таллинне на экскурсии, подумала Людмила.

— У тебя дела? — спросила Людмила.

— Нет. Я хочу посидеть у моря, может быть, пройтись…

— Ты хочешь побыть в одиночестве?

— Я всегда радуюсь, когда ты рядом.

Они вынесли шезлонги и пледы. Еровшин читал пухлые иностранные газеты, Людмила взяла для себя детектив Агаты Кристи, изданный в Таллинне на русском языке.

Но читать не стала, ей хотелось обсудить ситуацию.

— А первая жена знает о существовании второй?

— Знает, — подтвердил Еровшин.

— И как же они уживаются?

— Они оказались разумными женщинами. Первая жена понимала, что актриса она очень слабенькая и, если уйдет, ее никто не будет снимать даже в эпизодах. Поэтому все происходит, как должно происходить. Она приезжает на съемки, снимается в эпизоде, приходит на его премьеры в Дом кино как жена. Она как бы первая. Другая приезжает в экспедицию во вторую очередь, ходит в Дом кино с детьми, но только не на премьеру, а на показ для студийных работников. Кстати, детей он усыновил.

— А разве можно, не женясь, усыновить? — удивилась Людмила.

— Конечно можно.

— Какие же вы подлецы, мужики, — вздохнула Людмила, — оказывается, все вам можно.

— Как и вам!

— Мы такое себе не позволяем. Когда у женщины есть муж и есть любовник, муж никогда не знает о любовнике.

— Очень часто знает, — не согласился Еровшин. — Но смиряется, если любит. Я знаю одного академика, очень талантливый ученый, мировая величина. Он был женат, любил свою жену и влюбился в другую женщину. Он не мог бросить жену и не мог отказаться от любимой женщины. Он заболел, чуть не сошел с ума. И тогда эти женщины, которые тоже любили его, собрались, обсудили ситуацию и решили жить втроем. Этот брак втроем продолжается уже двадцать лет.

— Они живут в одной квартире?

— У них две квартиры в одном доме.

— А я бы могла договориться с твоей женой?

— Вряд ли, — подумав, ответил Еровшин.

— Расскажи о ней, — попросила Людмила.

— Она умерла два года назад.

— И ты мне ничего не сказал об этом? — поразилась Людмила.

— Ты никогда меня не спрашивала о жене.

— Ты ее любил?

— Да.

— А меня?

— Да.

— Но почему я не родила от тебя ребенка?

— Ты этого не хотела. Ты всегда хотела выйти замуж. Ты и сейчас этого хочешь.

— Хочу. Наконец-то ты свободен.

— Я всегда был свободным.

— А если бы я родила от тебя сына?

— Сейчас ему было бы восемнадцать лет. Он бы учился на первом курсе института.

— Который готовит шпионов?

— Никогда. Я бы ему этого не посоветовал. Он выбрал бы сам.

— А у тебя есть дети?

— Да. Две дочери. Одна в Москве, разведена с мужем. Другая в Лондоне, муж — дипломат. У меня трое внуков.

— Я бы хотела познакомиться с твоей дочерью.

— Я познакомлю.

— Она не догадывается, что у тебя есть я?

— Наверное, догадывается, но эту проблему мы с ней никогда не обсуждаем.

За их спинами послышался шум гравия. Людмила обернулась. Водитель, который привез их сюда, показал на часы.

Они приехали в санаторий, где снималась встреча советского разведчика и офицера из Люфтваффе на приеме у немецкого промышленника. Разведчик должен был передать сведения о том, что Германия буквально на днях может напасть на Советский Союз. Еровшин подошел к режиссеру.

— Похоже на то, как это было в сорок первом году? — спросил режиссер.

— Да, — подтвердил Еровшин. — У вас хороший художник по костюмам.

Художник по костюмам, молодая женщина, которая родилась через пять лет после окончания войны, смущенно улыбнулась.

— На местной студии хороший набор костюмов этой эпохи.

— Не оправдывайтесь, вы — замечательный художник.

Женщина посмотрела на Еровшина почти влюбленными глазами. Он еще действует на женщин, подумала Людмила с явным беспокойством. Теперь, когда он один, с ним надо чаще встречаться.

— Прогоните этот эпизод, — попросил Еровшин режиссера. — Я хочу почувствовать атмосферу.

— Атмосферу я создам на монтажном столе и в том ателье, когда зазвучит музыка, все оденется шумами, — снисходительно объяснил режиссер.

— И все-таки, — настаивал Еровшин.

— Репетиция! — скомандовал в мегафон режиссер. — Все по местам!

Массовка задвигалась. Лакеи разносили подносы с шампанским.

— Фонограмму! — скомандовал режиссер.

Начались танцы. На переднем плане танцевала пара: молодые, белокурые. Они это делали удивительно слаженно.

— Это сто двадцать седьмой кадр, — пояснил режиссер Еровшину и протянул ему режиссерский сценарий.

Людмила заглянула через плечо Еровшина. В сценарии были помечены все кадры, указаны общие, средние, крупные планы, их метраж.

— Замечания есть? — спросил режиссер.

— Да, — ответил Еровшин.

— Вы это можете сказать массовке, — разрешил режиссер.

Еровшин взял мегафон.

— Внимание! — Он отдал команду так отрывисто и четко, что массовка мгновенно затихла. — Все вы — лучшие люди Германии. Аристократия. Все вы знакомы друг с другом. Многие с детства. Улыбайтесь! Улыбайтесь. Улыбайтесь. Аристократы умели улыбаться.

«Эсэсовский офицер», крупный красивый эстонец, поднял руку совсем как на школьном уроке.

— Я вас слушаю, — обернулся к нему Еровшин.

— Я — оберштурмбанфюрер, я тоже должен улыбаться?

— Обязательно! Вы танцуете с баронессой, хозяйкой дома. Кто вы такой? Эсэсовец. Значит, из мясников или лавочников. Немецких аристократов в СС почти не было, как и русские аристократы предпочитали не служить в жандармерии. Для вас — большая честь танцевать с баронессой. — Еровшин опустил мегафон и, понизив голос, сказал режиссеру: — Я бы заставил его пробежать метров пятьсот, чтобы он пропотел. И пусть танцует потный, красный — с баронессой все-таки танцует. Он — плебей, и он не должен танцевать так хорошо. Хорошо танцевали армейские офицеры, их этому учили, а эсэсовцев ничему не учили.

— Но они были серьезными противниками, — возразил режиссер.

— Нет, — не согласился Еровшин. — Абвер был серьезным и профессиональным противником, а эсэсовцы не успели стать профессионалами. Они просто гребли широкой сетью. Я возьму сценарий и сделаю свои пометки. Вы этот кадр будете снимать до конца смены, еще часов пять?

— За сегодня не управимся, — признался режиссер.

— Может быть, мне остаться и посмотреть? — спросила Людмила.

— Это малоинтересно, — заметил Еровшин. — Вначале они будут снимать эту танцующую пару — наверняка лауреатов какого-нибудь бального конкурса. Потом переставят свет на этого эсэсовца с баронессой. И каждый раз по три-четыре дубля.

— Откуда ты все это знаешь? — удивилась Людмила.

— Я уже консультирую девятую картину.

— И об этом ты мне никогда не рассказывал!

— Ты меня не спрашивала. Я предлагаю поехать в старый город, там много симпатичных кафе.

Людмила согласилась. Они пообедали в ресторане гостиницы «Виру», потом ходили по старому городу.

— Ты не любишь эстонцев? — поинтересовалась Людмила.

— Наоборот. Они упорные, самолюбивые, правда, немного провинциальные.

— Они что, провинциальнее москвичей? — удивилась Людмила.

— Конечно, — подтвердил Еровшин. — Эстонцы зациклены на своей принадлежности Европе. Они закомплексованы. Это признаки провинции. У меня много друзей среди эстонцев. А этого парня из массовки в эсэсовском мундире я оборвал потому, что он напыщенный дурак. Для него эсэсовец — представитель высшей расы. Он, вероятно, был еще мальчиком во время оккупации Эстонии. И эсэсовец для него — власть. А мы — оккупанты, азиаты.

— Но мы не захватили Эстонию!

— Ни ты, ни я Эстонию не захватывали, — уточнил Еровшин.

— Они нас не любят, — вспомнила Людмила свою туристическую поездку в Таллинн. Когда они о чем-то спрашивали эстонцев по-русски, те отвечали по-эстонски.

— Нас не за что любить, — ответил спокойно Еровшин.

— А как же быть? — Людмиле не нравилось, что ее не любили, что ей не улыбались.

— Никак. Ни я, ни ты эту ситуацию изменить не можем. Но проходит время, и она меняется.

— Они нас не полюбят?

— Никогда, — усмехнулся Еровшин. — Пока живо это поколение. Даже если Россия станет богатой, они нас не будут любить, не любят американцев во всем мире, но терпеть будут.

— А что так беспокоится министр? — вспомнила Людмила.

— Ты же сама ответила, — засмеялся Еровшин, — нас ждут большие перемены.

— А когда?

— Или этой осенью, или зимой следующего года. Брежнев безнадежно болен. Вместо него придет Андропов, поэтому он и ушел от нас. Но он тоже старый и больной человек. Скоро начнется большая схватка среди стариков. Они не уступят друг другу и вытолкнут наверх кого-нибудь из молодых. Тот вынужден будет ослабить гайки, и все пойдет вразнос. Вначале отвалится Польша или Чехословакия.

— Наши введут войска? — предположила Людмила. — Как раньше — в Венгрию и Чехословакию.

— Не введут, — успокоил Еровшин. — Мы уже запутались в Афганистане. Против нас весь мир. Наша империя должна распасться, как распались Римская, Британская. Если бы не революция семнадцатого года, Российская империя уже расчленилась бы. Она уже начала распадаться. Сталин задержал этот распад. Поэтому и Латвия, и Эстония, и Литва уйдут из империи. Возможно, и Украина.

— Украина — никогда, — не согласилась Людмила. — Мы же одинаковые — что русские, что белорусы, что украинцы.

— Мы очень разные, — ответил Еровшин. Он достал крохотный радиопередатчик и произнес: — Мы у Старого Томаса. Подъезжайте!

Через десять минут они уже ехали на взморье.

Вечером они сидели у телевизора. Кроме московской и таллиннской программы, этот телевизор принимал Швецию, Финляндию, Норвегию, Данию.

— Эстонцы все это видят? — удивилась Людмила.

— Эстонцы видят финское телевидение, но здесь поставлена спутниковая антенна, и поэтому принимаются и другие европейские программы.

Еровшин показал на огромную тарелку, стоящую на металлическом каркасе. По шведскому телевидению шел американский вестерн. Еровшин переводил. Потом были новости. Еровшин перевел и новости.

— Ты знаешь шведский?

— Я хорошо знаю немецкий, а это все одна группа языков — германские. Поэтому я понимаю и шведский, и норвежский, и датский, и голландский.

— А эстонский?

— А это уже финно-угорская группа — финский, эстонский, венгерский, чувашский — этим я никогда не занимался.

И Людмила еще раз пожалела, почему она не родила от Еровшина ребенка. Он бы воспитал хорошего парня, который уже сейчас говорил бы, как минимум, на двух иностранных языках.

Еровшин поднялся к ней наверх, он был нежным и ласковым, и она почувствовала себя почти молодой. Если забеременею — рожу, решила она. Это будет мой ребенок! Она никогда не испытывала тяги к детям, но в последние годы ей интересно было разговаривать с Димкой Антонины, дарить ему мелочи, такие важные для мальчишки — хороший ножик, кварцевые часы последней модели.

В субботу они ужинали с министром и его женой, обменялись адресами, телефонами и обещаниями встретиться в Москве. Обязательно возьму с собой Катерину, когда поедем к министру, решила Людмила.

— Это будет удобно? — спросила она у Еровшина.

— Удобно, если заранее обговорить. Это я возьму на себя.

— Ни я, ни Тонька — ничего мы не добились в жизни, надо хоть Катьку подтолкнуть, — размышляла Людмила.

— Подтолкнем, — пообещал Еровшин.

В воскресенье она проснулась, как обычно, еще до шести. Еровшин спал. Людмила вскипятила кофе, поджарила хлеб в тостере и вышла на берег моря.

Сегодня у Катерины встреча с неизвестным ей мужиком, подумала Людмила. По голосу Катерины можно было понять, что этот неизвестный ей небезразличен. Кто он, Людмила, наверное, скоро узнает. Но может и не узнать. Катерина — тихушница, она редко рассказывала о своих мужиках, а знакомила еще реже.

Она приготовила Еровшину завтрак, села рядом, смотрела, как он ест.

— У Катерины появился новый мужик, — сообщила Людмила.

— Кто такой?

— Не знаю, — призналась Людмила, — но очень хотелось бы узнать.

— Завтра узнаем, — улыбнулся Еровшин.

Глава 14

Когда утром в воскресенье раздался звонок, Катерина привычно протянула руку к будильнику, чтобы выключить его. Но будильник продолжал звонить. Катерина проснулась окончательно и поняла, что звонят в дверь.

Пусть встает Александра, подумала она. Это, наверное, к ней, и Катерина укрылась одеялом. Звонок умолк, хлопнула дверь, в прихожей Александра разговаривала с кем-то.

— Мать, на пикник! — крикнула Александра.

— Какой пикник?

— Мы же договорились! — услышала она голос Гоги.

— Никуда не поеду, — заявила Катерина. — Сегодня воскресенье, хочу отоспаться.

— Отоспитесь на природе. Я взял надувные матрацы.

— Я не успела вчера в магазин, в холодильнике пусто, нам нечего взять на эту природу.

— Все куплено. Машина у подъезда.

— Мне нужно полчаса, чтобы собраться.

Катерина подумала, что сейчас он взорвется. Она наверняка бы уже заявила:

— Была бы честь предложена. Досыпайте!

Но Гога ответил совершенно спокойно:

— Буду ждать у подъезда.

Когда Катерина и Александра, все еще сонные, вышли из подъезда, то увидели «Волгу», Гогу, и плотного, похожего на тяжелоатлета, мужчину.

— Я Василий Иваныч, по школьной кличке — Васек. А вы — Катерина и Александра?

Гога сел за руль. Воскресные улицы были свободными. Они выехали на Ленинградское шоссе, миновали пост ГАИ, и Гога увеличил скорость. Их машина легко обходила «Жигули», «Волги» и даже «мерседес» с дипломатическим номером.

— Движок с форсажем, — гордо заявил Васек. — Гога сделал.

— Мать, — заметила Александра, — у него масса достоинств. Водит машину, ремонтирует. Часть наших забот снимается сразу. Хорошо готовит, в этом мы уже убедились. Запасливый. Это я насчет шашлыка в маринаде.

— Это не все, — добавил Гога. — Еще я играю на гармошке, гитаре, балалайке, в преферанс, морской бой.

— Этого вполне достаточно, — успокоила Катерина. Она откинулась на сиденье, закрыла глаза. Ее везли за город, и ей ни о чем не надо было думать. Пожалуй, это впервые за последние годы.

У Зеленограда за ними пристроились еще два автомобиля. Свернули на проселочную дорогу. Машина запрыгала по колее, и Гога снизил скорость. Машины оставили на обочине, прошли через кустарник и оказались на поляне. Вокруг были клены с уже покрасневшей листвой. Зеленые ели выделялись среди красной и желтой листвы.

С Катериной и Александрой здоровались молодые мужчины, были среди них и сорокалетние в поношенных и застиранных брезентовых куртках, свитерах. Распределение обязанностей было, по-видимому, привычным. Один нанизывал шашлык на шампуры, другие подносили сухие сучья. Открывали банки с консервами, резали хлеб. Расстелили на траве скатерть, выставили вино и водку. Катерина присматривалась к мужчинам, а мужчины явно присматривались к ней. Александру увел собирать сучья молодой бородатый парень, и Катерина слышала ее смех за деревьями. Катерина пыталась помочь мужчинам, но ее не допустили. Было сказано:

— Не женское это дело.

Потом все уселись вокруг скатерти, самый старший по возрасту, судя по седине и лысине, объявил день рождения Гоги открытым и произнес первый тост. Катерина поняла, что все последние достижения Института электроники и вообще всей советской электроники стали возможными благодаря Гоге, и что он смело вступил в соревнование с американской электроникой.

— Гога, — шепнула Катерина сидящему рядом Гоге, — ты напрасно не сказал, что у тебя день рождения. Подарок за мной.

— Никакого дня рождения нет, — так же прошептал Гога. — Это показательные выступления. Я сказал ребятам, что приеду с женщиной, на которой собираюсь жениться. Обычно мы выезжаем без женщин, но когда кто-нибудь женится, то будущую супругу представляют.

— Чтобы потом ее никогда не брать? — пошутила Катерина.

— Да. Но она имеет право знать окружение, в котором проводит время ее муж. Я попросил ребят рассказать тебе о моих достоинствах.

— Да-да, у тебя ведь недостатков нет, как ты заявил в электричке.

— В общем, практически нет. Ты немного потерпи. Сейчас скажут еще несколько человек, а потом, как обычно, начнутся разговоры об интригах в институте.

— Я с удовольствием потерплю. С каждым тостом я все больше и больше тебя узнаю.

После каждого выпитого стаканчика количество заслуг Гоги увеличивалось. Один из кандидатов наук заявил, что он не защитил бы диссертацию, если бы не приборы, которые сконструировал Гога.

— А ты чем занимаешься-то? — поинтересовалась Катерина.

— Вообще-то я хороший слесарь, даже можно сказать, очень хороший, может быть, даже лучше меня нет.

— Ты больше не пей, — попросила Катерина.

Но Гога продолжал:

— Есть у меня, конечно, и кое-какие конструкторские способности.

— А что, успехи нашей электроники так значительны?

— Не настолько… — признался Гога. — Мы их, конечно, догоняем. Но пока мы догоняем, они же не сидят на месте. Бывает иногда, что почти догнали, а они снова ушли вперед.

— А догоним когда-нибудь?

— Вряд ли.

Он все больше и больше нравился Катерине. Родить бы от него сына, подумала она, хорошего бы, наверное, парня воспитал, многому бы научил. Гога, Гога, где же ты был все эти годы, ведь ходил же рядом, и, может быть, не раз в одной электричке ездили? Хотя бы лет на десять раньше встретиться, я бы тебе уже даже двух сыновей родила.

Гога положил надувной матрац, накрыл его пледом, и Катерина легла, вслушиваясь в разговоры. Они уже пошли о проблемах научно-исследовательского института. Конечно, были недовольны директором. Из обрывков она сложила биографию незнакомого ей директора. Когда-то был младшим научным сотрудником этого же института, потом секретарем парткома, защитил диссертацию, ушел в горком партии и оттуда уже вернулся директором института. Картина вполне обычная. От худших, но очень энергичных избавлялись, определяя их на партийную работу, через несколько лет эти худшие возвращались, но уже не работать, а руководить.

Еще Катерина подумала, что сейчас где-нибудь в лесу или на даче сидит такая же компания из рабочих или инженеров ее комбината и так же обсуждает ее действия. А может, и заговор зреет против нее, как здесь зарождался против незнакомого ей директора.

— А ты за кого? — спросила Катерина Гогу.

— Я с ними в одной компании.

— Но свою-то точку зрения имеешь? — допытывалась Катерина.

— Имею. Я всегда против тех, кто наверху.

— Почему? Кто-то должен быть наверху.

— К сожалению, те, кто сегодня наверху, не самые лучшие. Меня все время в партию уговаривают вступать. Как рабочего. Они боятся, что в партии будет слишком много интеллигенции. Им нужны рабочие. С ними попроще. А мне противно, потому что именно партия развалила и развратила всю страну.

— Смотри на это, как на прививку от чумы. — Катерина не в первый раз пользовалась этой формулировкой.

Гога задумался.

— Не очень понятно. Сделать прививку — значит внести себе вместе с вакциной немного чумы. Я слышал и другие аргументы. В партии должно быть как можно больше хороших людей, тогда будет легче бороться с подлецами. Но это утешение, попытка оправдать себя. Ведь ты поддерживаешь этих подлецов своими деньгами, выполняешь их устав, где меньшинство должно подчиняться большинству. А их всегда большинство. Они это умеют организовывать. Так что с прививкой не получается. Катерина, не вступай в партию. Рано или поздно всем им придется отвечать за сделанное.

— Не могут отвечать восемнадцать миллионов, — возразила Катерина.

— Ни судить, ни стрелять никого не надо. Я бы поступил по христианскому обычаю. Покайся. Каждый день во всех организациях перед работой выходят коммунисты и каются за все сделанное. Сколько лет был в партии, столько лет каешься и просишь прощения.

К ним подошла Александра. Она была оживлена, по-видимому, молодой кандидат наук произвел на нее впечатление. Участники пикника уже разбрелись по лесу, собирали в пакеты грибы.

— По грибы пойдем? — предложил Гога.

— Пойдем, — радостно согласилась Александра.

— Сейчас принесу тару. — Гога направился к машине.

— Надо ему сказать правду, — решительно заявила Катерина.

— А мы от него ничего не скрываем. Если женщина нравится мужчине, разве важны ее профессия, национальность, партийность? Это же все для анкет, а не для жизни. Я бы не хотела, чтобы Гога исчез. Он мне нравится. Он надежный, не то что некоторые.

— Кого ты имеешь в виду?

— Того же Петрова. Он даже звонить перестал. Почему?

— Я тебе как-нибудь расскажу, — пообещала Катерина.

К ним уже подходил Гога с пластмассовыми ведерками.

— В мешки грибы собирают дилетанты и варвары. Гриб нельзя придавливать. Всегда собирали в корзины, в туески.

— Гога, — предупредила Катерина, — несмотря на всю твою проницательность, я не та, за кого ты меня принимаешь.

— Конечно не та, — согласился Гога. — Ты лучше.

— Я серьезно.

— Она серьезно, — подтвердила Александра. — Она не из фабрики-прачечной, она крупный…

— …руководитель промышленности, — улыбнулся Гога.

— Да, — подтвердила Катерина.

— Ты еще и депутат, конечно. Все руководители у нас депутаты.

— Да, — еще раз подтвердила Катерина.

— И они туда-сюда ездят по заграницам. И ты только вчера вернулась из Парижа.

— Не вчера, — поправила Александра. — Две недели назад.

— Не будем мелочиться, — сказал Гога. — День, неделя, плюс-минус — не имеет никакого значения.

— Я с тобой серьезно разговариваю, — сказала Катерина.

— Я тоже, — подтвердил Гога. — Ты серьезная женщина, я серьезный мужчина. Обо мне здесь так хорошо говорили, что ты, конечно, почувствовала некоторый комплекс неполноценности. Ты хочешь рассказать мне о своих достоинствах и достижениях. Обязательно поговорим. Сядем дома друг против друга: я тебе вопрос, ты мне ответ. Или будет один твой монолог на весь вечер. Я тебе обещаю. Мне очень интересно. А сейчас пошли по грибы. Втроем на одну жареху наберем. Зевать не надо, все эти кандидаты и доктора наук в грибах понимают не меньше, чем в электронике. — И Гога поднялся.

Гога сухой палкой показывал Александре, где может быть гриб, и почти никогда не ошибался. Александра время от времени заглядывала: кто сколько собрал. У Катерины всегда оказывалось больше.

— Ну почему у тебя больше? — возмущалась Александра.

— Я все-таки деревенская, — Катерина посмеивалась. — Я свой первый гриб нашла в пять лет.

Катерина шла в стороне от Александры и Гоги. И Александра завела разговор.

— А Николай Ильич талантливый ученый?

— Тот, что с бородой? — уточнил Гога.

— С бородкой.

— Не очень.

— А как вы определяете? Он же защитил кандидатскую диссертацию и готовит докторскую.

— Кандидатские все защищают…

— И все-таки, — настаивала Александра, — какими критериями вы пользуетесь?

— Ну, вот ты берешь книгу, — начал объяснять Гога, — читаешь несколько страниц и понимаешь, что это, ну, пусть не талантливый писатель, но способный хотя бы. Берешь другую книгу, читаешь несколько страниц и видишь, что графоман. И в кино так же, и в живописи, и в науке. Это почти всегда видно.

— А если человек упорный, он же может добиться иногда больше, чем талантливый, но неорганизованный.

— Не может, — ответил Гога. — Я когда-то занимался боксом. Подлезаешь под канаты, обменяешься первыми ударами и через минуту понимаешь, он лучше тебя, даже не сильнее, весовые категории одинаковые, он моторнее, у него реакция лучше, у него лучше развито звериное начало. Я думаю, планирую, рассказываю, а он в это время меня бьет, у него такая реактивная автоматика. Я только не понимаю, зачем тебе знать — талантливый он ученый или нет. Главное — нравится он тебе или не нравится, хочешь ты с ним спать или не хочешь?

— Гога, — предостерегающе сказала Катерина; они не заметили, что она шла почти рядом с ними, — ты не забывай, что говоришь с ребенком.

— Ну мама, — рассмеялась Александра, — ну какой я ребенок, в моем возрасте у тебя уже была я.

— Я поторопилась. Учись на моих ошибках.

— Слушай маму, — поддержал Катерину Гога, — и советуйся с ней. Она тебе лучше объяснит. Я, честно признаюсь, не всегда понимаю женскую логику: вроде бы мужик всем хорош, а женщина выбирает другого, какого-то замухрышку, и счастлива с ним.

— А какая мужская логика? Вот почему вам понравилась мама? Ведь в электричке были и другие женщины.

— Интересный вопрос, — посмеиваясь, заметила Катерина.

— Это трудно объяснить…

— А вы попробуйте, — настаивала Александра.

— Ладно, — согласился Гога. — Попробую. Она красивая.

— Красота — понятие относительное, — не согласилась Александра.

— Красота в моем понимании — функциональное совершенство.

— Не понимаю, — сказала Александра.

— Я посмотрел на нее и понял: твоя мать — совершенство. В ней есть все, что необходимо женщине, и ничего лишнего. Она — как красивый самолет.

— Первый раз меня сравнивают с самолетом, — заметила Катерина.

— Извините, девочки. Я не теоретик. Не могу я объяснить. Понравилась, и все. И как посмотрела на меня с головы до ботинок. Ботинки были грязные — ей это не глянулось, и отразилось на лице. И как она мне ответила. Голос у нее замечательный. Из груди идет. Не кокетничала, отвечала на равных: ты ей пас, она тут же отбивает. Мне всегда нравились такие.

— Понятно, — сказала Александра, — вам всегда нравились стройные, русые, светлоглазые. У вас в школе, наверное, был с такой роман, но она вас отвергла.

— Нет, она меня не отвергла. Я на ней женился.

— Значит, у мужчин существует стойкий стереотип? — не отставала Александра.

— Конечно, — подтвердил Гога.

— Это я поняла, — сказала Александра. — Вы меня спросили: зачем тебе знать, талантливый он ученый или не талантливый, главное — нравится или не нравится, хочешь ты с ним спать или не хочешь? Насчет нравится я поняла, а вот насчет спать? Мужчина сразу об этом думает или потом, когда узнает поближе?

— Конечно, сразу, — сказал Гога. — Как только видишь женщину, так сразу об этом думаешь, а все остальное уже потом.

— Неужели мужчины такие примитивные? — поразилась Александра.

— В общем — да, — согласился Гога.

— Значит, когда мужчина смотрит на меня, он смотрит снизу?

— Такая последовательность не обязательна, — возразил Гога. — Можно смотреть и сверху, но без низа никогда не обходится.

— И какие же критерии низа у мужчин? — спросила Александра.

— Все! — сказала Катерина. — Для первого урока достаточно.

Они вышли на поляну. Все уже собрались. Закипал грибной суп, на большом противне жарились грибы. И снова все расселись возле скатерти. Суп оказался вкусным, наваристым, грибы приятно таяли во рту. К ним подсел Васек. Александра налила ему вина.

— Пас, — Васек развел руками. — Я пил в прошлый раз, а вез Гога, сегодня пьет Гога, а везу я.

Один из ученых решил продолжить отмечание дня рождения и начал тост, но Гога его попросил:

— Я ей сказал, что это были показательные выступления. Больше не надо.

— Ты ей сказал только правду, всю правду и ничего, кроме правды? — потребовали ответа от Гоги.

— Клянусь! Я сказал ей только правду, всю правду и ничего, кроме правды.

Ему поаплодировали, выпили за присутствующих здесь прекрасных дам, за детей, за родителей.

Уже темнело. В костер подбросили сучьев. И пели под гитару. Пели о горах, о любви — обычный бардовский репертуар, вспомнили студенческие песни, армейские.

Катерина задремала, Гога укрыл ее пледом. Когда она проснулась, костер уже тушили, в большой пакет собирали пустые консервные банки, бутылки.

Выехали на Ленинградское шоссе уже в темноте. Васек обошел всех и вырвался вперед. Александра сидела на переднем сиденье, Катерина и Гога — на заднем.

— Насчет таланта, — напомнил Гога. — Смотри, как ведет машину Васек. Великолепно ведет. Он талант в вождении. Я так не могу. Но я понимаю в моторах, как очень немногие. Я тоже талант.

— Ты сколько сегодня принял? — спросила Катерина.

— А разве заметно? — удивился Гога.

— Совсем не заметно, — подтвердил Васек. — Он сегодня был очень сдержан. Сказывалось ваше благотворное влияние. Обычно он берет в два раза больше.

— Васек, — произнес Гога, — ты забыл один из главных принципов советских чекистов.

— Это какой?

— Болтун — находка для шпиона.

— А вы чекист? — удивилась Александра.

— Нет, — ответил за него Гога, — он хотел, но его не взяли.

— Почему?

— Чекист должен быть незаметным. Как все. А в нем сто тридцать килограммов веса. На таких обращают внимание. Сказали: если похудеешь, возьмем. Но он не похудел.

— Это правда?

— Правда, — подтвердил Васек. — Но это было сразу после школы.

— И кем же вы стали?

— Военным.

— И в каком звании?

— Александра, — прервал ее Гога, — не задавай непродуманных вопросов. Такой большой, импозантный мужчина может быть только полковником.

— Почему же? — возразила Александра. — Может и генералом.

— Вообще-то я на генеральской должности, — заявил Васек.

— Пожалуйста, — попросила Александра, — становитесь побыстрее генералом. Тогда у меня будет хоть один знакомый генерал.

— Я постараюсь, — пообещал Васек.

Катерину и Александру подвезли прямо к подъезду. Прощаясь, Гога поцеловал Катерине руку. Александра обняла Гогу, поцеловала его и сказала шепотом:

— Гога, вы нам очень нужны. Не исчезайте.

— Понял, — заверил Гога.

Боже, подумала Катерина, сделай так, чтобы у меня с ним все было хорошо.

На следующее утро она встала, легко разбудила Александру, быстро позавтракала, с пол-оборота завела машину. Вахтер, увидев ее, приложил, как всегда, ладонь к фуражке и поднял шлагбаум. Все главные специалисты: механик, технолог, инженер, экономист — не опоздали. Совещание начали вовремя.

Решали вопрос об установках, которые поставляли чехи. Они явно устарели. В Новосибирске делали уже и более современные, и более производительные. Но с чехами заключили контракты. Катерина позвонила Петрову — через его управление шли все соглашения и контракты. Он, в свою очередь, выходил на Министерство внешней торговли, а в случае необходимости — на Министерство иностранных дел или международный отдел ЦК КПСС.

Катерина понимала, что никто не обрадуется такой постановке вопроса, хотя отечественные установки обошлись бы и комбинату и министерству в несколько раз дешевле. Работники управления любили ездить в Чехословакию, командировки выпадали и работникам комбината. Катерина знала, что демагогические возражения будут на всех уровнях: и что надо крепить дружбу с братскими народами стран социалистического лагеря, и что надо выполнять контракты, и что эта проблема не только техническая, но и политическая. Чехи этим пользовались. Более современные установки они продавали на Запад, устаревшие — на Восток. Так было почти со всеми чешскими товарами. Как-то в Праге Катерина спросила своего старого приятеля:

— А что будет, если однажды мы перестанем покупать ваше оборудование, вашу обувь, вашу одежду?

— Такого не будет, — рассмеялся он.

— Вот итальянцы нам предлагают самое современное оборудование, и по стоимости оно дешевле, чем ваше.

— Вам же придется платить в долларах. А нам вы платите в основном бартером. Вы нам нефть, мы вам оборудование.

— Но представь, что мы перейдем на мировые цены в конвертируемой валюте? — настаивала Катерина.

— Тогда и у вас, и у нас разразится катастрофа. Мы ничего не сможем поделать, потому что с каждым годом становимся все менее конкурентоспособными. А вы ничего не сможете купить, потому что всю валюту вы проедаете, покупая зерно, мясо. Вы покупаете практически всю еду. Значит, у вас станет падать производство, начнется безработица. Так что лучше ничего не трогать.

Катерина позвонила Петрову по прямому телефону, не через секретаря. Этот номер телефона знали немногие. Услышав голос Катерины, Петров суховато ответил:

— Слушаю вас.

— У меня проблемы с установками из Праги. Надо бы обсудить.

Петров молчал, он предполагал, о чем будет говорить Катерина.

— На следующей неделе во вторник, в десять утра, — предложил Петров.

— Завтра, — потребовала Катерина.

— Не получается.

— Мне не хотелось бы идти в обход тебя.

— Куда же ты пойдешь?

— Туда же, куда и ты ходишь. Я тебе благодарна за науку.

Петров ее действительно научил ориентироваться в сложной системе взаимоотношений государственных и партийных ведомств.

— Хорошо, — согласился Петров, — завтра в десять.

— В одиннадцать, — уточнила Катерина.

— Нет, у меня на это время встреча в Министерстве внешней торговли.

Дает понять, что все ее предложения через час будут известны в Министерстве внешней торговли, а еще через час — в международном отделе ЦК КПСС.

— Хорошо, — согласилась Катерина. — После тебя я зайду к Сайфуллину.

Сайфуллин в другом главке отвечал за внедрение и производство отечественных технологий.

— Проиграешь. — Петров все понимал мгновенно. — Ты ведь еще не волшебник, ты только учишься.

— Но я хорошая ученица?

— Хорошая, — согласился Петров. — Но прямолинейная. Приходи. Я тебе объясню нюансы. — И повесил трубку.

Катерина задумалась. Первый ход она проиграла. У Петрова в запасе почти сутки. За сутки многое можно сделать, чтобы если и не завалить, то притормозить любое предложение. Ну и я получу кое-какую информацию, которая мне может пригодиться. Вчера вечером позвонила Людмила и сообщила, что она познакомилась с ее министром и что она и Еровшин ужинали с министром и его женой и говорили о ней. Больше Людмила ничего не сказала, и они договорились встретиться сегодня после работы.

Катерина заехала к Людмиле. Они расцеловались и прошли на кухню. Людмила успела приготовить еду. Они выпили по рюмке водки.

— Рассказывай, — попросила Катерина.

Людмила любила рассказывать с подробностями. Катерина узнала и о старомодном костюмчике министерской жены, и о выражении ее лица при упоминании фамилии Катерины. Катерина давно научилась слушать, пропуская несущественное и сосредоточиваясь на главном. Главным было, что министр ее запомнил, не потерял интереса. Но этот интерес чисто прагматический — сможет ли она провести реконструкцию комбината? Главным был и давний роман министра с Изабеллой. Она еще не знала, как это повлияет на ее отношения с министром, но понимала, что как-то повлияет. Судя по сегодняшней реакции Петрова, он сделает все, чтобы заблокировать ее предложение, и без помощи министра ей не обойтись. Еще Катерина отметила — в Людмиле после поездки с Еровшиным в Таллинн появилось что-то новое: то ли уверенность, то ли спокойствие. В таком состоянии, по наблюдениям Катерины, всегда находились жены крупных начальников. В них не было ни страха, ни угодливости, они знали, что находятся под надежной защитой, у них прочный тыл.

— Что-то в тебе сегодня особенное, — заметила Катерина, — будто ты стала генеральшей.

— Я и так генеральша, — призналась Людмила, — если двадцать лет живу с генералом.

И вдруг Катерина догадалась.

— У Еровшина умерла жена?

— Еще год назад.

— И ты ничего об этом не говорила?

— Ты же не спрашивала.

— И что же теперь?

— Все то же самое. Ничего не меняется. Он живет со взрослой дочерью, которая разведена.

— Но у дочери, наверное, есть своя квартира. Может быть, есть смысл объединять твою и ее, а дочери останется хорошая генеральская.

— Этот вопрос в стадии обсуждения. — Людмила перевела разговор: — Ты лучше расскажи о своем новом претенденте.

Катерина поняла по реакции Людмилы, что предложения о замужестве не было, и поэтому квартирный вопрос обсуждаться не мог.

Они еще выпили водки. Катерина решила, что переночует здесь, на тахте, позвонит Александре и предупредит ее. А свежую блузку на завтра возьмет у Людмилы.

— В подробностях! — попросила Людмила. — С самого начала знакомства. Что он сказал, что ты ему ответила?

Катерина рассказывала не торопясь, ей самой хотелось осмыслить происходящее.

— Не пьет ли? — насторожилась Людмила, когда Катерина закончила рассказ о пикнике.

— Вряд ли… Но под хорошую закуску и в хорошей компании не отказывается.

— Кто ж отказывается под хорошую закуску и в хорошей компании! Но все-таки не теряй бдительности в этом вопросе! — предупредила Людмила. — А сколько раз в день ты про него думаешь?

— Не считала… Но когда вижу нового мужика, всегда сравниваю с ним, или на похожих сразу обращаю внимание. На таких мосластых, вроде бы худых, но крепких, ты сама знаешь каких.

— Большая редкость нынче, — заметила Людмила. — Мужик пошел пухлый и жирный, даже молодежь.

— А у тебя кто-то из молодых появился?

— Не появился. Но интерес ко мне испытывают.

— Это понятно. Как старшеклассники к учительницам.

— Чего-чего, а научить я могу. Лучшую школу пройдут, но не обо мне речь. Когда ты засыпаешь, тебе хочется, чтобы он рядом лежал?

— Хочется, — призналась Катерина.

— А он чистоплотный?

— Да. Очень.

— А когда он небритый, как ты реагируешь?

— Он всегда бритый.

— А рубашки каждый день меняет?

— Я его всего четыре раза видела, и все в разных рубашках.

— А тебе хочется к нему прижаться, погладить?

— Хочется.

— Знаешь, это похоже на любовь.

— Такое у меня было только один раз, с Рудольфом. Мне все в нем нравилось.

— Нашла кого вспомнить! Это вычеркнуто и забыто.

— Меня это новое знакомство вначале забавляло, а теперь я каждый день жду его звонка.

— Мне аж завидно стало, — вздохнула Людмила. — За последние годы ничего такого со мной не случалось. Все повтор. Как по кругу. Этот на того похож, а этот на другого. Лучше Еровшина никого у меня не было. Он просто угадывает, чего я хочу.

— Он тебя знает, — предположила Катерина.

— Он угадывает. Сидим мы вечером в Таллинне. Я ему говорю: «Поставь какую-нибудь музыку». Он берет кассеты, откладывает одну, вторую, третью, ставит четвертую, а это «Манчестер — Ливерпуль», ну, та музыка, что на погоде по телевизору. А я именно ее и хотела, очень мне нравится. Клянусь! Я аж обмерла. И всегда так: я думаю, а он уже об этом говорит.

— А ты угадываешь, что он думает?

— Я его понимаю. Когда он недоволен, когда ему приятно, когда у него что-нибудь болит. Но мысли угадать не могу. Ладно обо мне! Что с этим Гошей делать будем?

— Расскажу ему все, и пусть решает.

— Не торопись! Он в тебя влюбился. Это главное. Кто ты, неважно вроде бы. Но мужики не любят, когда женщина выше их стоит. Ведь он не захотел тебе поверить, когда ты ему пыталась рассказать правду про себя. Значит, это ему неприятно даже в шутку. Значит, он очень самолюбивый, будет хозяином положения.

— Всегда ведь кто-то выше, — возразила Катерина.

— То, что ты выше по работе, с этим он, может быть, смирится, но дома мужик хочет быть хозяином.

— А я что, возражаю? Да на здоровье! Будь хозяином, мне только легче.

— Ой, не отпугнуть бы, — засомневалась Людмила. — Давай подобьем бабки. Ясно, что он в тебя влюблен.

— Я думаю, что если и не влюблен, то я ему очень нравлюсь.

— Он холостяк. Живет один. Пусть делает предложение. Из Моссовета позвонят, и вас завтра же зарегистрируют. А потом признаешься, как я с Гуриным. Он ни разу не вспоминал, что познакомился со мною как с профессорской дочкой.

— Не хочу обманывать с самого начала. Не хочу оправдываться с самого начала.

— А какие оправдания? — возразила Людмила. — Только напор. Ты что, скрывала от него что-то? Ты ему сказала все про себя, когда вы были на пикнике? В чем ты виновата? У нас все равны — и рабочие, и министры, и слесари. Хочет, чтобы ты работу бросила, — бросишь!

— Я не брошу, — отрезала Катерина.

— И не бросай! Скажешь, что написала заявление об уходе, и будешь ходить грустная, понурая. Мужики отходчивы. Увидит, что ты сникла, и скажет, ладно, черт с тобой, будь директором!

Катерина рассмеялась. Она позвонила Александре, что не приедет домой и заночует у Людмилы.

— Что-нибудь случилось? — забеспокоилась Александра.

— Ничего не случилось. Выпили с Людкой. Не могу же я садиться за руль в таком состоянии.

— Оставь машину и приезжай! — предложила Александра.

— Устала, — призналась Катерина. — Не доеду. Хочу спать.

— А если Гога позвонит?

— Дай ему телефон Людмилы. Пусть перезвонит сюда.

Они уже ложились спать, когда зазвонил телефон. Людмила сняла трубку.

— Доброй ночи, Георгий Иванович, — почти пропела она. — Хотя какая ночь, просто вечер.

Людмила прикрыла трубку ладонью:

— Тебя. Приглашай. Пусть приезжает.

Катерина взяла трубку и сказала:

— Приезжай. Я сейчас тебе продиктую адрес. Познакомишься с моей школьной подругой.

Людмила прошептала:

— Очень хочу послушать, — и бросилась на кухню, где стоял параллельный телефон.

— Поздно уже, — признался Гога. — Пока приеду, надо будет уезжать, а то на метро не успею.

— Я тебе дам денег на такси.

— Я как в том анекдоте: румынские офицеры денег с женщин не берут.

— Я тебе одолжу до получки. Приезжай. У нас еще выпить осталось.

— Спасибо. Я не в форме. Устал. А я должен понравиться твоей подруге, чтобы она ничего против меня не имела. Я рад был услышать твой голос.

— Я тоже.

— Я позвоню завтра.

— Ты просто приезжай.

— Я приеду.

— Я тебя целую.

В трубке замолчали.

— Я это сделаю завтра, — наконец сказал Гога и повесил трубку.

— Замечательный голос, — откомментировала Людмила. — Интеллигентный! Никогда бы не сказала, что слесарь. Завтра пошли Александру погулять и ложись с ним. В любом случае это необходимо. Посмотришь, какой он мужик. И вообще, надо форсировать события.

— Как?

— Как бы между прочим, — посоветовала Людмила. — Расскажи, что тебя добиваются, предлагают выйти замуж.

— А если он скажет: ну и выходи, — предположила Катерина.

— Не скажет, — уверенно возразила Людмила. — Он скажет: а зачем за него выходить, выходи лучше за меня. Ты ему: хорошо, я согласна, завтра подаем заявление в загс. Он: подаем. Вы приходите в загс, а заведующая говорит: сегодня не пришла одна пара, вы люди взрослые, я вижу, вы любите друг друга, я могу зарегистрировать вас сразу, сегодня. Вы согласны? Ты первая говоришь: да. Ему ничего не остается, как тоже сказать — да! Все. Финита комедия!

— Так бывает только в сказках, — вздохнула Катерина. — И почему заведующая загсом должна нас сразу зарегистрировать?

— Потому что ты заранее договоришься в Моссовете с тем начальником, который курирует московские загсы, и он позвонит в твой районный.

— А почему он должен нарушать собственные распоряжения?

— Потому что ты его попросишь. Он не откажет. Скажешь, что уезжаешь в командировку. Если хочешь устроить свою жизнь до конца дней своих, надо идти на таран.

— Ничего нельзя планировать до конца дней наших, — возразила Катерина. — Может быть, через месяц терпеть друг друга не сможем. И разбежимся с облегчением.

— Возможно, — согласилась Людмила. — Со мной такое бывало. Но зато я себя никогда и ни в чем не упрекала. Знала, что сделала все возможное, а если не получилось, не моя в том вина.

Утром Катерина проснулась с тяжелой головой.

— Черт возьми, — выругалась она. — И как это мужики пьют каждый день? Как можно работать после этого!

— А они и не работают, — ответила Людмила.

Катерина приняла душ: горячий, холодный, снова горячий и снова холодный. Растерла тело махровым полотенцем, скрутив его в жгут. Выпила чашку крепкого кофе. Людмила ушла в свою химчистку. Катерина решила не заезжать на комбинат. Она позвонила и предупредила, что будет в министерстве.

Петров ее ждал. Он вышел из-за стола, улыбаясь, попытался ее поцеловать, Катерина уклонилась. Она успела почувствовать знакомый запах английского одеколона и хорошего американского табака. Они сели в кресла. Секретарь принесла кофе.

— Ты рассердилась на меня за тот конфуз с тещей? — вспомнил Петров.

— Нет, дело житейское.

— Прости меня, — попросил Петров.

— Прощаю.

— Сегодня мы можем встретиться? — спросил Петров.

— Мы уже встретились.

— Если не хочешь у Людмилы, у меня приятель уехал на работу в Берлин на три года и оставил мне ключи от квартиры.

— Я рада за тебя. Но у меня изменились обстоятельства. В меня влюбился мужчина. И я в него тоже…

— Когда же это произошло? За эти две недели?

— Да.

— А он из наших, из химиков?

— Он электронщик.

— Я его знаю?

— Нет.

Петров улыбнулся.

— Я готов ждать, когда ты разочаруешься.

— Я не разочаруюсь.

— Он молодой гений?

— Он не молодой и не гений.

— Тогда решим производственную проблему. В кино это, наверное, показали бы так, что молодой передовой директор борется с консерваторами. Она хочет внедрить лучшее отечественное оборудование, а консерваторы предпочитают плохое зарубежное. Ей все отказывают, но она идет в ЦК нашей родной партии, ее поддерживают, и она, счастливая и улыбающаяся, входит на свое родное предприятие, где ее с плакатами встречают колонны передовых рабочих и работниц.

— Насколько я поняла, ЦК нашей родной партии против? — спросила Катерина.

— Против, — улыбнулся Петров. — И ЦК дружеской нам коммунистической партии Чехословакии тоже против.

— Неужели ты за сутки даже в Праге все обделал? — Катерина тоже улыбнулась.

— Ну извини. Я люблю Прагу, я люблю туда ездить. И не я один. Я только там живу по-человечески.

— Ты и здесь живешь очень неплохо, — возразила Катерина, — правительственный паек…

— Перестань, — отмахнулся Петров. — То, что я получаю в этом пайке, любой рабочий в Чехословакии может купить в своем обычнейшем магазине.

— В Чехословакии — да, — согласилась Катерина, — но наш стоит часами в очередях за куском колбасы, в которой больше крахмала, чем мяса.

— Но ты ведь не стоишь, — возразил Петров. — Тебе директор столовой готовит пакет, и шофер подносит его до двери квартиры.

— Мне никто ничего не готовит, и никто не подносит.

— Значит, будут готовить и подносить. И здесь нет ничего ненормального. Это просто высвобождает твое время, которое ты с большей пользой сможешь употребить на благо производства. Да, кстати, и военные против. Во всяком случае, они не будут ввязываться в ситуацию, где замешаны политические мотивы.

— Но хоть какие-то шансы выиграть у меня есть?

— Практически нет, — Петров развел руками. — Ну, проиграла ты. Бывает. Не всегда же выигрывать! Смирись!

— Нет, — отрезала Катерина. — Как говорил один мой знакомый, война не проиграна, пока полководец не отказался от решающего сражения.

— Это говорил Наполеон. — Петров усмехнулся. — Катя, не надо против меня сражаться. Я очень неудобный, хитрый и коварный противник.

— Я это знаю. А когда знаешь не только сильные стороны противника, но и слабые, шансы выиграть всегда остаются.

— А какие слабые? — заинтересовался Петров.

— Это ты скоро сам увидишь. Спасибо за кофе!

Петров проводил Катерину до двери. Она понимала, что проиграла. И никакого выхода из этой ситуации не видела. Ни ее логика, ни доказательства никого не заинтересуют, все будут высчитывать: кто стоит за ней и кто против нее. За ней никто не стоял, кроме директора Новосибирского завода, на котором эти установки производили. Двое уже лучше, чем одна, но согласится ли он участвовать в борьбе, да и сможет ли понять все эти московские игры?

С Катериной здоровались, она почти автоматически отвечала. И когда в третий раз встретила юную девицу из секретарш, чей начальник, вероятно, отсутствовал, поняла, что ходит по одному и тому же коридору.

Конечно, надо уезжать отсюда, подумала она, но все решалось здесь, в министерстве. Она перебирала начальников главков, членов коллегии, заместителей министра, ей нужен был человек, который подтвердил бы, что она проиграла, или утвердил ее в надежде, что шансы еще остались. И тут она вспомнила о разговоре с Людмилой, пожалела, что не поехала в Таллинн, ведь там, ужиная с министром, многое можно было ему внушить и сделать его если не сторонником, то хотя бы не противником ее проекта. Разговора с ним все равно не избежать, решила она, и, если он скажет, что ее затея бессмысленна, отступит.

Она зашла в приемную министра, поздоровалась с секретаршей, дамой после пятидесяти, не скрывающей своей седины, сказала:

— Мне нужно поговорить с министром.

Катерина давно поняла, как много зависит от секретарей, помощников и референтов. Им привозили сувениры, поздравляли на праздники, помнили дни рождений, говорили комплименты. Катерину этому научила Изабелла. Но секретаря министра она видела второй раз в жизни. Поможет, если станет сообщницей, подумала Катерина, поскольку в эти минуты в приемной никого не было, быстро пересказала ей суть своих затруднений. Секретарша посмотрела лист с записью на прием к министру.

— Подождите. — Она прошла к министру.

Катерина посмотрела на часы, автоматически засекая время. Секретарша вышла через две минуты. Значит, успела пересказать министру суть ее проблемы. Может, так оно и лучше, подумала Катерина. Откажется принять или назначит через неделю, значит, ее проблемы остаются ее проблемами.

— Проходите, — пригласила секретарша.

Министр встал, когда вошла Катерина, предложил ей сесть в кресло за небольшим столиком, сел сам. Петров подражает министру, подумала она, или они все кому-то подражают. Министр предложил Катерине сигарету, она взяла, министр щелкнул зажигалкой, Катерина закурила. Министр молчал, молчала и Катерина. Она вдруг почувствовала такую усталость, что ей просто хотелось посидеть, выкурить сигарету. Но надо было начинать разговор, неизвестно, сколько минут ей выделил министр. Когда Катерина знала суть проблемы и знала, как ее решить, она с посетителями разговаривала предельно коротко. Вопрос — ответ, вопрос — ответ, спасибо за предложение, извините, ничем не могу помочь.

— Людмила рассказывала о Таллинне? — неожиданно спросил министр.

По предположениям Катерины, он об этом должен был упомянуть в конце разговора.

— Рассказывала, — подтвердила Катерина. — Я сожалела, что не поехала с ними.

— Моя жена утверждает, что Людмила — не жена этого генерала с Лубянки.

— Не жена. Любовница. Но давняя, в этом году будет уже двадцать лет.

— Черт возьми, — восхитился министр. — Всегда завидовал таким мужикам! И жена, и любовница! И все по-хорошему. У меня никогда так не получалось.

— У вас это вторая жена, — сказала Катерина и добавила: — По предположению Людмилы.

— Она правильно высчитала, — признался министр. — Я остался вдовцом. И ухаживал за вашей родственницей. Кстати, как она? Я ее давно не видел.

— Выглядит Изабелла замечательно. Но у них свои проблемы. Академик в больнице.

— Что с ним? — поинтересовался министр.

— По-видимому, что-то с предстательной.

— Нормальная стариковская болезнь, — министр постучал по столу. — Слава богу, меня с этой стороны еще не ударило. — И сразу перешел на интересующую Катерину тему: — От кого Петров узнал о ваших планах?

— Сама сказала.

— Ну и зря! Он сам тебе кислород перекроет.

— Уже перекрыл, — призналась Катерина. — Не только на Старой площади, но и в Праге тоже.

— Военные тебя поддержат?

— Вряд ли. Из ЦК наверняка уже позвонили в Главное политическое управление, а те нажмут на моего генерала.

— Значит, тебя зажали. — Министр вздохнул.

— И никаких шансов у меня нет?

— Ну, атака твоя захлебнулась. Придется переходить к позиционным боям. Значит, так. Подключи сибиряков. Им терять нечего. Тебе надо выходить на уровень выше, чем вышел Петров.

— На Политбюро?

— Не обязательно. На секретаря, который отвечает за промышленность. А он?…

— Из Красноярска, — подсказала Катерина. Нынешний секретарь, вспомнила она, был еще недавно директором Красноярского комбината.

— Правильно, — подтвердил министр. — Пусть новосибирцы выходят на него с помощью красноярцев. Сибиряки — мужики настырные. Пусть нажимают они, а ты пока уйди в тень. Да, у меня недавно для телевидения интервью брали, так корреспондент интересовался, нет ли у нас в отрасли молодых перспективных руководителей. Я назвал тебя. И молодая, и красивая, и перспективная, и с работниц начинала. Корреспондент обещал про тебя передачу сделать.

— Мне звонили с телевидения, — вспомнила Катерина. — Я думала, что они хотят обычную передачу про комбинат делать: что-то там крутится, вертится, работницы улыбаются.

— Улыбаться придется тебе. И так, улыбаясь, по голубому глазу, и скажи: от своего хорошего отказываются, плохое иностранное берут. Я бы даже фамилии назвал, кто тормозит. Я этого сказать не могу, а ты можешь.

— Так ведь придется назвать и Петрова, и нашего инструктора ЦК.

— И назови, — усмехнулся министр. Моими руками хочет укоротить Петрова, тут же поняла Катерина. — В ЦК грядут перемены. Я думаю, кому надо, тебя услышат.

— И запомнят, — вставила Катерина.

— Не исключено, — согласился министр. — Кто высовывается, того запоминают. И тут могут два варианта быть — или задвигают, или выдвигают. Не боись. Сегодня же созвонюсь с сибиряками, и начинай операцию.

— Вы во время войны не в штабах служили? — спросила Катерина.

— В штабах. Начальник штаба дивизии. Начинал в химзащите. А ты откуда знаешь? — удивился министр.

— Хорошо операцию планируете.

— Ты догадливая. Давай действуй. Передавай привет Изабелле.

— Вы бы сами позвонили, — подсказала Катерина. — Женщине это всегда приятно.

— Позвоню, — пообещал министр.

— Я запишу телефон?

— Я знаю. Ты мне сама время от времени звони. — Министр написал на листке номер телефона. — Это прямой, не через секретаря. Информируй, как будет развиваться операция.

В приемной уже сидело не меньше десятка ожидающих. Катерина поклонилась секретарше и прошептала:

— Спасибо. Я отслужу.

Приехав на комбинат, Катерина попросила секретаршу заказать телефонный разговор с Новосибирском.

С директором завода она была едва знакома, но он ее, по-видимому, запомнил, потому что обрадовался, когда она назвалась. Катерина объяснила ему ситуацию. Директор завода задавал вопросы, она отвечала откровенно. Разговор затягивался. Катерина, которая всегда платила за междугородные разговоры с матерью из собственной зарплаты, посмотрела на часы. Привыкшая экономить на всем, она вдруг подумала, что на этом разговоре она сэкономит несколько миллионов рублей. И никто ведь спасибо не скажет. Заканчивая разговор, она спросила:

— Вы готовы ввязаться в эту драку?

— Конечно, готов, — ответил директор. — За двое суток я выйду на секретаря ЦК.

— Спасибо.

— Тебе спасибо. Ты, случайно, не наша, сибирская?

— Я псковская.

— Тоже неплохо, — заметил директор.

У Катерины улучшилось настроение. Все замечательно! Она не выиграла, но и не проиграла. Вечером приедет Гога. Она еще не решила, как его звать — ни Гога, ни Гоша ей не нравилось. Пока, для себя, она называла его «он». Он приедет. Хорошо бы ему рассказать об этой комбинации. Наверное, он бы ее похвалил. Почему мне хочется, чтобы меня похвалили, я давно не девочка, подумала она. В кабинет заглянула Аделаида:

— Звонят с телевидения.

Катерина взяла трубку. Звонили из редакции пропаганды. Они задумали снять серию очерков о руководителях предприятий. Ее рекомендовал министр. Съемки завтра. Успею сделать прическу, подумала Катерина.

Она уехала с комбината до окончания рабочего дня, впервые с тех пор, как стала директором. Сначала заехала в парикмахерскую. Спустя час покупала в кулинарии антрекоты, потом в универсаме помидоры. Вспомнила, что в доме нет спиртного, и встала в очередь за водкой. Купила водку, коньяк и какое-то вино. До прихода Гоши убрала квартиру, сложила в стенные шкафы разбросанные вещи. Зазвонил телефон.

— Где ты? — заволновалась Катерина. — Скорее приезжай!

— Откуда ты знаешь, что это я? — удивился Гога.

— Объясню, когда приедешь. Я жду.

Она приняла душ, надела домашнее платье. Ну чего я волнуюсь, убеждала она сама себя. Все ведь можно предсказать. Они поужинают. Она выпьет рюмку водки, он выпьет три или четыре. Потом перейдут в ее комнату. Он будет спрашивать, она отвечать, или она спрашивать, а он отвечать. Наверное, он спросит, кем я работаю. Я отвечу:

— Директором.

А что же ответит тогда или спросит он? Ответа за него она не могла придумать. Он ведь не такой уж предсказуемый. А если не спросит? Как ему все рассказать? Хорошо бы ей позвонили с комбината, она бы отдала распоряжение, и он понял бы. Но с комбината ей никогда не звонили. Став директором, она предупредила всех специалистов, что звонить ей разрешается в трех ситуациях: при пожаре, при аварии с человеческими жертвами и в случае войны. За несколько месяцев ее директорства ей позвонили один раз. Она обругала, так как повод для звонка не имел отношения ни к одной из названных ситуаций. После этого ей звонить перестали.

Гоша вошел, обнял ее и стал целовать. Она чувствовала его нетерпеливые руки и наконец не выдержала сама, отстранилась, переводя дыхание, сказала:

— Иди в ванную, я постелю.

Катерина быстро застелила тахту свежими простынями, разделась, легла, укрылась с головой, подумала — какие глупости, откинула простыню. Он лег рядом. Ей показалось, что он намного горячее ее. По тому, как его руки скользнули по ней, легко, едва касаясь, поняла — он опытный, он думает о ней…

Потом они лежали рядом, его руки все еще продолжали ласкать ее, ей это было всегда необходимо, но ни один мужчина так и не узнал об этом, а он понял.

— Ты замечательный.

— У меня таких, как ты, никогда не было. Ты совершенство.

— Как чувствительный прибор? — спросила она.

— Да, если ты не обидишься.

— Я не обижусь. Ты мне подходишь. Если ты предложишь выйти за тебя замуж, я тут же соглашусь. Если ты этого не захочешь, я все равно буду с тобой до тех пор, пока тебе будет интересно со мной.

— При первой же встрече они обговорили условия, — заметил Гога.

— Не при первой, — возразила Катерина. — И условий не было. Было согласие побежденной стороны на все условия победителя.

— Про победителя не надо. Я не победитель, мне повезло. Мне давно так не везло. Извини. Я хочу поесть. Зверски хочу.

— Пошли. Я все приготовила Я думала, мы начнем с еды.

— Мы начали с главного.

— Ладно, философ. Можешь пройти на кухню. А если хочешь, я принесу еду сюда. Ты это заслужил.

— Нет, — сказал Гога, — есть будем только за столом. Надо вырабатывать семейные традиции.

— Как скажешь, дорогой.

За столом он спросил:

— Ты давно разошлась с мужем?

— Я никогда не была замужем.

— А Сашка?

— Дети бывают и внебрачные. Это моя самая крупная награда в жизни. Я хотела за него выйти замуж, а он не захотел на мне жениться.

— Полный идиот, — сказал Гога. — Но понимать-то он понимает, что потерял?

— Я его больше никогда не видела.

— Но после него у тебя кто-то был?

— Нет. Никогда и никого. Только ты. Хотя обожди. Наверное, все-таки кто-то был, но я забыла. А то ты можешь подумать, что если она никому не была нужна, то зачем она и мне? Это ведь типичная мужская логика.

Гога встал, обнял ее и спросил:

— А что, если мы закончим еду чуть позже, а пока вернемся туда, откуда пришли?

— Я сама хотела тебе предложить, но я стеснительная.

— Больше никогда не стесняйся. Всегда говори: Гоша, пошли. Если я буду не рядом, ты мне можешь всегда позвонить на работу, я тебе дам телефон. И скажешь только одно слово: пошли. Я все брошу и через пятнадцать минут буду у тебя.

— А почему у меня, а не у тебя?

— И у меня, и у меня, — ответил он, бросаясь на тахту.

Катерина уснула мгновенно, как провалилась. Когда проснулась, ей показалось, что уже утро и она опаздывает. Было почти одиннадцать вечера.

— Сейчас придет Сашка, — вспомнила она. Ей показалось, что он оделся мгновенно.

— У тебя, наверное, большой опыт одевания в экстремальных ситуациях, — предположила она. — И минуты не прошло.

— Минута? Пять секунд! Я засек время. Я же в армии служил. Но там больше одежды, да еще портянки надо было наматывать.

— Я почему-то думала, что ты служил на флоте.

— Почему?

— У тебя есть флотский шик.

— Я армейский. Я, пожалуй, пойду. Не хочу, чтобы Александра видела меня каждый день.

— Давай видеться у тебя, — предложила Катерина.

— Конечно. Но у нас в коммуналке ремонт. Я хочу тебя привести в чистую и уютную комнату.

— А почему ты не хочешь видеться с Александрой? Тебе она симпатична?

— Она мне нравится. Она похожа на тебя. Но молодые не терпят назойливости. Я хочу, чтобы у меня с ней сложились очень хорошие отношения. Но я их буду строить по своей методике.

— Может, и мне расскажешь о своей методике? — предложила Катерина. — А то у меня с нею есть кое-какие сложности.

— Расскажу обязательно, — пообещал Гога и, поцеловав ее, вышел.

Александра вошла буквально через пять минут после его ухода. Катерина хотела спросить, не встретилась ли она с Гогой, но не спросила. Если встретила, не выдержит и сама расскажет; если не встретила, то не стоит мешать его методике строить отношения с будущей, возможно, падчерицей. Александра пришла явно озабоченной. Ужинала молча. И вдруг спросила:

— У тебя был сегодня тяжелый день?

— Нормальный.

— У тебя очень усталый вид.

— А у тебя озабоченный. Если есть проблемы, можем обсудить.

— Проблема есть, — призналась Александра. — Но, может быть, все в ближайшее время рассосется.

— Если будет необходимо хирургическое вмешательство — скажешь. Я привыкла резать по живому.

— Я это знаю. — Александра поцеловала ее и ушла в свою комнату.

Катерина прошла к себе, раздвинула тахту; стеля простыни, почувствовала запах его одеколона. Это был нормальный советский «Шипр». Привыкну, подумала она. И к его одеколону, и к папиросам «Беломорканал».

Утром она встала с очень ясной головой. Уже из кабинета позвонила инструктору ЦК, который курировал их отрасль.

— Вы будете поддерживать нас и новосибирцев? — задала она вопрос впрямую.

— Договора надо соблюдать, — ответил инструктор. — У нас с чехами договор.

— Он заканчивается в этом году.

— Заключение новых договоров через месяц. Решим эту проблему в Праге, — добавил инструктор.

Уже формировалась делегация в Прагу, куда входили и Катерина, и Петров, и инструктор, и представители Внешторга.

— Извините, — продолжила Катерина, — я и должна предупредить их заранее, что мы не продлим договор. Им надо ведь найти новых покупателей.

— Я вам не советую этого делать, — заметил инструктор. — И потом чешская установка очень хорошая. Я ведь тоже химик и понимаю в установках не хуже, чем вы.

Хуже, хотелось ответить Катерине. Инструктор заканчивал ту же «керосинку», что и Катерина, но ни дня не работал на производстве. Он поступил в аспирантуру и стал секретарем парткома. После защиты диссертации его взяли в горком, оттуда в ЦК. Катерина максимально смягчила ответ.

— Я с вами не согласна и оставляю за собой право отстаивать свою точку зрения.

— Отстаивайте. Но не переусердствуйте.

Катерина набрала номер телефона Петрова.

— Я подумала и осталась на прежней позиции.

— Жаль, — признался Петров. — Передо мной список делегации в Прагу, который я отправляю в ЦК на утверждение. Я тебя вычеркиваю. Все решим без тебя. — Петров положил трубку.

Вчера она решила не называть фамилию Петрова по телевидению. Назову, решила она после этого разговора.

Съемки должны были начаться через два часа. У нее оставалось время, чтобы пройти по цехам и наметить, что и где снимать.

Когда она возвращалась, то увидела голубой автобус ПТС — передвижной телевизионной станции. Кабели тянулись к ее кабинету.

Телевизионная камера и осветительные приборы были уже установлены. Рачков усадил Аделаиду в директорское кресло и установил свет. Глянул на часы.

— Директор никогда не опаздывает, — перехватив его взгляд, заметила Аделаида.

— Так уж никогда? — усомнился Рачков.

— Никогда, — подтвердила Аделаида.

Этот разговор Катерина услышала, входя в кабинет. Она сразу узнала Рачкова. Он мало изменился. Погрузнел, стал солидным, солидность подчеркивала седина. А у меня почти нет седины, подумала Катерина и поздоровалась с Рачковым.

— Здравствуйте. — Она протянула ему руку. Рачков галантно поцеловал ее руку. Все очаровываешь, сукин сын. В последние годы мужчины стали целовать женщинам руки. Прагматичной Катерине это казалось дуростью. Одно дело целовать в салонах и на балах, другое — в сегодняшней жизни, она только что из цеха и вся пропахла химикатами.

Катерина достала из сумки пудреницу, зеркальце, губную помаду.

— Через две минуты я буду готова.

Рачков через микрофон предупредил:

— Прошу редактора и режиссера в кабинет директора.

Катерина прошлась пуховкой по лицу, подкрасила губы, одним взмахом расчески привела в надлежащий вид прическу, наблюдая за явно растерянным лицом Рачкова. Узнал все-таки, подумала она.

— Мы с вами где-то встречались? — Рачков улыбнулся. — Я ведь вас уже показывал?

— Думаю, что вы ошибаетесь. Здесь вас не было.

— Здесь я не был, — подтвердил Рачков. — Но ведь здесь вы не всю жизнь работаете?

— Не всю, но очень давно. Почти семнадцать лет.

— Вы не отдыхали в Сочи?

Не узнал, с сожалением подумала Катерина, обидно даже, я-то о тебе все эти годы помнила.

— В Сочи хоть один раз в жизни отдыхал каждый человек, — ответила Катерина.

— Разрешите представиться — Рачков Родион Петрович.

— Родион? — переспросила Катерина.

— Да. Нормальное русское имя.

— В юности вы, конечно, были Рудольфом. — предположила Катерина.

— Да, — Рачков был явно ошарашен. — Значит, мы с вами действительно знакомы?

— Это только предположение, — Катерина улыбнулась, — ведь не так давно были модны иностранные имена: Стас, Рудольф, Эдуард, сейчас модны родные — Родион, Иван, Никита, Денис.

В кабинет заглянула Аделаида.

— Извините, Катерина Александровна, звонили из Новосибирска. Директор завода вылетает сегодня, и завтра на утро назначена встреча с секретарем ЦК.

Катерина обрадовалась. Она посмотрела на Рачкова и поняла, что он вспомнил.

— Катерина! — изумился он.

— А что, разве я так изменилась?

— Нет, просто я не предполагал… Такая встреча! Через столько лет! Значит, ты всего добилась! Директор крупнейшего комбината в Москве.

— Директором я всего третий месяц…

— А какие еще изменения в жизни? — допытывался Рачков. — Семья, дети?

— С этим все в порядке.

В этот момент в кабинет вошли режиссер и редактор. Катерина вспомнила первую телевизионную съемку на галантерейной фабрике. Ничего, естественно, не изменилось. Так же за камерой стоял Рачков и режиссером была женщина, только более молодая, в джинсах и джинсовой куртке.

— Катерина Александровна, — объясняла режиссер, — у нас три камеры. Одну мы установим на гараже — это самое высокое место, и я вначале дам панораму по комбинату. В это время вы рассказываете об истории комбината и, так сказать, о его славных вехах. Потом я переключусь на камеру Рачкова. Когда на ней загорится красная лампочка, значит — вас снимают. И тогда редактор задаст вам вопросы.

— Какие вопросы? — забеспокоилась Катерина. — Вы их мне запишите!

— Не надо, — сказал редактор. — Когда человек не знает вопросов, он естественнее на экране, он задумывается, есть пауза.

— Все, что в данный момент снимается, вы увидите на контрольном мониторе, — добавила режиссер. — Как только вы начнете рассказывать о продукции комбината, я включу третью камеру, что в цехе. У вас ведь реконструкция идет, вы вставьте что-нибудь про научно-техническую революцию — сейчас это модно.

— Вставлю, — пообещала Катерина. — И даже фамилии назову тех, кто мешает этой революции.

— Вы молодчина, — похвалила ее режиссер. — Все понимаете!

— Технология нехитрая, — сказала Катерина. — Я готова.

Режиссер ушла в автобус на пульт. И тут спохватился редактор:

— Извините, я забыл галстук в автобусе. Нам нельзя без галстука в кадре. — И редактор побежал к автобусу.

— Я надеюсь, — воспользовался моментом Рачков, — мы наш разговор продолжим в другом месте. Я тебе позвоню.

— Не надо никаких разговоров, — отрезала Катерина. — И звонить не надо. Я не собираюсь быть телезвездой.

— При чем здесь телезвезды? — улыбнулся Рачков. — Нас ведь связывает…

— Нас ничего не связывает, — жестко оборвала Катерина.

На экране монитора появилась заставка редакции пропаганды. Затем пошла панорама по корпусам комбината, звукооператор махнул рукой, и Катерина начала рассказывать об истории комбината, упомянула о первом директоре, нынешнем министре.

Зажглась лампочка на камере у Рачкова, и редактор попросил Катерину рассказать о себе.

— Я не москвичка, — начала Катерина. — Я из лимитчиц, одним словом «лимита». Я псковская. Приехала в Москву, работала на галантерейной фабрике — сначала на сверлильных станках, потом слесарем-наладчиком, бригадиром, начальником цеха. Закончила химико-технологический институт, «керосинку», как говорят химики. Пришла на комбинат мастером, стала начальником цеха, технологом, главным технологом. Теперь вот директор комбината.

— Значит, вы прошли по всем ступеням? — спросил редактор.

— По всем, по всем, — ответила Катерина.

— Трудно было?

— Трудно, — призналась Катерина. — Но мир не без добрых людей, помогали… Подруги помогали.

Она назвала Людмилу и Антонину. Эту науку — благодарить и хвалить — она усвоила у своего первого директора. Когда он делал на фабрике доклады перед праздниками, перечислял десятки фамилий. Катерина как-то спросила его:

— Зачем так много фамилий, не запомнят ведь.

— Главное, чтобы запомнил тот, кого благодаришь и хвалишь. Не скупись, Катерина, на похвалу. Лучше перехвалить, чем недохвалить.

Катерина упомянула директора галантерейной фабрики, Леднева, Киселеву, министра, академика, не забыла комбинатских, которые поддерживали и помогали.

Потом редактор задал вопрос о реконструкции, и Катерина произнесла несколько нужных слов о научно-технической революции и кратко изложила суть конфликта плохих чешских установок с хорошими новосибирскими.

— Неужели кто-нибудь против? — удивился редактор. — Государственная выгода очевидна же.

— А тут она противоречит личной выгоде некоторых, — осмелела Катерина. — Привыкли ездить в Прагу: хорошая колбаса, свежие продукты, дешевая одежда в магазинах, а не у спекулянтов, как у нас. В Новосибирске всего этого нет. И самое поразительное, что сопротивляются как раз те, которые должны помогать.

И она назвала Петрова и инструктора ЦК.

— Но мы объединили усилия с сибиряками. Вот только что, перед вашим приходом, звонил директор завода из Новосибирска. Он прилетает сегодня. И мы продолжим борьбу.

— Вы нам сообщите о победе?

— Или о поражении…

— Будем надеяться на победу, — закруглился редактор.

По его поспешности Катерина поняла, что ни суть конфликта, ни его результат редактора не интересуют. На мониторе пошли планы цеха, лица работниц, снова панорама по корпусам комбината.

Во время интервью Катерина забыла о Рачкове. И вспомнила, только встретив его внимательный взгляд. Он уже снял наушники и наблюдал за ней из-за камеры.

Вырежут всю концовку, вдруг поняла Катерина, оставят только благостное.

— Спасибо, — поблагодарил редактор. — Вы были великолепны. Я сообщу, когда передача будет в эфире. — И пошел к выходу.

— Постойте, — остановила его Катерина. — И выслушайте меня. Прежде чем пойдет в эфир, я должна посмотреть передачу.

— Я постараюсь вам показать, — пообещал редактор. — Но иногда бывают незапланированные вставки в программу, о которых даже я не знаю.

Рачков выкатывал камеру из кабинета, звукорежиссер зачехлял магнитофон. Катерина подождала, пока они вышли, редактор двинулся за ними, посчитав, вероятно, что разговор закончен.

— У меня к вам еще есть вопросы, — остановила его Катерина и продолжила: — Во всей передаче меня интересует только концовка с фамилиями людей, которые мешают реконструкции комбината. Если ее вырежут, с вашего согласия или без вашего согласия, я устрою грандиозный скандал. В таких ситуациях всегда ищут крайнего, чтобы наказать его. Естественно, крайним будете вы.

— Конечно, — согласился редактор.

— Вам вынесут выговор по партийной линии или просто уволят. Поэтому оставляйте эту передачу. А вашему начальнику, как он у вас называется?

— Главный редактор.

— А главному редактору скажите, что Тихомирова — большая сука, которая способна на любой скандал. Поговорите с бывшим директором комбината, с бывшим главным механиком Самсоновым, они подтвердят. Запишите их фамилии. Я бы хотела расстаться с вами по-дружески, потому что противник я очень неудобный — коварный и мстительный.

Катерина подумала, что она почти слово в слово повторила Петрова.

— Да, да, конечно, — подтвердил редактор. Катерина его явно напугала. Он привык, что телевидение любили, перед ним заискивали, оказывали услуги.

Пока редактор и Катерина разговаривали в кабинете, Рачков задержался в приемной.

— Да, — сказал он Аделаиде, будто только что вспомнил, — передачу в эфир могут поставить в любой момент, и вдруг мы не сможем застать вас на работе. На всякий случай дайте мне домашний телефон директора, я ей обязательно позвоню.

— Ради бога, не забудьте, — попросила Аделаида и написала на листке домашний телефон Катерины.

— Непременно, непременно, — заверил ее Рачков. — Очень интересная женщина, очень.

— Она у нас умница, — поддалась на лесть Аделаида. — У нас шутят, что ее улыбка стоит полмиллиона в валюте. Однажды вели переговоры о закупке оборудования, поставщик оказался упрямым, но, когда подключилась Катерина Александровна, он сбросил полмиллиона.

— Удивительная женщина! На такую женщину невозможно не обратить внимания. Улыбается — глаз не оторвать.

— Не влюбились ли вы? — кокетливо спросила Аделаида.

— Не решусь, — развел руки Рачков. — Замечательные дети, замечательный муж.

— Не дети, а только дочь, — поправила Аделаида. — И никакого мужа. Я думаю, у вас есть шансы.

— Вы вселили в меня надежду, — Рачков улыбнулся самой своей очаровательной улыбкой.

Когда Катерина вышла в приемную, Аделаида ей радостно сообщила:

— Мне кажется, оператор в вас влюбился.

— Так, — Катерина все поняла, — домашний телефон спрашивал?

— Да, — сдалась Аделаида. — Он сообщит, когда передача будет в эфире.

— Что еще спрашивал?

— Он почему-то решил, что у вас муж и дети.

— И вы ему сказали, что у меня только дочь и я не замужем?

— Да, — подтвердила Аделаида. — Вы так ему понравились. А на руке у него нет обручального кольца. Он явно не женат и очень симпатичный.

— Он симпатичный сукин сын. — И Катерина ушла к себе в кабинет. Успокойся, приказала она себе. Пусть только попробует сунуться! Получит сполна.

Зазвонил телефон. Катерине не хотелось ни с кем разговаривать, но Аделаида трубку не снимала. Катерина выглянула в приемную — Аделаиды не было. Пошла поплакать в туалете, поняла Катерина. Надо бы ее заменить, подумала она, но, пока воспитаешь и научишь работать нового секретаря, уйдут годы. Да и просчет Аделаиды только в одном: она очень хочет, чтобы я была счастливой, а счастье видит в замужестве, потому что сама никогда не была замужем.

Телефон надрывался. Катерина сняла трубку:

— Тихомирова.

— Катерина, ты пропустила два заседания комиссии.

Это звонил председатель комиссии по материнству и детству из Моссовета. Катерина работала в ней.

— Прости. Я отслужу.

— Есть срочное поручение от председателя.

— Лично мне?

— Комиссии. Но на вчерашнем заседании решено поручить тебе.

— Я на той неделе заеду, — пообещала Катерина.

— В понедельник выводы нашей комиссии должны лежать у председателя на столе. Приезжай сегодня же.

— А по телефону ты объяснить не можешь?

— Это не телефонный разговор.

— Что, государственная тайна?

— Да, — подтвердил председатель.

— Хорошо, — согласилась Катерина. — Завтра заеду.

— С утра, — поставил условие председатель.

— После обеда, — ответила Катерина.

Председатель знал, что спорить с ней бессмысленно, она всегда делала так, как считала нужным.

— Ладно, — согласился председатель. — Это дело, по всей вероятности, криминальное, может быть, придется подключить милицию.

— Подключу. — Катерина положила трубку.

Как депутат Моссовета, она принимала посетителей на своем участке раз в неделю. Жалобы были привычные. Текли крыши, а жилищно-эксплуатационные конторы их не ремонтировали; пили мужья, и жены просили места в лечебно-трудовых профилакториях; жаловались на автовладельцев, которые ставили машины на тротуары. На заседание комиссии Моссовета Катерина ходила редко, их комиссия была бестолковой и крикливой, потому что в ней работали в основном депутаты-женщины.

Катерина прошла в комнату отдыха за кабинетом, включила кофеварку и закурила. Рачков, которого она так любила когда-то, показался ей сегодня амбициозным и стандартным, таких за эти годы она встречала часто. Она заранее знала, с чего они начинают разговор, что просят, что предложат. Но зачем он взял домашний телефон? Что он попытается сделать? Сейчас, когда у нее был Гога, она не хотела никого впускать в свою жизнь. А вдруг Александре захочется познакомиться со своим отцом? Она имеет на это право. Девочкой она часто спрашивала об отце, но уже несколько лет эта тема исчезла из их разговоров. Хорошо бы посоветоваться с Гогой, подумала она. И решила, что сегодня же ему все расскажет. Но вечером Гога позвонил и предупредил, что его не будет десять дней — он уезжает в командировку на рижский радиозавод.

Может, и к лучшему, подумала Катерина. За десять дней я решу все проблемы: и на комбинате, и с Рачковым, за это время он обязательно проявится.

Утром она встретилась с директором Новосибирского завода в бюро пропусков ЦК КПСС на Старой площади.

— Как вы все успели так быстро устроить? — спросила Катерина.

— Через свой обком партии. Нам повезло. Сработаем на конъюнктуре. В понедельник в ЦК совещание по научно-технической революции в промышленности. Им нужны факты: где тормозят эту революцию. Очередная кампания. Но эта кампания нам поможет.

Директор, сорокалетний, спортивный, как и она, из нового поколения директоров, все делал быстро. Быстро шел по коридорам, быстро выкурил сигарету перед приемной секретаря.

Секретарь, большой, спокойный, с грустным, почти лошадиным лицом, выслушал аргументы директора Новосибирского завода, перевел взгляд на Катерину.

— Все точно. Добавить нечего, — подтвердила Катерина. — Меня вчера снимало телевидение, я все это сказала, но боюсь — вырежут.

Секретарь снял трубку белого телефона с золотым гербом на диске — это была высокочастотная связь, ее еще называли кремлевской вертушкой, — набрал номер, поздоровался, назвался и сказал:

— Вчера телевидение снимало директора Новомосковского химкомбината Тихомирову. В понедельник у нас совещание по научно-технической революции, ты покажи этот материал в ближайшие дни. Нам нужно поострее. Если надо, подснимите еще, чтобы были конкретные фамилии. А мы сделаем оргвыводы.

Катерина поняла, что секретарь разговаривал с председателем комитета по радио и телевидению. И что сейчас решилась судьба и Петрова, и инструктора ЦК. В интересах большой политики через несколько дней инструктора устроят в научно-исследовательский институт заместителем директора, и на этом его карьера закончится. Что станет с Петровым, она предположить не могла, наверное, отделается выговором, он ведь выкручивался и не из таких ситуаций.

— Спасибо тебе, — попрощался сибиряк. — Ты теперь в нашей команде.

— В какой? — уточнила Катерина.

— В нашей, — улыбнулся директор, — сибирской и уральской. Здесь днепропетровские, вообще украинские, молдавские пока держат верх, но прорываются все больше сибирские и уральские, возьмем и одну псковскую.

— Ладно, я согласна. Вы ребята шустрые, судя по тому, как быстро и точно сработали.

— И меткие, — улыбнулся директор. — Белке в глаз попадаем.

Директор достал сверток и протянул Катерине.

— Тебе сувенир.

— Что это?

— Дома посмотришь. Извини, у меня дела еще в Госплане, а вечером я вылетаю. Встретимся теперь у нас, когда будем подписывать контракт.

Катерина развернула в машине сверток. В бархатном футляре лежало ожерелье из ярко-зеленого малахита. Верну, решила Катерина, слишком дорогой сувенир. Но не вернула. Вечером показала Александре. Та вертелась перед зеркалом, примеряя украшение к блузкам, кофточкам.

— Не отдавай, — умоляла Александра. — Будем носить по очереди. Это же самая дорогая драгоценность в нашем доме.

Александра была права. Драгоценностей в доме не было. Серебряные цепочки со знаком зодиака не в счет, такие носили все женщины. Драгоценностей Катерине никто не дарил, а сама купить не могла. И холодильник, и телевизор, и мебель покупала в кредит. На машину одолжила у пятерых и только недавно расплатилась.

— Ладно, оставлю, — успокоила дочь Катерина. — В первый и последний раз.

Вечером позвонил редактор и сообщил, что очерк пойдет завтра после программы «Время», в самое смотрибельное время.

Катерина включила телевизор заранее, поглядывая на часы. Она впервые видела себя на экране. Первая съемка на галантерейной фабрике не в счет, передача шла в прямой эфир и никогда не повторялась. Катерина себе понравилась. Александра была более критичной:

— Надо менять прическу, — заявила она. — Ты как будто дама из шестидесятых годов. Не прическа, а домик из начеса, да еще покрытый лаком. Сегодня в моде естественность.

— Переменю, — согласилась Катерина.

Ее увидели многие. Звонили знакомые и не очень знакомые. Восхищались ее смелостью. Она же ждала звонка от Петрова. Петров позвонил через неделю.

— Я звоню, чтобы попрощаться, — сказал он. — Я уже не член коллегии министерства и не начальник главка.

— И кто же ты теперь?

— Старший научный сотрудник НИИ химической технологии.

— Я тебя поздравляю. У тебя научный склад ума. Ты замечательный аналитик, я у тебя многому научилась. Я недавно разговаривала с редактором телевидения и заметила, что даже твоими словами пользуюсь.

— Какими же?

— Я ему сказала: не делайте из меня противника, потому что я противник неудобный и очень коварный.

Петров помолчал и спросил:

— Кто настоял, чтобы моя фамилия была упомянута в передаче? И не говори, что сама. Я же тебя знаю. Ты отходчивая, не мстительная. Скажи кто? Может быть, это наш последний откровенный разговор. Имею право на откровенность, я ведь тебе помогал, многое для тебя сделал.

— Да, — согласилась Катерина. — Помогал, пока тебе было выгодно, к тому же ты ничем не рисковал, рисковала я одна. А когда коснулось твоей выгоды, ты готов был меня уничтожить.

— Не понимаю. В этом деле нет твоей личной выгоды. Зачем тебе это надо?

— Выгоды личной нет, хотя, наверное, есть. Я дала слово поднять комбинат. Знаешь, у нас на Псковщине всегда была нищета, и советская власть немногое дала. Нищета стала еще большей, раскулачили очень многих. Но когда началась война, нищие, обиженные ушли в партизаны. Знаешь почему? Потому что немцы нас не считали за людей. Я этого не видела, я ведь после войны родилась, мой отец мальчишкой был в партизанах, и моя мать тоже. Ты ведь меня не принимал всерьез. Симпатичная провинциалка, можно переспать, можно помочь при случае. Но можно и уничтожить. Ты объявил мне войну, я ушла в партизаны.

— Очень выспренно, — заметил Петров.

— Прости за выспренность. Но пожалуйста, не своди со мной счеты. Я неудобный, хитрый и коварный противник.

Катерина положила трубку и задумалась. Она представила, что всю эту ситуацию пересказывает Гоге. Все, без утайки. И то, что она была любовницей Петрова, и что министр подсказал ей назвать фамилию Петрова по телевидению, потому что Петров мог стать в ближайшее время одним из главных претендентов на должность министра, и что она действовала не менее беззастенчиво, чем Петров, только выйдя на более высокий уровень при помощи сибиряков. Что Гога может ответить? Она представила, как он внимательно слушает, а потом говорит:

— Я не могу представить себя тобой. Я могу представить только себя в этой твоей ситуации. Значит, я спал с женщиной по фамилии Петрова, которая мне помогала, без нее я не стал бы директором комбината. Но когда мои интересы с этой женщиной разошлись, я сделал все, чтобы ее уничтожить. И не потому, что я эту женщину ненавижу, а потому, что начальник или начальница решила свести с ней счеты и я согласился с этим. И я свожу счеты еще с одним человеком, по сути, уничтожаю его, потому что это якобы необходимо во имя большой политики, так называемой научно-технической революции, которой нет, ее выдумали, потому что все разваливается… А ты думаешь, что, если они проведут совещание, примут постановления, что-то изменится? Ничего не изменится — нужны не постановления, а средства, которые они дают только военным. Нужно закупать современные технологии.

— Но в Праге — не современные технологии!

— Но в Новосибирске тоже, — возразил бы он. — Чуть лучше, и только, а завтра они так же устареют, потому что и они отстали на два-три поколения. Зачем же играть в предложенные ими игры, зачем? Не знаю, как ты себя чувствуешь, но я бы в этой ситуации чувствовал себя большой сволочью.

Не расскажу ему, решила Катерина. Никому не расскажу. Но он тоже должен понять. Я одна, я женщина, и, если бы не играла в эти игры, ничего бы не добилась, и в эти игры играют миллионы, потому что других игр нет. Выходить на Красную площадь, чтобы тебя посчитали сумасшедшей? Да не могу я этого. У меня дочь, у меня больная мать.

Гога позвонил из Риги поздно вечером. В ее ответах он что-то почувствовал.

— Что случилось? — обеспокоено спросил он.

— Ничего. Наоборот, все хорошо, даже очень хорошо.

— Мне показалось, что ты что-то скрываешь?

— Что?

— Что ты украла в магазине банку консервов, тебя поймали и сообщили на работу.

— Такое мне и в дурном сне присниться не может, — Катерина поняла, что он улавливает почти неуловимые оттенки ее настроения, а ей-то казалось, что она давно научилась скрывать свое настроение. — Мы тебя ждем и скучаем.

— Знала бы ты, как скучаю я! Я работаю по двенадцать часов, чтобы приехать хотя бы на сутки раньше. Латыши говорят, что они никогда не видели, чтобы русские так хорошо и много работали.

— Ты им сказал, что русские всегда много и хорошо работали?

— Я им сказал, но у них есть и другие факты. Они все равно считают нас оккупантами.

Не надо бы про это по телефону, подумала Катерина.

— Приедешь, расскажешь о впечатлениях.

— И ты тоже.

— Ты это о чем? — спросила Катерина.

— О том, что ты мне никогда не рассказывала о своих впечатлениях. Я не знаю, например, как ты относишься к Дали.

— Что это такое?

— Это такой замечательный испанский художник. Я купил альбом с репродукциями его картин.

— Я, наверное, темнее, чем ты думал… — сказала Катерина. — Я что-то слышала, но никогда не видела его картин.

— Теперь увидишь. Я тебя обнимаю и целую в родинку на правой груди.

— Ты что, с первого раза запомнил все родинки?

— Конечно, я их очень люблю.

— Родинку?

— Грудь. Правую. И левую. И…

— Ты мне об этом расскажешь, когда придешь. И за этот рассказ не надо будет платить деньги.

— Ты экономишь мои деньги?

— Я экономная и заботливая.

— Неужели мне так повезло?

— Тебе очень повезло. Я тебя обнимаю и с нетерпением жду возвращения…

Катерина до приезда Гоги старалась сделать все, что накопилось за эти дни. Как и обещала, заехала к председателю комиссии в Моссовет.

Председатель когда-то закончил педагогический институт, работал в комсомоле, потом в профсоюзе. Катерина знала многих, кто, закончив институты, ни дня не работал по специальности. Они становились комсомольскими, партийными, профсоюзными или советскими работниками. Получали указания, передавали их дальше. Сотни тысяч что-то контролировали, составляли сводки, справки, отчеты. Когда Катерина видела таких сытых, хорошо одетых чиновников, ее охватывал страх. Как же их всех прокормить, они же ничего не производят, а только потребляют!

Председатель озабоченно перебирал листки на столе. Нашел нужный.

— Мать, — у него сохранился комсомольский стиль общения, — в Москве развелось много тайных домов знакомств.

— Уже интересно, — заметила Катерина.

— Недавно милиция раскрыла один такой дом. Дело было поставлено с размахом. Женщины оставляли свои фотографии и пожелания, и мужчины тоже.

— Женщин, конечно, было больше?

— Я не знаю. Эти данные заносились в компьютер, ты представляешь, у них был даже компьютер.

— Нормально. Я недавно для бухгалтерии приобрела компьютер.

— Все услуги были платные. Завели, конечно, уголовное дело, как за получение нетрудовых доходов.

— Почему же нетрудовых? — возразила Катерина. — Люди же работали, подбирали. Так же можно привлечь к уголовной ответственности и работников бюро по обмену жилой площади.

— Ну, одно дело подобрать квартиру, другое — мужчину, это уже сводничество.

— Не вижу в этом ничего криминального, — возразила Катерина. — В России всегда были свахи, да и у других народов тоже.

— В общем, Моссовет должен высказать свою точку зрения на это явление. К тому же это явление распространяется. В Москве уже организовано несколько клубов, которые назвали «Для тех, кому за тридцать». Нашей комиссии поручили разобраться.

— А при чем здесь наша комиссия «Материнства и детства»? — спросила Катерина. — Это скорее для комиссии по геронтологии.

— Такой комиссии в Моссовете нет, — определил председатель. — Я тебе поручаю пойти в клуб завода «Штамп». Ты не замужем, тебе за тридцать, внедрись туда, как обычная клиентка, а потом напишешь отчет.

— Нет у меня для этих детективных глупостей времени, — отрезала Катерина. — Но в клуб я съезжу, может быть, мне при помощи компьютера тоже жениха подберут.

— А вот этого не надо, — предостерег председатель. — Депутаты Моссовета не должны попадать в сомнительные ситуации.

— Я не попаду, — пообещала Катерина.

Возвращаясь с комбината, Катерина заехала в клуб, предварительно позвонив директору. На входе стояли два старика с красными повязками на рукавах пиджаков. Они были при галстуках, в белых сорочках и благоухали одеколоном «Тройной». Клиенты, определила Катерина. Она поняла это по тому, как они осматривали женщин и не обращали внимания на мужчин. Женщины протягивали пригласительные билеты. Билета у Катерины не было.

— Я к директору, — объяснила Катерина.

— Все без билетов к директору, — ответил добровольный вахтер.

— Я из Моссовета.

— Сюда все идут: и из Моссовета, и из райсовета, и из Мосэнерго… Получишь пригласительный — приходи!

— Послушай, — разозлилась Катерина. — Ты-то как сюда попал? Здесь же клуб «После тридцати», а не после семидесяти, — и пожалела о сказанном. Лицо старика стало свекольным. Не дай бог, еще удар хватит, испугалась Катерина. Старик и сам испугался и начал считать пульс. В этот момент Катерина и прошла, понимая, что вряд ли за ней погонятся. Она нашла кабинет директора. Маленькая худенькая женщина устало объясняла дородным сорокалетним теткам:

— Девочки, ну нет билетов! Все планируется заранее. Вы записаны и получите пригласительные билеты в свое время.

— А сколько ждать? — спросила одна из женщин.

— Скорее всего, на новогодние праздники.

— А купить нельзя? С переплатой? — спросила вторая.

— У нас ничего не покупается и не продается. Когда придет приглашение, вы сделаете первый взнос и станете членами нашего клуба.

Тетки удалились в неудовольствии.

— Ничем помочь не могу, — сказала заведующая клубом Катерине, не глядя на нее, укладывая папки в сейф. — Приходите после Нового года!

— Я из Моссовета, — представилась Катерина. — Я вам звонила.

— Извините, — заведующая сконфуженно улыбнулась. — Я готова ответить на ваши вопросы. Вот вы сами видели, какая потребность в таких клубах, как наш. Одиночество! Люди измучены одиночеством. Некуда пойти. На танцплощадку поздно, да и таких площадок почти не стало, все больше дискотеки, а там четырнадцатилетние мальчики и девочки. Где можно познакомиться друг с другом? На работе. Но есть чисто женские коллективы: фабрики, школы, поликлиники…

— В транспорте, — подсказала Катерина.

— Не успеете, — ответила заведующая. — Едете пять остановок. Одну-две присматриваетесь, потом надо сесть рядом, а вагон заполнен до предела. Встать рядом? Он нависает сверху, вы задираете голову. К тому же усталость, следовательно, замедленная реакция, а тут или ему выходить, или вам. Мы проводили социологические исследования. На знакомства на транспорте выпадает не больше пяти процентов.

— А как у вас происходит знакомство? — поинтересовалась Катерина.

— Мы ищем формы. Члены клуба заполняют анкеты, где сообщают данные о себе и пожелания, чего бы им хотелось.

— Притязания почти всегда завышены?

— Что вы! Занижены! То ли от неудач, то ли от комплекса неполноценности пожелания самые элементарные. Главное — чтобы не пил. Исходя из пожеланий, мы формируем столики. Обычно на четверых.

— В такой ситуации лучше бы, наверное, оставлять их вдвоем?

— Нет, — возразила заведующая. — Когда за столиком две женщины, они поддерживают друг друга. И мужчины тоже. Сближение идет результативнее.

— А вы все пожелания вводите в компьютер?

— Компьютер — это мечта. Мы пока бедные. Составляем картотеку. Пары сидят за столиками, танцуют. У нас работает почта. Например, у вас номер восемь, и вам приходит записка от номера шесть. Вы смотрите. Если нет противопоказаний — отвечаете.

— А что надо отвечать?

— Ничего. Вы получили записку от номера восемь. И пишете на листке: номеру восемь от номера шесть. Это сигнал, что вы готовы говорить.

— Или не пишу…

— Или не пишете, — согласилась заведующая. — Значит, вы не принимаете приглашения. Это все тайно.

— Интересно, давайте я внесу плату и поучаствую в игре.

— К сожалению, это невозможно, — возразила заведующая. — Клуб гарантирует, что все присутствующие не замужем и не женаты.

— Я не замужем. Могу показать паспорт.

— Ну что вы! Я вам и так верю! Пожалуйста! У нас одна заболела, и за столиком есть место. Вам, по-видимому, около сорока?

— Около, — призналась Катерина.

— Вам, конечно, нужен интеллигентный, с высшим образованием.

— Интеллигентность хорошо бы, образование не самое главное. А почему вы меня об этом спрашиваете?

— Сейчас поймете. Как вы относитесь к туризму?

— Никак!

— Это уже хуже. — Заведующая задумалась и заглянула в свои записи. — А как вы относитесь к классической музыке?

— Хорошо под нее засыпаю.

— А как вы относитесь к кинокомедиям?

— Тоже никак. Стараюсь не смотреть.

— Здесь есть совпадения, — заведующая поставила крестик.

— С кем?

— Сейчас узнаете. Возраст — пятьдесят, плюс-минус?

— Почему же? — возразила Катерина. — Лучше сорок, плюс-минус.

— Извините. Сорокалетние мужчины предпочитают тридцатилетних.

— А почему же учитываются только их предпочтения?

— Потому что их меньше, пока. На каждом вечере должно быть равное количество мужчин и женщин. Но женщин всегда оказывается больше. У меня есть данные, что некоторые мужчины перепродают свои приглашения женщинам в два-три раза дороже, нарушая нам и без того хрупкий баланс. Почему я вам задавала эти вопросы? Есть тут у меня один кандидат. Даже странно, что он к нам пришел. Пятьдесят один год. Как говорят французы, пятьдесят — это возраст женихов. Разведен. Кандидат наук. Заведует лабораторией. Ездит в зарубежные поездки.

— Это в смысле туризма?

— Ну что вы! По служебной линии. У него номер четыре, и он будет сидеть за столиком десять. Ваш номер будет девяносто третий. На номер четвертый претендует дама номер пятнадцатый. Она будет сидеть с ним за одним столиком. Конечно, я отчасти совершаю служебное преступление…

— Не надо ничего совершать, — тут же решила отказаться Катерина. — Я не хочу посягать на чужое.

— Никакого посягательства нет, — заверила ее заведующая. — Это, так сказать, предварительный расклад, но мы не исключаем целеустремленного выбора. По правилам нашего клуба вы можете заговорить с каждым, а главное наше правило — в клубе все равны. На танец может пригласить как мужчина, так и женщина. Кстати, женщины более активны. — Заведующая протянула Катерине карточку с номером три и английскую булавку. — Я вам только советую снять значок депутата Моссовета.

— Почему?

— Мне трудно спрогнозировать реакцию — или это привлечет к вам внимание, или наоборот. Мы ничего не запрещаем, но мужчинам рекомендуем не надевать ордена, только орденские колодки.

— А как насчет драгоценностей у женщин?

— Здесь нет ограничений.

— Судя по услышанному, вы проделали огромную и нужную работу. — Поколебавшись, она все-таки задала вопрос: — Скажите, а вы замужем?

— Увы, — смутилась заведующая. — Сапожник всегда без сапог.

— Но, судя по вашей характеристике, вам нравится этот пятидесятилетний завлаб. Зачем же вы рекомендуете его другим? Никому не показывайте. Сделайте все, чтобы он стал вашим.

— Но это использование служебного положения! — возразила заведующая.

— Никакое это не использование. От этого никто не страдает. Он страдает. Он свободен. Да, на него есть претендентки, но и вы претендентка.

— Он предпочитает блондинок!

— Станьте блондинкой! Это ведь так просто. Если мне удастся с ним поговорить, я скажу, что он произвел на вас неотразимое впечатление.

— Я даже не знаю, что вам и ответить, — смутилась еще больше заведующая.

— А ничего отвечать и не надо.

— А если он вам и самой понравится?

— Я вам об этом скажу. — Катерина сняла депутатский значок и приколола вместо него карточку с номером девяносто три.

В зале стояли столики с номерами, за которые рассаживались женщины и мужчины. Через довольно мощные колонки передавалась музыка с магнитофона. Уже слышался женский смех. Недалеко от столика, за который села Катерина, возник скандал. Там оказались одни женщины, и к ним уже бежала разбираться заведующая. Заведующая оказалась женщиной решительной.

— Прекратите базар! — предупредила она. — Кто-то из вас не получил приглашение, а купил. Я за пять минут проверю по картотеке, и мы вас выведем с милицией. Все! Танцуйте, играйте в почту и не рыпайтесь, если хотите остаться.

За столиком Катерины сидели двое мужчин и полногрудая блондинка лет тридцати пяти. Свою полногрудость она подчеркивала глубоким декольте, была тщательно причесана, с дорогим кольцом, золотым кулоном, усыпанным мелкими бриллиантиками. Хорошо упакована, отметила Катерина, я по сравнению с ней сушеная вобла. Женщина, осмотрев Катерину, улыбнулась ей: не соперница, вероятно, решила она. Мужчинам было лет по пятьдесят. В нормальных темных костюмах фабрики «Большевичка», галстуках в полоску и горошек, такие галстуки Катерина помнила с тех пор, как приехала двадцать лет назад в Москву. Они сохранились потому, что надевали их, вероятно, раза три-четыре в год по большим праздникам.

Мужчины открыли бутылку вина и налили в бокалы Катерине и блондинке. Катерина хотела было сказать, что она за рулем, но спохватилась — это бы ее сразу выделило, начались расспросы, она бы оказалась в центре внимания. Мужчины под столом осторожно открыли бутылку водки. Блондинка попросила плеснуть и ей, и сразу стала для них своей.

Катерина осмотрела сидящих за другими столиками. Было довольно много женщин за тридцать, были и пятидесятилетние, и шестидесятилетние. У многих мужчин на пиджаках приколоты орденские планки. Это они зря, подумала Катерина, после войны прошло почти сорок лет, даже если они войну закончили двадцатилетними, им было под шестьдесят, зачем же демонстрировать свой возраст.

На магнитофон поставили кассету с танцевальными мелодиям. Вечер начали с вальса, Катерину пригласил коренастый, плотный, лысеющий мужчина, ладонь у него была мозолистой, а пахло от него почему-то борщом и паленой шерстью. Наверное, гладил костюм и прожег, решила Катерина. И запах борща тоже скоро перестал быть секретом. Претендент в женихи быстро сообщил, что он вдовец, что у него трое детей, взрослая дочь замужем и живет отдельно, а сыновьям десять и двенадцать лет, сам он украинец и хорошо готовит.

— Сегодня вы готовили борщ? — спросила Катерина.

— Вы угадали, — обрадовался претендент. — Я готовлю ведерную кастрюлю на неделю, все-таки три мужика в доме. А вы кто? Есть ли у вас дети?

Но Катерина ответить не успела, музыка закончилась. В танце она успела рассмотреть кандидата наук под номером «четыре». Он танцевал с маленькой рыжей женщиной, явно крашеной, в черном шелковом платье, которое было тесновато.

Номер четвертый явно пользовался спросом, и на медленный фокстрот его пригласила другая дама, очень высокая и худая. То ли Катерина не понравилась украинцу, то ли он хотел охватить как можно больше женщин и сообщить им информацию о себе, но второй танец он танцевал уже с другой женщиной, а Катерину пригласил высокий, мощный, заметно пьяный мужчина лет под шестьдесят. Он приступил к делу сразу.

— Ты сегодня свободна?

— Да, — подтвердила Катерина.

— Давай смоемся отсюда! Я тут рядом живу, в пяти трамвайных остановках.

— Нам надо все-таки поближе познакомиться, — замялась Катерина.

— У меня и познакомимся. Я медик.

— Вы врач? — Катерина не могла скрыть удивления.

— Медики не только врачи. Я санитар и шофер со «скорой помощи».

— Тогда у вас масса возможностей для знакомств, — предположила Катерина.

— Так они же все больные, — возразил санитар-шофер. — Какое может быть знакомство, когда человек с приступом аппендицита или почечно-каменной болезни. Да и все очень быстро. Пока везешь одного, уже поступает другой вызов. Ну так что?

— Что? — переспросила Катерина.

— Ко мне поедем?

— Не поедем, — отрезала Катерина.

— Ну извини, — сказал санитар-шофер. — У меня принцип: быстрота, натиск, глазомер. Ты мне понравилась. Поедем, разберемся. Или до свидания?

— Тогда — до свидания.

— Ты особенно-то не задавайся, — предупредил санитар-шофер.

Катерина вернулась за столик и подумала, что пора уходить, но она обещала заведующей поговорить с кандидатом наук. Чтобы его не перехватили, она заранее направилась к его столику и, к удивлению рыжеволосой дамы в вечернем платье, пригласила его, как только включили магнитофон. На этот раз исполнялось танго.

Кандидат наук извинился, промокнул платком пот на лице.

— Давно не танцевал, — сказал он и спросил: — Вы химик?

— Вы меня знаете?

— Нет. По запаху. Вы, вероятно, сразу с работы. Ткани очень долго держат запахи.

— Неужели так заметно? — удивилась Катерина.

— Это чисто профессиональное. Я работаю в парфюмерной промышленности.

— Вы знаете заведующую клубом?

— Конечно. Я же заполнял анкету.

— Вы ей очень понравились.

— Мне нравится другой тип женщин, — сказал кандидат наук, но не добавил: вашего типа, как ожидала Катерина.

— Я знаю, вам нравятся блондинки, но половина женщин — крашеные блондинки.

— Меня заверили, что данные анкеты держатся в тайне. — Кандидат наук нахмурился, губы его сложились в узкую жесткую полосу.

Этот спуску своим сотрудникам не дает, подумала Катерина.

— Извините, — сказала Катерина. — Я неудачно начала разговор.

— Я тоже так думаю, — подтвердил кандидат наук.

С ним у меня шансы нулевые, подумала Катерина и пожалела ту женщину, на которой остановит внимание этот претендент. И еще подумала, как хорошо, что у нее есть Гога и не надо ходить сюда и ждать, что выберут тебя, потому что выбирают они, их меньше, чем нас. И прелестные, образованные, интеллигентные, домовитые, нежные женщины готовы на все, чтобы в их доме поселился мужчина, потому что надеются на его заботу, помощь, нежность. И вряд ли они все это найдут здесь, среди вдовцов, неудачников, алкоголиков, которых бросили жены.

Танго с кандидатом наук она дотанцевала молча, прошла в кабинет заведующей.

— Чаю хотите? — предложила заведующая.

— Хочу, — призналась Катерина.

Заведующая налила чаю.

— Какие у вас впечатления?

— Дело хорошее, нужное, — ответила Катерина. — Шансов выйти замуж здесь я думаю, немного.

— Почему же? — не согласилась заведующая. — Мы работаем всего три месяца, и уже было шесть свадеб. Мы их здесь и отмечали. А как вам кандидат наук?

— По-моему, нормальный мудак, — ответила Катерина и поняла, что подобрала явно не то выражение. — Характер жуткий, зануда, к тому же у него явная сердечная недостаточность.

— Он вам об этом сказал? — удивилась заведующая.

— Это я сама определила. Он трех танцев не выдержал. И губы синеватые при общей бледности. За ним ухаживать надо будет уже года через три, горшки выносить.

— Все мы под Богом ходим, — заметила заведующая.

— Спасибо за прием. — Катерина поднялась.

— Неужели никто из мужчин на вас не произвел впечатления?

— Никто. Да и не могло этого быть. Я сейчас в состоянии влюбленности в одного… даже не знаю, как и назвать: парень — не подходит, мужик — тоже, товарищ — еще хуже… Он господин, скорее.

— Из иностранцев? — спросила заведующая.

— Из наших.

— На работе познакомились?

— В электричке.

— Как интересно! Он сам подошел или вы ему сигнал подали?

— Сам. А как можно сигнал подать?

— Посмотреть, улыбнуться, спросить о чем-то. Самое трудное — с чего начать. Многие наши женщины задают вопрос: с чего начать? Какую первую фразу сказать? В дальнейшем мы организуем курсы, где будут консультировать психологи, сексологи. Будем читать лекции о хороших манерах.

— Познакомиться — не такая уж и проблема, — ответила Катерина. — Проблема — удержать. Сплошные ведь разводы.

— К сожалению, это так, — согласилась заведующая.

— Всяческих вам успехов, — пожелала ей Катерина.

Она вышла из клуба и облегченно вздохнула. Этот способ знакомства явно не для нее. Слава богу, что у меня есть Гога, снова подумала Катерина. Через два дня он приедет, и, если все будет хорошо, на Новый год она устраивает свадьбу. Она стала подсчитывать, кого из друзей позовет, но спохватилась: не сглазить бы.

Глава 15

В субботу к Людмиле, как было заведено, зашел доктор наук.

Обычно Людмила подавала кофе, потом он говорил:

— Стели перины.

И шел в душ. Так произошло и на этот раз.

— Не хочется, — отказалась Людмила.

— Есть проблемы?

— Есть. Замуж хочу.

— Мы эту проблему решили. Мы не будем жениться, штамп в паспорте ничего не меняет в жизни.

— Для меня меняет, — ответила Людмила. — Штамп в паспорте — это взаимные обязательства.

— В чем?

— Во всем.

— У тебя появился новый мужчина?

— Старый. Кстати, он никогда не исчезал.

— Он предлагает тебе руку и сердце?

— Его рука и сердце у меня давно. Завтра начинаются переговоры. Я думаю, он предложит мне выйти за него замуж. Но мы с тобой уже достаточно давно связаны, и я должна с тобой посоветоваться.

— Подождем все-таки результатов твоих переговоров, — предложил доктор наук. — Ты мне позвони, когда они закончатся.

— Ты позвони сам. Вдруг я приду в расстроенных чувствах и меня придется утешать.

— Позвоню, — доктор наук встал. — У меня есть работа. Пойду займусь делом.

Он потоптался у двери. Обычно Людмила целовала его на прощанье и открывала дверь. На этот раз открывать ему пришлось самому.

Людмила не врала. После поездки в Таллинн Еровшин звонил ей почти каждый вечер. Сегодня он позвонил и пригласил в воскресенье к себе домой, чтобы познакомить с дочерью.

— В двадцать часов, — уточнил Еровшин.

В воскресенье Людмила приняла душ и, распахнув дверцы гардероба, рассматривала платья — что бы надеть. Зазвонил телефон. Она сняла трубку.

— Добрый вечер, Людмила Ивановна. Это Татьяна, дочь Еровшина. Папа предупредил, что вы будете к восьми. Не могли бы вы приехать на полчаса раньше?

— Требуется помощь?

— То, что требуется, мы уточним на месте, — сказала Татьяна.

Много курит, как ее мать, определила Людмила, голос грубоватый. И она подумала, что вечер не обещает быть легким, но борьбу не стоит откладывать.

— Я приеду, — ответила она коротко.

Людмила надела маленькое черное шерстяное платье, настоящее французское, от Шанель, и легкие сапоги, положила в пакет туфли, надела утепленный модный английский плащ и вышла из дома. Она легко поймала такси.

— В центр. На Патриаршие пруды…

Пруды давно переименованы в Пионерские, но она, как и все москвичи, называла их по-старому.

Ее встретила женщина ее лет, может быть, года на два моложе, в халате и тапочках. Увидев Людмилу, она смутилась.

— Извините, я не рассчитывала, что вы приедете так быстро.

Она провела Людмилу в гостиную, обставленную старинной мебелью. Может быть, даже антиквариат, подумала Людмила. Где-то в глубине квартиры звучала музыка. «Битлы», определила Людмила и вспомнила о внуке Еровшина, которому недавно исполнилось четырнадцать лет.

Татьяна быстро переоделась в полотняное светлое платье, легкие домашние туфли, села напротив Людмилы. На столе стояла серебряная папиросница. Татьяна достала из нее сигарету, предложила Людмиле. Это была «Ява».

— Извините, — сказала Людмила и достала из сумочки «Мальборо». — Я привыкла к американским.

Они закурили, и Татьяна глянула на часы.

— Генерал задерживается? — спросила Людмила.

— Да. Но не на много. На двадцать минут.

— Нам бы хватило и этих двадцати минут, — сказала Людмила.

— Не знаю, — ответила Татьяна. — Я все привыкла делать основательно.

— Получается? — спросила Людмила. По-видимому, дочь Еровшина не устраивало начало разговора, и она перешла к сути:

— Я понимала, что в жизни отца после смерти мамы может появиться женщина.

— Если под женщиной вы подразумеваете меня, — Людмила улыбнулась, — то я появилась в жизни вашего отца двадцать два года назад, еще при жизни вашей матери. В декабре будет двадцать два года, — уточнила Людмила.

— Простите, — сказала Татьяна, — сколько же было вам лет?

— Восемнадцать. Я была совершеннолетней.

— Но вы были замужем?

— Я не была замужем, — ответила Людмила. — Но давайте сразу решим: мы не подруги, вы не священник, а я не грешница, к тому же у меня нет настроения исповедоваться.

— Я понимаю.

Татьяна явно была растеряна. Заранее продуманный разговор рушился. Она не удержалась и все-таки задала вопрос:

— И все эти годы вас устраивало ваше положение?

— Вполне, — призналась Людмила.

— Но теперь, когда нет мамы, вы, вероятно…

— Мы эту проблему с вашим отцом не обсуждали.

— Значит, все эти годы вы все знали о маме, о нашей семье?

— Нет, я знала, что вы есть, но не больше. Ваш отец не из болтливых.

— Вы живете с родителями?

— Я живу одна. По-видимому, вас что-то волнует, поэтому вы попросили меня приехать пораньше? Насколько я понимаю, вас, вероятно, волнует проблема квартиры?

— В общем, да. Я с сыном прописана в новом районе Чертаново, отец здесь. Но живем мы здесь давно, после моего развода.

— Вы хотите спросить, не собираюсь ли я перебраться в эту квартиру?

— Да, именно это меня очень волнует.

Людмила выдержала паузу. Татьяна загасила сигарету и тут же закурила новую. Людмила молчала. Ей очень хотелось бы жить в центре Москвы и в такой замечательной квартире, но это будет решать Еровшин, и шансов перебраться у нее практически нет.

— Мое предложение следующее, — продолжила Татьяна. — Нашу квартиру в Чертаново и вашу вы с отцом могли бы обменять на хорошую трехкомнатную в новых районах или очень хорошую двухкомнатную в пределах Садового кольца.

— Я думаю, это преждевременный разговор, — прервала ее Людмила. — Ваш отец пока не предлагал мне выйти за него замуж.

— Судя по нашему с ним разговору, он склоняется к этому, — сказала Татьяна.

— Я к этому пока не склоняюсь.

Им пришлось прекратить разговор, потому что в комнату вошел внук Еровшина, уже рослый парень в джинсах и ковбойке.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Это Людмила Ивановна, знакомая дедушки, — сказала Татьяна.

— Вадим, — представился внук и внимательно осмотрел Людмилу. Это было демонстративно оценивающее осматривание.

Людмила заметила не до конца затянутую молнию на джинсах и сказала:

— Застегни ширинку.

Мальчик дернулся, покраснел и поспешно затянул молнию.

— Спасибо, — сказал он и спросил: — Простите, вы в какой сфере работаете?

— Твой дед мне рассказывал, что ты собираешься поступать в Институт международных отношений? — спросила Людмила.

— Да, — подтвердил внук. — Мой отец заканчивал этот институт. Я, вероятно, продолжу семейные традиции.

— Так вот, представь, что ты уже дипломат и тебя представляют незнакомой даме. И ты сразу спрашиваешь, в какой сфере она работает. А дама — баронесса фон Бек и ни в какой сфере работать не может, да и не должна.

— Но вы ведь не баронесса фон Бек? — возразил внук.

— Я как раз из фон Беков, только прибалтийских, давно обрусевших.

Людмила говорила почти правду. Ее прабабка была замужем за обедневшим прибалтийским бароном, который купил имение в Псковской области, разорился в конце прошлого века и женился на красногородской мещанке. В семье Людмилы это на всякий случай тщательно скрывалось, но фотографии в старинном кожаном альбоме сохраняли.

— Простите, — сказал внук, — я неправильно построил разговор.

— Начни сначала, — посоветовала Людмила.

— Я рад был с вами познакомиться. Вы прекрасно выглядите.

— Уже лучше, — заметила Людмила.

Они услышали, как открылась дверь квартиры. Внук бросился встречать деда. Людмила слышала их разговор.

— Людмила Ивановна уже пришла, — сообщил внук. — Я с ней познакомился.

— Ну и как? — поинтересовался Еровшин. — Какие первые впечатления?

— По-моему, большая заноза. Палец в рот лучше не класть, мгновенно отхватит.

— Не знаю, не пробовал, — улыбнулся Еровшин.

Ужинали они в просторной кухне молча. Главное, по-видимому, предполагалось после ужина. Внук при деде тоже присмирел. Потом перешли в гостиную. На маленьком столике стоял японский кофейник, который автоматически включался, если кофе остывал. Внук пожелал всем спокойной ночи и ушел в свою комнату. Татьяна и Людмила закурили. Еровшин давно бросил курить.

— Судя по напряженному состоянию моей дочери, — сказал Еровшин, — вы без меня обсуждали какую-то сложную проблему.

— Квартирную, — сообщила Людмила, потому что Татьяна молчала.

— Мне моя квартира нравится, — признался Еровшин.

— Мне тоже, — сказала Людмила.

— Так в чем же проблема? — спросил Еровшин.

— Проблемы нет, есть предложение Татьяны.

— С интересом выслушаю.

Татьяна молча курила.

— Татьяна предлагает поменять мою однокомнатную и ее двухкомнатную на трехкомнатную или очень хорошую двухкомнатную в центре, куда мы переедем, а Татьяна с Вадимом останутся здесь. Она здесь выросла, ей здесь нравится.

— Мне тоже нравится, — настаивал Еровшин. — И я не хочу никуда переезжать.

— Ты и не будешь переезжать, — объясняла Татьяна. — Я и Вадим прописываемся в этой квартире, а вы в новой, но жить вы будете по-прежнему здесь. А мы пока поживем в новой.

— Пока я не умру?

— Ты нас всех переживешь, — сказала Татьяна.

— Тогда зачем все эти обмены и прописки? — пытался понять Еровшин.

Татьяна предпочла промолчать.

— Прокрутим твою ситуацию, — предложил Еровшин. — Вы прописываетесь в этой квартире, а живете в новой. Но однажды я ухожу на пенсию, теряю возможность влиять на ситуацию, и в один прекрасный день вы с Вадиком — а к этому времени он может жениться, у него родится ребенок — решаете, что будет справедливо въехать в вашу квартиру, вы же здесь прописаны, а мы должны будем отсюда съехать. А не съедем, так нас вывезут с милицией.

— Ты же знаешь, я этого никогда не сделаю, — обиделась Татьяна.

— Не уверен, — возразил Еровшин. — Когда ты развелась со своим мужем, ты вышвырнула его из квартиры.

— Этого не было, — вскипела Татьяна. — Я предложила ему три варианта размена, он не согласился, тогда я разменяла квартиру принудительно.

— Себе хорошую двухкомнатную, а ему комнату в коммунальной квартире.

— Но я осталась с сыном, — возразила Татьяна. — Может быть, ты не знаешь, но у него снова трехкомнатная квартира.

— Почему же не знаю? Знаю. Кооперативная. Я ему помог деньгами.

— Почему ты ему должен был помогать? — возмутилась Татьяна. — Он для меня никто и звать никак.

— Во-первых, ты разменяла его квартиру. Во-вторых, он отец моего внука, и я хочу, чтобы у мальчика сохранились хорошие отношения с отцом.

— Я решаю, какие отношения будут с ним у Вадика, — отрезала Татьяна.

— Это будет решать Вадим, — заметил Еровшин. — Насколько я знаю, он это уже решил. У них замечательные отношения, и если ты попытаешься их испортить, ты испортишь отношения со мной.

— Это рассматривать как предупреждение?

— Да, — подтвердил Еровшин.

— Хорошо. Доведем этот диалог до конца. Я не понимаю, почему Людмила Ивановна должна иметь преимущества по сравнению с нами: с твоей дочерью, твоим внуком, твоими законными наследниками.

— Людмила Ивановна тоже станет законной наследницей. Она должна получить компенсацию за то, что выходит замуж за старика.

— Но ты не был старик, когда начал жить с ней. И вообще я поражена, как ты столько лет мог вести двойной образ жизни.

— Для разведчика двойной образ жизни — норма, — усмехнулся Еровшин.

— Но ты давно не разведчик. Ты нормальный аппаратчик.

— Подведем итоги, — спокойно прервал ее Еровшин. — Людмила переезжает в эту квартиру. И никакого объединения квартир делать не надо. Через пять-шесть лет Вадим женится, квартиру Людмилы, она кооперативная, переведем на Вадима. Ты останешься в своей двухкомнатной. Вадим, если захочет, может продолжать жить здесь, во всяком случае, до конца учебного года ему не стоит переходить в новую школу.

— Замечательный разговор, — опомнилась Людмила. — Вот только меня не спросили, хочу я этого или не хочу.

— Ты хочешь того же, что и я, — ответил Еровшин. — В стратегических вопросах. В тактических у нас, конечно, могут быть расхождения. Я, например, хочу сейчас виски с содовой, — и Еровшин налил себе виски, — а ты, предположим, мороженого. Кстати, ты хочешь мороженого?

— Хочу, — сказала Людмила.

Еровшин посмотрел на Татьяну. Отец и дочь смотрели друг на друга. Первой опустила глаза Татьяна. Она выдержала паузу в несколько секунд и пошла на кухню за мороженым. Будет сражаться до конца, подумала Людмила, но я тоже не лаптем делана.

Людмила попробовала мороженого, посмотрела на часы и спросила Еровшина:

— Где у вас удобнее ловить такси?

— Ловить ничего не надо, — Еровшин снял телефонную трубку, набрал номер: — Это Еровшин, пожалуйста, машину по моему домашнему адресу.

Через пятнадцать минут Еровшин встал. Прощаясь, Людмила протянула Татьяне руку. Татьяна помедлила, но все-таки протянула свою. Милость оказала, подумала Людмила и тихо попросила:

— Татьяна, не заводись. Нам дружить надо, или ты проиграешь…

Черная «Волга» уже стояла у подъезда. Водитель вышел и распахнул перед Людмилой дверцу. Она поцеловала Еровшина и села в машину.

— В конец Ленинского проспекта, — сказала Людмила.

— Я знаю, — ответил шофер и назвал улицу и номер ее дома.

Катерина въехала на территорию комбината, как всегда, рано.

Она любила это утреннее время, когда была в кабинете одна. Через полчаса соберутся главные специалисты. Она посмотрела на лист календаря, ее рабочий день еще вчера был спланирован почти без зазоров.

Ровно в десять в кабинет заглянула Аделаида и сообщила:

— Вам звонят с телевидения.

Катерина взяла телефонную трубку и услышала голос Рачкова:

— Катерина!

— Катерина Александровна, — поправила Катерина.

— Нам надо встретиться.

— Незачем нам встречаться.

— Я хочу видеть свою дочь.

— Это не твоя дочь.

— Это моя дочь. Она родилась в июне.

— И ты об этом вспомнил через двадцать лет?

— Я не знал об этом.

— Не знай и дальше.

— Я ее все равно увижу.

— Каким образом?

— Я приеду к тебе домой, я встречу ее в институте, я имею на это право. И я хотел бы с тобой это обсудить.

— Подожди. Я посмотрю свое расписание.

Он все равно придет, подумала она. Этот вопрос надо решить раз и навсегда.

— Хорошо, — сказала она. — Встретимся в пять часов, у меня будет минут двадцать.

— Где?

— Там же, где встречались в последний раз, двадцать лет назад.

— Ты имеешь в виду площадь Восстания?

— Я имею в виду скамейку на Суворовском бульваре напротив Дома журналистов.

— Очень романтично.

— Скорее прозаично. В четыре у меня встреча в министерстве на Новом Арбате, а от министерства до этой скамейки я дойду за пять минут. — И Катерина повесила трубку.

У нее все вдруг разладилось. Она раздраженно и сварливо отчитала главного бухгалтера, которая была не так уж и виновата. Оборвала работницу, которая пыталась перехватить ее во дворе. В министерстве нахамила новому начальнику главка (он пришел вместо Петрова), хотя он был не виноват — новый человек на новом месте многого еще не знал. Начальник главка стерпел ее ехидные замечания по поводу его компетенции, но наверняка запомнит все это и со временем ответит ей тем же хамством. Что это со мною случилось, подумала она с некоторой даже растерянностью и поняла: она не хочет встречи с Рачковым.

Пока шла до бульвара, несколько успокоилась. Ее поразило, что за двадцать лет здесь ничего не изменилось. Так же играли в шахматы старики, и вокруг них так же стояли пенсионеры, анализируя каждый сделанный ход. Может быть, это были те же старики, которых она видела двадцать лет назад, хотя те, наверное, уже умерли. Это были другие старики. Двадцать лет назад их не могло быть на бульваре, они еще были крепкими пятидесятилетними мужиками!

Один из стариков учил ходить внука. На одной из скамеек сидели две юные женщины и качали в колясках детей. Вполне возможно, что та девочка, которую двадцать лет назад здесь учил ходить дед, выросла, вышла замуж, родила дочку и качает ее сейчас, читая толстый журнал.

Их скамейка была занята молодой парой. Катерина вспомнила, как она просила Рачкова найти врача, который бы согласился сделать аборт. А тот отвечал, что это ее женские дела и что этим должна заниматься их поликлиника, она даже вспомнила его слова: «В конце концов, у нас самая лучшая и бесплатная медицина в мире». И как он побежал к троллейбусу и даже не оглянулся.

Рачков увидел ее сразу. Он курил и о чем-то сосредоточенно думал. Был он в модном плаще. Красив, подумала Катерина. В таких влюбляются и двадцатилетние. На коленях Рачкова лежал букет роз. Удар нанесу сразу, решила она и, не здороваясь, спросила:

— Ты сегодня один? Без мамы?

— Мама умерла восемь лет назад, — ответил Рачков.

— Извини. И давай закончим этот разговор. Собственно, мы его закончили двадцать лет назад.

— Я хочу видеть свою дочь. — В сказанном было столько решимости, что Катерина растерялась.

— Поздно спохватился. Какая она тебе дочь? Ты ее не воспитывал. Встретив, даже не узнаешь.

— Да, я виноват, — согласился Рачков. — Да, я был глупый, молодой. Если бы ты мне сообщила, что родилась дочь, может быть, все было бы по-другому.

— Ничего по-другому не было бы!

— Девочке нужен отец, — заявил Рачков.

— Девочке? — Катерина рассмеялась. — Девочка скоро выходит замуж.

— Откуда у тебя такая ожесточенность?

— От жизни.

— Ты ведь всего добилась.

— Да, — согласилась Катерина. — Кое-чего добилась благодаря тебе.

— Здесь-то я ни при чем, — возразил Рачков.

— Именно благодаря тебе, — подтвердила Катерина. — Я тебя и любила, и ненавидела. Мне хотелось доказать в первую очередь тебе, что не важны никакие богатые родственники, что я могу добиться всего сама. Я мечтала закончить институт, получить квартиру. Я этого добилась. Не сразу, конечно. Когда я получила квартиру, у меня был соблазн позвонить и пригласить в гости тебя и твою маму. Чтобы вы увидели, как вы ошиблись. А потом я про тебя забыла. Был когда-то Рудольф Рачков, красивый парень с телевидения, мало ли что было и прошло. И хорошо, что я тогда не вышла за тебя замуж. Бог ли, судьба ли уберегли меня, но я прожила замечательную жизнь.

Она хотела сказать, что благодаря тому, что не вышла замуж, наконец-то встретила мужчину своей жизни. Но не сказала — а вдруг это его ожесточит, тогда уж наверняка он захочет встретиться с Александрой отдельно или придет к ним домой, когда там будет Гога. Она попробовала представить себя на месте Гоги, который узнает, что когда-то, двадцать лет назад, она уже обманула одного парня, представилась дочерью академика, а теперь обманула и его, разыграв роль работницы с химкомбината. Я бы на его месте решила, что эта женщина патологическая лгунья. Но я всегда хотела, чтобы как лучше, я не очень решительная. Насчет нерешительности не пройдет. Рачков наверняка уже узнал, как я расправилась с директором комбината и села на его место. Да и не только с директором.

Что же делать, что делать, думала Катерина. Мне нужно совсем немного времени, чтобы все рассказать Гоге. Рассказать все, ничего не утаивая. А сейчас пусть Рачков думает, что все может устроиться по-хорошему, почти по-семейному. Гога приезжает завтра, он наверняка сегодня вечером позвонит, завтра я его встречу и сразу все расскажу.

— Хорошо, — согласилась Катерина. — У меня до конца недели много дел. Позвони в воскресенье. Но не думаю, что Александра обрадуется твоему появлению через двадцать лет. — Катерина, не прощаясь, встала и пошла по бульвару, шоферу она сказала, чтобы он ее ждал у кинотеатра «Повторный». Она не хотела, чтобы хоть кто-нибудь знал о ее встрече с Рачковым.

Вечером Гога не позвонил. Утром Катерина уехала на комбинат. После пяти она была уже дома. Она поставила телефон рядом с собою. Гога позвонил ровно в семь вечера.

— Где ты? — спросила Катерина. — Я к тебе приеду.

— Я звоню из автомата рядом с твоим домом.

— Поднимайся быстрее!

Катерине казалось, что время остановилось. Наконец она услышала шум поднимающегося лифта. Лифт остановился на ее этаже. Но в дверь не звонили. Наверное, соседи, подумала она, и тут раздался звонок. Катерина распахнула дверь. Гога вошел с поднятыми руками. В одной сверток, перевязанный шелковой лентой, в другой большой букет астр.

Катерина обняла его и целовала, целовала, целовала, а он так и стоял с поднятыми руками. Катерина отпрянула, увидела его нелепую позу, рассмеялась, взяла цветы, сверток.

— Это вам с Александрой, — сказал Гога.

— Есть хочешь? У меня все готово.

— Хочу. — Гога снял свою кожаную куртку, повесил ее.

Катерина отметила белизну рубашки, она даже почувствовала запах крахмала. Ботинки сверкали, на брюках безукоризненная складка, ремень из хорошей кожи.

— Сполосну руки, — сказал Гога.

Катерина бросилась за свежим полотенцем, и, когда он закончил мытье рук, она с поклоном подала полотенце.

Гога покосился на нераскрытый сверток, и Катерина поняла, что ему очень хочется, чтобы она развернула его.

— Я сейчас, — заспешила Катерина. — Очень хочется посмотреть, — и начала развязывать ленту. В свертке было два футляра: один побольше, другой поменьше.

— Это тебе, — Гога показал на футляр побольше.

Катерина открыла футляр. На черном бархате лежало янтарное ожерелье.

— Изумительно! — произнесла она. — Я никогда такого не видела.

— Авторская работа, — сообщил Гога.

— Потрясающая работа! Такое могла подобрать только женщина.

— Извини, художник — мужчина. К сожалению, лучшие творцы, портные и ювелиры — всегда мужчины.

Катерина открыла второй футляр. Это тоже было янтарное ожерелье, но из шлифованного янтаря.

— Я сволочь, — призналась Катерина. — Мне нравятся оба.

— Ты можешь выбирать. Но когда я был в мастерской художника, то попросил его подобрать для молодой женщины и для юной.

— Я, конечно, юная?

— Ты юная, молодая, красивая, умная.

Катерина обняла его, поцеловала, но он не отпускал ее:

— Когда придет Александра?

— После восьми обещала.

Гога посмотрел на часы.

— У нас есть время, — прошептала ему на ухо Катерина.

Он поднял ее на руки и внес в комнату.

Уходя на работу, Катерина застелила чистое белье и не стала складывать тахту, в последние дни тахта то с трудом раскладывалась, то с трудом складывалась. Гога, увидев тахту, процитировал:

Постель была расстелена,

И ты была растеряна…

— Нисколько. Это про других. — Катерина сбросила платье.

Он смотрел, как она раздевается, и она не стеснялась его. Катерина легла, закрыла глаза и забыла про все.

Они уже лежали рядом, приходя в себя, когда Катерина услышала шум и стук двери лифта.

— Это может быть Александра! — Катерина вскочила, набросила платье, свернула белье, попыталась сложить тахту.

Она не складывалась. Гога успел одеться и стал ей помогать. Тахта не складывалась.

Тогда он с силой рванул ее, что-то хрустнуло, и тахта сложилась.

— Сломал, — прошептала Катерина.

— Сам сломал, сам и починю, — так же шепотом ответил Гога.

Они сели на тахту. Катерина слышала, как открылась дверь квартиры.

— Мать? Ты дома? — спросила Александра.

— Я дома. Георгий Иванович приехал.

Они сидели на тахте, Катерина бросилась к телевизору, включила его.

— Заходи, — позвала Катерина. — Мы с Георгием Ивановичем телевизор смотрим. — Но, к ее ужасу, на экране возникла сетка настройки.

— Со мной Никита. Я его провожу и скоро вернусь.

Они прислушались — в передней явно шла перебранка.

— Меня не надо провожать, — возражал юношеский, еще ломкий голос.

— Нет, надо! Я поеду с тобой.

— Никуда ты не поедешь! Пропусти меня, — требовал юноша. — Не пропустишь, я применю силу.

— Пожалуй, требуется мое вмешательство, — сказал Гога и вышел в переднюю, где стоял невысокий, худой парнишка, недавний школьник.

— Это Никита, — представила его Александра.

— Георгий Иванович, — представился Гога и спросил: — Куда едем?

— Никуда, — отрезала Александра.

— Правильно, — ответил Гога. — Уже поздно. Поедешь завтра.

— До свидания, Георгий Иванович.

Никита направился к двери, но Гога его перехватил:

— Подожди пять минут в кухне, пока я ее изолирую, — подтолкнул Никиту на кухню и закрыл за ним дверь.

— Я поеду с тобой, — сказал он Александре, — только объясни, в чем дело?

— Его бьют, — выговорила Александра.

— За что?

— За меня.

— Объясни коротко и внятно.

— Я раньше дружила с Валеркой Копыловым. Даже и не дружила, так, несколько раз целовались, а потом в меня влюбился Никита.

— А ты?

— И я тоже. Я его очень сильно люблю. Так теперь Копылов с ребятами его бьют. Подкарауливают, всячески издеваются, требуют, чтобы он от меня отказался.

— А он?

— Он не отказывается. Ходит с синяками.

— Молодец! Ты думаешь, его и сегодня подкараулят?

— Обязательно. Они видели, что он меня поехал провожать. Их пятеро. Все ребята здоровые. Я хотела в милицию сообщить. Мама запретила, говорит: не вмешивайся, сами разберутся. А как разобраться? Он один, а их пятеро.

— Значит, и он должен взять четверых, чтобы и их было пятеро.

— Их боятся все.

— А ты с Копыловым этим объяснилась?

— Конечно. Я сказала, что не люблю его и никогда не любила. А они все равно подкарауливают Никиту. Пятеро на одного. Это подло!

— Ну, пятерых мы сразу не найдем. Но я, Васек…

— Васек — это хорошо, — обрадовалась Александра. — Он такой здоровый!

— Никита, — перечислял Гога. — Уже трое…

— Я, — предложила Александра.

— И ты, конечно, — согласился Гога. — Но ты у нас будешь в резерве главного командования.

Из своей комнаты вышла Катерина.

— Давайте ужинать, — предложила она.

— Давайте, — согласился Гога. — Никиту тоже надо покормить.

— Конечно, — сказала Катерина, прошла в кухню и сказала Никите: — Я через десять минут позову вас всех, посидите пока у телевизора.

Никита вышел в переднюю, тихо надел куртку. Александра осторожно открыла дверь.

Чтобы не привлекать внимания шумом лифта, они побежали вниз по лестнице. Гога за ними едва поспевал.

— Подождите! Я позвоню из автомата. Двушка у кого есть?

— Десять копеек, — Александра протянула монету.

— Ищи двушку, — сказал Гога, — гривенник жалко.

— Гога, — сказала Александра, — мы идем защищать честь и достоинство человека, а это дорого стоит.

— Тоже верно, — согласился Гога и направился к телефонной будке, взяв десять копеек.

Александре показалось, что он разговаривает долго и что-то у него не получается.

— Через двадцать минут Васек нас будет ждать у метро «Речной вокзал», — сказал Гога, выйдя из будки.

— Откуда он поедет? — спросила Александра.

— Он на машине.

Когда они подошли к метро, Васек их уже ждал. Никита с уважением посмотрел на огромного Васька.

— Сколько их? — спросил Васек.

— Пятеро, — ответила Александра.

— Значит, так, — решил Васек. — Мы с Гошей берем на себя четверых, ты, Никита, скуешь одного. Повисни на нем, чтобы он у нас под ногами не болтался.

— А я? — спросила Александра.

— Ты будешь в засаде, — решил Васек, — и выйдешь для объявления ультиматума о безоговорочной капитуляции.

И они двинулись к дому, где жил Никита.

— Кто он? — шепнул Никита Александре.

— Полковник.

При подходе к дому Васек произвел перегруппировку. Теперь впереди шел Никита, за ним — Васек и Гога, за ними — Александра.

Никита вошел во двор, его тут же схватили за руки двое, и уже подходили еще трое. Ребята были плотные. Они встали кругом. Один толкнул Никиту, он налетел на другого, тот отшвырнул Никиту следующему. Мальчишку перебрасывали, как мяч, по кругу.

Васек вышел из темноты:

— Ребята, а это нехорошо, — пятеро на одного.

— Я согласен, это нехорошо, — подтвердил Гога.

— Деды, — усмехнулся Копылов (он был самым мощным и высоким), — уходите и будете здоровыми и счастливыми, или…

— Что — или? — спросил Васек.

И тут же получил удар в пах, но успел среагировать, перехватил ногу Копылова, вывернул ее. Ребята оказались спортивными: наверняка занимались боксом, а может быть, и модным каратэ. Но и Васек и Гога выросли в московских дворах, имели боевой опыт в драках — и один на один, и вдвоем против разъяренной кодлы с чужой территории, которая применяла в драке и ножи, и кастеты.

Васек прямым правым отключил вскочившего Копылова, и тот стал оседать.

— Ты полегче, — попросил Гога Васька. — Они еще хлипкие.

— Пригнись!

Гога едва не пропустил удар, поймал руку нападающего, присел и перебросил его через себя. Никита вцепился в одного из ребят, тот бил с остервенением, стараясь ребром ладони попасть по почкам, но Васек с высоты своего роста опустил кулак на голову Никитиного противника, и тот сел на асфальт. Теперь все пятеро были побеждены.

— Ладно, — злобно пробормотал Копылов, — до следующей встречи.

— Ребята, не надо, — предупредил Васек, — если вы соберете весь микрорайон, я приведу сюда Кантемировскую дивизию. Давайте каждый заниматься своим делом: среди вас медики — должны лечить, а не калечить, это моя профессия — калечить.

И тут из арки вышла Александра.

— До свидания, Никита. — Она подошла к Никите и поцеловала его. — Ребята, — произнесла она нежно, — считайте это разминкой, но если кто-то когда-то хоть одним пальцем — заранее вызывайте «скорую помощь» из Склифа. В следующий раз вы так легко не отделаетесь.

Они подождали, пока Никита войдет в подъезд, и пошли к машине Васька.

— Вас довезти? — предложил Васек.

— Мы прогуляемся, — ответил Гога.

Александра и Гога шли по вечерней Москве.

— Гога, мы маме об этом расскажем?

— Не надо.

— Но мне очень хочется рассказать. Меня всю так и распирает.

— Не надо.

— Но ведь вы поступили как настоящий мужчина.

— Я поступил как нормальный мужчина, — возразил Гога. — Если надо защищать, мужчина должен защищать. Это нормально. Ты же не будешь хвалить женщину, которая постирала белье и сварила обед. Это нормально.

— Но мама говорит, что надо хвалить. Человеку это приятно, а женщине особенно приятно. Когда меня за что-нибудь хвалят, у меня настроение улучшается, я сразу становлюсь добрей.

— Пожалуй, вынужден согласиться, что твоя мать права. По моим наблюдениям, она очень неглупая женщина.

— По моим тоже, — Александра улыбнулась. — Гога, а почему вы не стали учиться дальше? Вы могли бы стать руководителем.

— А что, разве все должны быть руководителями?

— Ну не все, конечно, — согласилась Александра. — Но это дает личности возможность реализовать себя с наибольшей полнотой. Вот мама, например.

— А что мама?

— Мама так считает, — нашлась Александра.

— Я думаю, единого решения здесь нет, — не согласился Гога. — Кому этого хочется, тот пусть будет, но ведь этого не всем хочется.

— Я думаю, этого всем хочется, — возразила Александра. — Все хотят быть знаменитыми, все хотят, чтобы их уважали, все хотят иметь больше, чем имеют, только не все в этом признаются.

— Давай разберем возможности, — предложил Гога. — Возьмем директора нашего института. Кстати, мы с ним в одном классе учились. Ты думаешь, он ест не тот хлеб, что и я? Или не ту колбасу? Или дышит не тем воздухом, что и я? Или живет с какими-то особенными женщинами? С женщинами, правда, кому как повезет. А если ты ее любишь, то твоя женщина лучше всех женщин мира. Какие еще возможности? Его увозят на машине, а я езжу на автобусе и метро. Так у него уже был инфаркт, а у меня нет. Знаменит ли он? Ну, его все знают в нашем институте, но ему далеко до Чарли Чаплина — того весь мир знает. Главное, Александра, не в этом, главное — быть счастливым.

— А что такое счастье?

— Счастье — это свобода и уважение. Счастье — это когда ты можешь то, чего не могут другие.

— Не понимаю.

— Объясняю: вот есть такой парень в балете — Марис Лиепа. Он может то, чего не могут другие. И что бы о нем ни говорили, он может, а другие — нет. Спортсмен поднимает штангу в пятьсот килограммов. Он это может, а другие — нет. Я слесарь, механик, токарь, специалист по точной механике. То, что я могу, другие не могут. У меня приятель Мишка Линьков. Он — закройщик экстра-класса. К нему очередь на три месяца. Его очень уважают, у него большие возможности, он никем не руководит, и он счастлив.

— Вас послушать, так не надо и в институт поступать, — возразила Александра. — За три месяца выучилась на портниху — сиди и шей.

— И не надо поступать, — подтвердил Гога. — Если у тебя есть призвание к портновскому делу, сиди и шей. И будешь счастлива. Вот ты Никиту любишь?

— Люблю, — призналась Александра.

— А вот он не станет инженером, а будет простым таксистом, ты что, его любить будешь меньше?

— Конечно, не меньше, — согласилась Александра, — но инженер как личность все-таки интереснее.

— У нас инженеров почти два миллиона. Думаешь, они все личности? Личность — товар штучный.

Александра рассмеялась.

— Ты чего? — удивился Гога.

— Ничего. Мне с вами очень интересно. Так выходит — вы счастливый человек?

— Я — счастливый, — подтвердил Гога. — Я люблю свою работу, своих друзей, Москву, твою мать. Кстати, твоя мать тоже не достигла чего-то сногсшибательного. Ну и что, если она простая работница? Я от этого ее люблю совсем не меньше.

Александра посмотрела на Гогу. Он улыбнулся ей.

Катерина их встретила молча.

— Мамочка, не сердись, мы просто прогулялись, — сообщила Александра.

— Вот сейчас об этой прогулке вы и расскажете.

— Только без допроса с пристрастием, — попросил Гога.

— Это решу я, — отрезала Катерина. — Мой руки, и пошли ужинать.

Гога зашел в ванную, из-за прикрытой двери он не слышал, о чем говорили Александра и Катерина, но, когда он сел к столу, ему не понравилось окаменевшее лицо Катерины.

— Этого не надо было делать, — произнесла Катерина.

— Не понял, — сказал Гога.

— Я ей все рассказала, — призналась Александра. — Я от мамы ничего не скрываю, мы с ней как подруги.

— Так вот, как подруге, как уже взрослой подруге, я тебе скажу следующее: женщина свои проблемы должна решать сама, без привлечения кулачных бойцов. Кулачная расправа — не выход, ударить можно и словом. Это иногда больнее.

— А если слов не понимают? — возразила Александра.

— Значит, плохо объяснила, значит, дала повод думать, что может быть и по-другому. Если любишь Никиту, зачем кокетничаешь с Копыловым? Возражений не принимаю, потому что я это видела сама.

И тут зазвонил телефон.

— Это тебе, — кивнула Катерина Александре. — Какой-то идиот уже звонил дважды и вешал трубку.

Александра сняла телефонную трубку.

— Опять повесили, — сообщила она и вернулась к столу.

Но Катерина не могла остановиться. Она повернулась к Гоге.

— Но как мог ты, взрослый мужчина! Теперь эти мальчишки будут думать, что прав тот, кто сильнее.

— Нет, — спокойно возразил Гога. — Теперь они будут думать, что против любой силы всегда могут найтись силы, более мощные.

— Тогда, — резко сказала Катерина, — в будущем, уж будь любезен, без моего разрешения силовые методы не применять.

— Но тогда и ты учти на будущее, — тихо и медленно произнес Гога, — если еще раз ты когда-нибудь позволишь себе разговаривать со мною в таком тоне, то я здесь больше никогда не появлюсь. Заодно уж знай, что решать я всегда буду сам, и вообще запомни, что старшим в доме буду я. На том простом основании, что я мужчина и вся ответственность за вас теперь на мне.

— Мать, — заметила Александра, — пока я не вышла замуж и за меня никто другой не взял ответственности, я согласна.

— Прости, — сказала Катерина Гоге. — Я так за тебя переволновалась, ведь тебя же могли избить. Прости, я больше не буду.

— Пожалуйста, — попросил Гога, — никогда не повышай на меня голоса. Когда на меня повышают голос, я зверею.

— Не буду. Я всегда тебе буду улыбаться.

— Ну, всегда не надо, — смутился Гога.

— Не надо всегда, — согласилась Катерина. — От улыбок появляются морщины.

И тут позвонили в дверь.

— Это только к тебе, — сказала Катерина. — Я никого не жду.

Александра пошла открывать дверь.

— Здравствуйте, — услышали Катерина и Гога мужской голос в передней. — Я к Катерине Александровне, а вы Александра?

— Да, я Александра. Проходите. Мы ужинаем.

Александра и Рачков вошли на кухню. В руках у Рачкова был букет из трех астр — такие продавали в переходах метро, и коробка конфет.

— Здравствуйте, — сказал Рачков.

— Здравствуйте, — ответил Гога. Катерина промолчала.

— Катерина Александровна, — обратился Рачков, — вы меня представите или мне представиться самому?

— Это Рачков, — произнесла наконец Катерина, — Родион Петрович, телевизионный оператор из Останкино. Мой давний знакомый. Настолько давний, что, встретив, не узнал.

— Но, может, это не его вина, — предположила Александра. — Может быть, ты так изменилась?

— Ну, не настолько, чтобы не узнать…

— Фактор неожиданности, — объяснил Рачков. — Я и предположить не мог, что вы достигли таких высот.

Катерина смотрела на Рачкова, но ничего не отвечала. Пауза затягивалась.

— Может быть, коньячку? — предложил Гога.

— С удовольствием, — ответил Рачков.

Гога достал коньяк. Рачков посмотрел на этикетку.

— Армянский. Лучшие коньяки — армянские, — сказал Рачков.

— Это легенда, — заметил Гога. — В Армении есть и хорошие, и плохие коньяки. В Грузии есть очень хорошие коньяки и в Азербайджане тоже.

— Мусульмане не могут делать хорошие вина, у них нет традиции, — снисходительно пояснил Рачков.

— Традиции — это хорошо, — сказал Гога. — Но есть еще и передовые технологии.

Катерина слушала мужчин и лихорадочно соображала, что она должна сделать сейчас, в эти минуты, иначе будет поздно. Рачков обязательно заговорит о передаче, о телевидении, тема хорошего и очень хорошего коньяка быстро исчерпается. И он вспомнит, как снимал ее на галантерейной фабрике и сейчас, на комбинате. Единственный выход — попросить его уйти, может быть, выгнать, но Гога тоже может уйти с ним. И Рачков ему все расскажет. Надо что-то предпринять, думала Катерина, хотя почему она должна что-то скрывать? Раньше боялась признаться, что она простая работница, а сейчас — что директор комбината. Она отвлеклась и не услышала вопроса Рачкова. Все смотрели на нее и ждали ответа.

— Что? — спросила Катерина.

— Вам понравилась передача? — переспросил Рачков.

— Да, — односложно ответила Катерина, пытаясь придумать, куда бы повернуть разговор от телевидения.

— Мне очень понравилась, — добавила Александра, — особенно когда оператор подсмотрел, как женщины поспешно подкрашивают губы, чтобы быть в кадре красивыми. Мать, по-моему, была суховатой и очень напористой.

— Вы не правы, — возразил Рачков, — Катерина Александровна была просто прелестна.

— Какая передача? — удивился Гога. — Тебя что, снимали на телевидении?

— Да ерунда! — отмахнулась Катерина.

— Почему же ерунда? — возразил Рачков. — Передача отмечена как лучшая на неделе. Я был на летучке. Вы очень понравились нашему руководству. А главный редактор, выступая, назвал вас образцом современного руководителя. Уже решено сделать о вас документальный фильм. У вас замечательная биография — от простой работницы — до директора комбината…

— Кто директор-то? — не понял Гога.

— Катерина Александровна, конечно, — объяснил Рачков.

Гога посмотрел на Катерину, она опустила глаза.

— Да, конечно, — сказал Гога и спросил у Рачкова: — А вы давно на телевидении работаете?

— Скоро серебряный юбилей буду отмечать.

— Значит, вы у самых истоков стояли? — заинтересовалась Александра.

— Ну, не то чтобы у самых, но тем не менее вовремя разглядел, что телевидению принадлежит будущее. А со временем оно просто перевернет жизнь человечества. Не будет газет, журналов, книг, кино, театра…

— А что же будет? — удивилась Александра.

— Телевидение. Одно сплошное телевидение!

— Газеты, может быть, — согласилась Александра. — Кино тоже, все сейчас смотрят фильмы по телевидению и, у кого есть, на видео. Но литература?! Никогда!

— А вот вспомните мои слова через двадцать лет!

— Через двадцать лет все будет по-другому. Это уже будет двадцать первый век! — Александра грустно улыбнулась. — Я уже старая буду.

— Это дурацкое недоразумение, — Катерина положила свою руку на руку Гоги. — Я тебе потом все объясню.

— Конечно, конечно, — пробормотал Гога.

— А вы были когда-нибудь на телецентре? — спросил Рачков Александру.

— Нет, конечно.

— Приходите завтра же.

— А как?

— Я закажу пропуск.

— Что-то я себя паршиво чувствую, — сказал Гога, вставая. — Пойду домой, лягу спать пораньше.

— Останься, — Катерина тоже встала. — Нам надо поговорить.

— Поговорим, поговорим, — пообещал Гога.

Катерина перекрыла дверь кухни.

— Я тебя никуда не пущу.

— У нее сегодня плохое настроение, — объяснил Гога Рачкову, отодвигая Катерину в сторону. — С нею в данный момент лучше не связываться. Пока.

— Останься, — попросила Катерина.

— Не могу, — ответил Гога. Катерина услышала, как хлопнула дверь.

Надо его задержать, подумала она, но у нее не было сил броситься вдогонку. Катерина села и, ни к кому не обращаясь, произнесла:

— Он больше не придет. Он больше никогда не придет.

— Извините, я чего-то не понимаю. Кто этот человек?

— А разве ты когда-нибудь и что-нибудь понимал? Господи, откуда ты взялся? Ты приносишь мне одни несчастья!

— Да что я сделал-то? — недоумевал Рачков.

— Мам, я тоже ничего не понимаю, — опешила Александра.

— Я тебе сейчас все объясню, — пообещала Катерина. — Кстати, познакомься с этим джентльменом.

— Я уже познакомилась с Родионом Петровичем.

— Ты еще раз познакомься. Это твой отец!

— Как отец? — не поняла Александра. — Он же погиб еще до моего рождения.

— Да нет, как видишь, жив, здоров и довольно упитан. — И обратилась к Рачкову: — А теперь уходи и близко не подходи к моему дому. А Александре я расскажу все как было.

— Только — как было, — предупредил Рачков. — Что не я обманул, а меня обманули. И что от меня скрыли рождение дочери.

Александра с изумлением посмотрела на мать.

— Быстро уходи, — предупредила Катерина Рачкова и взяла со стола нож.

— Вы сегодня действительно в плохом настроении. — Рачков встал, наклонил голову. — Я надеюсь на продолжение разговора и на следующие встречи.

Катерина молча закрыла за ним дверь, прошла в свою комнату, легла на тахту и укрылась пледом. Она слышала, как в комнату вошла Александра, как подсела к ней.

— Поговорим? — предложила Александра. — Может, тебе легче станет.

— Завтра, — попросила Катерина и почти мгновенно уснула.

Утром она проснулась за несколько секунд до того, как зазвонил будильник. Она не стала будить Александру. На улице было холодно, трава на газонах покрылась инеем. Через два дня ноябрьские праздники, вспомнила Катерина. Она любила этот праздник. Обычно с самого утра включала телевизор — шли концертные программы. В основном почему-то пели и танцевали дети. Потом показывали Красную площадь. Войска, построенные для парада. Она любила смотреть парады.

Катерина вышла из дома, открыла машину, отключила сигнализацию, завела двигатель. Надо бы прогреть, подумала она, температура минусовая, но прогревать не стала, а резко тронулась с места, вырулила на шоссе, на одном из перекрестков проскочила на красный свет, чего никогда раньше не делала.

На комбинате был короткий день. Обычно перед праздником она звонила знакомым, друзьям, начальникам управлений министерств, с которыми была связана по работе, в Моссовет, в горком партии. Список она составила заранее. В списке было почти сорок телефонных номеров. Она отложила список и никому не стала звонить.

Обычно Катерина заходила в отдел главного технолога, свой бывший отдел, поздравляла, женщины резали торт, мужчины открывали бутылки с вином. Праздник отмечали во всех отделах и цехах. Катерина сказала Аделаиде, что неважно себя чувствует, подарила ей заранее купленную коробку конфет и уехала с комбината. Но дома делать было нечего — Александра придет поздно. Катерина притормозила у телефона-автомата и позвонила Тихомировым, вспомнив, что академика должны были выписать из больницы. Трубку взяла Изабелла.

— Уже дома, — сообщила она. — Может, заедешь? Его только на праздники отпустили. Сразу после ноябрьских заберут на операцию. Он очень боится.

— Я могу сейчас приехать, — предложила Катерина.

— Приезжай, — обрадовалась Изабелла.

В гастрономе на первом этаже высотки Катерина купила дорогой французский коньяк, огромную коробку конфет.

Катерина вошла в квартиру, обнялась с Изабеллой, поцеловала академика. За последние годы он усох и превратился в старика.

— Ты давно не смотрела карту Тихомировых? — спросил академик.

— Давно. Лет пять.

Они прошли в кабинет. Лист картона за многие годы пожелтел и выцвел, но академик цветными фломастерами подновил его. Катерина нашла свой кружок. В нем было записано: К.Тихомирова — директор, депутат. Кружок был обведен красным фломастером. Академик ввел новую классификацию. Достигшие руководящих высот и званий были в красных кружках, не достигшие — в синих, дети — в зеленых. От красного кружка Катерины шла стрелка к зеленому, куда была вписана Александра. На картоне было уже больше сотни кружков и только пять красных, в их число входили академик и Катерина. Академик расспросил о министерстве, о комбинате и ушел в свой кабинет.

— Надо привести свои дела в порядок, — объяснил он. — Операция — как бой на фронте, никогда не знаешь, чем закончится.

— Операция пустяковая, — утешила его Катерина. — Миллионы мужиков через нее проходят.

— Будем надеяться, — бодро произнес академик, а на глаза его навернулись слезы.

Боясь показаться слабым и беспомощным, он поспешно вышел.

— Боится, — вздохнула Изабелла. — И я боюсь. У него же диабет.

— А что анализы? — спросила Катерина.

— Плохие…

Катерина открыла коньяк, они с Изабеллой выпили.

— Министр звонил, — сообщила Изабелла.

— Мне показалось, что он хотел бы с тобой встретиться, — сказала Катерина.

— А мы встретились. Пообедали в ресторане. Но это все в прошлом. А что у тебя? С Петровым не помирилась?

— Нет.

— Людмила звонила, рассказывала, что у тебя кто-то появился.

— Появился и исчез.

— Не упускай! Тебе же на следующий год тридцать девять. А сорок лет — бабе век. Это народная мудрость.

— Ну а в сорок пять — баба ягодка опять.

— Это утешение для слабых. Я давно заметила: русские пословицы в основном предупреждающе беспощадные, но есть и для утешения.

— Какие?

— «Семь бед — один ответ» — это утешительная, а «жене спускать — добра не видать» — это предупредительная. «Хоть бы в щеку бил, да щегол был» — это утешительная. Я об этом когда-то даже диссертацию хотела писать. Если сама виновата — в ногах валяйся, проси прощения. Мужики отходчивы.

— Попробую, — сказала Катерина и подумала, что она и попробовала бы, да не знает как. Поехала бы к нему, но куда ехать, она не знала ни его адреса, ни даже фамилии… Не обращаться же в справочную: пожалуйста, адрес Георгия Ивановича. Фамилия? Не знаю. Год рождения? Не знаю. От сорок второго до сорок шестого. Таких тысяч сто на Москву наберется. Половину отбросить на стариков и младенцев — пятьдесят тысяч. В год можно проверить тысячу адресов. Пятьдесят лет искать. Катерина верила в единственное: он сам позвонит. Не сразу. Не сегодня. Вероятнее всего, в праздничные дни. Позвонит и поздравит. Это же хороший повод позвонить. Она бы таким поводом обязательно воспользовалась.

— Недавно Родион появился, — сообщила Катерина.

— Кто такой?

— Ну, Рудольф, Сашкин отец. С телевидения. Передачу про меня он снимал.

— Как интересно! — Изабелла наполнила рюмки. Катерина отметила, что коньяка в бутылке осталось совсем немного.

— Расскажи, как встретились?

— Никак. Он меня вначале не узнал.

— А потом? У тебя что-то шевельнулось? Ты же была в него влюблена.

— Ничего. Нормальный московский стареющий плейбой. Красивый, правда, еще.

— А может, попробуешь?

— Не могу. Я даже не думала, что он такой глупый.

— Умных мужиков не так и много, — заметила Изабелла.

— Министр умный.

— Этот — да, — согласилась Изабелла.

— Академик умный.

— Не очень, — не согласилась Изабелла. — Хороший, скорее. И хваткий. Если честно, я тебя не очень понимаю. Ты же всегда в заводских коллективах работала, кругом — мужики. Ты красивая, с хорошей фигурой. Ты что, принца ждала?

— Я ничего не ждала. Все некогда было. Сначала училась, потом по должностям шла. На их освоение время требовалось. А на любовь нужно иметь свободное время.

— Не так уж и много надо времени, — возразила Изабелла и почти шепотом сказала: — У меня любовник появился. Молодой, жадный, из меня деньги тянет. Я ему водку покупаю, обед готовлю. Он приходит, выпивает, обед съедает и трахает меня, даже не снимая ботинок.

— Зачем тебе это надо?

— Затем, что у меня этого уже скоро не будет, даже за деньги. Мне скоро шестьдесят.

— Еще не вечер, — возразила Катерина. — Я недавно была в клубе знакомств — называется «Кому за тридцать».

— Расскажи! Женщины моего возраста есть?

— Немного, — честно ответила Катерина.

— Вот видишь, — Изабелла грустно улыбнулась. — У меня все кончается. Не упусти ты своего.

— Но это не самое главное, — возразила Катерина. — Есть работа, друзья, дети.

— Но у меня и этого нет, — вздохнула Изабелла. — Ни работы, ни детей. Я всегда была только женщиной. А теперь и это заканчивается. — Изабелла попыталась встать, но не смогла. Катерина подняла ее и повела в спальню, чувствуя, что и сама нетвердо держится на ногах.

Она уложила Изабеллу в постель. У нее кружилась голова, и она легла рядом с Изабеллой. В спальню заглянул академик:

— Напились, что ли?

— Напились, — подтвердила Изабелла. — Напейся и ты.

— Вы мне не оставили!

— Возьми в баре.

— Не буду. Мне нельзя.

— Можно, — сказала Изабелла. — Уже можно. Тебе уже все можно.

— Объясни, — потребовал академик.

Но Изабелла уже уснула. Катерина проснулась около двенадцати ночи. Позвонила Александре.

— Мама, что случилось? Я уже всех обзвонила. Мамочка, приезжай скорей. Я уже решила морги обзванивать.

— Я жива. Никто не звонил?

— Гога не звонил.

— А кто звонил?

— Родион Петрович.

— Ты его послала?

— Пока нет. Отложила до твоего правдивого рассказа.

— Приеду — расскажу.

Катерина сварила себе крепкого кофе, выкурила сигарету. Изабелла продолжала спать. И академик спал в своем кабинете, укрывшись старым пледом.

Катерина тихо вышла. Ехала она нормально, со средней скоростью, зная по опыту, что милиция в основном обращает внимание на тех, кто едет или слишком быстро, или слишком медленно.

Подъехав к дому, посмотрела на свои окна — в них горел свет. А вдруг он пришел, подумала Катерина. Ее встретила сонная Александра.

Катерина сбросила плащ и прошла в свою комнату. Александра обиженно заметила:

— Когда задерживаешься, надо звонить.

— Ты звонишь, когда задерживаешься?

— Я тебя не понимаю.

— Я тоже, — ответила Катерина. Александра села рядом с ней и ужаснулась:

— От тебя пахнет водкой!

— Коньяком, — ответила Катерина.

— Ты вела машину в таком состоянии?

— Нет, машина меня вела.

— А почему ты хамишь?

— Я отвечаю, как обычно отвечаешь ты.

— Может быть, поговорим? — предложила Александра.

— Я не хочу.

— А я хочу услышать о своем отце.

— Он не твой отец.

— Но ты же сама меня с ним познакомила.

— Это он хотел, чтобы я познакомила его с тобой.

— А ты что, не уверена, что он мой отец?

— Я уверена в противоположном.

— Ты не хочешь со мной разговаривать?

— Ты сегодня очень проницательна.

Обиженная Александра ушла в свою комнату. Утром Катерина не встала. Впереди было три дня праздников. Ей стало все безразлично. Она подумала, что надо позвонить парторгу и уточнить, нет ли проблем с рабочими на праздничную демонстрацию. Раньше те, кого выдвигали на демонстрацию, считали это честью для себя, а в последние годы рабочие отказывались идти, возникали конфликты. А, пусть разбираются сами, равнодушно подумала она и снова заснула.

Александра тоже спала, встала к полудню и обнаружила, что мать спит и завтрак не приготовлен. Она, помня вчерашний разговор, сказала весело и заботливо:

— Доброе утро, мамочка! Мы будем завтракать?

— Я не буду, — буркнула Катерина.

— А что бы поесть? Холодильник пуст. Нет даже яиц.

— Сходи купи, — ответила Катерина. — Извини, я хочу спать.

Сквозь сон Катерина слышала, как Александра раздраженно гремела посудой на кухне, потом сильнее, чем обычно, хлопнула дверь.

Катерина засыпала, просыпалась от телефонных звонков, ее поздравляли знакомые и подчиненные. Она благодарила, поздравляла в ответ и вешала трубку. Она ждала, что позвонит Гога, но он не звонил. Может быть, уехал за город? А если он никогда не позвонит? И она вдруг поняла, что у нее кончилась жизнь. Нет, она еще будет лет пятнадцать ездить на комбинат, потом уйдет на пенсию. Александра выйдет замуж и переедет к Никите. Катерина случайно услышала, как они обсуждали эту проблему. Никита считал, что Александра должна переехать к ним — они с матерью жили в трехкомнатной квартире. Александра предлагала совершить сложный обмен: разменять их квартиру и квартиру матери Никиты на одну двухкомнатную для них и по однокомнатной для матерей. Александра уже решала ее судьбу. А что? Ее жизнь прожита, и она доживет в однокомнатной.

Катерина встала вечером, открыла банку рыбных консервов, достала коньяк, налила половину стакана и выпила. От того, что она не ела целый день, опьянела мгновенно, снова легла и тут же уснула.

На следующий день было седьмое ноября. В десять часов она включила телевизор. Прозвучали кремлевские куранты. На экране возникла Красная площадь. На Мавзолей поднимались руководители партии и правительства. Брежнев стоял в центре. Его показали крупным планом. Неподвижное, застывшее лицо. Не жилец, подумала Катерина. Об этом она думала и в прошлом году, и в позапрошлом. А он все жил.

Она посмотрела парад. Прошли военные академии, училища, проехали ракетные установки, потом началась демонстрация. Несли портреты Брежнева, портреты членов Политбюро. Операторы показывали оживленные лица демонстрантов, в какой-то из колонн представителей трудящихся шли рабочие ее комбината.

Катерина прошла на кухню, вылила в стакан остатки коньяка, выпила, нашла плавленый сырок и стала медленно его жевать.

— Пить начала? — услышала она голос Александры.

— Почему начала? Я отмечаю праздник. Сейчас с утра сто миллионов мужиков в России перед завтраком для улучшения настроения пропустили по полстакана.

— Но ты же не мужик!

— Но я выполняю мужскую работу. Руковожу огромным комбинатом, таскаю картошку, выбиваю ковры, ремонтирую стиральную машину, вбиваю гвозди, сверлю дырки дрелью, зарабатываю на семью. Я веду мужской образ жизни и свободное, тем более праздничное, время имею право провести тоже по мужскому образу и подобию.

— Коньяк кончается, — предупредила Александра. — Побежишь за следующей бутылкой?

— Пока не побегу. Есть еще кубинский ром, портвейн и бутылка водки. На два дня праздников мне хватит.

Катерина налила в стакан апельсинового сока, положила несколько кубиков льда, залила ромом, положила в тарелку яблоки и отнесла все это к себе в комнату.

Некоторое время она смотрела телевизор. По первой программе пели и танцевали дети, по второй шел фильм из времен революции. Она выпила ромовый коктейль и уснула. На следующий день она допила ром.

— Остановись, — просила ее Александра, — тебе же завтра на работу.

— Я не пойду на работу, — заявила Катерина.

— Как не пойдешь? — поразилась Александра.

— Очень просто. Обычно после праздников у меня на работу не выходит человек по двести. Это уже норма.

На следующий день Катерина на работу не пошла.

— Может быть, вызвать врача? — предложила Александра.

— Зачем? Я здорова.

Когда Александра вернулась домой из института, Катерина спала. К еде она не притронулась. Водку и портвейн Александра, уходя, спрятала в стиральную машину.

Катерина слышала, что Александра звонит Людмиле. Потом она позвонила Антонине.

Они приехали после работы. Катерина проснулась и увидела Людмилу, Антонину и Николая, стоящих напротив нее. Катерина заплакала.

— Перестань, — грубовато потребовала Людмила. — Сама знаешь, Москва слезам не верит. Тут не плакать, а действовать надо.

— Как? — спросила Катерина.

— Попробуем разобраться, — заявил Николай. Он выпил после работы и поэтому был обстоятелен и рассудителен. — Ты его любишь, что ли?

— Люблю, — призналась Катерина.

— Это уже сложнее, — решил Николай. — Значит, выбросить и забыть не хочешь?

— Не могу.

— Он тебе предложение сделал? — спросила Антонина.

— Почти сделал.

— Почти не считается, — обрадовался Николай.

— Помолчи, — оборвала его Антонина. — Чему ты радуешься-то?

— Я не радуюсь, я пытаюсь разобраться, — обиделся Николай. — Значит, он не звонит и не приходит?

— Не звонит и не приходит.

— Так пойди ты, — предложил Николай. — Наступи на горло своей девичьей гордости.

— Мы не знаем, где он живет, — пояснила Александра.

— Нет проблем, — заявил Николай. — На это существует Мосгорсправка. Как его фамилия?

— Я не знаю его фамилии.

— Ну, мать, ты даешь! — воскликнула Людмила. — Даже фамилии не знаешь.

— Как будто ты всегда фамилию спрашивала! — возразила Катерина.

— Справедливое замечание, — согласилась Людмила. — Фамилию мы обычно узнаем в последний момент. Это все потому, что у нас не принято пользоваться визитными карточками. Там, на ихнем Западе, когда знакомятся, сразу визитную карточку вручают. А в ней все написано: и адрес, и телефон, и должность, и где работает, так что лапшу на уши не повесишь.

— Может, есть смысл еще подождать? — предположил Николай.

— Почти неделю жду.

— Беру тайм-аут для обдумывания сложившегося положения, — объявил Николай и сказал Александре: — Пойдем на кухню, у меня есть к тебе несколько вопросов.

— Не больше ста граммов, — предупредила Антонина. — Ты уже дважды взял на грудь, я тебя на себе не потащу.

— Почему ты меня оскорбляешь? — обиделся Николай.

— Я не оскорбляю, я предупреждаю.

На кухне Николай повздыхал и спросил у Александры:

— Сто граммов найдется? У меня после ста голова проясняется и приходят самые неожиданные решения.

Александра принесла припрятанную водку:

— Сто граммов в стакане — это сколько?

— Учись, все в жизни пригодится. — Николай налил в стакан водки и показал Александре. — Ровно сто, плюс минус два грамма.

Подруги продолжали разговор.

— А у тебя с ним близкие отношения были? — спросила Антонина.

— Были, — призналась Катерина.

— Смотри, как бы не залетела, как тогда с Рудольфом, — напомнила Антонина.

— Если залетела, буду рожать.

— Тогда это любовь, — согласилась Антонина. — Давайте будем искать. Только надо придумать как.

— Я придумала, — сообщила Людмила и прошла на кухню.

— Выйдите, — попросила она Николая и Александру, — мне надо поговорить тет-а-тет. — И начала набирать номер телефона.

Она вернулась к подругам и сообщила:

— Через двадцать минут подъедут специалисты по розыску пропавших.

— Или скрывающихся, — заметил Николай.

— Они и по этим специалисты, — заметила Людмила.

Через двадцать минут в дверь позвонили. Александра открыла. Вошел Еровшин и молодой мужчина.

— Здравствуйте, Александра, — сказал Еровшин.

— Здравствуйте. А вы меня знаете? — удивилась Александра.

— Со дня рождения. Даже раньше, за месяц до твоего рождения.

— Какой-то косяк пошел мужчин, которые меня знают со дня рождения. Неделю назад появился джентльмен, который утверждал, что он мой отец.

— Рачков из Останкина, что ли?

— Значит, это правда, что он мой отец?

— Это тебе только мать может подтвердить. И генетические тесты. Американцы это определяют с абсолютной точностью.

— У нас уже тоже, — заметил молодой мужчина и представился: — Петр Петрович.

Еровшин и Петр Петрович прошли в комнату Катерины.

— Здравствуйте, Катерина. — Еровшин поцеловал ей руку.

— Здравствуйте, Антонина. — И Антонине Еровшин поцеловал руку.

Антонина смутилась и спрятала руки за спину.

В комнату заглянул Николай.

— Значит, сами нашлись? — обрадовался он.

— Коля, — попросил Еровшин, — ты поразвлекай женщин, а мы с Катериной поговорим на кухне.

— С удовольствием, — ответил Николай. — Там на столе стоит початая «Столичная» завода «Кристалл». Рекомендую. Со знаком качества.

— Непременно, — заверил Еровшин. Катерина, Еровшин и Петр Петрович прошли в кухню.

— Катерина, — начал Еровшин, — я знаю, что его зовут Георгий Иванович, но не исключено, что в паспорте записано Юрий Иванович и Егор Иванович. Ты паспорт его видела?

— Нет, конечно.

— В следующий раз не стесняйся посмотреть, — посоветовал Еровшин.

— Следующего раза не будет… А как вы это представляете? Пока мужчина спит, я залезаю ему в карман пиджака?

— Ничего зазорного в этом нет, — спокойно ответил Еровшин. — Но это все шум — сейчас нужна информация, а не советы. Людмила говорила, что он слесарь и занимается электроникой. Здесь какая-то нестыковка. Может быть, объяснишь?

— Насколько я поняла, он создает приборы, с помощью которых ученые что-то исследуют и защищают диссертации.

— Значит, научно-исследовательский институт. Когда вы с ним ходили или ездили по городу, вы ведь о чем-то говорили. Вспомни! Какие-нибудь такие фразы: здесь я жил в детстве, здесь я ходил в школу.

— Нет. Мы об этом не говорили.

— А ты с его слов знаешь, что он занимается электроникой?

— Не только. У них целая компания. Они выезжают на пикники, по грибы, на рыбалку. Когда мы были на пикнике, там были настоящие кандидаты и доктора наук. Молодые в основном.

— На любом пикнике, да и вообще в мужской компании в основном говорят о женщинах, о службе в армии и о работе. Все это мужиков объединяет. О чем говорили на пикнике?

— Что мы отстаем в электронике. Что у них недавно заменяли ЭВМ «Минск», я забыла порядковый номер, эти допотопные шкафы, на современный японский компьютер.

Петр Петрович делал пометки в блокноте.

— Вот вы сидите, разговоры идут справа от вас, слева и напротив, и все в пределах слышимости. На что вы обратили внимание в их разговорах, что вас заинтересовало?

— Что в универмаге «Москва» выбросили женские сапоги «Саламандра», все мужики лаборатории побежали покупать своим женам. А один метался между полок в растерянности. Он хотел купить сапоги любовнице, но не знал ее размера. Все очень смеялись.

Петр Петрович открыл свой кейс и достал книгу-карту, быстро перелистал ее и показал Еровшину.

— Ленинский проспект, универмаг «Москва». В двухстах метрах от него — институт электроники.

Еровшин кивнул и набрал номер телефона.

— Институт электроники. Ленинский проспект. Георгий Иванович, слесарь, механик, приборист, посмотри допуски секретности…

— Да, — вспомнила Катерина, — он ездил в Ригу в командировку на завод ВЭФ. Вернулся четвертого ноября…

— Возраст? — спросил Петр Петрович.

— От сорока до сорока трех.

— От тридцати восьми до сорока пяти, — сообщил в телефон Петр Петрович. — Жду!

— Вы не сказали, куда позвонить, — напомнила Катерина.

— Он знает, — ответил Еровшин, — у них телефон с определителем номера.

— А если из телефона-автомата?

— Все телефоны-автоматы тоже имеют номера.

— Может быть, выпьете, — предложила Катерина. — Чаю или водки?

Петр Петрович посмотрел на Еровшина.

— Немного водки, — согласился Еровшин.

Катерина налила Еровшину и Петру Петровичу, поставила рюмку и себе, но Еровшин отодвинул ее:

— Сейчас тебе надо быть трезвой.

По радио передавали грустную симфоническую музыку.

— Кто умер? — испугалась Катерина.

— Почему вы решили, что кто-то умер? — удивился Петр Петрович.

— С двух часов по радио грустная музыка, — объяснила Катерина. — И комедию по телевидению заменили на симфонический концерт. Это всегда так, если какой-нибудь крупняк умирает. В последний раз так было перед похоронами Суслова.

— Если это так, в программе «Время» сообщат. — Петр Петрович выпил, аппетитно захрустел огурцом.

Зазвонил телефон, Петр Петрович снял трубку.

— Да. Да. Да. Записываю. Скоков Георгий Иванович, сорок второго года рождения, Малая Бронная, двенадцать, сорок вторая. Да, да. Спасибо.

Петр Петрович протянул листок с данными Гоги и пояснил:

— Телефоны не работают. В доме ремонт. Меняют телефонный кабель.

— Я поеду, — сказала Катерина.

Еровшин задумался. И тут Катерина услышала звук зуммера. Еровшин достал из нагрудного кармана пиджака плоский приборчик, на котором мигала лампочка, а на крохотном табло светилась цифра один.

Петр Петрович тут же набрал номер телефона и протянул Еровшину трубку.

— Да, — сказал Еровшин. — Понятно. Будем через пятнадцать минут, — и положил трубку. — Знаешь что, тебе не нужно ездить, — обратился он к Катерине. — В такой ситуации начнется выяснение, кто виноват, слово за слово — и потом будет еще труднее поправить. Поедет Николай. Мы его подвезем и по дороге проинструктируем. И он привезет его сюда. Здесь ты на родной территории, рядом будет Людмила, она в любой ситуации сориентируется.

— Он не поедет ко мне, — произнесла Катерина.

— Поедет, — сказал Еровшин. — Такие женщины, как ты, на каждом шагу не валяются. Зови Николая!

Николай вошел в кухню.

— Мы его нашли, — сообщил Еровшин. — Но у тебя будет сегодня сложная и ответственная задача — доставить его сюда. Мы посовещались и пришли к выводу, что только ты сможешь это сделать.

— Задание понято.

— О подробностях предстоящей операции поговорим в машине.

— Я готов. — Николай налил себе водки, выпил и щелкнул каблуками ботинок.

Николая высадили у дома на Малой Бронной, где жил Гога.

— Напор и уверенность! — напутствовал Еровшин. — В таких ситуациях аргументы не так уж и важны. Действуй по принципу «сам дурак!».

— Не понял, — удивился Николай.

— Поясняю. Он говорит, что его обманули. Ты говоришь — сам обманулся.

— Такие факты есть, — подтвердил Николай.

— А главный довод — поехали, там разберемся!

— А если не поедет?

— Тогда звони Катерине, пусть приезжает сама…

— А если попытается скрыться?

— Попытайся остановить.

— А если он применит силу?

— И ты примени тоже.

— А если нас заберут в милицию за драку?

— Очень хорошо. Катерина приедет его выручать. А тебя Антонина.

— Ладно. Попытаюсь обойтись без драки.

— Попытайся, — согласился Еровшин. — Извини, у нас чрезвычайная ситуация, мы должны ехать. Удачи тебе.

— И у вас чтобы все было хорошо, — пожелал Николай. — А главное — здоровье.

Николай поднялся на пятый этаж пешком — лифт не работал — и остановился отдышаться. Пять этажей в старом доме равнялись по высоте восьми в новом — за счет высоких потолков. Он нажал кнопку звонка, дверь ему открыла старуха, даже не спросившая, кто он и к кому пришел. Вспомнив напутствие Еровшина о напоре и уверенности, Николай приказал старухе:

— Стоять!

Старуха обернулась и с интересом посмотрела на Николая.

— Скоков Георгий Иванович, он же Гога, Гоша, Юрий, Егор, здесь проживает?

— Гоша здесь. Но к нему лучше завтра зайдите.

— Причина?

— Пьет он. Последние года три не пил, а вот сорвался.

— Приведем в норму, — пообещал Николай и скорее приказал, чем попросил: — Проводите меня до его комнаты.

Уверенность и напор произвели впечатление на старуху. Она довела Николая до комнаты Гоги. В коридоре шел ремонт, приходилось не идти, а пробираться между бочками с побелкой, ведрами, вынесенной из комнат мебелью.

Николай вошел в комнату Гоги не постучав. Напор и уверенность — снова напомнил он себе. Сейчас Гога, конечно, удивится, начнет расспрашивать: кто, да что, да почему? Он ему скажет: поехали, по дороге разберемся. Но план Николая начал рушиться с первых же секунд. Гога сидел за столом и пил пиво. Он осмотрел Николая, тот осмотрел Гогу и подумал: из-за чего такой сыр-бор? Не гигант, не красавец, не моложав. Гога жестом пригласил Николая к столу и налил ему водки.

— Я пиво, — сказал Николай.

— Потом, — сказал Гога.

Николай выпил водки, Гога налил ему пива. Николай выпил пива.

— Гоша, — Гога протянул Николаю руку.

— Николай.

Они пожали друг другу руки. Гога налил пива себе и Николаю. Выпили. Закусили очищенной таранью.

— Редкая по нынешним временам рыба, — заметил Николай.

— Согласен. Как погода?

— С утра был дождь, но для этого времени года достаточно тепло.

— Что происходит в мире?

— Стабильности нет. Террористы захватили самолет компании Эр-Франс.

— Нехорошо. Террор — не метод борьбы. Ты кто?

— Я Николай, муж Антонины, которая подруга Катерины и Людмилы. В общем, я один мужик на трех баб.

— Не много на одного?

— Не в том смысле. Ведь и мебель перевозить, и тяжелый груз, и ремонт всякий — все на мне. Я не то чтобы жалуюсь, но еще один мужик мне в помощь не помешал бы.

— Зачем ты приехал? — поинтересовался Гога.

— За тобой. Поехали к Катерине.

— Почему она не приехала?

— Почему-почему? По кочану. Телефон у тебя не работает. Дома ты или нет — неизвестно. Ну приехала бы она. Она гордая, ты гордый. Разругались бы вдрызг. А так сядем за стол переговоров. Рядом подруги, они подтвердят.

— Что она меня обманула?

— Она тебя не обманула, — вздохнул Николай, налил себе водки, выпил и продолжил: — Ты или глуховат, или глуповат.

— Пока никто мне об этом не говорил. Так чего же я не расслышал или не понял?

— Передаю со слов Катерины. Я на пикнике не был.

— Не был, — подтвердил Гога.

— Она тебе сказала: Гоша, я ведь не та, за кого ты меня принимаешь. Было такое?

— Да, — подумав, снова подтвердил Гога.

— А ты ответил: конечно, ты не работница, а крупный руководитель промышленности? Это было?

— Пожалуй, было, — согласился Гога. — Я еще сказал: ты еще и депутат, может?

— Да, — ответил Николай, — Моссовета. Но на следующих выборах не исключено, что ее выберут и выше.

— Понятно, — буркнул Гога. — Для нее социальный статус выше, чем личный статус.

— Я не знаю, что такое статус. Но я знаю этих девок с восемнадцати лет. Повезло одной Антонине, моей супруге.

— В чем?

— В том, что она вышла замуж, что у нее семья, дети, замечательный муж.

— Это ты?

— Да, я, — подтвердил Николай. — А Людке и Катьке не повезло. Катька влюбилась, но один подлец бросил ее, потому что узнал, что она лимитчица и простая работница. Она влюбилась в тебя и испугалась, что ты ее бросишь, потому что она директор и депутат.

— Для меня это не имеет никакого значения. Но почему она не сказала мне все прямо и открыто?

— Она тебе сказала, ты не понял.

— Могла повторить, чтобы не попадать в двусмысленную ситуацию.

— Я ей тоже об этом сказал. Она мне говорит: Коля, когда? Он то меня в постель тащит, то в командировку уезжает, то, только я собираюсь рассказать, Сашка приходит.

— Некая правда в этом есть, — согласился Гога. — И что же делать?

— Поедем.

— А как я сохраню лицо? — спросил Гога.

— Побреешься.

— Я не об этом. Как я ей все объясню? Где я был целую неделю?

— А ты не объясняй. Да тебя и спрашивать никто ни о чем не будет.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Тогда — едем. Я только переоденусь.

Гога надел белую сорочку, темный костюм и стал завязывать галстук. Пальцы его не очень слушались.

— Завяжи мне галстук, — попросил Гога.

— Я не умею, — признался Николай. — Мне сын завязывает.

— Научу, — пообещал Гога и со второй попытки завязал галстук.

Они вышли на улицу.

— Не считаешь ли ты, что мы немного нетрезвые? — спросил Гога.

— Очень немного, — ответил Николай.

— Предлагаю прогуляться и протрезветь.

— Предложение принято.

Они пошли в сторону Садового кольца, но Николая качнуло.

— Я сегодня слишком много взял на грудь, — объяснил Николай.

— Предлагаю такси.

— Предложение принято.

Гога довольно быстро поймал такси.

Когда в квартире раздался звонок, подруги сидели на кухне. Катерина попросила Людмилу:

— Открой!

Но дверь открыла Александра.

— С возвращением! — сказала она.

— Спасибо, — ответил Гога и подхватил пошатнувшегося Николая.

— Я сказал — доставлю и доставил, — сообщил Николай.

— Скорее все наоборот, — заметил Гога, — но я не настаиваю.

В переднюю вышли Людмила и Антонина.

— Где же ты так набрался? — Антонина бросилась к Николаю.

— Не было закуски.

Из кухни вышла Катерина.

— Ужин готов, — сказала она.

И все прошли на кухню. Александра принесла из комнат стулья.

— Пересядьте, пожалуйста, — попросил Гога Людмилу. — Обычно здесь сижу я.

— Я, между прочим, раньше здесь сижу, — возразила Людмила.

— С сегодняшнего дня это отменяется. Теперь здесь буду сидеть я.

Гога занял место во главе стола и пригласил:

— Прошу всех к столу.

— Нам пора, — вдруг сообщила Антонина и, не дав сесть Людмиле, подтолкнула ее к выходу. Николай встал, доедая на ходу котлету.

Гога вышел в переднюю.

— Давайте дружить домами, — предложил Николай.

— Принимаю предложение, — ответил Гога, — и выдвигаю встречное: дружить семьями.

Поддерживаемый Антониной и Людмилой, Николай вышел на лестничную площадку.

Катерина и Гога вернулись в кухню. Постояли молча.

— Я бы съел супчику, если есть, — попросил Гога. — Неделю не ел горячего.

— Я тоже сегодня без обеда, — вздохнула Александра.

Они сели за стол. Катерина налила всем суп. Я кормлю семью ужином, подумала Катерина, глядя на Гогу и Александру. И как хорошо, что она рассказала Александре о ее отце. Она ничего не утаила от дочери. И как она и Людмила представились дочерьми академика и целый месяц играли эти роли. И как Родион Петрович, а он тогда был Рудольфом, встретил ее на галантерейной фабрике, и как она пряталась в туалете. Ее поразила реакция Александры — она хохотала.

— Что здесь смешного? — удивилась Катерина.

— Мать, но это же очень смешно. И как он тебя снимал на комбинате через двадцать лет и не узнал. Это совсем как в кино. Это очень смешно.

— И смешно, как я хотела сделать аборт и он не пришел мне на помощь?

— И слава богу, — ответила Александра. — Иначе бы я не родилась. А так он получит взрослую дочь, красавицу.

— Ничего не сделав для этого.

— Да плевать, — заявила Александра. — Нормальный козел.

— И ты будешь с ним поддерживать отношения?

— Не знаю. На телевидение я, конечно, схожу. Но он не показался мне умным. Нес какую-то ахинею про телевидение.

— Он эту ахинею нес и двадцать лет назад.

— Мать, это не наши с тобой проблемы.

— А какие наши?

— Я бы хотела, чтобы ты помирилась с Гошей. Он мне нравится. С ним как в сберкассе — надежно, выгодно, удобно…

— Я его люблю, — сказала Катерина.

— Я рада за тебя, — ответила Александра. — Но я, кажется, разлюбила Никиту.

— Нельзя быть такой непостоянной, — заметила Катерина.

— Почему? — удивилась Александра. — Когда я полюблю всерьез и надолго, я буду постоянной, а пока могу быть и непостоянной, это моя жизнь, и я буду жить как хочу, а не так, как считают другие.

Александра посмотрела на Гогу и улыбнулась ему, Гога также улыбнулся. И вдруг Александра вскочила из-за стола:

— Сейчас же программа «Время». — И бросилась в комнату, чтобы включить телевизор.

Катерина вдруг почувствовала неожиданную неловкость от того, что они остались вдвоем. Надо ведь о чем-то говорить. О своей работе? Но вряд ли это ему интересно. О книгах? Но в последние годы она почти ничего не читала. У них не было ни общих воспоминаний, ни общих друзей. Не слишком ли поздно начинать новую жизнь? Я в него влюблена, но я о нем ничего не знаю. Но миллионы мужчин и женщин знакомятся в электричках, в метро, на улицах, вечеринках и живут долго и счастливо.

— А что, сегодня снова тебя будут показывать по телевидению? — спросил Гога.

— Сегодня весь день передавали симфоническую музыку, все эстрадные концерты отменили.

— Значит, у Родины большое горе, — объяснил Гога. — Пойдем посмотрим.

Теперь они втроем сидели перед телевизором.

Наконец зазвучали позывные вечерней информационной программы «Время», и на экране возник Игорь Кириллов. Он выдержал положенную паузу и начал читать печально и торжественно:

— От Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Президиума Верховного Совета СССР, Совета Министров СССР.

И снова была пауза.

— Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР, Совет Министров СССР с глубокой скорбью извещают партию и весь советский народ, что 10 ноября 1982 года в 8 часов 30 минут утра скоропостижно скончался Генеральный секретарь Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза, председатель Президиума Верховного Совета СССР Леонид Ильич Брежнев.

И на экране телевизора возникла фотография старого человека с пятью звездами Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда, с золотым значком ветерана партии, с флажком депутата Верховного Совета, с юбилейной медалью к столетию Ленина, с тремя медалями лауреата самых высоких литературных премий.

— Любил значки, — прокомментировала Александра и спросила: — Гога, а почему старики так любят всякие значки носить?

— Чтобы уважали.

Катерина осуждающе посмотрела на дочь. Не тот момент для подобных обсуждений. Александра не заметила ее взгляда.

Диктор Кириллов сделал необходимую паузу и продолжил:

— Медицинское заключение о болезни и причине смерти Брежнева Леонида Ильича. Брежнев Леонид Ильич, 1906 года рождения, страдал атеросклерозом аорты с развитием аневризмы ее брюшного отдела, стенодирующим атеросклерозом коронарных артерий, ишемической болезнью сердца с нарушением ритма, рубцовыми изменениями миокарда после перенесенных инфарктов. Между 8 и 9 часами 10 ноября 1982 года произошла внезапная остановка сердца. При патолого-анатомическом исследовании диагноз полностью подтвердился.

— Гога, — спросила Александра, — а кто вместо него может быть?

— Кто-нибудь из них. И снова лет на двадцать.

— Боже мой! — вздохнула Александра. — Какая тоска на двадцать лет! Я пошла к себе читать про другую, более интересную жизнь. Никита дал мне американский детектив. Спокойной ночи!

И Александра ушла. А Кириллов торжественным и печальным голосом читал обращение ЦК к партии и народу. Это был десятилетиями отработанный ритуал, который совершался не в церквах, а на всех телевизионных и радиостанциях страны.

Прагматичная Катерина, слушая привычные заклинания о том, что «партия и впредь будет проявлять всемерную заботу об упрочении союза рабочего класса, колхозного крестьянства и родной интеллигенции», думала о том, что уже завтра начнутся изменения в ЦК и правительстве.

Этого момента ждали все. Все ждали смерти больного, полупарализованного, с явными признаками маразма старика. После него должна начаться новая, другая жизнь.

— Будет большая заваруха, — вдруг сказал Гога.

— Но почему? — возразила Катерина. — Придет новый руководитель, наведет порядок.

— Я думаю, — объяснил Гога, — года два-три оставшиеся наверху старики будут, вцепляясь в глотки, бороться друг с другом за первое место и умирать от инсультов и инфарктов, потому что борьба за выживание — не для стариков. А потом придет более молодой и попытается отремонтировать систему.

— И очень хорошо, — подтвердила Катерина.

— Я служил в авиации, и наш старшина эскадрильи всегда говорил: не трогай технику, и она не подведет. Система исчерпала себя, если ее начнут ремонтировать, она рухнет. Нас ждут большие перемены.

Ничего не рухнет, подумала Катерина. Будут, конечно, перестановки, кто-то из старых уйдет, кто-то придет из новых. Но аппарат, который все и всегда решал, останется, и останутся связи, которые она нарабатывала двадцать лет.

Катерина подошла к окну. В доме напротив светились все окна, хотя обычно в это время многие уже спали. В каждом доме в этот час обсуждали, предполагали, надеялись, что наступят изменения. Какие именно — не знали, но то, что они наступят, может быть и не сразу, были уверены все. Но никто не знал и даже не мог предположить, что всего через несколько лет все они будут жить в другом государстве, при другой системе и другой власти. И, отмечая десятилетие их свадьбы, Катерина скажет:

— Гоша, а ведь ты оказался прав!

— А я всегда прав, — ответит он.

— А что же будет дальше?

— Еще два-три года заварушки.

— А потом?

— А потом мы будем богатыми и счастливыми.

— Ну, богатой я уже вряд ли буду, а счастливая я уже сейчас. А как ты думаешь, про что мы будем говорить еще лет через десять?

— Я думаю, о лекарствах: насколько они подорожали или подешевели.

— Грустный прогноз. А что-нибудь повеселее?

— Я думаю, — ответит Гога, — мы будем говорить о том, как хорошо мы жили…

― ЖЕНЩИН ОБИЖАТЬ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ ―

Я просыпаюсь рано, мать и дочь еще спят. Мне необходимо несколько минут полного одиночества. Я принимаю душ и смотрю на себя. Когда-то мой бывший муж стену ванной комнаты почти закрыл огромным зеркалом. Он любил мыться со мной. Вернее, мыться он не любил, но ему нравилось рассматривать нас обнаженных. Мне тоже нравилось смотреть на него, но заниматься любовью в ванной я не любила. А чего любить, если постоянно думаешь, как бы не хлебнуть мыльной воды и не удариться о бортик ванны?

Я уже два года одна и за эти два года переспала всего с одним мужчиной — математиком из Мордовии. В Москве проводили математическую олимпиаду, мордвин занял первое место, а мой ученик из десятого класса Веселов — второе. Мы устроили в гостинице «Юность», где жили участники и учителя, нормальную учительскую вечеринку, когда женщины приносят еду, а мужчины спиртное. Я, наверное, выпила лишнего и оказалась с мордвином в его номере. Он стал быстро раздеваться, а я не торопилась. Когда я не знаю, хочу или не хочу или хочу, но не очень, я не тороплюсь. Он уже стоял передо мной голый, в одних носках, и я едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться, потому что нет ничего смешнее голого мужчины в носках. И вообще он был малопривлекательный: узкоплечий, поросший — у меня язык не поворачивается назвать шерстью редкие рыжие волосики. Все кончилось очень быстро. Нас могли хватиться в конференц-зале, где продолжалась вечеринка, в номер мог войти сосед мордвина, учитель из Рязани. Я пошла в душ, вытерлась своим носовым платком, — не могла заставить себя воспользоваться полотенцем мордвина и рязанца, мятым и несвежим. Потом выбросила платок в мусорную корзину.

Сейчас я рассматривала себя в зеркале. Невысокая, но с хорошей ладной фигурой, с небольшой, но и не маленькой попкой, с грудью на третий размер лифчика, замечательный стандарт: не маленькие яблочки, но и не вымя. «Ты очень удобная в употреблении», — говорил мой бывший муж Милёхин. Моя подруга Римма большая — у нее все большое: ноги, задница, грудь, — говорила: «Какая несправедливость! Такое обилие, такой замечательный агрегат месяцами простаивает. Я бы за эти дни простоя могла доставить удовольствие десяткам мужчин и себе самой, конечно». Я о себе тоже иногда так думала. Но сейчас я думала о другом. Экзамены в школе закончены. На отпускные, то есть зарплату за два месяца, и я могу отправить мать и дочь в деревню к дальним родственникам матери, но самой придется идти торговать овощами. Я уже торговала в прошлом году, и те, кто меня не видели за лотком, потом спрашивали: где ты так загорела — в Анталии или на Кипре? Я загорела в Москве. Когда стоишь за лотком не меньше десяти-двенадцати часов, загоришь даже и не в солнечный день. Овощи поставляли азербайджанцы. Раньше они сами стояли за весами. Но их путали с чеченцами, к тому же считалось, что азербайджанцы всегда обсчитывают, и у них постоянно возникали скандалы с покупателями. Это и заставило их поменять тактику. Теперь они нанимали продавцами русских женщин. И хотя все знали, что мы торгуем азербайджанским товаром, к нам относились лояльнее, если, конечно, мы не обсчитывали покупателей внаглую. Я не обсчитывала, но зарабатывала не меньше других: ко мне всегда были очереди.

На этот раз я договорилась с Нугзаром. Не знаю почему, но я больше любила работать с грузинами.

— Они, как и мы, христиане, — объясняла Римма.

Я не разделяю мужчин по их религиозной принадлежности. Грузины элегантнее относились к женщинам и говорили комплименты — стандартные, банальные, но все равно приятно.

Я вышла из душа, набросила халат и спустилась вниз за газетой. Мать, хотя она со вчерашнего дня тоже была в отпуске, уже гремела посудой на кухне.

Мать поджарила хлеб, я намазала его легким норвежским маслом, то есть нормальным маргарином, только приятным на вкус и в два раза дешевле масла, налила себе чашку кофе, добавила молока и раскрыла газету «Московский комсомолец». Я выписывала эту газету еще школьницей. Начинала я обычно с первой страницы, с хроники происшествий: кого убили, взорвали, подожгли, где и кого ограбили.

Я читала заметку:

«Вчера на Варшавском шоссе глава судоходной компании известный бизнесмен Иван Бурцев на „Мерседесе-600“ не справился с управлением и врезался в мачту освещения. В результате столкновения жена Бурцева — известная фотомодель, „мисс Россия-92“ Полина Вахрушева скончалась на месте аварии, бизнесмен находится в отделении реанимации института им. Склифософского в критическом состоянии. Как считают в милицейских кругах, это не криминальная разборка, а банальное дорожно-транспортное происшествие».

Сердце при упоминании фамилии Бурцева сразу увеличило количество ударов. Это моя фамилия. Только через несколько секунд я поняла, что это написано про моего отца. Он ушел от матери больше десяти лет назад, я была еще студенткой. Ушел к своей секретарше, потом появилась эта «мисс Россия». Ее фотографии я видела в модных журналах. Красивая, с классическими формами — 90–60–90 — совсем молодая женщина.

Мать ненавидела отца, я приняла ее сторону. Отец расстроил мое замужество. Он считал невозможным, чтобы я вышла замуж за еврея, который собирается эмигрировать в Израиль. Отец не был антисемитом, но управлял главком в Министерстве морского флота. Тогда не поощрялось, если дочери ответственных работников выходили замуж за иностранцев или евреев, которые могли эмигрировать на свою историческую родину.

Я вышла замуж за русского, Милёхина, хорошего парня и хорошего инженера, и не пригласила отца на свадьбу. Он обиделся. О рождении моей дочери, своей внучки, он узнал от общих знакомых. Он прислал роскошную коляску, десятки пакетов бумажных пеленок, распашонок и детскую одежду года на три вперед. Я была в школе, и моя мать не приняла отцовских подарков, отослав их отцу с той же машиной, на которой подарки привезли. Мать сообщила мне об этом с гордостью. Я позвонила отцу и извинилась. Когда отец узнал, что я развелась с Милёхиным, он приехал в школу и там впервые увидел свою внучку Анюту. Мы втроем пообедали в ресторане «Баку». Он дал мне денег. Много денег. На эти деньги я отремонтировала квартиру, купила новый холодильник, японский телевизор и стиральную машину. Я все ждала, что мать спросит, откуда у меня такие деньги. Но она не спросила.

На кухонном столе в фарфоровой вазочке стояли карандаши и фломастеры: я часто проверяла на кухне тетради.

Я обвела фломастером заметку в газете и протянула матери:

— Прочти.

— Потом.

— Это касается нас, прочти сейчас.

Мать надела очки и, как мне показалось, читала очень долго. Наконец она сказала:

— Доигрался.

— Надо к нему ехать.

— Я и на его похороны не поеду!

Мать, узнав о романе отца с секретаршей, потребовала, чтобы он собрал вещи и убрался из квартиры, которую, между прочим, получил он. Небольшую, двухкомнатную, в блочной пятиэтажке, и мы должны были вскоре переехать в дом улучшенной планировки. Но когда отец ушел от нас, он отказался от новой квартиры, потому что у секретарши была большая трехкомнатная квартира в центре Москвы. А мы с матерью так и остались в пятиэтажке. Потом, женившись на «мисс Россия-92», он построил коттедж на Рублевском шоссе. За последний год я несколько раз была у отца в его доме. «Мисс-92» мне нравилась, она занималась бизнесом, готовилась к открытию своей школы фотомоделей.

Я быстро оделась: юбка, ситцевая кофта, удобные босоножки. Я всегда ждала лета, потому что девять месяцев в Москве каждый выход из дома — это как сбор в небольшую экспедицию — утепляешься в морозы, страхуешься на случай дождя…

Вначале подорожало такси, потом кофе и, наконец, сигареты.

— Я им этого никогда не прощу, — сказала Римма и теперь всегда голосовала против президента, мэра, депутатов Государственной думы.

Я подняла руку. Первой остановилась «Нива».

— В центр, к институту Склифосовского.

Водитель задумался на две секунды, просчитал, вероятно, пробки на Тверской, на Садовом кольце, отрицательно качнул головой и резко рванул с места.

Шофер «Волги» с государственным флагом на номерах, значит, обслуживает правительство или администрацию президента, осмотрел меня. По-видимому, моя одежда не гарантировала высокой оплаты, и он, даже не спросив, сколько я заплачу, мягко тронулся.

Еще трое отказали мне. «Шкода» — еще с каплями воды на ветровом стекле, значит, выехал не больше двух-трех минут назад, из нашего микрорайона, — притормозила, и водитель, большой, полный белесый мужик, назвал сумму:

— Пятьдесят.

Я молча захлопнула дверцу «шкоды». От раздражения хлопнула чуть сильнее, чем требовалось. Водителя будто подбросило на сиденье.

— Ты чего хлопаешь? Чего хлопаешь?

В таких случаях отвечать бессмысленно. Я снова подняла руку, но водитель уже выскочил из машины, перехватил мою руку. Я почувствовала силу зажима и поняла, что надо гасить: этот может и стукнуть, и просто толкнуть, и я отлечу на железные ограждения за тротуаром, и хорошо, если отделаюсь синяками. Он уедет, а мне придется обращаться в травмпункт.

— Ну извини, — сказала я. — У меня отец в реанимации. Достал ты меня. За двадцать минут — пятьдесят тысяч. Я за эти пятьдесят тысяч три дня в школе должна горбатиться, не пить и не есть. Ты ведь из нашего района? Твои дети в пятьсот сороковой учатся?

Водитель отпустил мою руку. Не сразу, несколько секунд он переваривал полученную информацию.

— Не дети, а сын, — наконец сказал он.

Водителю было под сорок, значит, сын уже в старших классах. Я знаю всех старшеклассников.

— Вениамин Бобков из десятого?

— Ну считай, теперь в одиннадцатый перешел.

— Не очень он у тебя по математике. Не в первой десятке. Ну, извини, больше хлопать не буду.

— А ты что, математику преподаешь? — спросил водитель.

— Преподаю.

— Ладно, садись. Довезу.

— За сколько?

— Ни за сколько. Мне по дороге.

Некоторое время мы ехали молча. Ленинградское шоссе в эти утренние часы еще не забито машинами. Я курила немного — четыре-пять сигарет в день, пачки мне хватало дня на четыре, могла бы позволить себе и хорошие сигареты, но я курила «Пегас» — курево люмпенов и пенсионеров. Плохая сигарета — это как кратковременная боль, слишком часто испытывать не хочется. Но за сегодняшнее утро я уже пережила два стресса.

— Можно я закурю? — спросила я водителя.

— Можно.

Я достала «Пегас». У Бобкова в лотке рядом с рукояткой переключения скорости лежала пачка «Мальборо». Он молча протянул мне сигареты, мы по очереди прикурили от прикуривателя.

— А как ты узнала, что я — Бобков? — спросил он.

— Сын на тебя похож. Такой же здоровый.

— Это есть, — улыбнулся Бобков. — Оттянуться может. Значит, ему по математике дополнительно заниматься надо? Ты сколько за урок берешь?

— Пятьдесят.

— Не много?

— Так я за час беру, а ты — за двадцать минут.

— А бензин? А амортизация машины?

— У меня то же самое: еда, одежда и амортизация нервной системы.

— Ладно, я согласен.

— Тогда считай, что ты первый урок оплатил.

— А ты деловая!

— Не очень, — честно призналась я. — Деловые — богатые.

Бобков развернулся, подвез меня к зданию института и сказал:

— Дай Бог здоровья твоему отцу.

— Спасибо.

Мне Бобков уже почти нравился. Мне легко понравиться.

Больше часа я выстояла в очереди, чтобы узнать, что отец уже не в реанимации, а в обычной палате.

Я шла по коридору и вдруг увидела Гузмана. Моя мать когда-то работала у него операционной сестрой. Гузман, ровесник моего отца, стоял в окружении молодых мужчин. Я услышала фамилию своего отца и поняла, что это он вызвал Гузмана. Мужчины были хорошего роста, перекрывали невысокого Гузмана, и я видела только их крепкие и хорошо подстриженные затылки и их спины в льняных и шелковых летних костюмах.

— Илья Моисеевич! — позвала я.

Мужчины расступились. Гузман взял меня за руку и представил:

— Это Вера. Дочь Ивана Кирилловича.

Я оказалась в центре. Все рассматривали меня, но я не могла рассматривать всех. Трое мужчин от тридцати до тридцати пяти лет, наш контингент, как говорила Римма. Двоих я почти не запомнила, потому что смотрела на третьего. Говорит, блондинкам нравятся брюнеты. Я блондинка, но мне может понравиться и брюнет, и блондин, и рыжий, и высокий, и среднего роста. Главное, чтобы я почувствовала в нем мужчину. Такой сейчас смотрел на меня. Мне нравилось, что он хорошо выбрит, мне нравились его серо-синие глаза, одного цвета с рубашкой, которая виднелась под вишневым пиджаком. В его лице не было ничего лишнего, как, наверное, и в его теле с плотными плечами спортсмена и без единой складки жира на животе.

— Вера, — сказал Гузман, — есть проблемы, но все не так уж и плохо. Ты мне вечером позвони, и мы обсудим эти проблемы. Мой телефон сохранился?

— Конечно, — ответила я. Мать поздравляла Гузмана по праздникам.

— Извините, я должен идти, у меня через сорок минут операция. — И Гузман пошел, уверенный, что перед ним расступятся. И они расступились и снова сомкнулись. Я почувствовала беспокойство. Меня рассматривали женщины. Одна совсем молодая, моложе меня, другая — за сорок, рыжеватая, с веснушками. Они рассматривали мои волосы, стянутые в пучок, мою кофточку, мои стоптанные босоножки снисходительно: я им не конкурентка, я первоклашка среди прим. Я посмотрела на него, понимая, что он здесь главный. Я хотела, чтобы он сказал: «Успокойся, дорогая. Я рядом». Но он сказал:

— Примите наше сочувствие и будьте уверены, что для вашего отца и нашего шефа мы сделаем все возможное и даже невозможное. Уже к вечеру из Лондона доставят самые лучшие лекарства.

Вероятно, он сказал все, что хотел сказать, слегка наклонил голову и пошел к выходу. К нему присоединились двое мужчин, они были выше его, но он занимал больше пространства — широкой спиной и мощными ягодицами. Я, еще учась в школе, заметила, что таких ребят с мощным задом трудно свалить в потасовках и они незаменимы, когда надо таскать школьные шкафы. К мужчинам попыталась пристроиться молодая женщина, но она замешкалась и вынужденно пошла сзади, иначе они заняли бы весь коридор.

— Значит, ты — Вера? — спросила меня та, что не пошла с ними. Я вдруг ее вспомнила: она сидела в приемной отца в министерстве.

— А вы? — спросила я.

— А я — Настя.

— Значит, это вы увели мужа у моей матери и это у вас его увела «мисс-92»?

— Эта мисс — большая сука, — сказала Настя.

— Не большая, а высокая. Метр восемьдесят пять, — поправила я ее.

— Ладно, высокая, но и сука большая, прости меня Господи, что плохо говорю о покойнице. — Настя перекрестилась. — Пошли, тут за углом есть бар, мне надо выпить.

— Я останусь здесь, с отцом.

Мне, конечно, хотелось поговорить с Настей, но я уже давно не соглашаюсь сразу. Я очень гордилась тем, что научилась говорить «нет».

— Еще наостаешься. Им сегодня врачи занимаются. Нас сейчас выгонят и даже тебя не пустят. Попытайся после пяти, когда врачи уйдут по домам. С дежурными легче договориться. Пошли!

И я пошла. Мы зашли в совсем пустой бар. Бармен, а может быть ученик бармена, парень лет восемнадцати в белой рубашке и галстуке-бабочке, читал за стойкой газету «Сегодня».

Настя выбрала столик в углу, из которого просматривался весь бар. Молодой человек не торопился.

— Эй, подними задницу, — сказала Настя. — Дамы пришли.

Бармен отложил газету, подошел к нашему столику и положил меню перед Настей. Он в ней сразу признал главную и платежеспособную. Настя отодвинула меню ко мне. Я быстро пробежала его по цифрам: не по карману!..

— Мне только минеральную, — сказала я.

— Я пригласила — я плачу. Что будешь пить? Виски с содовой или джин с тоником?

— Минеральную.

— Два джина с тоником, два салата из крабов, орешки.

Бармен смотрел на Настю, как смотрят ученики, если у тебя что-то не в порядке с одеждой. Я тоже посмотрела на нее. Лучи солнца освещали ее, свободная кофта просвечивала ее довольно большую грудь.

— Как тебе моя грудь? — поинтересовалась Настя.

— Класс! — тут же ответил бармен.

— Ну, может быть, не совсем классической формы, но еще вполне.

— Вполне, — подтвердил бармен.

— Топай, — приказала Настя. — Каждая минута задержки — это уменьшение чаевых.

Бармен быстро двинулся к стойке.

Мне все больше нравилась Настя.

— Насколько серьезно с отцом? — спросила я.

— Твой отец — сукин сын, — ответила Настя.

— И он тоже? — спросила я.

— Да. Я вызвала Гузмана. Иван доверяет только своим. Гузман говорит, что будет операция на позвоночнике. У Ивана травма позвоночника и отнялись ноги. Гузман ему говорит, если не будет осложнений, через полгода встанешь на ноги.

— А если будут осложнения? — спросила я.

— То же самое спросил и твой отец. Гузман ему ответил: «Рузвельт, передвигаясь в коляске, три срока был президентом США, а твоя компания — не Соединенные Штаты». И знаешь, что спросил Иван?

— Что?

— Ладно, говорит, пусть ноги не двигаются, а член будет двигаться? Сукин сын. Еще жену не похоронил, а уже о своем члене думает.

Я не заметила, как выпила джин с тоником, но почувствовала, что у меня уже появилась плавность в движениях: я утром выпила только кофе, и алкоголь уже начал действовать.

— И что ответил Гузман? — спросила я.

— Что будет двигаться!

— А что ответил отец?

— Что тогда нет проблем.

— Может быть, так оно и есть.

— Может быть, — согласилась Настя. — Давай еще по одному джину!

— Я уже плыву. Пропущу.

— Сынок! Принеси еще один джин, — попросила Настя. — Может, в последний раз гуляю. Будильник меня уволит первой.

— А кто такой Будильник?

— Первый, он же главный заместитель Ивана. Это он выразил тебе сочувствие. Я его ненавижу.

— А мне он понравился.

— А ты заметила, как он на тебя смотрел?

— Как?

— А никак. Как на табуретку. Такие на учительницах не женятся.

— И зря. Многое теряют. А почему он Будильник? Он всех будит?

— Потому что он точен, как будильник. Он не человек. Он механизм. У него все по расписанию. Понедельник — теннис и сауна. Вторник и среда — театр или Консерватория. Четверг — библиотека.

— Он и читает? — вставила я.

— Он пишет диссертацию. Пятница — ночной клуб. Субботу и воскресенье он проводит за городом, но никто не знает где и с кем. Он меня ненавидит.

— За что?

Бармен принес джин с тоником. Я попросила бутерброды. Бармен принес с осетриной. Я считала быстро — на кофе у меня денег уже не оставалось.

— За что? — повторила я.

— Потому что я когда-то спала с Иваном, потому что я с Иваном на «ты», потому что, прежде чем принять решение, Иван советуется со мной.

— И поступает, как советуете вы? — спросила я.

— Да.

— Тогда посоветуйте, чтобы отец уволил Будильника, и никаких проблем.

Настя внимательно посмотрела на меня. Я ей улыбнулась. Я всегда улыбаюсь, когда говорю гадости.

— А ты, наверное, сучонка? — предположила Настя после небольшой паузы.

— Конечно, — согласилась я. — Но немного. А вы?

— Когда-то я была большой сукой…

Меня заносило, я этого совсем не хотела, Настя мне нравилась, и я ей об этом сказала:

— А вы мне понравились.

— Не скажу, что я от тебя в восторге, — ответила Настя, — но дело с тобою, наверное, можно иметь. Ты не такая уж мышка, как показалось вначале.

— Это вы об одежде?

— И об одежде тоже.

— Учительницы, как разведчики, не должны выделяться, иначе ученики будут не слушать тебя, а разглядывать. От меня очень пахнет алкоголем?

Настя открыла сумочку, достала коробочку и вытряхнула из нее небольшую пастилку.

— Пососи. Отбивает запах. Держу для ГАИ.

— А вы за рулем?

— Всегда, — ответила Настя.

— Сейчас, может быть, не стоит садиться за руль? — предположила я.

— Два джина — это меньше моей нормы. Я не сажусь за руль после пяти.

Я достала кошелек и начала отсчитывать половину.

— В следующий раз заплатишь, — сказала Настя.

— Следующего раза может и не быть.

— Будет. И не один.

Мы вышли из прохладного бара в уже нагретые московские улицы. Я дошла с Настей до ее «девятки». Она села, вставила ключ в замок зажигания, тронулась с места, посигналила мне, перестроилась во второй, потом в третий ряд. На все это ей потребовалось не больше семи секунд.

Я вернулась в институт Склифосовского, но попасть к отцу мне не удалось. Так всегда бывает, когда я выпиваю. Вначале я энергична и даже нахальна, потом наступает апатия, хочется спать, и я теряю кураж. Можно было, конечно, подождать, когда заступит вечерняя смена, но ждать придется часов пять, и я решила вернуться домой. Я обещала Нугзару, что приду на переговоры.

Нугзар, пятидесятилетний грузин, уже больше тридцати лет жил в Москве, был женат на русской, но сохранил вкусы мальчика с проспекта Руставели в Тбилиси. Он носил кепки, которые были шире общепринятых, по-прежнему любил яркие галстуки и лаковые ботинки.

Он меня встретил во дворе многоэтажного дома, в котором снимал подвал для хранения овощей, хотя обычно овощи привозили на грузовиках и сразу распределяли по точкам, по маленьким муниципальным рынкам, палаткам у станций метро. Скоропортящийся товар надо было продавать как можно быстрее.

— Нугзар, — сказала я, — у меня отец попал в автомобильную аварию. Сейчас в реанимации. Раньше чем через неделю я не смогу выйти на работу.

— Отец — это святое. — Нугзар вздохнул. — Придется взять шалаву.

Шалавами Нугзар называл женщин, которые жили за счет кавказцев. Они сдавали им квартиры, спали с ними и торговали их товаром, обсчитывая покупателей, сбивая весы.

Покупатели жаловались. Общество потребителей устраивало контрольные закупки, выписывали штрафы. Приходилось еще снабжать овощами милицию, особенно муниципальную, потому что, при всех правильно оформленных документах и оплаченных налогах, они могли придраться к чему угодно. На разбирательство уходило время, овощи гнили, Нугзар давно подсчитал, что выгоднее давать взятки, чем ссориться с представителями власти.

В прошлом году в первый же день моей торговли подъехала машина муниципалов, из нее вышли двое здоровых, уже ожиревших парней с автоматами, в полувоенной-полуспортивной форме. Они ничего не требовали, ни к кому не придирались, просто шли вдоль рядов торговцев. И Ахмет, в обязанности которого входили контакты с властями и разбирательства с обиженными покупателями, быстро обошел нас, набил два огромных целлофановых пакета огурцами, помидорами, горячим лавашом, маринованным луком и погрузил их в багажник милицейской машины. Муниципалы уехали, но за день приезжали еще две патрульные милицейские группы. Все эти поборы увеличивали стоимость продуктов.

Вечером я позвонила в Управление муниципальной милиции отцу одного из своих учеников, рассказала о посетителях и назвала ему номер милицейской машины. Я знала о традиционном антагонизме между обычной милицией и муниципальной. Муниципалы больше получали и меньше работали. Милицию традиционно презирало КГБ, нынешнее ФСБ — Федеральная служба безопасности, сотрудники которой не брали взяток, во всяком случае не мелочились, как в районных отделениях милиции.

— Куда мне обратиться, — спросила я, — в ФСБ или в Управление по организованной преступности?

— Никуда не надо обращаться. Я разберусь.

И муниципалы перестали делать поборы возле универсама. Но Нугзар предупредил меня:

— Спасибо, но не надо больше. Теперь с других берут больше. Они на меня держат обиду, хотят, чтобы я тебя уволил.

— Это совет глупых людей, — сказала я Нугзару.

— Они не глупые, они опасные, — возразил Нугзар.

— Глупые! — не согласилась я. — Умный, прежде чем взять на работу или уволить, все узнает о человеке. Если меня уволить, вреда будет еще больше.

— Почему?

— Пусть они сходят в школу и все про меня узнают.

Я знала, что обо мне скажут в школе: она тихая, но не гнется, лучше с нею не связываться. Я вошла в конфликт с директором школы, он больше занимался коммерцией, чем процессом обучения. Директор не заключил со мною контракта, я подала в суд. Директора уволили, а я осталась.

Через несколько дней Нугзар подошел ко мне с предложением:

— Эти неглупые люди все про тебя узнали и предлагают, чтобы ты заняла место Ахмета. У весов стоять не будешь, а получать будешь в десять раз больше.

— Спасибо, но я временный работник. Я через два месяца уйду, а Ахмет работает круглый год.

— И ты работай. Будешь получать в двадцать раз больше, чем учительница. Сейчас и профессора торгуют.

Я добилась своего: с меня не стали брать поборов, и я могла торговать, не обвешивая и не обсчитывая.

— Я тебя буду ждать, — сказал Нугзар, — а шалаву возьму временно.

Я поблагодарила Нугзара еще раз и поехала в госпиталь Бурденко, где, по моим расчетам, Гузман уже должен был закончить операцию.

Гузман пил чай в своем кабинете. Он налил мне чаю в чашку из тонкого фарфора, хорошего английского чая с бергамотом.

— Как мать? — спросил он.

— Здорова.

— Агрессивна по-прежнему?

— По-прежнему.

— Русские женщины хороши в обороне — не сдаются и не предают. Но они так привыкли защищаться, что, когда наступит мирное время, не могут перестроиться.

— Илья Моисеевич, но ведь у вас жена тоже русская.

— Но моя жена из великих русских женщин!

— А вы знаете, как бы она повела себя, узнав о вашей измене?

— Знаю, — сказал Гузман. — Лет десять назад у меня был роман, небольшой, на полгода, так она мне только недавно сказала, что знала о нем.

— Знала десять лет и не проговорилась?

— Да.

— Тогда она действительно великая женщина.

— Конечно. Я ее так и зову: Евдокия Великая.

— А что с отцом? — перевела я разговор, заметив, что Гузман посмотрел на часы.

— Травма позвоночника, не опасная. Я не исключаю, что мосле несложной операции он встанет на ноги. Но сегодня ему сделали томографию мозга и обнаружили опухоль. Я вначале думал, что врачи ошибаются, он проходил у меня через томограф полгода назад. Поехал, посмотрел сам. Опухоль есть. Перед этой катастрофой он три месяца провел в Бразилии, процесс, вероятно, только начался, солнце могло активизировать его: он же никогда не прикрывает голову. Если это злокачественная, то последствия могут быть самые разные.

— Какие?

— Иногда одной операцией не обходимся. Бывают и две, и три, и пять. А сердце у него… Ты же знаешь, у него был инфаркт.

Об инфаркте я ничего не знала.

— Так что, если ты собираешься ехать отдыхать, лучше тебе все отложить. Может, придется выхаживать.

— Операцию будете делать вы?

— Обычно хирурги стараются не оперировать родственников и друзей. Посмотрим. Я знаю только одно: Иван надолго вываливается из тележки.

— Он знает об этом?

— Да. Я ему сказал.

— А что он?

— Ничего. Попросил сигарету.

— Я бы тоже закурила.

Это была уже пятая сигарета за день. Мы с Гузманом выкурили по сигарете.

— Не затягивайся, когда куришь, — порекомендовал Гузман. — Это называется быстрое курение, которое наносит удар по сосудам сердца и мозга. Курить, как и жевать, надо медленно, получая удовольствие и не нанося вреда.

Ни Анюты, ни матери дома не оказалось. Я приняла душ и проспала до ужина. Мать явно хотела что-то сообщить, ожидая вопроса, как у нее прошел день. Она любила рассказывать с подробностями. Я не спрашивала. Наконец она не выдержала и сказала:

— Я взяла билеты, выезжаем через три дня.

Сама виновата. Могла сказать ей, что не еду с ними, раньше. Теперь, пока не будет сдан мой билет, я двое суток буду выслушивать упреки. И все-таки надо начинать этот неизбежный разговор.

— Извини, я задержусь на неделю.

— Я бы тоже задержалась, — тут же включилась Анюта. — И вообще, мне ваша деревня вот так настоебенила.

Мать отложила вилку.

— Что за выражение? Это же подзаборный мат!..

— Подзаборного не бывает. Пишут только на заборах, — возразила Анюта.

— Ты что, не понимаешь, что сказала плохое слово? — спросила мать.

— Слова — это только слова. Они не могут быть ни хорошими, ни плохими.

От кого она эту формулировку могла услышать? Мать молчала, не находя нужного слова. Значит, сейчас эту дискуссию о хороших и плохих словах перекинет на меня. Так и случилось.

— Может быть, ты объяснишь ей, какие слова можно говорить девушке, а какие нельзя? — предложила мне мать.

— Только вначале уточни, — улыбаясь, попросила Анюта, — я еще девочка или уже девушка? Или я нимфетка?

— Ты прочла «Лолиту» Набокова? — спросила я.

— Еще в прошлом году, — ответила Анюта. — Но меня ждут подруги во дворе. Можно мы с тобой хорошие и нехорошие слова обсудим перед сном? И по «Лолите» у меня к тебе будут вопросы. Я надеюсь, ты на них мне ответишь.

— Постараюсь. Ладно, иди гуляй.

— Ты запускаешь дочь, — предупредила меня мать, когда Анюта вышла.

Я промолчала, потому что знала, что все равно я получу следующий и главный для матери на сегодня вопрос:

— Так почему же ты не можешь выехать с нами вместе?

— Я устроилась на временную работу. Через месяц я приеду.

— Какая же это работа? Опять торговать овощами?

— Да, опять. Другим способом я деньги заработать не могу.

— Твою прошлогоднюю торговлю полгода вся поликлиника обсуждала.

— Мне плевать, что обсуждает поликлиника.

— А мне не плевать.

— Ты знаешь, какие траты нам предстоят осенью? И может быть, ты знаешь, как эти деньги заработать другим способом?

— Да не будешь ты торговать, ты будешь ему носить бульон.

— Вряд ли. Он, наверное, умрет.

— Ничего с ним не будет. Как ты могла пойти к нему? Ты забыла, что он нас бросил?

— Насколько я помню, это ты его выгнала!

— Да, выгнала! — гордо подтвердила мать. — Он стал спать с собственной секретаршей. Какая пошлость!

— Мать, а ты никогда не задумывалась, почему мужчина уходит от одной женщины к другой?

У меня была фора: Милёхин от меня не уходил, я сама подала на развод.

— И почему же? — спросила мать.

— Потому что он из двух зануд выбирает меньшую. Я пошла спать. Мне завтра рано вставать.

По тишине на кухне я поняла, что мать плачет. Можно было обойтись и без последней плюхи. Но надоело.

Утром я выехала с теми, кто рабочий день начинает с восьми утра, чтобы попасть в палату отца хотя бы за час до прихода врачей. К тому же я подготовилась: у матери сохранился зеленый халат операционной сестры и такие же брюки. Вчера я заметила, что в институте больше зеленых, чем белых халатов.

Я переоделась и оставила свои вещи под лестницей, надеясь, что вряд ли кто сюда заглянет, пока я буду в палате у отца.

Конечно, мой операционный наряд был мешковат, но никто не обращал на меня внимания. Я зашла в палату отца и увидела Настю и очень высокого молодого мужчину, оба были в белых халатах.

Отец и Настя переглянулись. Отец попытался улыбнуться, но у него не очень получилось. Подклеенный угол рта мешал. Судя по наклейкам, его лицо было зашито еще в пяти местах.

— Спасибо, что приехала. Настя мне рассказала. У тебя сейчас каникулы?

— Да.

— Ты не хотела бы поработать? Ты, кажется, на прошлых каникулах работала?

— Да. Я уже договорилась и на этот раз.

— У меня к тебе есть другое предложение.

Высокий мужчина сделал плавное движение рукой сверху вниз, почти дирижерский жест.

— Это Малый Иван, — представила его Настя.

Я протянула ему руку и встала. Мужчина оказался очень высоким. Я могла пройти у него подмышкой.

— Не очень уж и малый, — сказала я.

— Он тоже Иван Кириллович, поэтому, чтобы не путать, твой отец проходит как Большой Иван, а он — как Малый.

— Ребята, — прервал ее отец, — времени мало, перейдем к делу. Вер, мне нужна твоя помощь.

— Я готова помогать.

— Дай слово, что выполнишь мою просьбу! — потребовал отец.

— Даю. Честное пионерское не подходит по возрасту, слово коммуниста тоже — в рядах не состояла. Честное учительское подойдет?

— Подойдет, — ответил отец. — Некоторое время я не смогу бывать в компании. Не исключено, что мне придется выехать за границу.

— Сейчас решается вопрос, оперироваться ему здесь или и Швейцарии, — уточнила Настя.

— Мне некого оставить вместо себя. Полины нет. Ты — единственная и самая моя близкая родственница.

— Я не родственница, я дочь, — поправила я его.

— Тем более. Пока меня не будет, ты поработаешь в компании.

— В качестве кого?

— Как кого? — не понял отец. — Президента компании. Я ведь президент, а не хер собачий.

— Как скажешь.

Отец замолчал. Молчали и Настя, и Малый Иван.

— А вы говорили: не согласится, не согласится! Вы не знаете нас, Бурцевых! — Отец закрыл глаза.

У него, наверное, появились какие-то мозговые отклонения. И Малый Иван, и Настя соглашаются с ним, потому что он травмирован, его не надо раздражать, его надо успокаивать.

В палату вошла медсестра.

— Вы кто? — спросила она.

— Мы — консилиум, — ответила Настя. — Я — профессор Петрова.

— Ты такая же профессор, как я — английская королева.

Медсестра и Настя были примерно одного возраста.

— Уходите, — продолжала медсестра. — Заведующая отделением начинает обход. А ты, если их еще раз проведешь, получишь по полной, — обратилась ко мне медсестра.

— Всё, уходим, — тут же согласилась я.

— Мне надо еще пятнадцать минут, — сказал отец.

— Нам надо больше, — ответила медсестра.

— На профессора вы не потянули, — сказала я Насте, когда мы вышли в коридор.

— А ты только на медсестру, — ответила Настя. — Пошли. Надо все обсудить.

— Где будем обсуждать? — поинтересовался Малый Иван.

— В баре, за углом в переулке.

— Предложение принято.

Мы зашли в уже знакомый бар, по-прежнему пустой. Бармен улыбнулся нам, как старым знакомым.

— Два джина с тоником, креветки, бутерброды с рыбкой, три виски в один стакан, — заказывала Настя. Я, по-видимому, не могла скрыть своего удивления, и она пояснила: — Если Иван выпивает меньше ста пятидесяти, он засыпает.

— А мне еще сосиски, — добавил Малый Иван, — три, нет, лучше пять штук, с кетчупом.

— Продолжим, — сказала Настя, когда бармен принес все заказанное. — По твоему выражению лица я поняла, что ты подумала: отец заговаривается, так?

— Да, — подтвердила я.

— Так он в полном и здравом уме. А теперь дай мне слово, что обо всем, что ты сейчас услышишь, ты нигде и никому не скажешь.

— Что-то я сегодня непрерывно даю честное слово, — не удержалась я.

— Не ёрничай, — предупредила Настя. — И слушай. Твой отец вел переговоры с одним из наших партнеров. Закончив, он вместе с Полиной сел в «мерседес». Водителя он отпустил раньше. Отец ездит быстро, на скорости в сто двадцать километров он почувствовал хлопок, и его занесло влево. Он выскочил на встречную полосу и врезался в мачту освещения. ГАИ определило, что у «мерседеса» на ходу отвалилось колесо. У «мерседеса» просто так колеса не отваливаются. Сейчас ФСБ разбирается. Этот хлопок мог быть небольшим радиоуправляемым взрывом. А может быть, в то время пока отец вел переговоры и шофера не было, вывели из строя рулевое управление: авария произошла через три минуты после его отъезда. Может быть, это было предупреждение, но, может быть, его просто хотели уничтожить.

— А кому это надо?

— Не знаем. У нас есть несколько конкурентов. Уже год, как из компании происходит утечка информации, о каждом нашем решении становится известно нашим конкурентам. Кто-то стучит, но кто — наша служба безопасности определить не может. Они добились своего. И хотя отец жив, он временно отходит от дел.

— А что, в компании нет ни одного человека, который смог бы заменить отца на время его болезни?

— Есть, но нет гарантии, что именно этот человек не работает против компании.

— Но все, наверное, не могут быть против?

— Но и не все могут руководить компанией…

— А я, значит, могу? Но я в этих тендерах, фрахтах — ни уха ни рыла. Я эти слова слышала с детства, но я их не понимаю.

— А тебе и понимать не надо. Компании нужна передышка. Пусть они успокоятся, потеряют бдительность, тебя им бояться нечего. Чего бояться учительницу? И они раскроются.

— Это, кажется, называется подсадной уткой?

— Да. Подсадная утка. Иван, объясни ей технологию, я уже не могу: мне надо выпить.

— Компания учреждена вашим отцом и еще двумя стариками. Все они учредители и акционеры. Сегодня утром он провел собрание акционеров.

— Как он мог провести собрание в палате?

— Как-как? А вот так, — вклинилась Настя. — По телефону. Позвонил, сказал, что это собрание и что обязанности президента будет исполнять его дочь, Бурцева Вера Ивановна. Протокол собрания привезут завтра в компанию.

— А что, эти акционеры — полные идиоты? Как они могли проголосовать за меня? — спросила я совершенно искренне.

— А куда им было деваться? — Настя ухмыльнулась. — Контрольный пакет акций у Большого Ивана. Даже если бы они проголосовали против, у отца ведь практически частная компания, он и без них мог назначить тебя исполняющей обязанности президента компании.

— Поняла. Вам нужен зиц-президент, а все будет решать заместитель отца.

— Значит, не поняла, — ответила Настя. — Решать будем мы трое.

— Учительница, секретарша, а вы, простите, кто? — спросила я у Малого Ивана.

— Аналитик.

— А что это такое?

— Анализ, прогноз…

— Понятно. Это как прогноз погоды: то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет. Предположим, вы что-то понимаете…

— Мы понимаем все, — вставила Настя.

— Но я не понимаю.

— Поймешь. Ничего сложного нет. Женщина с высшим, а к тому же математическим образованием, со здравым смыслом и некоторым жизненным опытом может руководить любой организацией. Ты же справляешься с классом, а в нем не меньше, наверное, тридцати человек?

— Да, до тридцати.

— В компании работают двадцать семь человек, есть еще филиал, но там решения не принимают.

— Я уже договорилась о работе на время каникул.

— Сколько ты будешь получать?

Я сказала им, сколько могу заработать, завысив, конечно, сумму. Настя назвала, сколько я буду получать в компании. Я быстро подсчитала. Мой месячный оклад в компании равняется сумме всех моих окладов в школе за два года.

Я еще не согласилась, но уже знала, что соглашусь. Даже месяц работы в компании решал все накопившиеся проблемы. И еще — я каждый день буду видеть заместителя. Наверняка он женат. Но, как говорит моя подруга Римма, мужчина — эстафетная палочка, которую женщины передают друг другу, не всегда добровольно, но это уже технология, а не принцип.

— Хорошо. Я согласна. Когда выходить на работу?

— Завтра. — Настя облегченно вздохнула.

Утром я встала в семь часов. Приняла душ и открыла шкаф. Кофточек, юбок, платьев у меня накопилось достаточно, я не полнела и не худела уже давно. Но костюмов у меня было всего два. Один парадный, для заседаний педагогического совета и праздников, выпускных вечеров и поездок в руководящие органы, темно-синий, строгий английский, из тонкой шерсти. И попроще — ярко-красный, шестьдесят процентов шерсти, сорок — лавсана. Но он был несвежим, я его не успела сдать в химчистку.

Я надела темно-синий костюм, синие лаковые лодочки, в черную лаковую сумочку положила зеркало, помаду и пудру, которыми практически не пользовалась, достала из шкатулки золотые материнские часы «краб». Отец подарил их матери, когда я родилась. Мы договорились с Настей, что я приеду раньше и она меня подробно проинструктирует.

Я вышла из дому и, дойдя до остановки троллейбуса, поняла, что оделась не по сезону. Женщины шли в летних платьях, легких брюках и шортах.

В троллейбусе было уже достаточно жарко. Я вывалилась из него распаленной, немного охладилась в метро, но потом, проехав пять остановок в переполненном автобусе, вышла, чувствуя мокрую от пота кофту. Я достала зеркало, посмотрела на себя и поняла, что в таком виде появляться среди своих якобы подчиненных явно неразумно.

Перед офисом компании был небольшой сквер. Я выбрала самую отдаленную скамейку, рядом с контейнерами для мусора, сняла пиджак и туфли, поставила ноги на холодный асфальт и надела темные очки.

Подъехала черная «Волга». Из нее вышел высокий старик в пестрой рубахе навыпуск, мятых брюках и сандалиях на босу ногу. Если бы Настя не предупредила меня, я бы не узнала в нем Семена Петровича Воронца. Он, как и отец, руководил когда-то главком в министерстве.

Входить в офис вместе с ним мне показалось легче, и я бросилась к нему.

— Семен Петрович, здравствуйте! Я Вера Ивановна Бурцева.

— Тоже мне Ивановна. Я тебя на горшок сажал. Сними очки, а то сразу кличку «Пиночет» пришпандорят. Пошли!

Два молодых парня, с дубинками у пояса и пистолетными кобурами, подчеркнуто щелкнули каблуками и приложили ладони к вискам.

— К босой голове руку не прикладывают, — проворчал Воронец.

— А вы к кому? — спросил меня один из охранников. Я для него только посетительница, потому что старше его лет на десять.

— Она со мною, — сказал Воронец.

Мы вошли в приемную отца. Пахло свежим кофе и горячими булочками.

— Здорово, Настя! — сказал Воронец. — Худеть тебе пора.

— Тебе, Сеня, давно пора. Я тебя помню еще стройным.

Воронцу было под семьдесят.

— Я тебя тоже. Извиняюсь, пройду в туалет.

— Кофе будешь? — спросила меня Настя и потребовала: — Сними пиджак!

— Несолидно как-то. — Я сопротивлялась вяло, понимая, что выгляжу глупо.

— Очень хорошо. Значит, всерьез не примут.

— А я настроилась всерьез.

— Не получится. Сегодня тебя махнут несколько раз обязательно. Ты, главное, не вякай. Сиди и слушай с умным видом.

— А какая повестка дня? — Я все-таки решила хоть немного подготовиться.

— Повестки нет. Это оперативка. Где какие суда, какие грузы, отклонения от графика. Пойдем, я покажу твое рабочее место.

Мы пришли в большой кабинет. Нормальный кабинет большого начальника с массивным столом, к которому примыкал стол для совещаний. Я насчитала по шесть кресел с каждой стороны.

На одной стене висела огромная карта мира с коричневой сушей, голубыми океанами и морями, с красными корабликами на голубом. Я потрогала один из корабликов, он легко отделился от карты, а когда я вернула его на прежнее место, он так же легко приклеился. Карта, а может быть, только моря и океаны на ней были намагничены.

В углу кабинета стояли флаги неизвестных мне государств и большой российский флаг.

В кабинете был огромный телевизор и большая аудиосистема «Сони», но особенно поразил меня стол — большой, сияющий темным лаком, с компьютером «Макинтош» с лазерным принтером. Устройство, напоминающее пульт управления какой-нибудь очень сложной машины, оказалось телефоном с факсом и модемом.

И еще было вращающееся вокруг своей оси устройство, в котором размещались ручки, карандаши, нож для разрезания бумаг, цветные скрепки, скотч, — целая канцелярия! Я видела такую же, только меньших размеров, в писчебумажном магазине. Меня поразила цена: на такое устройство не хватало месячной зарплаты учителя средней школы.

Возле стола — вращающееся кресло. Я села в него.

— Мне надо подушку подложить. А то они меня не увидят.

— Твой отец высокий, и кресло было оборудовано под него.

Настя что-то сделала, и кресло поднялось так, что я зависла над столом. Настя сдвинула кресло чуть ниже. Я посмотрела на часы. У меня оставалось совсем мало времени до совещания, а я еще не решила ни одного вопроса.

— Кто в совете директоров? — спросила я.

— Список фамилий с адресами, рабочими и домашними номерами телефонов справа от тебя. Слева — кабинетное переговорное устройство. На этой клавише я — номер один, номер два — заместитель, три — юрист, четыре — главный бухгалтер.

— Я сейчас запишу.

— Ничего не записывай. Запомни номер один, красная клавиша — это я. Будешь вызывать через меня, а я решу, кого тебе надо вызвать, а кого не надо.

— Понятно. Я буду играть роль не только подсадной утки, но и попугая.

— Этого мало! — усмехнулась Настя. — Тебе еще придется быть и зайчихой, и лисицей, и кабанихой, и волчицей, и даже кошкой. Пойдем, я покажу тебе комнату отдыха.

Настя толкнула одну из деревянных панелей, которыми были обшиты стены, и я вошла в небольшую комнату с диваном, застеленным пледом, холодильником, телевизором, буфетом с набором посуды.

— Туалет и душ. — Настя распахнула еще одну дверь. На подзеркальной полке стояли кремы для бритья и после бритья, бритвы «Жилетт», нераспечатанные зубные щетки, крем для рук и еще флаконы с неизвестными мне жидкостями. — Все, — сказала Настя, — я пошла на свое рабочее место. Главное, молчи с умным видом.

Я осталась в комнате отдыха, села в удобное кресло. Самое странное, что я была абсолютно спокойна. За десять лет работы в школе я оказывалась в таких ситуациях, в какие нормальная женщина не попадает за всю жизнь. Меня не слушали, меня пытались выгонять, мне не подчинялись и даже издевались. И я поняла: главное — не суетиться. Можно даже пропустить первые удары, но не терять чувства юмора. Высмеять всегда эффектнее, чем ударить. Я научилась балансировать и точно определять — когда надо реагировать сразу, а когда выслушать все и ответить в конце, потому что завершающий всегда в преимуществе: у оппонента не остается времени на ответ.

На журнальном столике лежала открытая пачка английских сигарет «Данхилл». Эти сигареты курила покойная Полина. Я не удержалась и закурила. Курила, как курят школьники, торопливо затягиваясь, ведь в эту комнату, пока нет отца, мог войти кто угодно.

На переговорном устройстве, которое, наверное, дублировало то, что было в кабинете, зажглась красная лампочка, и раздался голос Насти:

— В кабинете первый заместитель и Семен. Выходи, не дай им сговориться.

И я вышла. Заместитель и Семен Петрович говорили у двери, в противоположном конце кабинета. Кабинет, конечно, большой, но не настолько, чтобы меня не заметить. Заместитель смотрел на меня и не видел. Это я в школе уже проходила, как все молоденькие учительницы. Обычно старшеклассники, якобы не замечая учительницы, разбирают ее достоинства и недостатки. Выглядит это примерно так: «А у Маши, что ведет физику, хорошая задница». — «Нет, зависает». — «А грудь у нее есть?» — «Чего-то вроде пузырится спереди».

Маша якобы не слышит, старается как можно быстрее пройти мимо. Я, однажды услышав такое обсуждение, подошла и высказала свои соображения о мужских достоинствах десятиклассников. Больше меня не обсуждали.

Я прислушалась. Обсуждали не меня. Обычный деловой разговор, и я вдруг поняла, что школьные правила здесь не подходят и вряд ли пригодятся. В тех правилах было записано, что я — учитель, и они обязаны мне подчиняться, они могут взбунтоваться и объявить мне бойкот, но не сразу. Но здесь, вероятнее всего, бойкот будет объявлен уже через несколько минут.

В кабинет входили члены совета директоров, молодые мужчины до или слегка за тридцать. И никто не замечал меня. И даже те, кому я была представлена Гузманом в институте Склифосовского, меня тоже не видели. Только женщина, юрист компании, как и в прошлый раз, глянула на мои ноги, но на этот раз на мне были приличные лаковые лодочки, а не стоптанные босоножки. Но с туфлями юристки — летними, открытыми, на удобном широком каблучке, очень модными в этом сезоне — мои лодочки тягаться не могли.

Директора, рассевшись по своим местам, открывали папки из мягкой кожи. Персональные папки с вытисненными золотом фамилиями. Ничего, я себе тоже закажу такую!

Наверное, мне надо уже садиться в кресло и, как мы договорились, Семен Петрович представит меня совету директоров. Но я вдруг испугалась. Для этого надо было оторваться от стены, сделать несколько шагов и сразу оказаться, что называется, в центре внимания.

И тут старик наконец отошел от заместителя, сел в мое кресло, чертыхнулся: кресло оказалось слишком высоко поднятым для него, и начал:

— Здравствуйте, товарищи… извиняюсь, господа! Ситуацию с Большим Иваном вы знаете…

И сразу наступила тишина.

— В общем, Иван выпал из тележки и, возможно, надолго… ну, предположительно месяца на три. Вчера состоялось экстренное собрание акционеров. Были и особые мнения, но большинством голосов исполняющим… исполняющей, — поправился он, — обязанности президента компании и председателя совета директоров назначена Бурцева Вера Ивановна — дочь Ивана Кирилловича. Вера, занимай место.

Я надеялась, что старик останется, но он тут же вышел из кабинета. Я знала, что сейчас все рассматривают меня. Они ждут, с чего же я начну. Тогда подождите. Я выдержу паузу, и, если мне повезет, они начнут первыми, отвечать всегда легче. Я вынула из своей пластиковой папки чистый лист бумаги и начала писать:

Наверх, вы, товарищи, все по местам,

Последний парад наступает…

И отметила, что выбрала слова из морской песни: я ведь находилась в морской компании… Молчание затягивалось. Здесь нельзя перебирать, еще несколько секунд — и начнется шум, смешки, комментарии.

— Александр Петрович, — сказала я как бы между прочим заместителю, — ваше слово.

Я даже не посмотрела в его сторону.

— Совет ведет президент или исполняющий его обязанности, — ответил заместитель. И улыбнулся.

— Я прошу вас провести совет. Я еще не знаю всех правил и могу ошибиться.

Я просила помощи, и нормальный мужчина не должен был отказать.

— Если вы ошибетесь, мы вас поправим. — И заместитель снова улыбнулся. Ну что же, попробую переломить. Я тоже улыбнулась.

— Если вы отказываетесь вести совет, то с сегодняшнего дня я предлагаю следующее правило: заседания будут вести по очереди все члены совета директоров. Ржавичев, начинайте!

Я не знала, кто есть кто, но со своего места поднялся молодой полноватый мужчина в светлом костюме. Он явно растерялся, не готовый к такому повороту. И хотя, вероятно, процедура бойкота была оговорена, варианты явно не просчитывались.

— Извините. В отсутствие президента совет ведет первый заместитель, в его отсутствие — другие заместители. Это записано в уставе компании. Я не заместитель.

— С сегодняшнего дня я назначаю вас заместителем, — сказала я. Я уже шла на автопилоте, стараясь как можно быстрее закончить этот базар.

— Простите, я понимаю, что произошел переворот. Решению собрания акционеров мы обязаны подчиняться, но мы не знаем, кто вы, кроме того, что вы дочь Ивана Кирилловича. Может быть, вы представитесь?

— Фамилия Бурцева, имя Вера Ивановна. Национальность русская. Образование высшее.

Я следила за реакцией заместителя. Он посмотрел в сторону молодого человека с аккуратно подстриженной бородкой в шелковом пиджаке.

— Простите, а кто вы по образованию? — спросил тот.

— А вы? — спросила я.

— Экономист. Финансовая академия.

— А фамилия?

— Бессонов.

— А имя и отчество?

— Петр Петрович.

— Рада познакомиться. Отвечаю на ваш вопрос. По образованию я педагог.

— Значит, учительница. А какой предмет вы преподаете?

— Математику.

— Математику или арифметику в младших классах?

— Если у ваших детей плохо с арифметикой, я могу вам порекомендовать репетитора. А теперь давайте кончать базар. Вы хорошо понимаете, что я сейчас не могу провести совет, и решили поизгаляться. И вам, взрослым мужикам, не стыдно?

— Мне лично не стыдно, — тут же ответил заместитель. — Скорее должно быть стыдно вам, что вы согласились заниматься проблемами, в которых ничего не понимаете и, вероятнее всего, никогда не поймете.

— Думаю, что кое-что пойму уже к концу заседания совета, если оно состоится. А если не состоится, то не по моей вине.

Я смотрела на заместителя. Тоже вполне школьный прием. Когда выявлен зачинщик, вся ответственность перекладывается уже на него. Директора смотрели на заместителя, ожидая его ответа.

— Ладно, — сказал он. — Дело есть дело. Начнем совет. — Заместитель встал и со своей папкой подошел ко мне: — Если уж я веду совет, давайте поменяемся местами.

По опыту я знала, что даже если бунтарь в классе заколебался, он попытается сохранить лицо, как говорят японцы. Заместитель претендовал хоть на временное, но председательское кресло во главе стола. Мальчишке бы я уступила, пусть потешит свое самолюбие, но возле меня стоял не мальчик. Уступлю сегодня, завтра он сядет в это кресло без моего разрешения.

— Извините, Александр Петрович. Это место президента, а вы его заместитель. Так что ведите совет со своего места.

Заместитель вернулся на свое место, усмехнулся и сказал:

— Предлагаю начать с разного. Пять минут на разборку мелочей, и приступим к главному.

Тогда я не придала значения его словам. Заместитель вел обычное оперативное совещание. Члены совета директоров заявляли о возникших за последние дни проблемах: платежи, страховки, оплата адвокатов, простой судов, задержка сроков доставки грузов.

Вначале я пыталась записывать, я даже понимала, о чем говорят, но на какие-то секунды отвлеклась, рассматривая, как Бессонов делает пометки на миниатюрном компьютере, а один из директоров записывает их на «ноутбук», остальные пользовались пухлыми блокнотами «органайзерами». Я мечтала завести себе такой же, но, подумав, отказалась, нечего особенно записывать. Купить картошки, луку, свеклы, сдать белье в прачечную — это я помнила и без «органайзера». Школьные проблемы я решала «по возникновению». Возник, скажем, Дима Пегов, и я про него помнила все и без «органайзера»: и о чем ему надо напомнить, и что передать его родителям через школьную буфетчицу, которая дружила с его матерью, и чего передавать не следует.

Я смотрела на директоров, мужчин моего возраста и даже чуть моложе, и не могла понять, откуда они вдруг появились. Их не было еще пять лет назад. Все сдвинулось. Раньше, впрочем, как и сейчас, заканчивали институт к двадцати двум годам, девушки к этому моменту выходили замуж. Жили у родителей жены или мужа. Обычно родители вносили первый взнос за кооперативную квартиру, и целое десятилетие уходило на покупку мебели, телевизора, стиральной машины. Автомобиль появлялся годам к сорока, иногда чуть раньше, если отец отдавал свои старые «Жигули» и покупал себе новые. Бывали туристические поездки в Польшу, Венгрию, Болгарию. Дубленку носили по двадцать лет, как прабабушки, которым полушубка хватало на всю жизнь.

К сорока мужчины заведовали лабораториями, в пятьдесят — отделами, к шестидесяти становились заместителями директоров. Женщины-врачи лет по десять ходили участковыми врачами, потом становились заведующими отделениями, а там уж как повезет. Конечно, были и стремительные карьеры, но обычно если удачно женился или вышла замуж или твой тесть работал в той же или близкой к твоей профессиональной сфере. Существовали и неудачники: вечные старшие инженеры и младшие научные сотрудники, кто-то спивался, садился в тюрьму, но резких перемен в жизни не было ни у кого, все перемены и просчитывались, и объяснялись.

И вдруг все изменилось. Появились частные фирмы. Управлять банками стали двадцатилетние, сроки карьер сократились вдвое, втрое. Молодые люди завели себе дорогие машины, поездка за рубеж перестала быть событием, став рабочей нормой: в неделю приходилось вылетать или выезжать в две-три страны, без возвращения домой и многодневных оформлений выездных документов.

Одни приспособились или приспособили жизнь для себя, другие остались без работы, они могли делать только одну привычную работу, а если таковой не оказывалось, другую они делать не могли. Старшее поколение не могло переменить профессию, потому что не умело переучиваться. Одни молодые могли работать по двадцать часов в сутки, другие не выдерживали и восьми. Из девок моего поколения, с которыми я училась в школе, одна открыла частную нотариальную контору, одна стала брокером на бирже. Это из семнадцати. Остальные торговали цветами, консервами, сигаретами, работали медицинскими сестрами, учительницами, участковыми врачами, бухгалтерами. Из пятнадцати ребят двое погибли — один в Абхазии, другой в подъезде своего дома, один торговал подержанными автомашинами, двое сидели в тюрьме, один стал милиционером, двое инженерами, сейчас сидели без работы, еще двое стали наркоманами, и только один, химик по образованию, купил две химчистки-прачечные, ездил на «Мерседесе-930», построил трехэтажную дачу и купил пятикомнатную квартиру.

Я смотрела на Заместителя. Он, вероятно, был из удачливых, спокойный, неторопливый.

Первое, что я даже не услышала, а почувствовала, — какое-то изменение в голосах, они не стали говорить громче, появилась многозначительность, увеличились паузы. Что-то изменилось в выражениях лиц. Один усмехнулся, на лице другого явно выразился преувеличенный интерес к обсуждаемому. Я стала слушать очень внимательно.

— На переходе в Дуржан намечается ЕГН прихода двадцать пятого июля, — сообщил Ржавичев.

Директора смотрят на меня. И мне ничего не оставалось, как спросить:

— Это точно?

— Капитан дает нотис на двадцать пять.

— Что у нас по харе? — спросил Заместитель.

— Хара бигенгует объекты, — ответил Ржавичев.

— Когда закончится бигенгование? — поинтересовался Заместитель.

— Высокая вода до двадцати семи.

— Что дальше? — Заместитель задавал вопросы быстро и мгновенно получал ответы.

— Идет за объектом в Какинаду.

— Что с демориджем по Джамрату?

— Фрахтователи затягивают.

— Какие меры предлагаете принять?

— Поменять на диспог.

— Один диспог за деморидж маловато будет. Предлагаю добавить стании и запросить два диспога.

— Категорически не согласен. Стания сакшн нужна, — заявил Ржавичев.

Директора едва сдерживали смех. Но Заместитель был серьезен. Я сама не заметила, как стала мысленно писать его с заглавной буквы.

— Мнение юриста? — спросил он.

— Я считаю, что пиендай с лхойдом нас поддержат.

И тут я окончательно поняла, что меня разыгрывают.

— Кто за то, чтобы станию оставить себе? — спросил Заместитель.

Проголосовали трое директоров.

— Кто за то, чтобы добавить станию к двум диспогам?

Проголосовали двое директоров и Заместитель.

— Мнения разделились, — подвел итог Заместитель. — Решение за президентом.

Теперь все смотрели на меня. Только один сидел потупив голову, у него, как у школьника, краснели уши. По-видимому, это был Нехорошев.

Я знала, что отвечу, и поэтому не торопилась. Я всматривалась в лица директоров. Заместитель мне улыбнулся. На лице Ржавичева читалось почтительное ожидание моего решения. Бессонов едва сдерживал усмешку, во взгляде юристки была даже жалостливая снисходительность.

— Очень интересная дискуссия, — начала я. — Считайте, что попытка повесить мне лапшу на уши не удалась. Вы, как плохие актеры, все время переигрывали. В следующий раз отрепетируйте более тщательно. Мои школьники, готовя розыгрыш, подходят серьезнее.

— Вы о чем? — спросил Ржавичев. — Простите, я не понял.

— Я вам объясню отдельно. Все свободны.

Все вышли из кабинета. Я продолжала сидеть, на мгновение показалось, что у меня отнялись ноги. Мне хотелось одного: пройти в комнату отдыха, лечь на тахту, укрыться пледом и уснуть. Не у одной меня такая особенность. Когда переживаешь стресс и вроде бы надо действовать, принимать решение, большинство людей хочет лечь, уснуть и забыть о неприятном. Потом — будь что будет, но сейчас нужна передышка.

В кабинет вошла Настя, подняла большой палец.

— Молодец! Блестяще!

Я нашла в себе силы встать, прошла в комнату отдыха, легла на тахту и укрылась пледом.

— Тебе плохо? — спросила Настя.

— Мне надо поспать хотя бы пятнадцать минут.

И я уснула. Проспала почти два часа.

Я приняла душ. Проверяя ящики шкафа, обнаружила утюг, подгладила юбку и блузку. Мне очень хотелось есть. Я приготовила бутерброд с ветчиной, открыла банку холодного пива. Одного бутерброда оказалось мало, в микроволновой печи подогрела консервированный горошек, вскипятила воду, выпила кофе и решила, что надо поговорить с отцом, прежде чем принять решение. Когда я читаю в романах о долгих и мучительных раздумьях героев — все это глупости. Решение обычно принимается сразу: увидела мужика — и он или нравится, или не нравится, хорошая тряпка — нравится или не нравится. Нерешительность с мужиком бывает оттого, что он сам нерешителен, а с покупкой потому, что всегда не хватает денег.

Конечно, я хотела бы остаться в компании, и даже неважно, в какой должности. Мне нравился Заместитель, хотя, конечно, вел он себя как сука, пусть даже определение «сука» применимо больше к женщине. Сказать «как кобель» — не точно, потому что «кобель» — сексуальная категория, а не нравственная. Но не это было главным. Я хотела получить деньги: даже двухмесячная зарплата президента компании решила бы мои проблемы года на два или даже на три. То, что сегодня меня макнули, можно пережить. Но даже за очень хорошие деньги терпеть унижения каждый день я не хотела.

Я сразу вспомнила Ржавичева, его вопросы, его усмешку и с каким упоением он исполнял свою роль в этом розыгрыше. Ничего, ты свое получишь, — решила я тогда. И без всяких колебаний и сомнений.

Через кабинет я прошла в приемную.

— Кофточку подгладила, — сказала Настя. — Кстати, в ящике справа есть фен.

— Какие новости от отца? — спросила я. Именно в этот момент я решила сделать поводок, который связывал бы меня и Настю, покороче. Я не буду во всем слушаться ее.

— Решили отложить операцию. Сегодня его отправят в санаторий. Уже вызвали швейцарского хирурга, и они с, Гузманом решат, оперировать его здесь или провести операцию там.

— Я поеду к нему сейчас.

Настя посмотрела на часы.

— Тогда только завтра. Он уже не в институте, но еще и не в санатории.

— Я поеду в санаторий. Где он находится?

— Нет, — сказала Настя. — Ему после дороги нужен отдых. Завтра приходи, и решим.

— Решать буду я. Я не девочка, чтобы за меня решали, когда мне видеться с отцом.

— Ты с ним не виделась годами, — сказала Настя.

— А сейчас хочу видеть каждый день. Пожалуйста, адрес санатория.

Настя молча написала на бланке компании адрес санатория.

— Каким транспортом можно туда добраться?

— Не знаю.

Я поняла, что перебрала и надо отступать.

— Прости, — сказала я.

— Прощаю.

— Не знаешь, что говорят после этого совета?

— Говорят, что ты не полная идиотка. Считай это за комплимент. Завтра за тобой прислать машину?

— Доеду сама. До свидания.

— Будь здорова.

Теперь мне предстояло пройти по довольно длинному коридору. И я пошла, боясь только одного: чтобы ко мне не обратились с каким-нибудь вопросом. Я приближалась к охране. Обычно для прохода в учреждение выписывают пропуск, а при выходе его сдают. Если у меня спросят пропуск, что я должна ответить? Я решила, что отвечу: «С сегодняшнего дня я — президент компании и прошу это запомнить».

Но два парня ничего не спросили, а почтительно приложили ладони к беретам. Я им кивнула.

Окна были распахнуты, меня провожали взгляды не менее десятка мужчин. Я завернула за угол, облегченно вздохнула и бросилась к приближающемуся троллейбусу. Конечно, президенту компании не пристало бегать за троллейбусом, но и стоять на остановке мне тоже не хотелось. Президент, пробивающийся в переполненный троллейбус на виду сотрудников компании, — не президент, а пассажир, такой же как и они, хотя, судя по количеству машин на стоянке против офиса компании, очень немногие сотрудники ездили общественным транспортом.

Я довольно быстро добралась до дома, час пик еще не наступил. В этом микрорайоне, который когда-то называли Химки-Ховрино, я прожила из тридцати двух лет своей жизни двадцать. За эти двадцать лет выросли деревья, которые мы сажали по субботникам. Я знала здесь многих, а еще больше знали меня: не только соседи, но и родители учеников.

На детских площадках из песка малыши строили замки, те, что постарше, гоняли между домами на роликовых коньках, на скамейках в тени деревьев сидели старухи, грузные, с больными ногами. Меня всегда поражала разница между зарубежными старухами и нашими. В Москву приезжало много туристов, в основном пенсионеров. И французские, и американские, и немецкие старухи были сухопарые, подтянутые и деятельные. Наши старухи были почему-то разбухшие, медлительные. Я как-то поделилась своими наблюдениями с Риммой.

— А другими они и быть не могут, — ответила Римма. — Всю жизнь на картошке, капусте и макаронах. Они уже к тридцати становятся тумбами, а когда рождаются внуки, они вообще перестают быть женщинами. Все. Финита ля комедия. Они бабки. Все маршруты закончены. Раньше — из дому на работу, три раза за жизнь в дом отдыха или в санаторий по профсоюзной путевке со скидкой. А теперь — только из дому в магазин, прачечную и поликлинику. Все их путешествия.

Единственной старухой в форме была Олимпиада Васильевна Разумовская. Она мне преподавала географию в школе, не скрывала, что из дворян, каждый год ездила в Париж к родственникам, которые детьми вместе с родителями эмигрировали сразу после революции.

Она сидела одна, старухи со своими разговорами о ценах на фрукты ее раздражали. Она курила длинную тонкую черную сигарету, из дорогих, судя по приятному запаху, и была одета в легкий, в яркую клетку, шелковый костюмчик. Я поздоровалась с ней и сказала:

— Какая вы всегда элегантная и модная.

— Гуманитарная помощь, — ответила низким прокуренным голосом Олимпиада. — Внучатые племянницы отдали свои вышедшие из моды тряпки. У них в Париже мода заканчивается, а к нам она только приходит, поэтому я самая модная старуха в нашем микрорайоне. А у тебя что, неприятности?

— А разве заметно? — Я удивилась вполне искренне.

— Поживешь с мое, все будешь замечать.

— Ничего особенного. Я временно на левую работу устроилась. И один козел, в общем, в первый же день поизгалялся.

— Ответила?

— Не очень…

— Надо бить сразу, — заметила Олимпиада.

— Буквально?

— И буквально, и фигурально. Все мужики закомплексованы. По этим комплексам и надо врезать. Привожу пример. Сегодня стою в очереди за дешевым луком, из совхоза привезли, и один мужичонка — маленький, пьяный, вонючий — матерится через каждые два слова. Я ему сделала замечание. А он мне: да пошла ты на… Я ему тут же: на твой, что ли? Да он у тебя не больше трех сантиметров, на нем не удержишься.

— А он что?

— А ничего. Кругом хохот, он как рыба, рот открывает, а сказать ничего не может. Ты своему козлу не спускай, завтра же врежь! Мужика надо бить по его комплексам.

— Я еще не знаю его комплексов.

— А чего их знать? Он или толстый, или худой, или галстук носит как слюнявчик, или ходит в костюме с засаленным воротником, потому что чистит один раз в год, или по-русски двух слов связать не может, вечно прибавляет «как бы», «значит», «хотел бы сказать». Или начальника боится, или бездельник, или тупой…

— Другое поколение приходит, — возразила я.

— А психология остается. Если решают, то только через силу, а больше надеются на авось. Полные идиоты. Давно не битые. Сейчас, может быть, начнут умнеть. Но не сразу. Не врежешь этому козлу, все время будешь об этом думать. Обязательно врежь. Завтра же. Послезавтра уже настроение улучшится.

Весь вечер я стирала, готовя мать и Анюту к поездке и деревню, и думала, как врезать Ржавичеву, и почти придумала, надо было только получить некоторые данные от Насти.

Утром, когда я шла мимо охраны, молодые парни вытянулись и щелкнули каблуками. Было еще рано.

— Кофе будешь? — спросила Настя.

— Буду.

Мы с ней в комнате отдыха выпили по чашечке кофе, в приемной осталась вторая секретарша, из тех, что, не поступив в институт, идут в секретарши, чтобы перебиться год, а перебиваются всю оставшуюся жизнь, если сразу не выходят замуж за одного из сотрудников.

— Успокоилась? — спросила Настя.

— Пока нет. Этого козла Ржавичева я должна наказать. Что он не сделал в последнее время?

— Он хороший работник. Немного медлительный. Англичанам не ответил, они сегодня второй факс прислали.

— Ты его вызови ко мне.

— Тебя юрист спрашивала.

— После Ржавичева.

— Не пори горячку, — предупредила Настя.

— Я слегка.

— Ну, как знаешь…

Я сидела в кабинете и читала факсы из Сингапура, Лондона, Гамбурга с непонятными мне запросами. В переговорном устройстве раздался голос Насти:

— Господин Ржавичев в приемной.

Ржавичев вошел, поздоровался, улыбнулся и сел.

— Почему англичане по одному и тому же вопросу присылают второй факс?

— Видите ли, этот вопрос требует глубокой проработки, — начал Ржавичев.

— Если требует, надо извиниться перед партнером и сообщить ему о сроке ответа.

Ржавичев развел руками:

— Вы правы.

— Я вам выношу выговор!

— Вера Ивановна, вы меня наказываете за вчерашний розыгрыш?

— Разыгрывать можете своих друзей, а вы мой подчиненный, работой которого я не удовлетворена.

— Тогда, может быть, вы меня сразу уволите?

— У вас есть место, куда вы могли бы перейти?

— Пока нет, но могу найти.

— Тогда поищите.

И я снова начала читать факсы, не обращая на него внимания. Ржавичев вышел, я слышала, как закрылась дверь. А что делать дальше, я не знала. И звонить некому. Римма еще наверняка спала, мать ушла в магазин закупать крупы в деревню. Я не выдержала и нажала на красную клавишу, услышала голос Насти:

— Слушаю, Вера Ивановна.

— Зайдите ко мне.

Настя вошла в кабинет, закрыла дверь на защелку и почему-то шепотом спросила:

— Ты знаешь, что сейчас будет?

— Что?

— Ржавичев направился к Будильнику. Ржавичев — один из лучших работников компании. Будильник сейчас тебе устроит такой скандал!

— Не устроит. Я его слушать не буду.

— Тогда он соберет акционеров и потребует пересмотра решения. Не высовывайся! Сейчас к тебе зайдет юрист с договорами. Ничего не подписывай. Подпишешь только после того, как посмотрит Малый Иван.

— А что мне дальше делать?

— Ничего. Я тебе принесла несколько новых видеокассет. Сиди и смотри кино, только звук не врубай на полную мощность. После обеда поедем к отцу и все обсудим. До обеда продержишься?

— Продержусь, — пообещала я.

— С юристкой никаких разговоров.

Юрист, я уже знала, что ее зовут Ирэна, вошла, улыбнулась. Я еще не привыкла, что все в этой компании улыбаются. И тоже улыбнулась.

— На договорах есть визы всех служб, они обсуждались на прошлом совете директоров при Иване Кирилловиче.

— Оставьте, я посмотрю.

— Да, конечно, — согласилась юристка. — Но этот договор надо подписать срочно. Наш субподрядчик приехал и ждет в приемной.

Я не думала, что меня подставят, но привычка читать все, что я подписываю, все-таки сработала. Я стала читать договор.

— Мне не понятен пункт пять «б».

— Он подкрепляет пункт четыре «б».

— А пункт семь обязателен?

— Вера Ивановна, я юрист очень высокой квалификации, и компания мне платит за это очень хорошую зарплату. Для ликвидации элементарной юридической безграмотности мы для вас лично возьмем начинающего юриста. Я думаю, компания на это пойдет. А пока подпишите хотя бы этот договор, субподрядчик ждет.

— А я его не вызывала. Оставьте все договоры, я их изучу и подпишу в конце дня. Вы свободны.

Юрист сморщилась, как от приступа зубной боли, и вышла. И тут же в кабинет вошла Настя:

— Что ты ей сказала? Она обозвала тебя идиоткой и пошла к Будильнику.

На пульте загорелась лампочка над второй клавишей. Это был Заместитель. Я нажала клавишу и услышала его голос:

— Вера Ивановна, мне надо с вами срочно переговорить!

Настя замахала руками.

— Извините, чуть позже, сейчас я уезжаю в правительство.

Не знаю, почему я сказала «правительство».

— У тебя есть знакомые в правительстве? — спросила Настя.

— Откуда? Я их только по телевизору вижу, — вынуждена была я признаться.

На переговорном устройстве зажглась лампочка, я отжала клавишу и услышала раскатистый баритон:

— Вера Ивановна, машина у подъезда.

— Кто это?

— Викулов, начальник службы безопасности, — пояснила Настя. — Я так и знала: они будут проверять, куда ты поедешь. Викулов из чекистов. Они умеют раскапывать. Сиди и молчи. Я сейчас позвоню приятельнице в Белый дом, она тебе выпишет пропуск. — Настя написала на бумажке название главка Министерства экономики. — Викулов туда не пройдет.

— А что я буду делать в правительстве?

— Покатайся на лифтах, пообедай. Протяни время. Я сейчас с Малым Иваном выеду в санаторий, и оттуда отец тебя срочно вызовет к себе. Но ни с кем не заговаривай больше, опять чего-нибудь ляпнешь.

— А что я, собственно, ляпнула? Вчера меня попытались разыграть. Я сделала замечание. Это нормально. Если юрист не считает возможным проконсультировать своего руководителя, значит, меня будет консультировать другой юрист.

— Ты это серьезно? — спросила Настя.

— Конечно.

— Но мы же договорились, что ты только будешь делать вид, что президент.

— Тогда я не поняла. Я считаю, что могу с вами советоваться, но решения буду принимать сама.

— Ладно, мы это обсудим в санатории. А пока поезжай в правительство. Но если хочешь что-то решать сама, то сама и выпутывайся.

— Естественно, — ответила я.

Возле подъезда стоял «Мерседес-190Е». Я разбиралась в марках автомобилей, потому что Анюта не увлекалась куклами Барби, а собирала игрушечные автомобильчики. «Мерседес-190Е» я ей купила три года назад.

К машине подошел крупный загорелый мужчина в сером легком костюме, синем галстуке и ослепительно сияющих черных ботинках. Он улыбнулся мне и представился:

— Викулов Юрий Иванович, начальник службы безопасности компании. — И открыл переднюю дверцу.

Я сама открыла заднюю. В зеркале заднего обзора я все время видела внимательные глаза Викулова.

— Как вам понравились наши директора? — спросил он.

Я промолчала.

— Наша компания вам понравится. — Сделал еще одну попытку заговорить Викулов.

Мне хотелось ему ответить: «Это не ваша компания, потому что на восемьдесят процентов принадлежит отцу, это — частная компания, а вы в ней — наемный работник», но, помня предупреждения Насти, промолчала. И вообще, сегодня в разговоре с отцом надо все расставить по своим местам, хотя если рассматривать сложившуюся ситуацию объективно, то мне место в школьном классе или за овощным прилавком.

Раздался зуммер сотового телефона. Викулов взял трубку, выслушал и спросил:

— Вы сколько времени будете в Белом доме?

— Сколько мне будет необходимо. Кто интересуется моим времяпрепровождением?

— Первый заместитель.

— Передайте ему, что это в высшей степени некорректный вопрос и элементарное нарушение субординации. Я могу задать вопрос своему подчиненному, сколько времени и где он будет находиться, а он мне таких вопросов задавать не может.

Викулов положил сотовый телефон.

— Почему вы ему об этом не сказали?

— Он слышал.

Остальную часть пути мы ехали молча. Я вышла у Дома правительства. Пропуск мне уже был заказан. Я не стала кататься на лифтах, а походила по коридорам, обнаружила холл с кофеваркой и удобными креслами, купила журнал «Космополитен», выпила чашечку кофе с пирожным, прочла статью о сексе после тридцати. Правда, с моим минимальным опытом мне надо было читать о сексе до тридцати, но эта статья была опубликована в предыдущем номере. Я забыла, что нахожусь в правительственном здании, скинула туфли и уснула. А если я засыпала, то спала обычно не меньше двух часов. Так и получилось. Я выпила еще чашку кофе и вышла из Дома правительства.

— На Малую Бронную, — сказала я Викулову. На этой улице была частная нотариальная контора моей школьной подруги Алевтины.

Я вошла в нотариальную контору, посмотрела с площадки второго этажа на припаркованный «мерседес». Викулов разговаривал по сотовому телефону, вероятно докладывал о моем передвижении.

Офис Алевтины оказался обыкновенной двухкомнатной квартирой, но перестроенной. Из большой комнаты, кухни и прихожей получился небольшой зал, в котором за стеклянными перегородками сидели девушки за компьютерами, для посетителей поставили удобные кресла, столик с журналами.

Алевтина за чуть затемненной, тоже стеклянной стеной разговаривала с посетителем, полная изоляция не пропускала ни единого слова, но Алевтина заметила, когда я вошла, кивнув мне. Как только ее клиент вышел, она пригласила меня, сказав ожидающим:

— Извините, госпожа Бурцева по предварительной записи.

Алевтина закрыла дверь, достала сигареты. Я взяла предложенную сигарету, подумав, что если не буду себя сдерживать, то начну курить, как все, не меньше пачки в день.

— Какие проблемы? — спросила Алевтина. Располневшая, с хорошо уложенной прической, с дорогими кольцами и браслетами, она выглядела лет на пять старше меня, а мы были ровесницами.

Я ей сжато изложила, как стала президентом компании и какая ситуация у меня с юристом.

— Короче, тебе нужен юрисконсульт по морскому праву?

— Да.

— Сколько будешь платить?

Алевтина задала мне еще несколько вопросов, на которые я не могла ответить с определенностью, пообещав дать ответ через сутки: эту и другие проблемы мне предстояло обсудить с отцом.

— Есть одна девица, которая в аспирантуре, как раз по морскому праву, ей нужны деньги. Договоры с тобою?

— Конечно.

Алевтина набрала номер по диктофону и сказала:

— Офелия, когда сможешь приехать ко мне в контору? Надо посмотреть договоры и поговорить с президентом компании. Не ему, а ей — тридцать два года. Жду. Она будет у меня через полтора часа, — сообщила Алевтина. — Полчаса ей надо на договоры, так что приезжай часа через два.

— Она армянка?

— А как ты угадала?

— Армяне часто называют своих детей именами из классической мифологии, литературы. У меня учились армянские Гамлет, Рамзес.

— Она армянка московского разлива. Но Офелия настоящая.

Мне предстояло перебиться где-то два часа. Конечно, я могла выйти в центре и походить по магазинам, но, вспомнив, что днем Марина обычно дома, позвонила и договорилась, что заеду к ней.

— На Поварскую, — сказала я.

Я вышла на Поварской, бывшей улице Воровского. Я выросла при советской власти и с трудом привыкала к старинным названиям московских улиц, о которых читала только в старых романах.

Марина, тоже моя школьная подруга, закончила режиссерское отделение Театрального института, но ни одного спектакля в настоящем московском театре ей пока поставить не удалось. Она ставила экспериментальные спектакли в театрах-студиях, которые обычно располагались в подвалах. Последний ее спектакль я смотрела в бывшем бомбоубежище. Спектакль эротический, с голыми девушками и парнями. Прошло всего несколько спектаклей, жители ближайших домов возмущались, и домоуправление расторгло договор на аренду бомбоубежища. Марина уже несколько месяцев сидела без работы, но не бедствовала. Одна комната ее двухкомнатной квартиры, почему-то постоянно закрытая, обеспечивала ее. Я не знаю, что хранилось в этой комнате, но храниться могло все что угодно. Я только один раз видела, как днем зашли к ней парни в кожаных куртках и вышли с большими сумками, в которых могли поместиться даже автоматы Калашникова.

Марина, еще в халате, предложила мне позавтракать, хотя для служащих людей уже наступило время обеда.

В микроволновой печи она поджарила ломти ветчины, сварила кофе и только после этого сказала:

— Рассказывай.

Я начала рассказывать коротко, как рассказывала в нотариальной конторе, но Марина меня перебила:

— С подробностями. В любой ситуации важны подробности. И не так даже важно, что происходило, а как.

Я рассказала об отце, об оперативке с моим розыгрышем, о Ржавичеве и юристке.

— Теперь ты все знаешь. Представь, что я — героиня твоей пьесы.

— Спектакля, — поправила Марина.

— Хорошо, спектакля, — согласилась я. — И вот героиня попадает в нелепую, дурацкую, абсурдную ситуацию. Была никем, школьной учительницей, а стала главой компании. И все над ней смеются, она же ничего не понимает. Что делать героине? Ты — режиссерша, подскажи.

— Во-первых, пьеса дурацкая, — начала Марина.

— Дурацкая, но реальная, — возразила я.

— Реальная — нереальная, какая разница…

— Как это? — не поняла я.

— Если по системе Станиславского, да и по любой другой, тебя должны отстранить от должности или, как сейчас модно, объявить тебе импичмент. Это им ничего не стоит. Собственно, процедура импичмента уже началась. Тебя надо объявить недееспособной, для этого тебе достаточно наделать ошибок, которые ты начала ляпать в первый же день.

— Во второй, — поправила я ее.

— К моменту отрешения от власти соберут все твои просчеты скопом.

— Но компания практически частная, — возразила я. — Уволить они меня не могут. Уволить меня может только отец.

— Он это и сделает. Ему докажут, что ты полная дилетантка, ты ведь дилетантка в этом пароходном хозяйстве? Согласна?

— Согласна.

— И вообще в пьесе нет драматургии и точного характера героини. Согласна?

— Может, и согласна. Пока не понимаю.

— Драматургия — это всегда преодоление препятствий. Рассмотрим, какие препятствия перед противниками героини. Да никаких! Им надо доказать только, что ты дилетантка. Они это докажут в течение недели, подставляя и макая тебя ежедневно, докажут это акционерам, те нажмут на отца, и тот уберет тебя. У твоих противников нет препятствий, которые они не могут преодолеть хотя бы некоторое время.

— Значит, мне нужно время? — спросила я.

— В любом случае тебе надо время, чтобы подготовить противодействия на их действия.

— Поняла.

— Потом тебе их надо ввести в заблуждение. Сейчас твоя героиня — строгая, даже злобная и не очень умная учительница.

— Ну, и не дурочка, — возразила я. — Кое-какой умишко у меня есть.

— А вот этого героине показывать в первый же день совсем не обязательно. Только дурочки в неясной ситуации хотят показаться умными. Умные в таких случаях играют под дурачка или дурочку, если это касается женщины. И все успокаиваются. Дурочки не страшны, дурочек не боятся.

— Но я все-таки учительница, и что я — полная идиотка? Не поверят же!

— Ты не права. Очень много учительниц — полных идиоток. Не раскрывайся раньше времени. Против тебя умные и беспощадные мужики. А мужики — как кобели — если на их территории появляется другой кобель, они дерутся без пощады, до победы.

— Но кобели никогда не трогают сук.

— Это в собачьем мире, а в человеческом — нет этого табу. Тебе сколько положили как президенту в месяц?

— Как учительнице мне за эти деньги надо работать полтора года.

— Да за такие деньги самая умная согласится, чтобы над ней смеялись. Да за такие деньги может быть только один принцип: тебе плюют в глаза, а ты говоришь: «Божья роса». Время сейчас такое. Главное — выжить.

Пока мы говорили, я выпила две чашки кофе и выкурила три сигареты. В разговоре с Мариной я уже скорректировала свое положение на будущее, если, конечно, меня поддержит отец. Марина предложила мне две итальянские блузки, и, хотя я никогда не брала в долг и покупала, только когда у меня появлялись деньги, я не выдержала и взяла их. Марина уложила блузки в фирменный пакет, и я вернулась к «мерседесу».

— На Малую Бронную, — сказала я Викулову.

Офелия оказалась девушкой баскетбольного роста — под метр девяносто, в мини-юбке и майке. Даже Римма уступала ей в обилии женских достоинств. Я смотрела на нее снизу вверх.

— Ну, извините. — Офелия улыбнулась. — Все сначала удивляются, потом привыкают.

— У нее черный пояс по карате, — сказала Алевтина. — Она телохранителем работала.

— Договоры составлены безупречно. — Офелия протянула мне договоры. — Я бы поучилась у вашего юриста.

— Спасибо. Я вам позвоню завтра. Вашу работу компания оплатит.

— Да ладно, — махнула Офелия своей огромной рукой. — Это не работа, а услуга Алевтине. Я ее постоянная должница. Если вам потребуется помощь, я готова соответствовать, диссертацию я уже написала, защита осенью, на море я уже была.

Я подумала, что Офелии вряд ли пригодится в жизни ее диссертация. Выйдет замуж за какого-нибудь крутого бизнесмена, это же идеально для не очень сильного мужчины иметь в женах такую роскошную женщину да еще с черным поясом по карате.

Я распрощалась с юристками, в очередной раз пожалев, что после средней школы меня не приняли в высшую школу милиции, скорее всего, из-за моего маленького роста, хотя у меня был первый разряд по стрельбе из пистолета. Я была странной девочкой. Мне нравились женщины в форме, милицейской или прокурорской, я любила читать детективные романы и почти всегда угадывала, кто убийца, еще я хотела стать космонавтом. Я поступала в Высшее техническое училище имени Баумана, ректором которого был космонавт Елисеев, не добрала двух баллов, поступила в Педагогический и стала учительницей математики. В школе я лучше других девчонок понимала в математике, физике и химии и не любила историю и литературу, которые, на мой взгляд, не имели практического применения в жизни и поэтому не могли стать моей профессией.

Викулову, вероятно, надоело сидеть в «мерседесе», и он прохаживался по тротуару, оглядываясь на молоденьких девушек.

— Позвоните в приемную офиса, — попросила я Викулова, — есть ли для меня сообщения.

Викулов молча набрал номер и сказал:

— Это Викулов. Есть ли сообщения для Веры Ивановны? — И, выслушав, сказал мне: — Вас просит срочно приехать в санаторий Иван Кириллович.

— Поехали! — сказала я.

— Извините, у меня есть основные обязанности, — ответил Викулов, как мне показалось с раздражением. Обидчивый дурак, подумала я. Продемонстрировал, что он не шофер, а начальник службы безопасности. Я давно заметила, что люди, которые афишируют свою должность, или закомплексованы, или, мягко говоря, не очень умны.

Викулов договорился по телефону с шофером, который подъехал к Белорусскому вокзалу на небольшой «хонде».

— Это Коля. — Викулов представил мне молодого крепкого парня. — Он отвезет вас к отцу. — Но из «мерседеса» не вышел, явно предлагая мне пересесть в «хонду».

— Коля, — сказала я, — мы поедем в «мерседесе».

— Извините, — сказал Викулов, — но у меня нет доверенности на вождение «хонды».

— Это ваши проблемы, — ответила я. — Вызовите другого водителя. — Я уже знала, что в компании работают три водителя.

Викулов вышел из машины. Я нажила еще одного врага. Я понимала, что меня несет, но не могла остановиться. Хотя в сложившейся ситуации мои поступки могли быть единственно верными. Мне бросили вызов, я его приняла. Свою роль желчной, мстительной, упрямой хамки я сыграла неплохо, хотя никакой роли я не играла, я была сама собой в том худшем виде, в каком могла быть, если себя не сдерживала. Во всяком случае, если в совете директоров будут анализировать мои действия, они обнаружат последовательность и попробуют спланировать следующую акцию, которая у них не получится, потому что завтра я буду абсолютно другой.

«Мерседес» несся по подмосковной дороге среди леса. Иногда возникали дома-крепости, двухэтажные, с подземными гаражами, с соляриями на крыше. В большинстве домов были узкие окна, иногда бойницы, через которые невозможно рассмотреть, что внутри дома, но удобно отстреливаться из гранатомета. «Новые русские» строили дачи, напоминающие то старые замки, то современные бетонные доты, а дот — это долговременная огневая точка, в переводе с инженерно-военного.

Попадались и старые дачные поселки, заложенные в тридцатые и сороковые годы: деревянные дома с верандами, флигелями, домиками для прислуги на участке.

На всех новых дачах были установлены спутниковые тарелки. Раньше дачи строили годами. Одно лето уходило на подвал и фундамент, следующее на стены, потом крышу. Сегодня кирпичные крепости возводились от весны до осени. Я никогда не мечтала о такой крепости, но от финского одноэтажного домика я бы не отказалась. И сидела б сейчас в шезлонге в тени или варила варенье и ждала мужа с работы. Насчет мужа я, конечно, зря, даже в мечтах ему не находилось места. А если я когда-нибудь снова выйду замуж, то наверняка он будет старше меня. Значит, кроме его родителей будут жить еще и его дети, моя мать и Анюта, да все это на меня одну, то лучше не надо. Я исходила из опыта своих подруг, которые после дачного сезона возвращались в Москву с облегчением. Вместо летнего отдыха была тяжелая летняя работа, когда надо готовить на десяток человек, убирать, солить, мариновать, квасить.

Но замужество и дачная жизнь во всяком случае в этом сезоне мне не угрожали. Я попыталась сформулировать вопросы, на которые мог дать ответ только отец, но уснула от сегодняшних переживаний и проснулась, когда водитель разбудил меня.

Это был санаторий Четвертого управления при Совете Министров бывшей Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. Второй разряд, как пояснил мне шофер. Более комфортабельными считались санатории, где лечились и отдыхали союзные министры, члены ЦК КПСС и Политбюро. В прежней иерархии существовал свой табель о рангах, в котором инструктор ЦК КПСС имел больше привилегий, чем республиканский министр.

Сегодня все смешалось. Тот, кто имел деньги, мог жить в апартаментах членов Политбюро. Это все равно что купец поселился бы в царских покоях. В начале года в санатории для самых избранных убили бизнесмена, и администрация президента распорядилась не продавать путевки в санатории экстракласса бизнесменам, чтобы не нервировать новую привилегированную элиту.

Но даже этот санаторий второго разряда поразил меня огромным десятиэтажным корпусом, который тянулся метров на двести. В парке были еще и коттеджи, старые, деревянные, с пятидесятых годов, и новые, кирпичные. К одному из них подрулил шофер.

Двое молодых парней сидели под тентом возле коттеджа. Третий находился в холле первого этажа и смотрел по телевизору футбол. Короткое помповое ружье стояло в углу. Ситуация вполне для американского фильма. Ты мертвец, подумала я тогда про парня, потому что, чтобы дотянуться до ружья и взять его в руки, потребуется не меньше трех секунд. Во всех фильмах стреляли через секунду, уже при входе.

И вдруг я услышала свой голос, потом возражения Ржавичева. Мой голос мне не понравился: раздраженный и даже чуть плаксивый.

Иногда мне снится такое, что в жизни происходить не может, я даже не пугаюсь, потому что понимаю: это сон, надо сделать усилие и проснуться. Я вдохнула, выдохнула, закрыла и открыла глаза, но голос мой звучал и даже раздражал меня.

Я прошла к веранде, откуда доносился голос, и увидела отца, Настю и Малого Ивана, которые слушали на портативном магнитофоне пленку с записанным разговором.

— Записывают персонально меня? — спросила я.

— Прослушиваются все члены совета директоров. Идет утечка информации. У меня нет другого выхода, — ответил отец.

— Если они узнают об этом, то могут подать в суд, это нарушение прав человека и вторжение в личную жизнь. Сколько человек знают о прослушивании?

— Трое: я, Настя и Малый Иван.

— А служба безопасности? Викулов, например?

— Нет.

— Хороша же служба безопасности, которая не знает, что в организации установлены жучки.

— Да, не хороша, — согласился отец. — Будем менять. Но ты в принципе провела эти два дня замечательно. Мы проанализировали. Ты практически не допустила ни одной ошибки. Небольшой перебор только с Ржавичевым.

— Но на корабле бунт. Команда вышла из подчинения. Они сделают все, чтобы меня убрать.

— Им это будет сделать довольно трудно.

— Не так уж и трудно, — не согласилась я. — Мне нужен гарантированный запас времени.

— Не понял, — сказал отец.

— Ты издаешь приказ, что я исполняю обязанности и если не справлюсь, то во главе компании станет твой первый заместитель. Один месяц они решат потерпеть, а за месяц я во многом разберусь.

Настя и Малый Иван переглянулись.

— С вашей помощью, — добавила я. — Но быть полностью пешкой мне противно.

— Хорошо, — согласился отец. Он закрыл глаза, и я поняла, что он согласился не потому, что я права, а потому, что устал. Сегодня он был бледнее, чем вчера. — Вы погуляйте с Настей, а я с Малым Иваном обговорю технологию принятия решений.

Мы с Настей вышли. Охранник по-прежнему смотрел футбол по телевизору. Настя, проходя мимо, взяла помповое ружье.

— Эй! — сказал охранник. — Не балуй!

Настя резко передернула затвор и направила ружье на охранника.

— Считай, что ты своих детей сиротами оставил. — Настя в несколько движений разрядила ружье, патроны разлетелись по холлу, и бросила ружье на диван.

Тот, кто занимался стрелковым спортом, мгновенно вычисляет профессионала. Настя разрядила ружье, как профессионал. Охранник, кряхтя, собирал патроны. Настя посмотрела на него и вышла на веранду.

— Терпеть не могу дилетантов, — сказала она. Предложила мне сигарету и закурила сама.

Коттедж был построен на окраине парка. С веранды просматривалось поле, засеянное овсом, который уже начинал желтеть. Вдалеке виднелась колокольня разрушенной церкви, за полем, на лугу у речки, паслись коровы. Родной российский пейзаж.

— Сколько до этой колокольни? — вдруг спросила меня Настя.

— Не меньше километра, — прикинула я.

— Тысяча восемьсот метров, — определила Настя и спросила охранника: — Шеф на этой веранде бывает?

— Бывает, — ответил парень постарше, по-видимому главный здесь. — Он любит сидеть и смотреть на поля.

— Сюда его не вывозите, — сказала Настя.

— Извините, мадам, — ответил охранник. — Мы подчиняемся только товарищу Викулову. А он приказал выполнять все пожелания шефа.

— Идиот, — прокомментировала Настя, когда охранник отошел. — Страна непрофессионалов. Ну, чего вытаращилась? Не понимаешь?

— Не понимаю, — призналась я.

— Веранда просматривается с колокольни и с того пригорка. Если просматривается, значит, и простреливается.

— Вы думаете?

— Я не думаю, я фиксирую. И вообще, мы на «вы» или на «ты»? Давай на «ты». Нечего подчеркивать мой возраст.

Медсестра, женщина лет пятидесяти, по-видимому знакомая Насти, вышла на веранду.

— Вас зовут, Настя, — попросила она. — И вообще, на сегодня хватит. У него давление поднялось.

— Принято к исполнению, — заверила Настя.

Мы с Настей вернулись в спальню. Малый Иван на компактном компьютере «Кенон» со встроенным принтером закончил печатать и включил принтер. Лист бумаги начал медленно выползать. Принтер работал с каким-то кряхтением, будто выполнял работу не по силам. Наконец отпечатанный лист вышел из щели. Отец просмотрел его, подписал и протянул мне.

На бланке компании был напечатан приказ, что обязанности президента компании временно, на два месяца, выполняет Бурцева Вера Ивановна. Если за это время Бурцев И. К. не сможет приступить к своим служебным обязанностям, то обязанности президента компании автоматически переходят к Заместителю.

— Мы проанализировали ситуацию и пришли к выводу, что ты права. Но все-таки нужно два месяца. Это тоже срок небольшой. Перетерпят. Им нет смысла задираться из-за двух месяцев. Как дома, как Анюта?

— Отправляю в деревню к родне.

— Если потребуются деньги, возьми в бухгалтерии, Настя все оформит.

Медсестра сделала круговые движения, что могло означать только — «закругляйтесь»!

Я подошла к отцу, поцеловала его. Он слабо улыбнулся и закрыл глаза.

— Поедем на моей, поговорим по дороге, — сказала Настя, направляясь к своей красной «восьмерке».

— Шофера, может быть, отпустить? — предложила я.

— Отвыкай от советских привычек, — ответила Настя. — Шофер должен рулить — хорошо и молча, уборщица — убирать хорошо и как тень. Все убрано, а ее никто не видел.

— А секретарша? — спросила я.

— Секретарша должна помогать и учить учительниц, которые решили, что они запросто могут стать президентами компаний.

— Но незаметно и с тактом, — добавил Малый Иван.

— А уж это исходя из индивидуального восприятия: некоторых — незаметно и с тактом, другие быстрее понимают, когда их бьют в лоб или по лбу. Мы поедем не торопясь, с заездами, — сказала Настя водителю, проходя мимо «хонды». — А ты рули в привычной манере и жди нас в офисе.

Малый Иван с трудом разместился на заднем сиденье, я села рядом с ним. Настя мгновенно проскочила по территории санатория и понеслась по шоссе, обгоняя слишком медлительных водителей.

— У меня есть несколько вопросов, — сказала я.

— Несколько — это хорошо, — прокомментировала Настя. — У нормальных женщин всю жизнь только два вопроса: как жить и с кем спать? Давай твои вопросы.

— Разве обязательно информацию передавать по телефону? Я с детства слышу — это не телефонный разговор. И во всех фильмах про шпионов никто не пользуется телефоном, а есть всякие тайники, передача информации на ходу. И если к нам конкурентами заслан стукач, то он об этом не скажет ни по телефону, ни в своем кабинете.

— Ваня, у тебя появился сторонник, — сказала Настя.

— Я тоже так считаю, — согласился Малый Иван. — Но шеф и Настя придерживаются другой концепции. Они считают, что мы можем определить информатора не впрямую, а косвенно, прослушивая все разговоры и анализируя их.

— Послушай про себя, Вера, — сказала Настя. Она выщелкнула кассету с записями джаза из магнитолы и вставила другую. Я услышала голоса Заместителя и юриста.

— Вначале по учительнице. — Это начал Заместитель.

Юрист: В школе работает тринадцать лет. Первый ее жених — студент консерватории Рапопорт, еврей.

Заместитель: С такой фамилией национальность можно не называть.

Юрист: Иван развалил намечающийся брак.

Заместитель: Не очень понятно. Иван — не антисемит.

Юрист: В это время семья Рапопортов собиралась эмигрировать в Израиль. Для начальника главка министерства это могло иметь нежелательные последствия.

Заместитель: Они эмигрировали?

Юрист: Да. Через год, как только сын закончил учебу в Консерватории. Сейчас он — гражданин США. Богат, знаменит, живет в основном в Европе, дома в Лондоне и в Женеве. Женат. Двое детей.

Заместитель: За кого вышла замуж учительница?

Юрист: За младшего научного сотрудника Милёхина. Через три года развелась. Сейчас не замужем.

Заместитель: Причина развода?

Юрист: Развод был тихий. В школе даже ее подруги о разводе узнали через полгода.

Заместитель: Значит, тихушница. Как ее характеризуют в школе?

Юрист: Отзывы самые положительные. К административной карьере не стремится. Неоднократно предлагали стать заведующей учебной частью — всегда отказывалась.

Заместитель: Истерична, скандальна или склонна к компромиссам?

Юрист: Характеризуют как спокойную и уравновешенную.

Заместитель: Не верю! По этим данным она чуть ли не тихая идиотка. Она умна, и очень. В разводе несколько лет. Кто ее любовник?

Юрист: Даже ближайшие подруги утверждают, что любовника нет.

Заместитель: Этого не может быть. Она очень привлекательна. Надо найти ее любовника, ее врагов. Нам надо знать, на чем ее можно сломать.

Настя выключила автомагнитолу.

— Это утренняя запись, еще до скандала с Ржавичевым. Они будут делать все, чтобы тебя убрать.

— И все-таки объясните мне, — попросила я, — зачем нужна я? Если им что-то надо сделать, они все равно сделают.

— Не сделают, — не согласилась Настя. — Все документы подписываешь ты.

— Ничего в этом не понимая.

— Тебе и понимать не надо. В твою задачу входит задержать принятие решения, пока Малый Иван не проанализирует все последствия того или другого решения. Задача очень простая: тянуть кота за хвост.

— А кто кот?

— Первый заместитель. Сейчас мы приедем в офис. Он наверняка тебя ждет. Не иди на разговор с ним. Скажи, что болит голова. Перенеси разговор на завтра. Извинись, скажи, что погорячилась.

Что я скажу, я знала и без Насти. Как только я прошла к себе в кабинет, я услышала голос Насти:

— Первый заместитель просит его принять.

— Александра Петровича жду с нетерпением. Мне надо о многом с ним посоветоваться.

Я знала, что через усилитель он слышит мой ответ в приемной.

Он вошел, но не сел, ожидая приглашения.

— Садитесь, — сказала я и улыбнулась.

Ему ничего не оставалось, как тоже улыбнуться.

— Как отец? — спросил он.

— Все не очень понятно. Будут еще консилиумы, чтобы решить, где делать операцию. Вот приказ, который он подписал.

И я протянула бумагу, составленную отцом и Малым Иваном. Он внимательно прочел приказ и спросил:

— Вы думаете, что за два месяца что-либо поймете?

— Нет, я так не думаю.

— Тогда зачем вам это надо? Вы же ставите себя в унизительное положение.

— Я вам сейчас все объясню. — Я взяла карандаш. — Я работаю в школе. Денег не хватает. А здесь я два месяца буду получать зарплату президента компании. Я уже все подсчитала. Я себе могу купить шубу из крашеного кролика или козленка и пальто матери. Основные траты, конечно, на дочь. Нужна теплая куртка, кроссовки, леггинсы, джинсы, сапожки под брюки, она мечтает о роликах. Ну, и у меня нет теплых сапог, есть проблемы с летней обувью. За два месяца я что-то пойму в деятельности компании. Ведь можно изучать, начиная с самого низа, с курьера, как в кино или романах, но можно и наоборот, с самого верха. Если я чего-нибудь пойму, то когда выйдет отец или когда управление компанией перейдет к вам, то меня ведь можно использовать на какой-нибудь должности.

— На какой? — спросил Заместитель.

— Ну, это вы решите сами. Я знаю только одно: отец обеспокоен моим положением и хочет мне помочь. Может быть, он выбрал не самый верный путь, но это его выбор. И два месяца очень быстро кончаются. — Я вздохнула почти искренне.

— У меня к вам есть предложение, — сказал Заместитель. — У вас каникулы, отдыхайте. И приезжайте только за зарплатой.

— Не могу. — Я снова вздохнула. — Отец сказал: изучай, может на что-то и сгодишься.

— Хорошо, — согласился Заместитель. — Тогда уточним некоторые приоритеты.

А вот уточнение приоритетов и обязанностей в мои планы сегодня не входило.

— Если вы насчет Ржавичева, то я приношу извинения. Я готова извиниться и перед ним. Но поймите и меня. Ржавичев меня достал. Он меня обидел.

— Это не Ржавичев, а я вас обидел. Вы же понимаете, что без моего согласия никакого розыгрыша не было бы.

— Я понимаю. Но вас я боюсь. Я боюсь только двух человек: директрису своей школы, ну, она крокодил, и вас.

— Я тоже из крокодилов? — спросил Заместитель.

Даже в коротком разговоре можно определить основные черты человека, его симпатии, антипатии, комплексы. Я это давно заметила на своих учениках. Мальчишки лет семи — уже почти сформировавшиеся личности. Они хотят быть мужчинами. И горды, когда их сравнивают с хищниками. Тихие, интеллигентные мальчики хотят казаться агрессивными и напористыми.

— Вы из симпатичных крокодилов, — ответила я. Он должен был ответить: я добрая собака, или я заяц, или — извините, у меня такая работа, и я вынужден быть крокодилом. Но мой прогноз не оправдался. Заместитель ничего не ответил. Моя просчитанная лесть не сработала.

— Давайте договоримся, — ответил он, — если вам захочется поиграть в руководительницу, советуйтесь со мною. Вам, наверное, объяснили, что у компании сейчас не самые лучшие времена.

— Я это знаю.

Заместитель встал. Я ему улыбнулась одной из самых лучших своих улыбок.

— У вас проблемы с Госимуществом? — спросил Заместитель.

Пропуск в Дом правительства мне выписали в одно из управлений Госкомимущества. Викулов, наверное, все-таки выяснил это через свои старые чекистские связи.

— У меня много проблем.

Это был единственно верный ответ. После ухода Заместителя я позвонила в нотариальную контору. Туда тоже приходили расспрашивать обо мне, но оттуда их послали. Другую мою приятельницу они, по-видимому, не выяснили.

— Как поговорили? — спросила Настя.

— Нормально, — ответила я. Если бы Настя попыталась выяснить подробности, я бы ей сказала: прослушай пленку, но Настя не стала расспрашивать.

— Во сколько прислать машину? — спросила она. — Ты же завтра отправляешь своих в деревню.

— А это удобно, — спросила я, — использовать машину в не служебных целях?

— К президенту компании машина прикреплена на две рабочие смены, — пояснила Настя. — Отправить на отдых мать и дочь президента — это служебная цель, потому что сохраняется время президента, которое стоит в сотни раз больше зарплат шоферов, стоимости бензина и амортизации техники. Шоферу я адрес сообщила.

— Тогда к восьми утра. Поезд в девять двадцать.

Настя кивнула и сделала пометку в блокноте.

— Машина у подъезда. Шофера зовут Коля.

На «мерседесе» Коля, слишком полный для своих двадцати с небольшим лет, вез меня домой.

— Остановитесь здесь, — попросила я его.

— А почему не к подъезду? — спросил он.

— Я не хочу, чтобы соседи считали меня валютной проституткой.

— Сейчас нет валютных, — пояснил Коля. — Берут и в рублях, но по курсу доллара, естественно.

— По личному опыту знаешь?

— От знакомых. Я, как только мне исполнилось восемнадцать, сразу женился. Боялся СПИД подхватить. Но сейчас в этом бизнесе цены очень упали. Конкуренция. Украинские дивчины цены сбивают. Для них сто долларов — деньги.

«Для меня тоже, — подумала я. — И очень большие».

Часть ночи у меня ушла, чтобы погладить выстиранные матерью кофты, блузки, шорты Анюты. Кое-что пришлось подштопать. Бедность, конечно, не порок, но и радости не доставляет. Мне повезло. Когда Анюта начала взрослеть, молодежная мода переменилась, и джинсы, майки, свитеры, кроссовки стали униформой для подростков. Но года через два мне придется туго, когда потребуются туфли, сапоги, кожаные юбки.

Я легла в три ночи, встала в шесть, в семь подняла Анюту, и мы начали собирать вещи.

— Не набирайте много, — предупредила мать. — Самим придется таскать.

— На вокзал я отвезу вас на машине, — успокоила я мать.

— А какая марка? — спросила Анюта.

— «Мерседес-190Е».

— Жаль, что никто из девчонок не увидит, на какой машине я уезжаю. Ладно, выйду замуж за какого-нибудь крутого и буду ездить только на «мерседесе», ну, может быть, на «опеле».

— Не будешь. У тебя две тройки. Крутые на троечницах не женятся.

— Ну, мать, у тебя и взгляды! Нашу соседку Люську из девятого класса исключили, а за ней приезжает парень на «альфа-ромео». Замуж берут не за пятерки, а за красоту и обаяние. Я смотрюсь очень даже ничего и очень обаятельная. Я в первой пятерке красавиц школы.

— У вас пятибалльная система?

— И десятибалльная тоже, чтобы было меньше интриг.

— А учительницы тоже разбиты на пятерки и десятки?

— Да, — подтвердила Анюта. — Ты в десятке. Между восьмым и девятым местом.

— А кто на первом? И кто эти места определяет?

— На первом твоя подруга Римма. А определяют мальчишки-выпускники. Хотя странный у них вкус. Римма не отвечает международным стандартам: задница у нее ниже коленок, грудь — как у дойной коровы. Нет, не понимаю я пока мужчин.

— Идите завтракать, — позвала мать.

Мать приготовила мне и Анюте привычную яичницу с колбасой. Закупала продукты и готовила мать. Не знаю как, но ей удавалось уложиться в свою зарплату старшей медсестры. Моя зарплата и случайные подработки откладывались на летний отдых и самые необходимые покупки. Включая телевизор и открывая холодильник, я всегда боялась, что однажды экран не засветится, а холодильник окажется размороженным. На деньги, которые я получила от отца, я купила когда-то телевизор и холодильник. И в будущем ничего хорошего не просматривалось, на увеличение зарплаты учителям я не рассчитывала, а в чудеса не верила. Боже мой, какая тоска откладывать годами деньги на мебель, на хороший утюг, на видеомагнитофон. Молодые учительницы мечтали найти работу в преуспевающей фирме, выйти замуж за преуспевающего бизнесмена. Я тоже мечтала, но после тридцати стараюсь об этом не думать.

О том, что случилось в эти три дня, я тоже стараюсь не думать, чтобы не сглазить.

Я уже давно жила по принципу: делай все, что можешь, и будь то, что будет.

— Синий «мерседес» у подъезда, — сообщила Анюта, выглянув в окно.

Пока Коля помогал грузить вещи, Анюта прохаживалась возле машины, поглядывая на окна, надеясь, что подруги увидят, на каком автомобиле она уезжает, но подруги в это раннее утро еще спали.

Мать села на переднее сиденье. Все эти дни она не спрашивала об отце. Если бы я рассказала, она могла бы высказать свое мнение, но ее мнение меня не интересовало.

На вокзале Коля взял носильщика, который внес вещи в вагон. Я попыталась расплатиться, но Коля сказал:

— Не надо. Фирма оплатит. — И потребовал у носильщика квитанцию, которой у того не оказалось.

— Потеряешь работу, — спокойно сказал Коля на возражения носильщика о его жлобстве.

Уже в вагоне мать напомнила мне:

— Я жду тебя через неделю.

— Не жди, — ответила я ей. — Я или буду помогать отцу, или пойду торговать овощами, иначе мы эту зиму не сведем концы с концами.

— Ну, а за помощь-то он тебе платить будет?

— Мать, — сказала я ей, — если бы ты заболела, неужели бы ты платила мне за то, что я ухаживаю за тобой?

Мать не нашлась, что ответить.

Я попрощалась, и мы с Колей пошли к платной стоянке, на которой Коля поставил «мерседес». Носильщик прибежал, когда мы выезжали.

— Подавись. — Он протянул квитанцию.

— Извинись, или не возьму, — ответил Коля. — А то, что я не взял, ты не докажешь, свидетелей у тебя нет, а у меня есть. — И тронул машину.

— Извини, командир, — выдавил из себя носильщик.

— Где ты этому научился? — спросила я.

— У Ивана Кирилловича, вашего отца. Я у него многому научился.

Я тогда впервые подумала, что я-то сама у отца научилась немногому, хотя, как выяснилось потом, я взяла у него главное — характер.

В офисе меня уже ждали Настя и Малый Иван. Мы прошли в комнату отдыха, и Малый Иван вложил мне в ухо крохотный наушник, спрятал шнур в волосы и начал объяснять:

— Ты слушай и молчи. Когда тебе будет нужно что-то сказать, я подскажу. Но в объяснения не вдавайся. Только реплики.

— А если они услышат твои подсказки?

— Это услышать невозможно. Проверим.

Малый Иван ушел в свой кабинет. Я пока поправила бант на блузке, причесала волосы и услышала голос Ивана:

— Так слышно или усилить громкость?

— Слышно. А если это устройство отключится?

— Извинись. Объяви перерыв. Или нажми красную клавишу, и Настя тут же тебя вызовет вроде бы к телефону. Система немецкая и хорошо отлаженная.

Я сидела в комнате отдыха и ждала сигнала Насти. Наконец загорелась красная клавиша.

— Все собрались, — сообщила Настя.

Я досчитала до тридцати и вошла в кабинет. Совет директоров был в полном составе.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе утро, — ответили мне.

Некоторые добавляли: Вера Ивановна или госпожа президент. Я видела на лицах усмешки, иронию, снисходительность.

— С этого дня, — сказала я, — несколько меняется начало утреннего ритуала. Вы привыкли, что вами руководит мужчина, теперь перед вами женщина. Когда входит женщина, мужчины обычно встают. Отрепетируем раз и навсегда.

Я вернулась в комнату отдыха, вышла снова и сказала:

— Доброе утро.

Все встали, но ответил только Заместитель:

— Доброе утро, Вера Ивановна.

— Доброе утро, Александр Петрович! Начинайте совет.

Я добросовестно пыталась понять суть спора, который тут же возник между Ржавичевым и Бессоновым, но ничего понять не могла. Заместитель делал пометки и не вмешивался в спор. И тут в наушнике я услышала голос Малого Ивана:

— Чего они топчутся на одном месте? Этими разработками службы займутся в рабочем порядке.

— Не будем топтаться на одном месте, — сказала я. — Этими разработками службы займутся в рабочем порядке.

И сразу возникла пауза. Теперь все смотрели на Заместителя.

— Я согласен с Верой Ивановной, — спокойно отреагировал Заместитель. — Продолжим.

Вставали и говорили директора. Некоторые отделывались короткими фразами: что сделано и что будет сделано в ближайшее время.

Длиннее и пространнее всех говорил Бессонов.

— Полная херня, — услышала я в наушник.

— Полная херня, — повторила я, спохватилась и сделала попытку поправиться: — Извините, я хотела сказать — полная ерунда. Бессонов, что вы предлагаете конкретно?

И снова повисла тишина, все смотрели на меня.

— Я все сказал, — ответил Бессонов поспешно.

— Даже я, полная дилетантка, поняла это, — сказала я, забыв о предостережении Малого Ивана отделываться только репликами. Я не знала, что говорить дальше. Но меня выручил Нехорошев.

— Когда член совета директоров уже в течение года несет полную херню, здесь я согласен и по сути, и терминологически с исполняющей обязанности президента компании, ему надо сказать об этом прямо. Очень жаль, что никто из нас на это не решился раньше.

Заместитель молча выслушал Нехорошева и, будто ничего не произошло, сказал:

— Переходим ко второму вопросу о договорах.

Офелия должна была появиться уже минут двадцать назад.

Я нажала красную клавишу, и раздался голос Насти:

— Слушаю вас, Вера Ивановна.

— Юрист появился?

— Да.

— Попроси ее.

Офелия в кофточке на бретельках, с открытыми загорелыми плечами, в мини-юбке вошла в кабинет, улыбнулась и села у стены.

— Представляю, — сказала я. — Офелия Кочарян, специалист по морскому праву. Кандидат юридических наук.

Насчет кандидата я слегка преувеличила, защита диссертации Офелии должна быть только в сентябре. Директора молча рассматривали обилие женской плоти.

— Простите, — сказал Заместитель, — в компании есть юрист.

— Она очень занята, — ответила я. — Вчера я попросила объяснить мне некоторые пункты договора, и мне, исполняющей обязанности президента компании, юрист ответила, что она не консультант по ликвидации моей юридической безграмотности. Не думаю, что в первые дни своей работы каждый из здесь присутствующих сразу разбирался в договорах, а мне придется в них разбираться, поэтому я пригласила консультанта. Юристы стоят нынче дорого, так что компании придется потратиться.

Заместитель посмотрел на юриста компании. Тяжелый был у него взгляд, нехороший. Я приготовила несколько заготовок на случай, если юрист компании попробует совету директоров сообщить о моей полной юридической беспомощности, но юрист встала и сказала:

— Вера Ивановна, примите мои извинения, я была не права.

— Да, вы были не правы, — подтвердила я. — В подобном конфликте кто-то из конфликтующих должен уйти. Я два месяца, согласно приказу, уйти не могу, но мне двух месяцев вполне хватит, чтобы уволить вас, если мы не сработаемся. И следующее! Вопрос о договорах обсуждать всему совету директоров слишком расточительно. Я попрошу остаться Ржавичева и Нехорошева. Все свободны.

Директора выходили из кабинета молча, остались Нехорошее, Ржавичев и оба юриста.

— Вы тоже свободны, — сказала я юристу компании.

— Но я составляла договоры, и могут потребоваться мои пояснения.

— Если потребуются, я вас приглашу.

За этот день я поняла, что хорошо составленный договор — это почти гениальная драматургическая заготовка, в которой учтены, предусмотрены и перекрыты сотни возможных ходов партнера. Я еще раз пожалела, что не стала юристом. В конце рабочего дня я предупредила Настю и Малого Ивана, чтобы они задержались на работе. По сегодняшнему заседанию совета директоров я поняла, что Заместитель в эти два месяца будет ко мне относиться по принципу: чем бы дите ни тешилось, лишь бы не плакало. Помощи я от него не получу. Но за два месяца могут быть упущены возможности, которые компания не восполнит и за годы. И я прямо спросила Малого Ивана:

— Что же случилось с компанией, которая из преуспевающей за два последние года начала балансировать на грани катастрофы?

— Так просто не объяснишь, — начала Настя.

— Объяснения всегда простые, — не согласилась я. — Иван, вы, аналитик, может быть, объясните мне?

— Мы недоучли, что конкуренты начали действовать нецивилизованными методами, переманивая наших клиентов, к тому же наша команда в этом составе не способна решать стратегические задачи, она хороша только в тактических решениях.

— Чего не хватает команде?

— Как ни странно, стариков. Организация дееспособна, когда в ней есть старики с их опытом, профессиональное среднее поколение и энергичное, инициативное молодое. Большой Иван сделал ставку на молодежь.

— Это разве плохо? — спросила я.

— Да, — подтвердил Малый Иван. — Энергией и инициативой не заменишь связи, которые нарабатываются десятилетиями. Сегодня ведь у власти пока еще стоит старшее поколение. Они принимают решения. Теперь, когда в компании нет Большого Ивана, нам будет еще труднее.

— Кто этот необходимый компании старик?

— Еще не знаю, но попробую вычислить.

— Завтра эту кандидатуру мы должны предложить отцу.

Настя подливала кофе и помалкивала.

Коля подвез меня к подъезду. Старухи со всех четырех лавочек зафиксировали мое появление на «мерседесе». К завтрашнему дню об этом будет знать большая часть микрорайона.

Я, хотя и понимала, что от старух ничего не утаишь, все-таки поспешнее, чем следовало, вышла из машины и проскочила в подъезд. Обычно на четвертый этаж я взбегала, если не была перегружена сумками с продуктами, но на этот раз что-то остановило меня, может быть отфиксированные две мужские фигуры на площадке пятого этажа. На пятом этаже в нашем подъезде мужчин не было, в трех квартирах жили две вдовы-пенсионерки и разведенка с двумя малолетними детьми.

Я постояла на площадке первого этажа.

— Вроде, она, — услышала я сверху. Много раз я представляла себе ситуацию, как кто-то за мной гонится. Для этого на площадке четвертого этажа, у мусоропровода, я положила кирпич. Иногда кирпич пропадал, и я приносила новый. Кирпич оказался на месте, и я взяла его. Я чувствовала запах хороших сигарет, наверное выкурили не меньше десятка. Ноги вдруг стали тяжелыми. Я поняла, что два замка я все равно не успею открыть, и приняла решение. Быстро взбежала на лестничную площадку, открыла один замок и услышала:

— Девушка!

На второй замок у меня ушла еще секунда. Они наверняка рассчитывали, что я обернусь, но я, не оборачиваясь, понимая, что стоящий за спиной выше меня, ударила кирпичом с полуоборота как можно выше. Я успела увидеть рыжеватого, коротко стриженного парня в спортивном костюме, второго я не рассмотрела. Захлопнув дверь, накинула цепочку, задвинула щеколду, прислонила к двери вешалку и подтащила стиральную машину.

В дверь ударили с такой силой, что второго такого удара она вряд ли выдержала бы. Я взяла лыжную палку с заточенным напильником наконечником и рядом поставила вторую палку.

Я услышала, как несколько раз сказали: «сука!», — и все стихло. Не выпуская из рук лыжной палки, я подошла к окну, отодвинула штору. Из подъезда наконец вышли двое парней, один прикрывал лицо платком. Он оказался выше, чем я рассчитала, поэтому удар пришелся по подбородку, рту и носу.

Я подтащила к двери кресло, поставила на него два стула, кастрюлю и села перед телефоном. И поняла, что звонить некому. У меня не было мужчины, который бросился бы мне на помощь. Я нашла в записной книжке домашний телефон Насти и позвонила ей.

— На меня напали в подъезде, — сказала я.

— Как? — спросила Настя.

Я рассказала и спросила ее:

— Вызвать милицию?

— А что ты им скажешь? Что какие-то два парня попытались с тобой заговорить, и ты ударила кирпичом? Они что, хватали тебя, угрожали, пытались изнасиловать?

— А что, надо ждать, когда начнут насиловать?

— На этот вопрос судья задаст тебе встречный вопрос: а что, надо бить кирпичом, если у тебя хотели спросить, как пройти в какой-нибудь Задрищенский переулок? Жди, я буду у тебя через сорок минут.

Настя приехала на три минуты раньше. Я разбаррикадировала дверь.

— Если подожгут, сама не выберешься, — прокомментировала Настя.

Мы сидели на кухне и пили чай.

— Это связано с компанией или случайность? — спросила я.

— Случайностей не бывает, есть только закономерности, — ответила Настя и набрала номер телефона. — Час назад на Бурцеву напали в подъезде дома. Пытались выбить дверь. Ты завтра пришли с утра кого-нибудь подежурить, и завтра же ей надо поставить железную дверь. А эту проблему я решу. — Настя положила телефонную трубку и пояснила: — Викулову звонила. Поедешь ко мне или переночуешь у кого-нибудь из своих подруг? — спросила Настя.

— Дома буду ночевать.

— Тогда возьми эту погремушку. — Настя достала из сумочки короткоствольный револьвер и пояснила: — Это газовый револьвер девятого калибра, но заряжен патронами с усиленным пороховым зарядом и дробью. Есть дробовые патроны, заряженные металлическими опилками, здесь — дробь типа бекасиной, чуть мельче. Убить не убьешь, но болевой шок достаточно сильный. В лицо лучше не стрелять — выбьешь глаза. Если в грудь в упор, даже самого крепкого мужика сажает на задницу. Сейчас лето, поэтому стреляй по яйцам. Наикается, пока будет выковыривать дробь из мошонки. Можно по ногам, только не в лицо, изуродуешь наверняка.

Я откинула барабан и высыпала патроны на стол. Каждый патрон был тяжеленьким.

— У меня нет на него разрешения.

— А кто будет спрашивать разрешение у учительницы? Учительницы револьверов не носят. Обычно они пользуются заточенными шпильками или ножницами из маникюрного набора. Это про запас. — И Настя высыпала из сумки горсть патронов. Их было, как потом я подсчитала, двенадцать, на две полных перезарядки.

— Я тебя провожу.

— Не надо, — сказала Настя, — на таких, как я, не нападают, такие нападают сами. К тому же, кому нужна секретарша, которая даже не спит со своим начальником? Завтра во всем разберемся.

Из окна я видела, как Настя обошла вокруг своей «восьмерки», заглянула под днище, села и мгновенно рванула с места.

Я подперла дверь гладильной доской, восстановила всю баррикаду и, как ни странно, сразу уснула, положив револьвер под подушку, как это делали гангстеры в кино.

Утром я проснулась раньше обычного, надела спортивный костюм, положила в косметичку револьвер и вышла на свою обычную утреннюю пробежку. Лесопарк начинался в трехстах метрах от моего дома. Бегающие выходили почти на час позже, женщины с детьми гуляли, когда наступала жара. Я сбежала с протоптанной дорожки и вошла в чащу из кустов, сюда не заходили даже местные алкоголики. Я нашла кусок фанеры, прислонила фанеру к дереву, отступила метров на пять и выстрелила, чтобы определить, с каким усилием придется нажимать на спусковую скобу, если придется стрелять мгновенно, не взводя курка. Выстрел оказался настолько громким, что с ближайших деревьев, каркая, поднялось не меньше сотни ворон. Я осмотрела фанеру. С пяти метров разброс дроби был не меньше полуметра. Моему будущему противнику почти ничего не угрожало. Теперь я выстрелила с трех метров. Дробь легла кучно. Последний раз я выстрелила почти в упор, и в фанере оказалась дыра размером с небольшое яблоко. Я уложила револьвер в косметичку, выбралась на дорожку и побежала своим обычным маршрутом.

Дома я успела дозарядить револьвер, принять душ и позавтракать, пока приехал Викулов уже с железной дверью, рабочими и одним из охранников.

— А если не подойдет? — усомнилась я.

— Подойдет. Во всех «хрущобах» стандартные дверные проемы, — успокоил меня Викулов.

Он прошел по моей квартире и заметил все: старую мебель, которую я помнила с рождения, старый ковер, сервиз «Мадонна» в серванте.

— Вот ключи от двери. — Я протянула ключи Викулову.

— Не надо. Теперь будут другие ключи. Я вам снял номер в гостинице «Союз», это недалеко от вашего дома.

— Я буду жить дома.

— Номер оплачен до конца месяца, и вы им можете воспользоваться в любое время. — Викулов информировал меня, как подчиненный, а решать уже мне. Я и решила, и даже быстрее, чем предполагала.

В офисе я предупредила своего Первого Заместителя, что еду к отцу в санаторий.

— Едете одна или с малым советом директоров?

— Есть еще и малый совет?

— Да. Вы, секретарша и алкоголик, который считается аналитиком, но не в состоянии проанализировать отношения с собственной женой. Почему вы их выбрали?

— Я же не спрашиваю вас, почему вы выбрали, предположим, Бессонова, Нехорошева и Ржавичева.

— Бессонова не я выбирал, это выбор вашего отца, а с Ржавичевым и Нехорошевым я учился вместе в Финансовой академии. Они блестящие экономисты. Я ответил на ваш вопрос и готов выслушать ваш ответ.

— Я вам отвечу чуть позже.

— Мне надо поговорить с Иваном Кирилловичем. Складывается впечатление, что он мне не доверяет. Настя сказала, что этот вопрос можете решить только вы.

— Я его решу тоже. Отец еще недостаточно здоров.

— Но он в здравом уме и принимает решения сам или за него это делает Настя?

— Вы не любите Настю? За что?

— Не точно сформулирован вопрос. Я просто не очень доверяю людям, служившим в определенных организациях.

— А в какой организации служила Настя?

— Спросите у нее сами.

— Обязательно спрошу, — пообещала я. — В офисе я буду во второй половине дня.

— Буду рад вас видеть. — Заместитель улыбнулся.

Я не понимала, решил ли он смириться со мной на эти два месяца, или, может быть, уже не связывает свою жизнь с компанией, которая может прекратить существование.

Настя отказалась от шофера, и мы приехали в санаторий на ее машине. Отец сидел на веранде в кресле и смотрел на разрушенную колокольню, на простирающееся перед ним поле. Он обрадовался нам.

Мы сидели на веранде, пили чай и со стороны, наверное, казались счастливой семьей. Но я отметила, что Настя села так, что перекрыла отца.

— Пересядь, — попросил отец. — Я хочу смотреть на природу.

— Смотри на меня, — ответила Настя. — Я тоже природа.

Уже выработался определенный ритуал наших встреч. Вначале отец уединялся с Малым Иваном, потом присоединялись к ним я и Настя.

— Я ведь предупредила, чтобы шефа на веранду не вывозить, — с раздражением сказала Настя охраннику.

— Мы это передали товарищу Викулову, и он сказал, что выполняются только его распоряжения и никого другого, — ответил охранник. — У него свой начальник, и какая-то секретарша ему не указчик.

Я удивилась, что Настя промолчала.

— А ты Викулову сказала о своих опасениях? — спросила я, когда мы остались одни.

— Сказала.

— А он что?

— Ответил, что подумает. Его надо убирать. Я сейчас подбираю новую кандидатуру.

А вот это она сказала напрасно. Я, конечно, не знаю, откуда берутся начальники служб безопасности многочисленных фирм и компаний, но отбирать их из нескольких кандидатур буду я, а не Настя, хотя обижаться в сложившейся ситуации, по крайней мере, глупо.

Медсестра позвала нас к отцу.

— Иван изложил твои соображения по поводу стариков, — сказал отец. — Я согласен.

Иван свои соображения выдал за мои, его не волновало, кто автор идеи, главное — добиться необходимого решения.

— В совет директоров введем адмирала. Ты его знаешь и даже в детстве была в него влюблена.

Это было правдой, если можно назвать любовью восхищение золотым шитьем мундира, золотыми погонами и кортиком. Адмирал был военным представителем на судостроительном заводе, потом они работали вместе с отцом в министерстве. Я тогда училась в пятом классе и была уверена, что выйду замуж за такого высокого сильного мужчину в белом мундире. Он будет играть на гитаре, и от него будет пахнуть «Шипром». Почему-то большинство состоятельных мужчин пользовались этим одеколоном — то ли тогда было мало хороших одеколонов для мужчин, то ли он был самым дорогим.

— Я бы хотела, чтобы в совете директоров был и Малый Иван, так мне будет проще.

Это была уже моя идея, и я ее не обсуждала ни с Настей, ни с Малым Иваном.

— Согласен, — сказал отец.

— Что Гузман решил с операцией? — спросила Настя.

— Он ведет переговоры с клиникой в Женеве. Я думаю, за неделю все решится. Пока я здесь, съезди к Анюте в деревню, — сказал мне отец. — Это три часа на машине, за день обернешься.

— Спасибо.

— Пора ставить капельницу. — Медсестра вкатила капельницу и начала заполнять ее раствором.

Уже в машине Малый Иван спросил:

— Адмирал настоящий или у него такая кличка?

— Самый настоящий. Последняя должность — заместитель министра среднего машиностроения. Отправили в отставку, когда во втором путче поддержал не ту сторону. Курировал строительство военных судов, — пояснила Настя.

Ночь я провела в своей квартире. Когда я приехала из офиса, уже стояла железная дверь. Внутри дверь перекрывалась железным брусом, который поворачивался колесом, каким задраивают люки на подводных лодках. Легче было разрушить стену, чем эту дверь.

До двери меня сопровождал огромный парень из охраны офиса. Наверное, существовала инструкция сопровождения клиента. Он вошел в квартиру, осмотрел, заглянув в стенные шкафы, отдал мне ключи и сказал, что я могу открывать, только увидев его в глазок, вмонтированный в дверь. Это было какое-то особое устройство: я видела всю площадку, лестницу вверх, на чердак, и лестницу вниз, на четвертый этаж.

Я посмотрела по телевизору фильм, снятый еще до моего рождения.

На комсомольском собрании обсуждали жалобу молодой жены, которая обвиняла в измене своего мужа. Я пережила подобную ситуацию, застав своего мужа Милёхина в постели со своей же подругой. Банальная, почти анекдотическая ситуация. Только в анекдотах обычно муж раньше времени возвращается из командировки и застает жену с любовником. В моем случае отменили уроки в школе, потому что встречали какого-то американского президента. Наша школа была ближайшей к аэропорту, и, хотя из всех классов отбирали самых дисциплинарно проверенных учеников, занятия отменили во всей школе.

Я тогда вошла в квартиру и увидела в супружеской постели своего мужа и свою подругу. Они даже не заметили, как я вошла. Я никогда и никому это не рассказывала, но мне было интересно наблюдать со стороны, как муж и подруга занимаются тем, что называется любовью. И еще я запомнила, что возбудилась и с удовольствием приняла бы участие в этом третьей, в конце концов это был мой муж. Она увидела меня первой и закрыла лицо ладонями. Может быть, ей казалось, что, после того как она откроет глаза, меня уже не будет.

— Одевайтесь, — сказала я, — и поговорим.

Я поставила чай и слышала какой-то шепот, по-видимому они вырабатывали совместную версию для объяснения, хотя в подобной ситуации объяснения бессмысленны. А я, как типичная молодая советская женщина и учительница, вместо того чтобы просто уйти из дома, жаждала объяснения.

Мы сели за стол, я разлила чай и даже выставила коробку с хорошими шоколадными конфетами.

Первое, что сказала моя подруга, было:

— Хорошие конфеты, свежие.

— А как мой муж? — спросила я.

— Да так себе, — ответила подруга. — Один раз можно, но замуж я за него не пошла бы.

Милёхин посмотрел на нее, закурил, по-видимому подруга говорила совсем не то, о чем они договорились.

— Вы решайте, — сказал Милёхин, — а я пошел на работу.

Мы остались вдвоем.

— Будешь устраивать в школе скандал? — спросила подруга.

— Нет, конечно, — ответила я.

— И правильно, — сказала подруга.

— Только ответь мне на один вопрос, — попросила я. — Кто был инициатором — ты или он?

— Он, конечно, — ответила подруга. — Я же ленивая, ты знаешь. Он мне переспать предложил еще на твоем дне рождения.

— Значит, ты с ним спишь уже полгода?

— Нет, третий раз. Я же, как и ты, с матерью живу. Я ему говорила: сними квартиру. А он — денег нет. Да и не роман это, а так, глупость и голая физиология.

То, что голая, я в этом убедилась несколько минут назад. Милёхин в этот же вечер собрал свои вещи и переехал к своей матери. До сих пор они так и живут — в такой же двухкомнатной квартире, в такой же панельной «хрущобе». Я не подавала на алименты, некоторое время Милёхин приносил деньги, ровно четвертую часть своей зарплаты младшего научного сотрудника, но уже больше двух лет не появляется, звонил только на день рождения Анюты. Говорят, что стал пить, из своего научно-исследовательского института он то ли сам ушел, то ли его выгнали. Я о нем вспоминала редко.

Впереди был еще целый вечер, можно было сходить к Римме. Но я не пошла не потому, что боялась, а потому, что не была уверена, что, открыв эту железную махину, смогу ее закрыть.

В этот вечер я переговорила со всеми подругами и знакомыми, кому собиралась позвонить неделями.

Утром я проснулась в привычное время, надела спортивный костюм, положила револьвер в косметичку, пробежала по привычному маршруту, приняла душ, и, когда раздался звонок в дверь, я была готова. В глазок рассмотрела своего телохранителя и вышла из квартиры.

Я на «мерседесе» и Семен Петрович на своей черной «Волге» подъехали одновременно.

— Подождем адмирала, — сказал Семен Петрович.

Адмирал приехал на «Волге» первой модели с никелированным оленем на радиаторе. Он вышел из машины, ткнул носком ярко начищенного ботинка по баллонам и направился к нам. В белой рубашке с адмиральскими погонами, белых брюках он был по-прежнему стройным, только подсох и поседел. Но на такого седого загорелого, с мощными плечами, наверное, все еще обращали внимание женщины. Я его не видела почти двадцать лет.

— Вера, — сказал он мне, — а ты хорошенькая. В полной зрелости. Так и хочется потрогать.

— Потрогайте, — сказала я.

— Не могу. Теперь ты моя начальница.

— Пошли, — сказал Семен Петрович.

Мы шли по коридору, и те из сотрудников, кто видел члена-учредителя Семена Петровича, настораживались: его появление в офисе означало перемены.

Адмирал, увидев Настю, попытался поцеловать ей руку, Настя обняла его, и они поцеловались троекратно. Я отметила, что адмирал целовался с удовольствием.

— А ты в хорошей форме, — отметила Настя.

— А твои формы стали еще лучше, — ответил адмирал.

В приемную уже входили члены совета директоров, и я прошла в кабинет.

Заместитель, увидев Семена Петровича, посмотрел на меня, я сделала вид, что не заметила его вопросительного взгляда.

Семен Петрович сел в мое кресло, чертыхнулся и начал:

— Вчера прошло собрание акционеров. В помощь исполняющей обязанности президента компании решили ввести еще двух членов совета директоров. С сегодняшнего дня ими становятся: адмирал Юрий Петрович Рогозин и Малый Иван, извините, Иван Кириллович Дубов. Общий привет! — И старик вышел из кабинета поспешнее, чем следовало, ему явно не хотелось отвечать на вопросы.

Я нажала на клавишу переговорного устройства и сказала:

— Иван Кириллович, вы утверждены членом совета директоров. Заходите. Совет ждет вас.

Малый Иван вошел через несколько секунд и сел в конце стола. Настя заранее поставила еще два кресла к столу заседаний.

— Начинайте совет, Александр Петрович, — сказала я.

Заместитель молчал. Может быть, его молчание было сигналом к атаке или Бессонов проявил собственную инициативу, но начал он:

— У меня вопрос. Мы что, переходим на военное положение и будем ходить в форме?

И Заместитель, и я молчали. Адмирал ответил сам:

— В форме может ходить тот, кому она положена, тебе она не положена.

— Тогда бы я хотел уточнить, — сказал Бессонов, — к вам как обращаться — господин адмирал или товарищ адмирал?

— Вопрос понял, — ответил Адмирал. — Задаю встречный. Ты член совета директоров. Как к тебе обращаться — господин член или товарищ член?

— Я, между прочим, еще и кандидат экономических наук, — сказал Бессонов.

— Договорились, — ответил Адмирал. — Ты ко мне обращаешься просто — адмирал. Адмирал — он всегда и везде адмирал. А я к тебе — кандидат! Потому что кандидат — это всегда, везде и только кандидат!

Заместитель не выдержал, улыбнулся и сказал:

— После взаимного представления начнем заседание совета директоров.

И тут вошла Настя, наклонилась ко мне и шепотом сказала:

— Мать и Анюта приехали. Мать звонит тебе из поликлиники.

Я была готова к чему угодно, но только не к этому. Что-то случилось с Анютой? Почему они в поликлинике?

— Александр Петрович, продолжайте заседание совета, я должна переговорить по телефону.

Мне хотелось бежать, но я прошла медленно и в приемной взяла телефонную трубку.

— Что случилось? — спросила я.

— Кто-то хотел выкрасть Анюту, — ответила мать и добавила: — дважды. Мы уехали и сейчас в поликлинике. С тобою все в порядке?

— Все нормально. Ждите меня. Где вы?

— В рентгенкабинете у Ирины.

— Никуда не выходите, я скоро приеду.

Только теперь я поняла, что все серьезно. И катастрофа с отцом, и нападение на меня в подъезде. Это как болезнь: не веришь, не хочешь верить, пока тебе не скажут, что через час операция. У меня так было: что-то болело внизу живота, я думала — и мне хотелось думать, — что отравилась, пока в поликлинике хирург не надавил мне на живот, и через пятнадцать минут меня уже везли в больницу, взяли экспресс-анализ крови, и, только когда меня уложили на каталку и повезли в операционную, я поверила, что это серьезно.

В критических ситуациях я всегда действовала решительно. И еще я понимала, что никто, кроме меня, не поможет матери и дочери. Когда надо решать быстро, я быстро соображаю. Сейчас мне был нужен верный помощник, лучше мужчина. Наверное, в две-три секунды я перебрала всех знакомых и близких мне мужчин и поняла, что помочь мне может только Игорь. Я ему не звонила несколько лет, но домашний телефон вспомнила сразу. Только бы он оказался дома. Не ответит по телефону, поеду к нему, узнаю у соседей, если он в Москве, я найду его. Я набрала телефон Игоря.

— Паршин, — ответил Игорь.

— Игорь, это Вера. Мне нужна твоя помощь. Срочно. Сейчас.

В телефонной трубке молчали. Понятно, вычисляет, какая Вера? У мужчины, который в разводе больше пяти лет, есть как минимум три знакомых Веры, пять Ирин и так далее.

— Вера Бурцева, — подсказала я.

— Приятно иметь дело с интеллигентной женщиной, — ответил Игорь. — Никаких там: «Ты разве меня не узнаешь»?

— Ты можешь быть у поликлиники через полчаса? — спросила я его.

— Один или с охраной? — спросил Игорь.

— Лучше с охраной.

— Тогда предельно коротко: что случилось?

— Пытались выкрасть мою дочь. Сейчас она в поликлинике с моей матерью.

— Ты что, разбогатела?

— Я тебе все расскажу. — И я положила трубку.

— Кто он? — спросила Настя.

— Мой школьный друг.

— Надо подключить Викулова и нашу службу безопасности.

— Нет уж, — сказала я достаточно твердо. — Служба, которая не знает, что офис прослушивается, — не служба. Охрана отца ни к черту. Между прочим, Викулов даже не поинтересовался, куда я отправила дочь и мать. Хотя бы так, на всякий случай спросил адрес. Мне нужна машина.

— Я поеду с тобой, — сказала Настя, набрала номер по внутреннему телефону и приказала: — Дуня, спускайся, займешь мое командное место.

У отца было две секретарши. Основная — Настя, и молодая, недавняя выпускница школы. Всех абитуриенток, которых родители пристраивали на службу, чтобы перебиться год до следующего поступления в институт, Настя называла Дунями. Ее Дуня хорошо знала компьютер и поэтому больше сидела в компьютерной группе, чем в приемной.

— Позови Будильника, — попросила я Настю.

Настя вышла из кабинета и вернулась вместе с Заместителем.

— Александр Петрович, у меня проблемы. Возможно, меня не будет ни сегодня, ни завтра.

— Чем я могу помочь? — спросил Заместитель.

— Еще не знаю.

— Можете рассчитывать на меня. На любое мое участие и всяческую помощь. В конторе все будет в порядке. Что-нибудь случилось с Иваном Кирилловичем?

— Нет. На этот раз с матерью и дочерью.

— Вы подключили Викулова?

— Она подключила меня, — сказала Настя.

— Тогда будет сделано все возможное. Вера, — Заместитель не добавил «Ивановна», — рассчитывайте на меня. Я из тех, кто не оставляет в беде.

— Спасибо. — Мне вдруг захотелось заплакать.

Настя отказалась от шофера компании, и мы поехали в ее «восьмерке». Уже в машине Настя спросила:

— Пожалуйста, подробнее об этом Игоре. Он учитель?

— Он из КГБ.

— Звание?

— Вроде одна звезда на погонах.

— Одна звезда — это младший лейтенант или генерал.

— Майор.

— В каком управлении?

— Он сейчас там не работает. Сократили.

— Сокращают не обязательно худших, — прокомментировала Настя. — Ладно. Сориентируемся на местности.

Она перестроилась в левый крайний. Мы неслись со скоростью сто километров.

Игорь обратил на меня внимание, когда я училась в восьмом классе, а он в десятом. В восьмом классе внимание десятиклассника льстило. Он провожал меня домой. Я танцевала с ним на школьных вечерах. Я не была в него влюблена, наверное и он тоже не был влюблен в меня, но мы целовались. Он закончил школу и исчез. Я узнала, что он поступил в Высшую школу КГБ. Меня это удивило. В кино чекистов играли самые красивые артисты. Игорь был незаметным, стертым, по выходным дням он приезжал из своей школы домой, надевал джинсовую куртку и был похож на каждого второго парня из нашего микрорайона. Он ничем не выделялся. Нормальное лицо, нормальный рост — не высокий и не маленький. Он женился на своей однокласснице, у меня в это время был бурный роман с Борисом Рапопортом, студентом консерватории. Мне всегда нравились парни старше меня. Я только поступила в Педагогический, а Борис заканчивал Консерваторию. Я только один раз обратилась к Игорю за помощью. В нашей школе после Университета начала преподавать историю некрасивая, нескладная девица. Из некрасивых очень часто получаются диссидентки и революционерки. Когда нет романов, увлечений, разочарований, остается слишком много времени на размышления. Я тоже понимала, что наш строй далек от демократии, но она свои размышления передавала ученикам. И пятиклассники вдруг заговорили, что Ленин не только великий революционер, но и великий авантюрист. И что нехорошо, когда голосуют только за одного кандидата, а у человека должен быть выбор.

Ее несколько раз вызывали на Лубянку, оттуда позвонили в районный отдел народного образования. Просто уволить уже не могли, шла перестройка, но директор школы начал историчке выносить выговоры. После двух выговоров можно было увольнять.

Тогда я позвонила Игорю, и мы встретились. Он выслушал мой рассказ и сказал:

— Нормальная идиотка.

— Она просто нормальная в отличие от всех нас. Мы все так думаем, но молчим.

— И правильно делаете, — сказал Игорь. — У нас тоталитарный строй. Диктатура. Только не пролетариата, а партии. Ни диссиденты, ни террористы никогда не побеждали. Ты думаешь, победили большевики? Они ведь тоже были диссидентами. Надо было проиграть войну с Японией и Германией, довести страну до хаоса, и вот тогда большевики оказались проворнее и захватили власть. Неужели она, как историк, не понимает, что осталось недолго. Два-три года. И все рухнет. Только неизвестно, что будет. У демократов нет лидера, который бы знал, что делать.

Как ни странно, после моего разговора с Игорем историчку оставили в покое. Теперь она заседает в Московской городской думе и отвечает за образование.

— Как подъехать к поликлинике? — спросила Настя. Я показала.

Игорь уже ждал нас в скверике у поликлиники.

— Здравствуй, майор. — Настя протянула Игорю руку и спросила: — Ты в каком управлении работал?

Игорь внимательно посмотрел на Настю:

— В первом, если вам это о чем-то говорит.

— Говорит.

— Я бы хотел послушать Веру. По сути.

— Вера, — сказала Настя, — ты Аньку пока оставь в поликлинике, а сюда приведи мать. А я пока расскажу майору о ситуации.

Кабинет рентгеноскопии не работал. Мать и Анюта пили чай с медсестрой Ириной, моей одноклассницей, мы три года сидели с ней за одной партой.

— Анюта, ты оставайся пока у Ирины, а мы с матерью выйдем на несколько минут.

— Ни тебе «здрасте», ни тебе «до свидания», — заметила Анюта.

Я обняла худенькое тело девочки, поцеловала ее.

— Мама, мне страшно, — прошептала она. — Но я виду не подаю. Совсем как ты.

— Молодец, — сказала я и подумала, что кое-чему дочь все-таки научила.

Настя и Игорь сидели на скамейке и курили. Мать, увидев Настю, остановилась.

— Ты зачем ее позвала? Я при ней рассказывать не буду.

— Еще как будешь, — сказала я, и мать тут же замолчала.

Вчетвером на скамейке разместиться не получилось, поэтому мать и Игорь сидели, Игорь задавал вопросы, мать отвечала, а мы с Настей стояли в стороне, но так, чтобы все слышать.

— Меня в деревне все знают. Половина деревни моя родня. И когда позавчера в деревне появилась иномарка, — мать заглянула в бумажку, — «ланчия» и нашу дурочку пригласили покататься, она тут же согласилась. Но эта «ланчия» забуксовала в луже перед сельсоветом. Мне сообщили, я тут же ее вытащила. А парни мне не понравились.

— Почему? — спросил Игорь.

— Стриженные коротко, в кожанках, шароварах спортивных, как наша шпана. Да еще мне и возражать начали. А назавтра они появились на другой машине, — мать снова заглянула в бумажку, — «лэндровере». Мой свояк вышел с ружьем, они достали пистолеты и сказали, что подожгут его дом. И мы уехали.

— Вы так хорошо разбираетесь в моделях иностранных автомобилей? — то ли похвалил, то ли усомнился Игорь.

— Анюта разбирается. Она помешана на автомобилях, — пояснила я.

— Может быть, вы и номера машин запомнили? — спросил Игорь.

— Не запомнили, а записали, — поправила мать и протянула Игорю лист из школьной тетради.

— Значит, так, — сказал Игорь, — твою мать и дочь сейчас отправим в Капустино, это по Дмитровке, недалеко от Москвы. Пусть пока поживут там, а мы здесь начнем разбираться. Связь с ними пока по телефону. Все. Забирай Анюту и поехали.

И только тут я заметила джип и парня, который прохаживался рядом.

— Вещи с вами? — спросил Игорь мать.

— Конечно.

— Тогда пошли. Я помогу вам их донести.

Мать и Игорь ушли в поликлинику.

— Ему можно верить, — сказала Настя.

— Почему? — спросила я.

— Мы поговорили. Я знаю его начальника.

— «Джип-чероки», — обрадовалась Анюта, увидев машину. — На такой я еще не ездила.

Игорь погрузил вещи.

— Созвонимся, — сказал Игорь, садясь в машину.

— Может быть, мне все-таки поехать с ними? — Я засомневалась.

— Пока не надо.

— Вы работали с Игорем в одной организации? — спросила я Настю, когда мы уже ехали по Ленинградскому шоссе.

— Нет, мы не работали вместе. Почему ты об этом подумала?

— Вы как-то сразу поняли друг друга.

— Умные люди обычно сразу понимают друг друга. А он толковый. За сорок минут он сделал почти невозможное.

— Или был готов к этому.

— Быть готовым — не самое худшее качество. И все-таки, почему ты подумала, что я работала в КГБ?

— Первый раз мне это пришло в голову, когда ты профессионально управилась с помповым ружьем. Потом, когда я спросила Будильника, почему он плохо к тебе относится, тот сказал, что не любит людей, которые работали в соответствующих организациях.

Настя включила магнитолу и молчала.

— Потом я посмотрела личные дела сотрудников. — Я все-таки решила довести этот разговор до какого-нибудь результата. — В твоем записано, что ты закончила Институт военных переводчиков, жила с мужем в Лондоне, Амстердаме, Рио-де-Жанейро. А в трудовой книжке только две записи. Секретарь-референт в Министерстве морского флота и секретарь-референт в компании отца. А пятнадцать лет до этого ты нигде не работала?

— Глупый вопрос, — вздохнула Настя. — Миллионы женщин удачно выходят замуж и нигде не работают. Хотя ты сама знаешь: профессия жены — это очень тяжелая профессия. Но ты упорная и все равно все узнаешь. Поэтому лучше я сама тебе расскажу. В институте я вышла замуж за парня с нашего курса. После института он стал работать в ГРУ, Главном разведывательном управлении, а это военная разведка. Вначале я была только женой, потом мы стали работать вместе.

— Значит, ты и звание имеешь?

— Я все имею, и звание тоже. Но однажды в Амстердаме появился твой отец. Я в него влюбилась, он тоже, как утверждал раньше. Я разошлась с мужем, вернулась в Москву и стала работать с отцом. Потом появилась эта «мисс Россия». Вот и все.

— И ты не ушла от отца? — спросила я.

— С чего бы это? — хмыкнула Настя. — Я знала, что он все равно вернется ко мне.

И только сейчас я заметила, что Настя уже выехала на кольцевую дорогу.

— А мы куда едем? — спросила я.

— К отцу. Мне сегодня приснился неприятный сон.

— Ты веришь в сны? — удивилась я.

— Я верю в сны, в экстрасенсов, в черную и белую магии, в гороскопы и колдунов.

— А что тебе приснилось?

— Что в него стреляли.

— Ты об этом думала перед сном, тебе это и приснилось. — У меня была своя теория снов.

— Бог, создавая человека, вложил в него мозг с возможностями, которые в миллион раз больше возможностей любого суперкомпьютера.

— Ты веришь, что человека создал Бог?

— Конечно. Теория эволюции слишком примитивна и не может объяснить миллионной доли сомнений и загадок. Так вот: мозг перерабатывает такое количество сознательной и подсознательной информации, что может выдать не только логическое решение, он еще может и предвидеть. Есть вещие сны, которые предугадывают будущее. На сутки, на год, на жизнь человека, на сотню лет вперед. Я хотела уехать к отцу сразу после начала совета, потому что в него или стреляли вчера, или выстрелят сегодня или завтра. Завтра — последний срок.

— А ты не ведьма? — спросила я, и мне вдруг стало страшно.

— Еще нет, — ответила Настя. — Стану, когда выйду на пенсию.

Когда мы приехали в санаторий, отец спал после массажа.

— Будить не буду, — предупредила нас медсестра.

— Мы подождем, когда он проснется, — сказала Настя.

Мы вышли с ней на веранду. Настя осмотрела стену, обшитую дубовыми досками, достала из своей сумки нож с десятком лезвий и начала расковыривать одну из досок. Она расковыряла довольно большую дыру, и ей на ладонь упал сплющенный кусочек металла.

— Что это? — спросила Настя и подала мне кусочек металла.

— Похоже на свинец.

— Пять и шесть десятых миллиметра, — сказала Настя. — Малокалиберная винтовка «маузер». Стреляли с расстояния двести метров.

— Он проснулся, — сообщила медсестра.

— Будем говорить об этом отцу? — спросила я.

— Конечно. Когда у него есть информация, то он принимает самое быстрое и оптимальное решение.

— Но решение должны принять мы. Надо срочно заменять Викулова.

— Я ищу кандидатуру.

— Кандидатура есть, — сказала я.

— Игорь? — спросила Настя.

— Да.

— Надо его представить отцу и рассказать о нем.

— Отец его знает.

Настя достала сотовый телефон, набрала номер.

— Приезжай, как управишься, к тебе есть интересное предложение. Это я Игорю, — пояснила мне Настя.

Мы пили чай, и Настя рассказывала отцу о нападении на меня и о случае с Анютой и, наконец, выложила перед отцом кусочек свинца. Отец молчал.

— Надо менять Викулова, — сказала Настя.

— Меняй, — согласился отец. И я поняла, что по-настоящему отец верит только Насте. — Что будем делать дальше? — спросил ее отец. — В третий раз они не промахнутся.

— Если получится, то сегодня мы тебя отправим в Швейцарию, в крайнем случае завтра. Подождешь операцию там.

И вдруг я заметила, что отец спит.

— Все нормально, — шепотом пояснила Настя. — У него это бывает. После напряжения он засыпает минут на десять и потом снова готов к труду и обороне.

Мы вышли на веранду.

Джип Игоря подъехал к коттеджу, но встал в стороне, за деревьями.

— Профессионалы, — прокомментировала Настя. — Заметь, как они поставили машину. Они могут выехать и через эту проходную, и через вторую. В этом положении их не перекрыть даже двумя машинами.

Отец узнал Игоря.

— Игорь, сколько мы не виделись?

— Лет десять.

— Ты все еще в своей конторе глубокого бурения?

— Временно ушел, пока там все утрясается.

— Уйти из вашей конторы трудно, — заметил отец. — Но вернуться еще труднее.

— Сейчас все переменилось, Иван Кириллович. И уйти не трудно, и вернуться тоже.

— Мы еще не говорили с Игорем, — вклинилась Настя, — но он — лучшая замена Викулову.

— Тогда оставьте нас вдвоем, — попросил отец.

Потом уже мы втроем — я, Игорь и Настя — обговорили все детали. Игорь работал в охране офиса «нового русского» через два дня на третий.

— А почему не телохранителем? — спросила Настя. — Хранителям тела платят раз в пять больше.

— Я их не настолько ценю, чтобы охранять, — ответил Игорь. — К тому же они не подчиняются правилам безопасности. Живут по принципу: я делаю что хочу, а ты охраняй. В такой ситуации шансы выжить и у охраняемого, и у охранника ничтожны.

— Здесь тебе тоже придется охранять, — заметила Настя.

— При абсолютном выполнении правил, которые я выработаю, — ответил Игорь. — Только на этих условиях я согласен. Мы с Иваном Кирилловичем не обсуждали предполагаемых противников. Он сказал, что вы знаете столько же, сколько и он.

— Грубо говоря, почти ничего. — Настя закурила. — Есть два конкурента, наиболее вероятных. Один — уголовный авторитет, с ним компания отказалась сотрудничать, и один конкурент, который расширяет свою деятельность и который готов нас выбить, тем более что мы зашатались. Этот готов на все.

— Мне нужны исходные данные об этом авторитете и о руководителе конкурирующей компании. Я бы уже сегодня начал.

— Начнешь завтра, — сказала Настя Игорю. — Но чтобы начать завтра, тебе придется сегодня сделать некоторые приготовления. И можешь ли ты уже сегодня усилить охрану своими людьми?

— Смогу, — подтвердил Игорь.

В офис я приехала на час раньше. Заместитель обычно приезжал за полчаса до начала работы, и нам надо было обговорить с Игорем окончательный сценарий до его появления. Меня беспокоило, что опаздывал Малый Иван, хотя Настя его предупредила еще вечером.

— Начнем без него, — решилась я.

— У меня все готово. — Игорь достал прибор, провел его по моему столу, и, когда прибор оказался над кабинетным переговорным устройством, лампочка на приборе вспыхнула.

— Вполне убедительно, — отметила Настя. — А теперь по сценарию. Билеты на Женеву я заказала на сегодня. Вылет в тринадцать по московскому из Шереметьева-2. Там его будет ждать машина из клиники. Главное — вывезти его из санатория. Наверняка за коттеджем установлено наблюдение.

— Это мои проблемы, — сказал Игорь. — У наблюдения, судя по всему, одна машина, мы ее отсечем. Пока они вызовут другую, мы будем в аэропорту. Кстати, я проверил номера «ланчии» и «лэндровера». Это машины ребят Мустафы. Они занимаются выбиванием долгов, перегоном краденых машин из Европы, но на мокрые дела не идут. Мустафа — авторитет, который на вас обижен?

— Нет, — ответила Настя.

— Значит, кем-то нанят. А на тех, кто его нанял, выйдем дня через два. Кстати, никто не должен знать, что в шефа стреляли.

— Элементарных истин изрекать не надо, — заметила Настя. — Об этом не знает даже охрана. Мы тоже немножко думаем.

— Извините. — Игорь не выдержал и улыбнулся.

— А ты не смейся. Как говорит генерал Лебедь, смеется последним тот, кто первым стреляет. А пока они стреляют первыми.

— Ничего, — утешил Игорь, — скоро наступит наша очередь. Да, мне уже сегодня в службу безопасности надо ввести двух своих людей.

— Нет проблем, — ответила Настя. — Двух наших самых тупых сегодня отправим в отпуск. Кажется, приехал.

Я выглянула в окно. На стоянку служебных машин въехал «мерседес» Заместителя. Он вышел из машины, нажал на кнопку брелока, мигнули фары, машина встала на охрану. Заместитель шел к офису не торопясь. Он был в легкой куртке, замечательных мокасинах. Я ни разу за все эти дни не видела его в одном и том же пиджаке или куртке два дня подряд. Этот мужчина был не из жизни таких, как я. Все окружающие меня мужчины подолгу ходили в одних и тех же костюмах или пиджаках, меняя их с наступлением нового сезона. Я постоянно сравнивала эту жизнь и свою и понимала, что вряд ли перейду из одной в другую. Как говорят на олимпиадах, главное — не победа, главное — участие. Я участвовала, но решения пока принимали другие. И Викулова сменили бы и без меня, я лишь ускорила его уход.

— Он уже у себя в кабинете, — напомнила мне Настя.

Я нажала вторую клавишу и услышала:

— Доброе утро, Вера Ивановна! Вы приходите даже раньше меня.

— Есть причины. Зайдите ко мне. — Я подумала, что сказала суше, чем хотелось.

Заместитель вошел, улыбнулся и сел на свое место.

— Я не успел покурить, — сказал он. — Вы разрешаете курить в своем кабинете?

— Давайте покурим. — Я вынула из сумочки пачку «Пегаса».

— Вы не меняете своих студенческих привычек? — спросил Заместитель. — Я студентом курил «Приму».

— Я не курю, скорее подкуриваю. Люблю сигареты с ментолом, но это слишком большой удар по моей учительской зарплате. Я решила с вами посоветоваться. Меня беспокоит Викулов.

— Он хороший работник, — ответил Заместитель.

— Тогда вопрос к вам. Это вы дали указание поставить электронные жучки для прослушивания в моем кабинете и в кабинетах членов совета директоров? Хотя, нет, ведь и ваш кабинет прослушивается, и снимается вся информация.

— У вас есть доказательства? — спросил Заместитель.

Я нажала первую клавишу, и Настя впустила в кабинет Игоря. Игорь поднес прибор к переговорному устройству, и лампочка на приборе загорелась.

Мы вышли в приемную, и лампочка замигала у стола Насти.

— Можем пройти в ваш кабинет, — предложил Игорь.

Заместитель молча открыл свой кабинет. Лампочка замигала у стола Заместителя. Игорь перевернул настольную лампу и вынул из подставки небольшой предмет, действительно похожий на майского жука по размерам.

— Можем прослушать кассету о вашем вчерашнем дне, — предложил Игорь.

— Здесь будет сбой, — сказал Заместитель. — После совета директоров меня весь день не было в офисе.

— Значит, есть запись того времени, когда вы были, — ответил Игорь и вставил кассету в магнитофон. Зазвучали голоса Заместителя и женщины.

Заместитель: Я буду дома через пятнадцать минут.

Женщина: Я выезжаю. Сейчас пробки, час пик, но через полчаса я уже буду. Приготовь мне ванну. Мне хочется, как в прошлый раз. Я только нагнулась, чтобы попробовать воду, и почувствовала, что ты входишь в меня. Это было замечательно. Твоя агрессия, и моя полная беспомощность, ты меня так прижал…

— Остальные разговоры так же интересны? — спросил Заместитель.

Игорь поставил кассету с заседания совета директоров, потом кассету разговора Бессонова с нашим гамбургским представителем. Этот разговор Заместитель слушал особенно внимательно. Бессонов просил привезти запасные части для его автомобиля «ауди» и долго диктовал номера агрегатов.

— Я бы хотел поговорить с Викуловым, — сказал Заместитель.

— Я тоже. Вы не возражаете, если мы поговорим с ним вместе?

— Не возражаю.

Я вызвала Викулова. Он вошел, улыбнулся, поздоровался с Заместителем и сел напротив меня. Я почувствовала запах хорошего мужского одеколона.

— Вы знаете, что в кабинетах офиса поставлены подслушивающие жучки? — спросил Заместитель.

— Этого не может быть, — тут же ответил Викулов.

— А когда вы проверяли, есть ли они в офисе?

— Регулярно проверяем, — ответил Викулов. — Три дня назад — последний раз.

И здесь Викулов допустил ошибку. Первое заседание совета директоров было намного раньше, и Заместитель это знал. Я видела, как Заместитель теряет интерес к Викулову, женщина это всегда чувствует особенно остро, потому что когда тебе нравится мужчина и ты боишься его потерять, то становишься особенно внимательной к интонациям, взглядам.

Заместитель не смотрел на Викулова и делал пометки в своей электронной записной книжке. Он мог бы мне помочь, но молчал.

— Вы уходите в отпуск, — сказала я Викулову. — С последующим увольнением, естественно. Согласно контракту мы вам выплатим еще одну зарплату.

— Извините, — сказал Викулов, — но вам еще придется доказать мою профессиональную непригодность.

— Вам дадут прослушать пленки, — ответила я. — В их числе и ваше обсуждение с любовницей, где вы собираетесь проводить отпуск.

Я поняла давно, что Викулов не принимал меня всерьез, не то чтобы оскорблял, но выказывал некоторое мне пренебрежение. И я это запомнила. Конечно, он плохой работник, но, наверное, можно было найти и оправдательные причины. Дать шанс исправиться. Я понимала, что с Викуловым мы поступаем подло, я так и сказала, когда обсуждалось его увольнение.

— А в чем наша подлость? — удивилась Настя. — Да, мы поставили подслушивающие устройства и не предупредили его об этом. Но он же профессионал. Он должен был обнаружить их, да еще и высечь нас за непрофессиональную работу. Он этого не сделал. Все! Кончилось время непрофессионалов. А учить его поздно, да и дорого. Можешь — работай, не можешь — уходи.

И я согласилась с Настей. Могла бы, конечно, и возразить, и оттянуть решение, если бы он был мне хотя бы симпатичен. Я слышала, что американская доброжелательность, постоянная улыбка и готовность помочь вам — все это неискренне. Пусть неискренне, но хотя бы не раздражающе. Когда входишь в учительскую, то видишь раздраженных женщин, сварливых, крикливых, потому что поругались с мужьями или любовниками, потому что протекает потолок, не хватает денег на сапоги, порвались колготки, слишком дорогие лекарства для матери… Но зачем мне все это знать? Мне и своих забот хватает.

Викулов, узнав о моем двухмесячном назначении, решил для себя, что я декоративный предмет, и перестал брать меня в расчет. Может быть, он знает больше, чем я, у него была информация, что отец может не вернуться на свое место, и он стал служить Заместителю.

— Вы свободны, — сказала я. — Можете пока послушать пленки.

— С интересом послушаю, — сказал Викулов и вышел.

— Насколько я понимаю, — сказал Заместитель, — Настя уже подобрала нового начальника службы безопасности. Но я почти уверен, что все эти жучки — дело рук Насти. Она давно не любит Викулова и нашла способ от него избавиться, сама же их поставив. Вера Ивановна, вами манипулируют.

— Вы ошибаетесь, Александр Петрович. Начальника службы безопасности нашла я. Это мой соученик по школе. Так что если кто и манипулирует, то только я, — ответила я.

— Вы совершаете ошибку. — В голосе Заместителя было сожаление. — Викулов, конечно, бурбон и не самого высокого ума, но он профессионал.

И я не выдержала. Наверное, мне не надо было это говорить, но я сказала:

— Профессионал? Профессионала автомобильная авария, наверное, заинтересовала бы не как банальная авария. Он из этого не сделал выводов, а вчера в отца уже стреляли. Мою дочь пытались похитить.

— Это все правда? — спросил Заместитель.

— Да.

— Я должен поговорить с вашим отцом.

— Его нет. После вчерашнего покушения его вывезли за границу.

— Значит… — Заместитель был явно растерян.

— Да. Значит, есть вы и я. И если вы будете ждать два месяца, когда я завалюсь — а вы в этом можете не сомневаться, я завалюсь обязательно, — будет поздно. У компании есть конкурент, и справиться с ним можете только вы, только вы можете найти выход из создавшегося положения, потому что я уже точно этого выхода не найду. Я вам, Александр Петрович, сказала все…

— Вера, извините меня, — сказал Заместитель. — Я не знал, что все настолько серьезно. Мне нужно два-три часа, чтобы все это проанализировать, и мне нужен Малый Иван.

— Он почему-то не вышел на работу…

— Значит, запил?

— Как запил?

— Элементарно. С местными алкоголиками. С ним это бывает. Через три часа я буду готов к разговору с вами.

Меня это устраивало. Мне уже надо было ехать к отцу.

Судя по тому, что за столом Насти сидела Дуня, Настя уже уехала в санаторий.

Уже в джипе Игорь объяснил мне сценарий операции.

— Настя и санитарная «Волга» уже выехали в санаторий. Мы их обгоним, подготовим отца и, как только подъедет санитарная перевозка, грузим его и едем в аэропорт.

— А если они все-таки узнают, куда мы вывозим отца? — спросила я.

— Чтобы это сделать, им как минимум нужны три машины. Русский бизнесмен, поняв, что деньги надо экономить, не понял, что не надо экономить на мелочах. При любом раскладе у нас фора минут в двадцать. Я еще не знаю, кто они, но они введены в заблуждение. Всему персоналу, охране, врачам мы еще вчера сообщили, что везем шефа на консультацию в Институт неврологии. И это все по правде. Гузман действительно договорился с институтом о консультации. Во дворе института уже пасутся двое моих парней, поэтому если есть утечка информации, то она уже попала к ним.

Все произошло, как и планировал Игорь. Как только мы выехали из санатория, в хвост нашей колонне пристроилась «ланчия».

Игорь с водителем выскочили из машины, раскатали металлическую ленту с шипами, уложили ее поперек дороги и тут же резко рванули вперед. На всю операцию у них ушло не более семи секунд.

Из-за поворота показалась «ланчия» и тоже резко увеличила скорость, стараясь догнать нас, но вдруг замедлила ход, прижалась к обочине и остановилась.

— Все четыре баллона, — прокомментировал Игорь. — А у него одна запаска, максимум — две.

Мы выехали сразу на летное поле к небольшому реактивному самолету.

— Частный, — пояснила Настя. — Наших партнеров из Гамбурга.

Пограничники и таможенники проверили документы и багаж. Настя протянула таможеннику конверт.

— Они берут взятки? — удивилась я.

— Это не взятка, — усмехнулась Настя. — Это плата за то, что они подняли задницы и проехали триста метров к самолету. Услуги, не указанные в инструкции, оплачиваются отдельно.

Я и Настя подошли к отцу.

— Простите меня, девочки, — сказал он и заплакал.

— Ты ни в чем не виноват. — Я обняла его.

— Виноват, но прощен. — Настя поцеловала отца.

— Девочки, пора. — Игорь посмотрел на часы, и каталку внесли в самолет.

Загудели двигатели, шум нарастал, самолет медленно двинулся, вырулил на одну из полос и, по-видимому получив разрешение на взлет, стал быстро набирать скорость, оторвался от земли и начал круто набирать высоту. Зазвонил мобильный телефон Игоря. Он послушал и сказал:

— Быки Мустафы уже собрались у Института неврологии. Кстати, я выяснил, кто нанял Мустафу. Ваш бывший партнер Шахов. Можем возвращаться и приступать к труду и обороне. Вера Ивановна, прошу в машину.

И я окончательно поняла, что осталась одна. У меня была команда, как сейчас говорят, но решение придется принимать самой. К тому же Игорь предупредил, что первые две недели лучше не связываться с отцом никакими видами связи. Еще в санатории, когда мы с отцом на несколько минут остались вдвоем, он предупредил меня:

— Слушай Малого Ивана. У него светлая голова.

— А Настю? — спросила я.

— И Настю, — ответил отец, — но ее иногда заносит.

— Будильник сказал, что Малый Иван запил, — сказала я Насте.

— Может быть и такое, — ответила Настя. — Но обычно он пьет двое суток и сутки отходит. К концу недели появится.

— Мне он нужен сейчас.

— Бесполезно.

— У тебя есть его адрес?

— Я давно тебе сказала: у меня есть все. Поэтому в дальнейшем сразу говори: дай мне адрес Малого Ивана.

Настя написала адрес на листке из блокнота и нарисовала схему подъезда к дому.

При въезде в Москву Настя пересела в «Ниву», которая с ребятами Игоря сопровождала нас, а Игорь повернул в сторону Минского шоссе. Малый Иван жил на Юго-Западе, недалеко от метро «Проспект Вернадского».

Настя настолько точно все изобразила на схеме, что дом Малого Ивана мы нашли, никого не спрашивая. Он жил в точно такой же пятиэтажной «хрущобе», как моя. Здесь тоже между домов выросли деревья, которые поднялись выше домов, значит, этим домам было больше пятнадцати лет.

Я позвонила в дверь квартиры Малого Ивана, ответа не было. Игорь несколько раз ударил кулаком по двери и ударил так, что выглянула соседка из квартиры напротив. Несмотря на жару, она была в опорках от валенок и в теплом байковом халате.

— Чего ломитесь? — прикрикнула она. — Кого надо?

— Ивана, — ответила я. — Мы с его работы.

— Во дворе он, — сказала соседка. — Не ругайте его, а то мужики выпивши, могут и по шее накостылять или фары твоего иностранного авто побить.

Мы спустились вниз, и я попросила Игоря:

— Ты отъедь подальше, но чтобы меня видеть.

— Я буду рядом, — успокоил Игорь, — но меня они видеть не будут.

Малый Иван в майке, шароварах и сандалиях на босу ногу ничем не отличался от трех других мужиков, только они были постарше. Все сидели за столом, врытым в землю среди деревьев, и хлопали костяшками домино.

Мне казалось, что они меня не видят, но по их репликам я поняла, что не только увидели, но и уже составили обо мне мнение.

— Мелковата.

— Вполне. Все при ней.

— Но Иван-то любит, чтобы грудью можно было укрыться.

— Я пойду, — сказал Малый Иван, — она меня увидела.

— Не ходи. Пусть сама подойдет. Ты ей нужен или она тебе?

— Вроде бы я ей, — сказал Иван.

— Значит, она первой должна подойти. А как подойдет, ты ей сразу: Марья Ивановна, одолжи пятерку на два пузыря.

— Она — Вера Ивановна.

— И не отходи, пока не даст денег. Мы тебя поддержим.

Я подошла к столу и сказала:

— Здравствуйте, господа.

— Здравствуйте, миссис, — ответил самый обросший, с наколками на плечах и груди и, по-видимому, очень сильный физически.

— Я мисс, а не миссис.

Мое заявление вызвало легкое замешательство, как минимум двое из компании не понимали разницы.

— Вера Ивановна, — пришел мне на помощь Малый Иван, — я потом вам все объясню, но я прошу одолжить мне пятерку. — И, увидев мое непонимание, разъяснил: — Пятьдесят тысяч. Я вам отдам через три дня, как только выйду на работу.

— На работе ты нужен завтра.

— Завтра не получится…

— Еще как получится! Господа, у меня нет рублей, есть несколько долларов.

Это было правдой. Настя выдала мне на расходы триста долларов. Я быстро перевела рубли по курсу доллара и протянула Ивану десятидолларовую купюру. Ее тут же перехватил мужик с наколками, сложил пополам, подергал.

— Извините, — сказал он мне, — появилась фальшивая зелень именно в десятках, а в нашем безработном положении засветиться с фальшивой совсем ни к чему.

По двору катались на роликах мальчишки.

— Витька, — мужик с наколками перехватил ближайшего мальчишку, — где «новый русский»?

— Сейчас позовем, — пообещали ему. И вскоре на роликах подкатил малорослый мальчишка лет тринадцати в кожаной жилетке, несмотря на жару, и в ковбойской шляпе.

— Поменяй зелень, — попросил его мужик в наколках.

Мальчишка помял купюру, вслушиваясь в хруст бумаги, посмотрел на свет, послюнявил и начал отсчитывать рубли.

— Ты чего это такие проценты берешь? — возмутился мужик в наколках.

— За доставку на дом на пять процентов больше, — ответил мальчишка.

— Так и мы тебе доставили на дом.

— Не хотите — не надо. — Мальчишка отдал десять долларов и забрал рубли.

— Извини, согласен.

И уже один из должников, взяв деньги и целлофановый пакет, бежал, по-видимому, к ближайшему ларьку.

— Чашку кофе или чаю? — предложил мне Малый Иван.

— Чаю, — сказала я.

Мы пришли с ним в его однокомнатную квартиру, в которой вдоль стены на специально сделанном стеллаже стояли телевизор, видеомагнитофон, компьютер, два принтера, видеокассеты и коробки с дискетами. Еще была груда журналов в основном по компьютерам, справочники, словари.

Чай у Малого Ивана оказался хорошим, нашлась даже начатая коробка с шоколадными конфетами.

— С тобою можно говорить? — спросила я. — Ты соображаешь?

— Спиртное действует только на координацию моих движений, но сознание полностью под контролем.

— Что случилось? Почему ты запил? Ты был очень нужен сегодня утром. И ты обещал. Вечером обещал.

— После того как я обещал, ко мне приехала жена.

— Но ведь вы разведены?

— Да, мы разведены. Но она иногда приезжает, никогда не предупреждая. Да и чего ей предупреждать? Она знает, что у меня никого нет.

— А зачем приезжает?

— Поговорить.

— И только?

— Нет… Иногда мы с нею ложимся. А потом я жду, когда она снова приедет. Я стараюсь все вечера проводить дома. Это унизительно. Я сижу и будто жду милостыню. И от этого запиваю.

— Но ты же аналитик! Попробуй разобраться.

— Это не поддается анализу. Это на уровне подсознания.

— Объясни, что такое подсознание?

— Я ее давно не люблю, я ее даже ненавижу, но спать хочу только с нею.

— А разве такое бывает? — Мое удивление было искренним. — Я если не люблю, то у меня и в мыслях нет про то, чтобы переспать.

— А я постоянно об этом думаю. Но только с нею.

— Может быть, это приворот?

— Ничего не могу сказать. Привороты я не анализировал. Я думаю, все проще. У меня было всего три женщины, и только с ней одной мне было хорошо.

— Тут я тебе не советчица. У меня мужиков и того меньше. Только двое. Один, который хотел на мне жениться, но не женился, и второй, который женился. Но, честно говоря, я не заметила особой разницы. Как говорят мои подруги, надо переспать не меньше, чем с десятью, чтобы понять, кто нужен тебе и кому нужна ты. Может быть, тебе расширить круг абитуриенток?

— Я пробовал. Не получается. У меня не встает на других теперь, нет эрекции. С другими я импотент, а мужчина только с нею.

— Что же это за чудо природы?

— Да, это чудо.

Иван достал несколько цветных фотографий. На них я увидела совершенно голую высокую полногрудую блондинку с большой задницей.

— Она не стесняется сниматься голой? — спросила я.

— Она ничего не стесняется. У нее нет комплексов.

И я приняла решение. Меня всегда поражало, что мозг в сотые доли секунды сопоставлял полученную и заложенную ранее информацию и предлагал решение. Его надо было принять или не принять. Я приняла. Мы, несколько девчонок — хотя, какие девчонки: нам по тридцать два года! — одновременно пришли в школу после окончания Педагогического института. Трое из нас в этой же школе учились. Уж если идти работать в школу, то лучше в свою: и старых учителей знаешь, и близко от дома, что немаловажно. Мы все выходили замуж, кроме Натальи, и развелись, но ни у кого, кроме меня, не было детей. Это беспокоило подруг: уходило время, поздно будет рожать. На последнем нашем девичнике Людмила сказала:

— Все. Решено. Подниму и одна.

Людмила жила в однокомнатной кооперативной квартире. У ее матери и отца была двухкомнатная квартира в этом же доме.

Римма жила в двухкомнатной. Она переехала в наш район еще студенткой с мужем, доцентом нашего института. Доцента она выгнала, он одно время пытался разменять квартиру, ему это все не удавалось, а потом он женился на женщине, у которой была квартира.

Чаще всего мы собирались у Людмилы, Римма не любила звать к себе.

— Нет, — сказала она категорично, когда я однажды предложила собраться у нее, — не люблю мыть посуду.

Когда я увидела фотографию бывшей жены Малого Ивана, я подумала о Римме. Это был тот же тип женщины. Я не исключала, что именно Римма выведет Малого Ивана из депрессии. Очень часто у женщин, которые неоднократно выходят замуж, каждый последующий муж многим напоминает предыдущего. Меня это всегда удивляло: зачем менять-то. Так и мужчины зацикливаются на одном-двух стереотипах. Мой сосед по лестничной площадке, рыхлый светлоглазый сорокалетний блондин, за последние десять лет сменил четырех жен или кандидаток в жены. Он предпочитал худых, тощих и длинноносых евреек. Теперь, когда в Москве появилось много беженок — армянок из Баку, он жил с тощей длинноносой армянкой.

— Ваня, — сказала я Ивану, — мы сегодня отца отправили в Женеву. Я осталась одна. Мне нужна твоя помощь.

— Я готов. Мне нужны еще сутки.

— Нет, — я была категорична, — ты мне нужен сегодня вечером, и завтра ровно в восемь я собираю самых близких. Сколько тебе надо времени, чтобы протрезветь сегодня к вечеру?

— Два часа двадцать пять минут, — ответил Малый Иван и пояснил: — Два часа, чтобы поспать, двадцать пять минут — чтобы принять душ, выпить две чашки кофе и выкурить сигарету.

Я прибросила ему еще пятнадцать минут и предупредила:

— Машина за тобой будет ровно в семь. Не протрезвеешь — повезут пьяного. Мне бы этого не хотелось.

— Мне тоже, — почти трезвым голосом ответил Малый Иван.

На девичник, учитывая мои связи с грузинами, я должна была привезти помидоры, огурцы, маринованный чеснок, кинзу. Наталья пекла торт и печенье. Римма и Людмила покупали вино.

Я попросила Игоря остановиться в стороне, чтобы девочки, которые торговали овощами, не увидели, что я подъехала на джипе. Я купила все, что необходимо, и поехала к Людмиле.

Игорь вошел вместе со мною в подъезд. Он прошел первым, оставив меня в тамбуре между двумя дверьми, проверил площадку второго этажа и вызвал лифт. Учитывая пробки на дорогах в летнее вечернее время, он тут же выехал за Малым Иваном.

В школе и институте мы собирались компаниями, когда из дому уходили родители. Приглашались мальчики, целовались в подъездах, на лестничных площадках. И с Борисом я познакомилась в компании. Я была на первом курсе Педагогического, он на последнем Консерватории. Большой, рыжий и очень сильный, он мне понравился сразу. Когда мы танцевали, он вдруг поднял меня, как девочку. Я лежала у него на руках, он танцевал, и у него даже не сбилось дыхание. Среди подруг я после первой сессии в институте осталась единственной девственницей. Людмила ее потеряла еще в школе, у Натальи появился любовник, она говорила, что дипломат, но потом выяснилось, что спекулянт. Она вдруг сразу стала хорошо одеваться, а это были годы, когда одежду и обувь, особенно импортную, привозили на предприятия и устраивали распродажи. Однажды Наталья пришла в шубе из норки, и девчонки даже притихли. В этот день двое поссорились со своими институтскими поклонниками, они не могли им купить не только шубы, но даже колготки.

Когда однажды Борис пригласил меня к своему приятелю и приятель вдруг вспомнил о назначенной встрече, я поняла: это произойдет сегодня. Борис все старался, чтобы я выпила побольше, но я даже и тогда была девушкой разумной, вино меня не возбуждало, от выпитого я хотела только спать.

— Я хочу быть трезвой. Я хочу все запомнить, — сказала я Борису и пошла в ванную, спросив на всякий случай: — А постельное белье чистое?

— Конечно! — заверил меня Борис.

Теоретически я уже многое знала. У Натальи был видеомагнитофон, а по Москве передавались из рук в руки переписанные по многу раз кассеты с порнографическими фильмами.

Борис оказался опытным и нежным. Я читала в книжках по сексологии, что должна быть прелюдия, ласки. Борис, наверное, читал те же самые книжки. Он целовал мои грудь, живот, а я ждала, когда же это произойдет. Я этого хотела. Правда, я немного испугалась, когда увидела, что у Бориса это намного больше, чем на скульптурах греческих юношей, которые я видела в Пушкинском музее. Когда Борис стал медленно, небольшими толчками входить в меня, я не выдержала и подалась ему навстречу. А когда увидела кровь, спросила Бориса:

— А йодом или зеленкой прижигать не надо?

В книгах по сексологии об этом не писали, но мать мне с детства внушила: если оцарапаешь палец до крови, немедленно залей йодом или зеленкой, а если сильное кровотечение, вначале обработай перекисью. Крови было совсем немного, поэтому про перекись я не спросила.

— Не надо ничего прижигать, — успокоил меня Борис. — Дня три будешь немного чувствовать, а потом все пройдет.

— Это ты от других девушек знаешь, с которыми спал? — спросила я.

— Это мне товарищи рассказывали.

Мне нравилось заниматься любовью с Борисом. Я и сейчас не могу произнести слово «трахаться». Борис звонил мне домой и диктовал адрес очередного приятеля. У нас никогда не было больше трех часов. Борис тут же вынимал из старого кожаного портфеля простыни и наволочки, сам стелил, а после сам собирал белье и укладывал в портфель. Каждый раз белье было свежим и пахло крахмалом.

— Откуда каждый раз ты берешь чистое белье? — спросила я Бориса.

— Как откуда? — удивился Борис. — Из дому.

— А если мать хватится, — спросила я, — что не хватает белья?

— Не хватится, — ответил Борис. — Белья много. К тому же в мои обязанности входит сдавать белье в прачечную.

— А если? — настаивала я.

— Тогда я скажу, что это белье для нас, мы же скоро поженимся.

Но с его женитьбой и моим замужеством ничего не получилось. Мой отец был против. Конечно, я могла уйти из дому и жить с Борисом и его родителями. Но его родители уже два года ждали разрешения на выезд в Израиль, и Борис тоже собирался уезжать после окончания Консерватории. Я тогда не могла даже представить, что могу уехать из своей страны. Сейчас я, наверное, не была бы столь категоричной.

Учительницам надо выходить замуж, пока они не стали учительницами и не пришли работать в школу. Обычно в школе не больше двух-трех учителей мужчин. Остаются знакомства на улицах и в компаниях. А компании становятся все более женскими.

На прошлом девичнике, когда Людмила сообщила, что собирается рожать, мы перебрали всех возможных клиентов, но ни один не подошел.

— Если уж я собираюсь рожать и воспитывать без мужа, то самец должен быть эталонным. И красивым, и физически мощным, и умным, а может быть, даже и талантливым.

Такие пока не находились. Наталья после старого богатого любовника не могла переключиться на нормальных мужчин ее возраста. Римма спала со всеми, кто хотел с нею спать. В школе были двое мужчин-учителей — преподаватель физкультуры и завхоз. У нее не было постоянного любовника, пока на презентации одного из новых банков, куда ее пригласил ее бывший муж, она не познакомилась с депутатом Думы, и теперь после каждой презентации он приезжал к Римме. Иногда, когда его жена, известный модельер по мехам, не могла быть на презентации вместе с ним, он приглашал Римму. Ее даже несколько раз показывали по телевизору, операторы среди тощих людей выделяли ее, особенно если она надевала декольтированное платье. Не заметить ее роскошных плеч и груди было невозможно.

Я приехала первой и помогала Людмиле готовить салаты, потом пришла Наталья и, наконец, явилась Римма в майке и обтягивающих леггинсах.

Когда в дверь позвонили, мои подруги переглянулись, — вроде никого больше не ждали. Людмила открыла дверь и увидела Малого Ивана. В светлой рубашке с короткими рукавами, но с темным галстуком, в темных брюках и хорошо начищенных черных ботинках, он, наверное, произвел впечатление на моих девушек.

— Простите, — сказала Людмила, — вы к кому?

Малый Иван молчал, кроме меня его рассматривали еще три молодые и привлекательные женщины.

— Это Иван Кириллович, — представила я его, — начальник аналитического центра компании, где я сейчас работаю. Не женат, вернее, разведен и страдает от одиночества. К сожалению, я не в его вкусе, но я надеюсь, что в нашей компании он убедится, что есть еще женщины в русских селениях. — Я понимала, что несу какую-то нескладуху, и закруглилась.

— Есть-есть, — подтвердила Людмила. И Наталья подобралась. Но Малый Иван смотрел только на Римму.

— Если все в сборе, — распорядилась Людмила, — садимся за стол.

Ивана посадили в центре, и, пока подруги раздумывали, как сесть, Римма села рядом с ним, наклонилась и шепотом спросила:

— Я тебе нравлюсь?

— Да, — ответил Иван.

— Ты мне тоже, — подтвердила Римма.

Я отвлеклась, потому что думала, как избежать скандала. Пусть Иван и Римма договорятся, но Римма не должна уводить его с вечеринки.

— Первый тост произносит мужчина, — объявила Людмила.

— За прекрасных дам! — Иван встал. — Я даже не знаю, кто вы, но вы прекрасны.

— Мы — подруги Веры, — уточнила Людмила.

— Вы учительницы?

— A у вас остался страх перед учительницами еще со школы? — спросила Наталья.

— Страха не было, — ответил Иван, — но хотите, я раскрою вам мальчишескую школьную тайну, о которой, может быть, вы не знаете?

— Хотим, — подтвердила Наталья.

— Каждый мальчишка начиная с класса седьмого мечтает переспать со своей молодой учительницей, потому что хотя вокруг и много девчонок-школьниц, но они девчонки, а молодая учительница — это девушка со всеми прелестями.

— И вы осуществили свою мечту? — спросила Наталья.

— Увы! Учительница так и осталась моей мечтой.

— Может быть, вы здесь получите возможность осуществить свою мечту? — вклинилась вдруг Римма. — Вы хотите с одной или со всеми сразу?

— Со всеми сразу, — не задумываясь ответил Иван.

Мои подруги зашлись в хохоте. Вряд ли такой разговор был бы возможен даже пять лет назад. Менялось время, менялись и учительницы. Я смотрела на оживленные лица своих подруг и думала о несправедливостях судьбы. Почему умные, привлекательные, молодые женщины, которые могли бы составить счастье самого взыскательного мужчины, оставались одинокими? А женясь на учительнице, мужчина все-таки имел больше шансов получить хорошую воспитательницу детей.

Иван уже выпил, и ему снова налили, я молча отодвинула от него стакан, завтра он мне будет нужен в своем лучшем состоянии, потому что придется просчитывать варианты, предвидя последствия решений на недели и месяцы, пока не будет отца.

— Почему она вами командует, ведь вы ее начальник, а не она? — возмутилась Людмила.

— Я работаю в компьютерной группе, которая не подчиняется Ивану Кирилловичу, — ответила я.

Я девочкам сказала, что меня взяли работать на компьютере, это выглядело правдоподобно. Компьютерное обучение в школе начинала я, окончив месячные курсы. Мне этого вполне хватило, чтобы обучать школьников основам.

Ивану налили снова, но он отодвинул фужер. Наталья включила магнитофон.

— Дамы приглашают кавалеров, — тут же объявила Людмила и пригласила Ивана. Как хозяйка квартиры, она, наверное, считала, что имеет больше прав на гостя. Потом Иван танцевал с Натальей, я пропустила свою очередь. Римма оттанцевала Ивана в прихожую и, когда закончилась музыка, сообщила нам:

— Мы покурим на площадке.

Людмила не разрешала курить в квартире. Мы начали обсуждать поездку Людмилы в Сочи. Каждая поездка на юг становилась задачей со многими неизвестными. Рядом была мятежная Чечня, да и в Абхазии балансировали на грани войны. И вдруг Наталья сказала:

— Они не вернутся.

— Как это? — не поняла Людмила.

— Как всегда. — Наталья вздохнула. — Их уже нет на площадке. Римка ведет его к себе домой. Жаль. Вроде бы хороший парнишка. Не из крутых.

Людмила вышла из квартиры и вернулась через несколько секунд.

— А ты права, — сообщила она. — Они даже не курили. Она становится блядью.

— Почему — становится? — усмехнулась Наталья. — Она давно ею стала.

— Она такой родилась. — Я попыталась снять напряжение. Напряжения, собственно, и не было, скорее, наступила апатия. Так бывает почти всегда, когда команда уже знает, что проиграла и отыграться невозможно, во всяком случае сегодня.

Мы молча вымыли посуду.

— Курите, — разрешила Людмила. Мы с Натальей выкурили по сигарете.

— Извините меня, что так получилось, — сказала я.

— Ты не виновата, — утешила меня Людмила. — Когда приз один, он всегда достается одной.

— Мне пора, — сказала я.

Наталья осталась. Я вышла во двор. Джип выехал из-за угла дома, я хотела сесть на переднее сиденье рядом с Игорем, но он сказал:

— Садись сзади и с левой стороны.

Игорь первым вошел в подъезд дома. Я шла за ним. Пока я открывала дверь квартиры, он стоял спиной ко мне, наблюдая за лестничными площадками наверху и внизу.

— Спасибо, до свидания, — сказала я.

— Мне надо кое-что тебе передать, — сказал Игорь и прошел за мной в квартиру. Он достал из кармана куртки крохотный пистолет.

— Браунинг, калибр шесть с половиной миллиметра, модель «беби», пожалуй наиболее маленький, но дырявит, как большой.

Я взяла пистолет, он оказался довольно тяжелым, на кожухе проступали бывшие отметины коррозий, зашлифованные и заметные только при внимательном рассмотрении. Я нашла дату выпуска — 1940 год.

— Я могу получить на него разрешение?

— Нет.

— А если у меня этот пистолет обнаружат?

— Отберут.

— И все?

— Чаще всего этим и заканчивается. И милиционерам хочется иметь такую игрушку.

— А если все-таки возбудят уголовное дело?

— Получишь год условно. Твоя жизнь дороже любого наказания. Я отстрелял, — продолжил Игорь. — Капсулы и порох в патронах заменены, так что никаких осечек не будет, а механика в прекрасном состоянии.

— Настя дала мне игрушку с дробовым патроном для отпугивания тинейджеров. Но из этого можно и убить. Я не хочу этого.

— Другой бы я не дал оружия. Но ты хорошо стреляешь. Ты же вроде мастер спорта по стрельбе из пистолета?

— Извини, только первый разряд.

— Вполне достаточно. Я не думаю, что тебе придется его применять, но иногда достаточно одного точного выстрела, чтобы переломить ситуацию, и при этом не обязательно убивать. Я договорился с тиром, ты его можешь пристрелять в любой день от шести до семи утра или от двадцати трех до двадцати четырех часов.

— Постреляю с удовольствием, — ответила я. — Может, уже разучилась.

— Чисто физическим манипуляциям человек не разучивается. Если ты научилась ездить на велосипеде, то — лучше или хуже — ты и через двадцать лет сможешь поехать. До завтра. — Игорь попрощался и уже у двери напомнил: — Когда надумаешь пристреливать, предупреди за сутки.

— Тогда предупреждаю уже сейчас.

У всякого стрелка желание опробовать оружие возникает сразу. Это, наверное, как у курильщика, который совсем недавно бросил курить, и ему говорят: курить ты как раньше не будешь, это вредно, но одну сигарету выкурить надо, чтобы определить, насколько хороший табак. Я была свидетельницей такого случая.

Моя школьная учительница математики Нина Петровна курила всегда. Я еще в младших классах слышала в коридорах ее кашель профессионального курильщика с прокуренными бронхами. Она резко выделялась среди учительниц прокуренным хрипловатым голосом, кашлем и серо-желтой кожей. Наконец наступило время, когда ей врачи сказали, что ей отрежут ноги, в таком состоянии у нее сосуды. Она уже не могла стоять на ногах. И однажды она сказала:

— Все.

И с тех пор не курила уже несколько лет. Но как-то в учительской Римма закурила и сказала с отвращением:

— Опять подделка!

Римма курила «Мальборо» и уверяла, что стало невозможно купить две одинаковые пачки сигарет, хотя она разбиралась в штрих-кодах, — такое количество подделок в продаже.

— Неужели подделывают? — спросила Нина Петровна.

— Постоянно. Попробуйте сами.

Нина Петровна закурила, сделала несколько затяжек, чтобы тут же загасить, но не удержалась и докурила до конца, до фильтра, затягиваясь глубоко.

— Подделка, — согласилась она. — Но прекрасная.

Я разобрала браунинг, осмотрела на свет нарезы в стволе — из пистолета стреляли мало. Собрала пистолет, оттянула затвор, нажала на спусковой крючок. Раздался четкий, резкий щелчок. Я осмотрела патроны, увидела новые капсулы и подумала, что завтра у меня будет хотя бы одна радость: я постреляю в тире. Последний раз в тире я была пять лет назад. Патроны стоили слишком дорого, учительница такое хобби себе позволить не может. Еще я подумала, что впервые в жизни нарушаю закон…

Я попробовала определить для себя, что я буду завтра поддерживать, а что отвергать, но я не знала, как поступать в данной ситуации. Конечно, я видела в кино, как борются кланы, я читала в романах, как планируются операции против врагов, как нападают первыми. Но я не знала, кто противник. Я ничего придумать не могла и легла спать, решив, что, в конце концов, почему я, женщина, совсем молодая, должна за всех решать? Для этого есть старшие и вообще мужчины.

На следующее утро в моем кабинете — я сказала в «моем» и даже не пыталась искать другую формулировку, например в кабинете отца или в кабинете президента компании — собрались Игорь, Малый Иван, Адмирал, Настя и Заместитель. Настя должна была молча вести протокол малого совета, но мы с нею договорились: если меня начнет заносить, она поправляет прическу, если я скажу явную глупость, она снимет очки и у меня будет время дать задний ход.

Я коротко рассказала о происшедшем за последнее время: об утечке информации, о покушении на отца, о нападении на меня, о попытке выкрасть мою дочь и об отправке отца за границу.

— Учитывая, что фактическим руководителем компании стал Александр Петрович, я хотела бы выслушать его предложения — что мы должны предпринять в создавшемся положении?

Заместитель молчал, а мы все терпеливо ждали.

— Да говорите же, наконец, — не выдержал Адмирал.

— Я провел свой анализ, — начал Заместитель, — и если исходить из предположения, что такие методы борьбы с компанией выбрал наш конкурент, то наиболее вероятен Шахов и его компания. Практически мы — конкуренты на одном полигоне. Более мелкие фирмы Шахов подмял под себя, мы, пожалуй, единственные, кто сегодня ему мешает. Учитывая его сомнительную репутацию — он занимался контрабандой и брал взятки, еще работая в Министерстве морского флота, за что был исключен из партии, — человек он рисковый, играющий всегда по-крупному. Я не исключаю, что он мог заказать кому-то нашу компанию. Данные у меня только косвенные, но их вполне достаточно, чтобы обратиться в Федеральную службу безопасности. При всей моей нелюбви к этому ведомству, оно все-таки менее коррумпировано, чем Министерство внутренних дел.

— Я — за! — сказал Адмирал.

— Я — против, — сказал Малый Иван.

— Два на два, — отметил Заместитель. — Слово за президентом.

Он впервые назвал меня президентом и наверняка был уверен, что я его поддержу.

— Слушаем ваши аргументы, — сказала я Малому Ивану.

— Три неудачных попытки, — начал Малый Иван, — вызывают сомнения. Сегодня, если хотят убить, то убивают или взрывают. Экспертиза автоаварии показала, что если бы Полина была пристегнута ремнем безопасности, она осталась бы жива. Кроме того, в крови Бурцева медики зафиксировали присутствие алкоголя. Будь Иван трезвым, вероятнее всего он справился бы с управлением и оба отделались бы незначительными травмами. Неудачное похищение дочери Веры — забуксовала машина. На следующий день появилась более проходимая. И это видит вся деревня. Профессионалы так не работают. Нападение на Веру Ивановну? Чтобы два крепких амбала позволили так расправиться с собой хрупкой женщине? Выстрел в Бурцева на веранде в санатории? Пуля попала на двадцать сантиметров выше головы Бурцева. Снайперы так не стреляют. Все эти случаи я расцениваю как предупреждение. Не уйметесь, не поймете — у нас неудач не будет.

— Тогда это запугивание не очень понятно, — возразил Заместитель. — Если бы мы получили предложение от того же Шахова и отказались, тогда было бы понятно запугивание. Но предложений не было и нет.

— Если бы вначале поступило предложение и оно было бы отвергнуто, а потом начались бы эти наезды — это значило бы полностью представиться. Но я думаю, предложение скоро поступит.

— Да за смерть Полины и за то, что изувечен Иван, их надо привлекать. Я чего-то не понимаю. У нас что, нет закона, нет правоохранительных органов? — спросил Адмирал.

— Да, — подтвердил Малый Иван, — нет.

— Ну ладно, — сказал Адмирал, — этот малахольный в своих графиках и компьютерах запутался, но меня проинформировали, что наш новый начальник службы безопасности — бывший работник КГБ. И вы против того, чтобы имеющиеся у нас данные сообщить в органы. Почему? Я требую объяснения.

— Объясняю, — спокойно сказал Игорь. — Почему не раскрыто на сегодняшний день ни одно громкое заказное убийство — ни журналиста Холодова, ни телевизионщика Листьева, ни общественного деятеля и бывшего криминального авторитета Квантришвили? А убийство Кивелиди и еще нескольких десятков крупных банкиров и бизнесменов? Так случилось исторически, что наши органы оказались неготовыми к раскрытию подобных преступлений, потому что при советской власти таких преступлений не было. Были убийство, воровство, мошенничество в особо крупных размерах, но их совершали одиночки или небольшие криминальные группировки. Когда в течение нескольких лет у нас появились мультимиллионеры и просто миллионеры, когда появились трансконтинентальные финансовые компании, то есть сформировался слой богатых и очень богатых людей, органы, постоянно разгоняемые, реорганизуемые, не сумели внедрить в этот слой свою агентуру, и поэтому ни одно ведомство не знает, кто с кем и какими отношениями связан, какие деньги проходят через эти структуры, как идет передел имущества. В этом слое есть лица с криминальным прошлым, но в основном это новые люди, хорошо образованные, умеющие системно мыслить, и каждое заказное убийство — это всегда очень точно спланированная операция, когда невозможно определить заказчика и найти исполнителя. Почему? Потому что исполнитель никогда не знает заказчика, все это делается через посредников. После завершения операции и посредники, и исполнители чаще всего уничтожаются. Самых лучших из них иногда устраивают за рубежом, где они ведут жизнь мирных обывателей и вызываются оттуда только на самые трудные заказные убийства. История терроризма доказала, что практически невозможно спасти человека от смерти, если убийство тщательно спланировано и хорошо оплачено. Так было с убийством Кеннеди. Президента США охраняют десятки тысяч людей, но тем не менее удалось покушение на Рейгана. Насколько изощрена служба безопасности Израиля, но президента Бегина убили практически в упор.

Я поддерживаю точку зрения аналитика компании. И на мой взгляд, тоже пока идет запугивание. Наш противник добился, что мы реорганизовали службу безопасности компании, что мы отправили за границу президента компании. В ближайшее время должно что-то произойти. Я думаю, что компании поступит, мягко говоря, не очень выгодное предложение, с которым компания должна будет согласиться. Какое это будет предложение, я не знаю.

Чего мы добьемся, сообщив в органы безопасности о наших подозрениях? Ничего. Будет заведено уголовное дело, все наши предположения не оправдаются, у всех будет алиби, исполнителей не найдут, но наш противник вынужден будет пойти на крайние меры. Долго скрывать, где находится господин Бурцев, мы не сможем, поэтому его уничтожат, потому что после его смерти компания развалится или может быть перекуплена. Я не исключаю, что вначале будет совершена какая-то акция против Веры Ивановны. Простите, не какая-то, а угрожающая ее жизни, и Иван Кириллович должен будет выбирать: или сохранение компании, или сохранение жизни своей дочери. Какое решение он примет, я не знаю.

— Черт знает что! — сказал Адмирал. — По этой раскладке получается, что мы живем не в Москве, а в Чикаго, где каждый защищается как может.

— Да, — подтвердил Игорь, — сегодня Москва напоминает Чикаго двадцатых годов, и, может быть, Москва даже опаснее. В Чикаго банды разбирались с помощью кольтов и автоматов Томпсона, в Москве в основном применяются пистолеты «ТТ» и автоматы Калашникова, а теперь все чаще гранатометы. Но в Чикаго при помощи автоматов разбирались в основном криминальные группировки при разделе сфер влияния в игровом бизнесе, в торговле спиртным и живым товаром, а цивилизованный бизнес до разборок при помощи автоматов не опускался. У нас все перепуталось.

— Ваши предложения? — спросил Адмирал.

— Пока ждать предложений конкурентов. Они считают, что нас достаточно напугали. И большая просьба: об этом нашем обсуждении, кроме нас, пятерых, никто не должен знать. Информатор, внедренный в компанию, пока не выявлен.

— Вот что, — сказал Адмирал, — я старше вас всех, я даже год воевал на фронте. Тот, кто обороняется, почти всегда проигрывает. Выигрывает тот, кто нападает первым. На нас напали, а мы даже не обороняемся, мы прячемся. Я предлагаю ответить ударом на удар.

— По кому и как? — уточнил Игорь.

— По Шахову. Нанять бедовых ребят. У него ведь тоже есть жена и дети.

— Но вина Шахова не доказана. Есть только предположения.

— Докажите!

— Мне на это надо время.

— Настя, принеси мне сто грамм коньяку, что-то сердце разболелось, — попросил Адмирал.

Настя вышла и быстро вернулась с рюмкой коньяку и кусочком лимона. Адмирал выпил, вздохнул:

— Я не скажу, чтобы я очень уж любил советскую власть и партию, в которой состоял сорок лет. Но ведь был порядок. Сообщи такое в органы в прошлые времена, да этого Шахова размазали бы по блюдцу, как манную кашу.

— О прошлом можно только сожалеть, — ответил Игорь. — Но мы должны принять решение, от которого зависит наше настоящее.

— Я придерживаюсь прежней точки зрения, — сказал Заместитель.

— Я тоже, — подтвердил Адмирал.

— Я против, — сказал Малый Иван.

— Я против, — подтвердил Игорь.

— Подождем, — сказала я. — Если, как вы предполагаете, предложения поступят скоро, подождем предложений. Все свободны.

Все вышли. Мы остались с Настей вдвоем.

— Ну, что? — спросила я.

— Пройдем к самовару, — предложила Настя.

Мы прошли в комнату отдыха. Настя открыла бар, достала джин и тоник.

— Будешь? — спросила она.

— Буду.

Настя приготовила напиток, бросила в стаканы по кубику льда, сделала крохотные бутерброды с семгой.

— Я правильно поступила? — спросила я. Мне было нужно, чтобы меня похвалили.

— Правильно, — подтвердила Настя. — Только я сама ничего не понимаю. Если это запугивание, то они провели это вполне профессионально. А если они элементарные дилетанты? Может же быть такое? Может! Не получилось с Большим Иваном, не получилось с похищением твоей дочери, невозможно же предусмотреть, что в середине лета непроходимые лужи. И с нападением на тебя не получилось. Кто же ждал, что у тебя на каждой лестничной площадке кирпич припрятан? И когда такая маленькая женщина, не оборачиваясь и не выясняя отношений, лупит кирпичом, ломая нос и выбивая зубы, это предусмотреть могут только высокого класса профессионалы.

— А разве я сломала нос?

— Наверняка.

Настя налила себе джин и предложила мне.

— А давай, — согласилась я. — Только чуть больше тоника.

— Это уж ты сама регулируй. Игорь тебе браунинг передал?

— А ты откуда это знаешь?

— Он купил его на деньги компании.

— В документах так и указано: на покупку пистолета?

— В документах указано: на покупку лазерного принтера. Не бери это в голову!

На переговорном устройстве зажглась вторая клавиша. Это был Заместитель. Я отжала клавишу.

— Слушаю, Александр Петрович.

— Мне надо с вами переговорить.

Настя кивнула и показала три пальца.

— Через три минуты я вас жду. — Я отжала клавишу. — Настя, дай мне твою таблетку, которая отбивает запах спиртного.

Настя достала из бара пластмассовую коробочку и вытряхнула из нее две горошины. Я запила их тоником.

— Будь осторожна, — предупредила Настя.

— Буду, — пообещала я, поправила волосы, воротничок на кофточке и прошла в кабинет.

Заместитель вошел и сел на свое место. Я ему улыбнулась, может быть чуть радостнее, чем необходимо при разговоре руководителя и подчиненного.

— Вера, — сказал Заместитель, — мне надо с вами поговорить. И вопросов накопилось много, и ситуация, которая возникла, требует определенной корректировки. Не согласились бы вы со мной поужинать в удобное для вас время?

— Согласилась бы, — ответила я.

— Тогда, часов в восемь. В «Улитке». Это новый ресторан с хорошей кухней и кабинетами, которые устроены так, что вы не слышите, что говорят ваши соседи, и вас никто не слышит.

— А соседей-то хоть видеть можно? А то совсем не интересно прийти в ресторан и никого не видеть.

— Видеть будете только через пуленепробиваемое стекло. Это абсолютно безопасное место.

— Я вообще-то не трусливая.

— Я это заметил.

Я открыла свою электронную записную книжку, которую попросила Настю купить в первый же день своей работы в компании. Я любила всякие электронные приспособления. Мой бывший муж Милёхин купил у приятеля подержанные «Жигули», которые постоянно ломались и которые в основном чинила я. Это была «копейка», первая модель, которую начал выпускать Волжский автомобильный завод. Подводила в основном электрическая часть. Я это быстро поняла и с помощью соседа-механика заменила всю электропроводку.

— Я могу в восемь, — ответила я Заместителю, — но в девять сорок пять я должна буду уйти.

Не надо было мне говорить, куда я собираюсь уходить, у женщины должна быть тайна. Может быть, у меня назначено любовное свидание. Но я не выдержала и сказала:

— С одиннадцати до двенадцати я сегодня стреляю в тире.

— Это у вас первые в жизни стрельбы?

— Нет. Может быть, сто первые. У меня первый разряд по стрельбе из пистолета, — похвасталась я. — Но я не была в тире уже пять лет. По-видимому, пришла пора входить в спортивную форму.

— Я с удовольствием постреляю в тире вместе с вами, — сказал Заместитель.

— Я не знаю, удобно ли это. Я должна спросить у Игоря.

— Спрашивайте, — поторопил Заместитель. — Я должен знать, куда вас подвезти.

— Я, по-видимому, поеду с Игорем.

— Я хорошо вожу машину. Но если вы привыкли ездить с Игорем, то поедете с ним, я следом. Вызывайте Игоря.

И я вдруг поняла, что, если мы будем вместе, я всегда и во всем буду подчиняться этому мужчине, он сильнее меня.

Я вызвала Игоря и сказала:

— У нас с Александром Петровичем деловое свидание. Чтобы не опоздать, куда Александр Петрович меня должен подвезти?

— Я повезу сам, — сказал Игорь. — Скажите, куда я должен заехать за Верой Ивановной?

— Игорь, — Заместитель улыбнулся, если можно назвать улыбкой небольшое движение губ, — Вера Ивановна сказала, что вы едете в тир. Я иногда тоже бываю в тирах. Вы куда едете?

— На Октябрьское поле.

— Значит, к Климу. Я у него бываю. И привезу туда Веру Ивановну.

— Я вас буду там ждать, — сказал Игорь и вышел.

— Толковый чекист. А вот в то, что были жучки в офисе, я по-прежнему не верю. Я почти уверен, что это организовала Настя, чтобы убрать Викулова. Так ведь?

— Вы об этом спросите Настю.

— Куда за вами заехать? — спросил Заместитель.

— Я буду в офисе. Накопились дела.

Я собиралась просмотреть личные дела всех сотрудников компании, пока я только успела посмотреть личные дела Насти, Малого Ивана и Заместителя.

Заместитель вышел. Мне была нужна срочная консультация Насти.

— Я еду с Александром Петровичем ужинать, — сообщила я ей.

Настя задумалась.

— Ему что-то от тебя надо, — наконец сказала она.

«А может быть, я ему нравлюсь?» — хотела я ей ответить, но промолчала.

— Он наверняка спросит тебя, какую роль я выполняю в управлении компанией. Запомни: никакой!

— Конечно никакой, — подтвердила я.

Настя усмехнулась, что-то ей в моем ответе не понравилось.

— Хотя ты никакой роли не играешь, — сказала я, — я готова выслушать твои инструкции.

— Меньше говори и больше слушай.

— А если он пригласит меня к себе домой? — спросила я.

— Вряд ли, — засомневалась Настя.

— Ну, а если?

— Тебе с ним хочется переспать?

— Да. С самого начала, как только я его увидела.

— Знаешь, какие самые большие сложности с женщинами в разведке? — спросила Настя.

— Какие?

— Чтобы ложилась с теми, кто не нравится, но с кем надо лечь, и не ложилась, с кем хочется, потому что это чаще всего ведет к провалу.

— Но я не разведчица, я нормальная учительница, временно исполняющая обязанности президента компании.

— Поступай как хочешь, но не проговорись, что отец в Швейцарии, мы ведь до сих пор не знаем, кто информатор в компании.

— Не проговорюсь, — пообещала я.

Всю вторую половину дня я потратила на изучение личных дел сотрудников компании. Я не думала, что биографии, трудовые книжки, анкеты так много могут рассказать о компании, о влиянии на ее деятельность отдельных работников и целых группировок.

Зная дату регистрации компании, я не обнаружила ни одного работника, кроме Насти, которые бы работали в компании со дня ее основания. Как минимум один состав работников сменился. Это и понятно. Дело новое, приходят и случайные люди, шла утряска, притирание по деловым и личностным качествам.

Меня интересовало, кто появился с приходом Заместителя. Через три месяца после его прихода наполовину обновился состав директоров. Пришли однокурсники Заместителя по Финансовой академии.

Я очень внимательно изучила дело юриста и обрадовалась своему открытию. Юрист оказалась женой брата Заместителя. Выйдя замуж, она сохранила свою девичью фамилию Подвойская. Из революционной династии, она, по-видимому, гордилась своей родословной, как гордятся сейчас своим происхождением многие русские, вдруг вспомнив, что их прадеды были князьями и графами, а уж дворянами — обязательно.

Внимательно изучая дело Заместителя, я обратила внимание, что пять лет выпали из его биографии, правда было указано, что в это время он учился в аспирантуре и защищал диссертацию. Но в аспирантуре обычно платят стипендию три года, а потом отчисляют, к тому же не было указано очная это была аспирантура или заочная. Если заочная, то, значит, Заместитель не хотел афишировать свою деятельность в эти пять лет…

Из биографии Заместителя я еще узнала, что его отец — армейский генерал, служил в Германии, и Заместитель десять детских лет прожил в Германии, там же закончил среднюю школу, год проучился в Берлинском университете и перевелся в Финансовую академию в Москве.

Приближалось время ужина, но у меня не была решена проблема с одеждой. Можно было пойти, конечно, и в джинсовом пиджачке, в котором я вышла сегодня на работу. Этот пиджак я носила редко, его пять лет назад привез отец. Но за эти пять лет джинсовые пиджаки, по-видимому, вышли из моды, во всяком случае, пока я ехала на работу, я на улицах не увидела ничего подобного. Модные девицы шли в джинсовых безрукавках, в узких джинсах, но это была рабочая одежда, а в ресторан, даже на деловую встречу идти в джинсовом пиджаке, вероятнее всего, не принято. Я решила проконсультироваться с Настей, но загорелась третья клавиша на переговорном устройстве, меня вызывал Малый Иван.

— Заходи, — сказала я.

Малый Иван показался мне несколько смущенным, таким я его еще не видела.

— Вера Ивановна, спасибо, что вы познакомили меня с Риммой.

— Насколько я помню, ты с ней познакомился сам, и вы договорились в первые три минуты.

— Но ведь это вы все высчитали, что мне нужна именно такая женщина. Я счастлив, может быть даже влюблен. Я провел замечательный вечер, ночь и утро и с нетерпением жду, что через два часа снова встречусь с ней.

— Послушай, — сказала я, — это для ликвидации собственной безграмотности… Чем же так замечательна Римма, что мужики так на нее западают?

— Она настоящий партнер.

— Я про это читала в пособиях по сексологии, но, честно говоря, не очень понимаю. Это поддается анализу?

— Конечно, — ответил Малый Иван. — Партнерство, в первую очередь, предполагает полную откровенность между партнерами, когда ничего не скрывается, ты и партнер — одно целое. Я и она, она и я.

— А как же любовная игра, узнавание, завоевание, ожидание того сладостного мига, когда она перестанет сопротивляться и отдастся тебе?

— Для некоторых мужчин, наверное, существует и такое. Мужчина — охотник, женщина — дичь. Но сегодня так много борьбы и противостояний, которые мужчина преодолевает каждый день, что на любовную охоту уже не остается ни сил, ни желаний.

— Значит, получается: увидел мужчина женщину, а женщина мужчину и — или сразу «да», или сразу «нет»?

— Конечно.

— Но ведь можно и ошибиться?

— Но можно и поправить ошибку.

— Я рада за тебя.

— Я тоже.

Я достала свою электронную книжку и в деловой дневник занесла одно слово — «Римма». Не хотелось бы услышать от нее совсем противоположное тому, что чувствовал Иван. Мне совсем ни к чему очередное его разочарование, он мне нужен в хорошей рабочей форме. А пока я должна была решить свою проблему. Я вызвала Настю и спросила:

— В таком виде можно идти в ресторан?

— Можно, — ответила Настя, — но только миллиардеру или мировой знаменитости. Потому что миллиардерам и знаменитостям все можно, а тебе — нельзя.

— Какой выход? — спросила я.

— Надо заняться своей одеждой. Отец на это выделил деньги помимо твоей периодической зарплаты.

— Но за сорок минут эту проблему не решишь!

— Почему же? — не согласилась Настя. — В комнате отдыха есть шкаф с вещами Полины, она держала их на тот пожарный случай, который выдался сегодня тебе. Но ее одежда на два размера меньше твоей, а обувь — на два размера больше. Попробуем что-нибудь поискать…

Мы прошли в комнату отдыха. Настя открыла шкаф и выбросила на тахту юбки и блузки.

— Начнем с юбок, — решила она. Выбрала две широкие юбки, расширяющиеся внизу.

Конечно, ни одна из юбок на поясе не сошлась, я никогда не была манекенщицей. Настя взяла ножницы, надрезала юбки на поясе и скрепила скрепками, как скрепляют листы бумаги.

— Даже оригинально, — сказала она, осмотрев сделанное. — Надевай.

Я надела юбку, бедра и ягодицы обтянулись прохладным нежным шелком.

— Слишком выпирает, — засомневалась я.

— Если есть чему выпирать, должно выпирать. Чего скрывать-то? Покажем товар лицом.

— Если задницу называть лицом, — начала я.

— Так это и называется, — сказала Настя. — Не верь, когда мужики называют глаза зеркалом души, я тебе об этом уже говорила, но повторение — мать учения. Конечно, они смотрят и на лицо, но потом они всегда опускают глаза. Снимай свою блузку и померь эту.

Я сбросила блузку, Настя критически осмотрела мой черный лифчик.

— Года два стираешь его? — спросила она.

— Пять, — ответила я.

Я надела блузку. По-видимому, просторная на Полине, блузка обтянула мне плечи. К тому же под полупрозрачным сиреневым шелком лифчик резко выделялся.

— Сними лифчик. — Настя посмотрела на часы.

Я сняла лифчик, надела блузку. Сквозь шелк просматривались контуры грудей, а соски даже выпирали через шелк.

— Очень видно…

— Замечательно, — ответила Настя. — Грудь женщины видят только младенцы, но потом они вырастают, и зачем же их лишать такого удовольствия?

Настя выбрала туфли, натолкала туда бумажных салфеток, утрамбовала большим декоративным карандашом, который больше напоминал средних размеров дубинку.

Я надела туфли, и они оказались мне впору. Я посмотрела на себя в зеркало. Молодая, красивая, полная сил женщина, правда с чуть скучной прической. Настя распустила мои волосы на плечи, включила фен.

— Вечер продержится, — пообещала она, осмотрела меня и заключила: — Вполне готова к употреблению!

— У нас будет деловой разговор.

— Вначале обязательно, а потом — ни одна женщина не знает, чем закончится самый деловой разговор.

— Я знаю.

— И ты не знаешь, — ответила Настя. — Я тебе завидую. Ты идешь охотиться на настоящего зверя. Убей его.

— Охотники нынче повывелись, — ответила я почти словами Малого Ивана. — Остались в основном спортсмены, и то для них важна не победа, а участие. Победил — хорошо, не победил — будет следующая попытка со следующей женщиной. Ты же мне это сама говорила.

— Не помню, — сказала Настя. — Но Будильник — из охотников.

Я вышла из офиса, как и договорилась с Заместителем, минута в минуту. Он уже ждал меня. Когда мы входили в ресторан, уже почти заполненный, я почувствовала себя раздетой под взглядами мужчин. Здесь рассматривали, не скрывая, что рассматривают.

— Здесь всех так осматривают? — спросила я.

— Да, — подтвердил Заместитель, — потому что сюда приводят женщин только экстракласса.

— Тогда им сегодня не очень повезло.

— Наоборот, они поражены. Обычно женщины в таких местах ростом не ниже ста восьмидесяти. Вы маленькая, но есть на что посмотреть.

— Об этом вы мне расскажете поподробнее.

— Обязательно, — пообещал Заместитель.

Столы закрывались диванными спинками, и как только сели, мы уже никого не видели и нас никто не видел.

— На вас сегодня замечательный наряд, — сказал Заместитель. — Почему вы не ходите так каждый день?

— Это одежда Полины. Я не рискнула идти в ресторан в джинсовом пиджаке.

— Но Полина, — начал Заместитель и замолчал, наверное понял, что если продолжать сравнения, то я явно проиграю «Мисс России-92».

— Конечно, все узко, — сказала я, — юбку в поясе пришлось надрезать и заколоть скрепками. — Я показала ему на скрепки. — В туфли пришлось натолкать бумаги. Подошла только блузка, и то я стараюсь сильно не дышать, чтобы она не расползлась по швам.

Заместитель рассмеялся:

— Вы удивительная женщина, я никак вас не пойму…

— То ли дурочка, то ли очень хитрая? — подсказала я.

— То, что вы не дурочка и что хитрая, я понял почти сразу. Но я ничего про вас не знаю, расскажите, пожалуйста.

Подошел официант, подал карту и отошел. Заместитель протянул мне карту и сказал:

— Выбирайте.

Я заказала салат из крабов и устрицы, о которых только читала в иностранных романах и не знала, какие они на вкус, хотя Римма, у которой был более значительный ресторанный опыт, уверяла, что их устрицы ничем не отличаются от наших черноморских мидий. Вино я доверила выбирать Заместителю, потому что в винах ничего не понимала и не очень любила.

— Так расскажите о себе, — повторил свою просьбу Заместитель, когда еда была заказана.

— Давайте договоримся, — предложила я, — говорить по возможности правду.

— Объясните, что такое «по возможности»? — попросил Заместитель.

— Объясняю. Вы ведь в первый же день дали задание юристу все узнать про меня. И узнали о моем неудачном замужестве с Рапопортом и еще более неудачном с Милёхиным. Вы узнали, какая я в школе, единственное, что не удалось узнать, — кто мой любовник. У меня нет любовника. Теперь вы знаете обо мне все.

— А от кого вы узнали, что я знаю…

— Я прослушала пленку вашего разговора с юристом.

— Кстати, о юристе. Я бы не хотел, чтобы она уходила из компании. Она ведь переменила свое отношение к вам?

— Переменила, — согласилась я. — И юрист она хороший. Я только не уверена, что такая мощная группировка из ваших соучеников по академии и родственников…

— Уточните о родственниках, — перебил Заместитель.

— Юристка ведь жена вашего брата.

— Брат с нею развелся уже два года тому назад, но все равно ведь всегда хорошо, когда в команде единомышленники.

— Не всегда, — не согласилась я. — Когда собираются единомышленники одного человека, этот человек начинает навязывать другим свои решения. А если они неверны? Единомышленники не всегда критичны.

— Понятно, почему вы обновили почти наполовину совет директоров. Но ваши единомышленники тоже ведь не критичны?

Мы ужинали и говорили. Мы даже не смотрели друг на друга, правда Заместитель не забывал подливать мне вина.

— Наверное, — согласилась я. — Но теперь, когда создана система противовесов, можно надеяться, что совет директоров, вероятнее всего, примет взвешенное решение.

— Взвешенное решение — это почти всегда стереотипное решение. В бизнесе иногда нужен риск. Как говорит Настя: последним смеется тот, кто стреляет первым.

— До нее это сказал генерал Лебедь.

— Насколько я понимаю, приказ о вашем двухмесячном председательстве — уловка, чтобы вас два месяца не трогали, а из компании вы уходить не собираетесь? — Заместитель теперь смотрел на меня сосредоточенно, чуть прищурив глаза, так смотрят мальчишки, когда играют в городки: бита уже поднята, через секунду ее метнут, чтобы выбить самую трудную фигуру.

— Пока я дальше двух месяцев не загадываю.

— Заглядываете, заглядываете, — не согласился Заместитель. — Но неужели вы думаете, что не через два месяца, а даже через два года вы сможете руководить компанией?

— Конечно смогу, — ответила я и рассмеялась, потому что хотела сказать «конечно не смогу», но я не заметила, что уже довольно много выпила.

— Я только недавно стал понимать, — сказал Заместитель, — что такое «загадочная русская душа».

— И что же это такое? — спросила я, надеясь услышать что-нибудь лестное о себе.

— Отсутствие инстинкта самосохранения. Ничего не жалко. Ничего никогда не было, а если что-то и появляется, то не берегут. Если проигрывают, надеются на авось — а вдруг повезет и снова выиграю. А если выигрывают, то не боятся потерять. Жили ведь хуже, можно и снова так жить.

— Можно, — согласилась я. — Таких, кто живет, как вы, в России немного, два-три процента.

— Но я и работаю, как не работают остальные девяносто восемь процентов.

— Очень интересно, Александр Петрович, расскажите о себе, я ведь о вас ничего не знаю.

— Ну, вы же слушали пленки.

— Только одну, когда девица говорит, что она нагнулась, и вы… И как ей было хорошо.

— Мне тоже, — ответил Заместитель.

«А ведь поругаемся», — подумала я. Мне этого очень не хотелось.

— Простите, — сказала я.

— За что? — спросил Заместитель.

— За все. Скажите, что вы хотите, и я все сделаю для вас.

— Я чего-то перестаю понимать. Что вы можете сделать для меня?

— Все. Чего вы хотите? Когда я смотрю зарубежные фильмы про таких молодых и честолюбивых героев, как вы, у них всегда есть конкретная цель. Я недавно видела фильм на видео про молодого управляющего. Он хотел стать совладельцем компании, подставил ее, потом спас, и благородный владелец сделал его совладельцем, к тому же дочь хозяина влюбилась в него, он на ней женился и стал владельцем, а отец дочери, хозяин компании, оказывается, давно хотел спокойной жизни, он оставил все зятю, а сам уехал на ферму разводить бычков. Хотите такой вариант?

— Для этого варианта вы должны влюбиться в меня.

— А я влюбилась сразу, с первого взгляда, как только вас увидела впервые в институте Склифосовского.

— Неужели?

— Честное слово.

— И что же было потом?

— Потом я поняла, что такие крутые парни на учительницах не женятся и даже не заводят любовниц-учительниц.

— Но вы сейчас не учительница. Вы — исполняющая обязанности президента компании.

— Но психология учительницы все равно осталась.

— Обычно я довольно быстро разбираюсь в людях, а если женщины делают первый ход, то можно обычно просчитать как минимум еще пять последующих ходов, но вас я не понимаю, — сказал Заместитель.

— Я учительница и умею объяснять. В следующем нашем разговоре я вам все растолкую. Вы поймете. Когда я объясняю, понимают даже самые тупые. Но сегодня у меня к вам просьба. Можно я посплю? Мне надо минут пятнадцать. У меня такая особенность. Мне надо или пятнадцать минут, или два часа, как я себя запрограммирую. Вы можете пока поговорить с кем-нибудь из ваших знакомых, а я посплю.

Как всегда, когда я выпью и нервничаю, мне захотелось спать, к тому же диван, на котором я сидела, был мягкий и с удобными подушками.

Я сбросила туфли, подложила под голову подушку и уснула, посмотрев на часы.

Когда я проснулась, Заместитель сидел в том же положении, только курил сигару. Я впервые видела его курящим.

— Вы курите? — удивилась я.

— Не больше двух сигар в неделю, — ответил он.

Я посмотрела на часы и поняла, что проспала больше часа.

— Простите, — сказал Заместитель, — я не рискнул разбудить, вы так уютно спали.

— Нам пора ехать.

— Успеем выпить кофе, — успокоил меня Заместитель.

После кофе усталость исчезла. Официант подал счет, Заместитель подписал его не глядя.

— Вы всегда подписываете, не глядя? — спросила я.

— Здесь не обманывают. К тому же я учредитель этого клуба. А в уставе клуба записано: если официант ошибается дважды, он увольняется.

Заместитель при выходе из клуба дал ключи от машины парню в летней камуфляжной форме, и тот подогнал машину к подъезду. За день город нагрелся. В машине было тоже душно, я попыталась открыть окно.

— Не надо, — сказал Заместитель. — Я включил кондиционер.

Мне показалось, что Заместитель вел машину слишком медленно, но стрелка спидометра стояла на цифре шестьдесят. Хорошая скорость для московских переулков.

Я запомнила, что мы пересекли Песчаную улицу. Справа был небольшой парк с кинотеатром «Ленинград». Здесь жила моя подруга, и мы с нею часто смотрели в этом кинотеатре фильмы.

Мне показалось, что сзади идущая машина дважды мигнула фарами, по-видимому предупреждая об обгоне, потому что через секунду на большой скорости обогнала нас, и в этот момент, почти перед капотом машины Заместителя возник мужчина. Заместитель резко затормозил. Меня бросило вперед, но удержал на сиденье ремень безопасности, Заместитель застегнул его на мне, как только мы сели в машину, но сам не пристегнулся.

Я видела, что обогнавшая нас машина тоже резко затормозила, из нее выскочили двое мужчин и побежали к нам.

Еще через мгновение они вытащили Заместителя из машины, и он согнулся от удара, но увернулся от куска трубы в руках другого.

Мужчина, из-за которого так резко затормозил Заместитель, распахнул дверцу с моей стороны и пытался вытащить меня из машины, но я не вытаскивалась из-за пристегнутого ремня. Я чувствовала его дыхание и запах плохого дезодоранта. Он сообразил наконец и попытался отстегнуть ремень.

Наверное, каждая женщина много раз проигрывала ситуацию, когда на нее нападают и пытаются отобрать сумочку. Поэтому я даже не сопротивлялась, только изо всех сил прижимала сумочку к груди. И тут я вспомнила о браунинге, пожалела, что это пистолет, а не револьвер, но успела открыть сумочку, выхватить браунинг, передернуть затвор, загоняя патрон в ствол. Нападавший отстегнул ремень, но, услышав щелчок передернутого затвора, отступил. Я видела его застывшие глаза, но в доли секунды просчитала, что если нажму на курок, то снесу ему половину черепа. Я сместила браунинг вниз и влево и выстрелила ему в правое плечо. Если у него есть оружие, то он не сможет пользоваться правой рукой. Но он уже бежал через пустырь к строящемуся дому, петляя, наверное в ожидании, что я буду стрелять ему вслед. Я уже обошла машину спереди и оказалась за спинами напавших на Заместителя. Он стоял на коленях, и его били ногами. Передо мною был мощный парень с огромной спиной и огромными ногами. В такую ляжку промахнуться с двух метров было невозможно. Я выстрелила, парня повело, и он почему-то встал на колени. Третий бросился к машине. Он пробежал мимо меня, и я, как по движущейся мишени, почти автоматически опустила ствол ниже его поясницы и выстрелила. Он упал, не добежав до машины. Потом, много раз вспоминая случившееся, я пыталась понять, почему действовала так разумно, будто я много раз была в перестрелках. И потом, когда моя жизнь изменилась, я все-таки поняла. Я не думала о себе, я думала о нем, безоружном, его били ногами, я понимала, что это больно и страшно, и защищала его.

Я представила, как мы сядем в машину и как эта толстая махина, так и не вставая с колен, достанет пистолет, пробьет баллон машины и спокойно расстреляет нас.

Заместитель встал с колен, его качнуло, и я поняла, что он, в лучшем случае, в нокдауне. Вести машину, наверное, сможет, но соображать — вряд ли.

Я приставила браунинг к затылку парня, задрала куртку и увидела заткнутый за ремень револьвер.

Я взяла этот револьвер, который удивил меня коротким стволом: ствола практически не было, но по тяжести и ширине дула я поняла, что это револьвер неизвестной мне марки, крупного калибра, и швырнула его в кусты. Теперь, чтобы найти револьвер, понадобится время.

— Машину вести сможешь? — спросила я Заместителя.

Он молча сел за руль. Когда я начала стрелять, сзади показалась еще одна машина, но при втором выстреле она остановилась, водитель включил заднюю скорость и, надрывно завывая, почти мгновенно исчез за поворотом. Нормальная реакция. Когда стреляют, каждый старается оказаться подальше от пуль.

Заместитель тронул машину, набрал скорость, мы выскочили на улицу Алабяна, пересекли Ленинградское шоссе, повернули на Красноармейскую улицу. Я смотрела назад. Нас никто не преследовал.

Заместитель свернул в переулок, я узнала химчистку, потом проехал между домами и остановился у современной семнадцатиэтажки, построенной лет пять назад.

Только в лифте я увидела его разбитые, вспухшие губы, ссадину над бровью.

Заместитель открыл дверь, и мы вошли в квартиру. Такие квартиры я видела в модных журналах для женщин. Холл по площади был равен трем моим квартирам. Мне вначале показалось, что вся квартира состоит из огромного холла, но потом обнаружились большая кухня, кабинет и две спальни.

Заместитель открыл бар.

— Вы что будете пить? — спросил он.

— Что-нибудь покрепче.

Заместитель достал виски, принес из кухни ведерко со льдом, себе налил довольно много, по пузатому бокалу я не могла определить точно, но не меньше двухсот грамм.

— Мне треть от вашей порции, — попросила я.

И, как ни странно, он отмерил ровно треть.

— Где у вас аптечка? — спросила я.

Он показал мне дверцу вмурованного в стену шкафчика.

Я нашла йод, перекись, бактерицидные пластыри, вату, бинты.

— Сними рубашку, — сказала я. Он снял. Уже просматривались будущие гематомы на плече, на руке, полоса от удара по спине трубой. Я обработала кровоточащие места перекисью, залила йодом.

— Откуда такой профессионализм? — спросил Заместитель. Он начал приходить в себя.

— У меня мать — хирургическая сестра. Надо позвонить в «Скорую помощь», сказать о тех, кто остался на дороге.

— И что сказать? — спросил Заместитель. — Что мы убили как минимум двоих, приезжайте, может быть кто-нибудь остался в живых?

— Может быть, и так, — ответила я и пошла к телефону.

— Не так. Вначале позвони Игорю. Он профессионал и знает, как надо поступать в таких случаях.

— Я не знаю телефона тира, где он сейчас.

— Я знаю. — Заместитель открыл небольшую электронную книгу и на листке написал мне номер. Наверное, Заместитель был прав, в зарубежных фильмах всегда вначале звонили адвокатам. К тому же я не особенно беспокоилась о нападавших. Один ранен в плечо, один в ляжку, третьему я попала, вероятно, в ягодицу.

Я набрала номер тира и попросила позвать к телефону Игоря. Он подошел сразу.

— На нас напали, когда мы поворачивали на Алабяна, ехали с Песчаной. Я стреляла. Один убежал. Двое остались лежать. Я могу позвонить в «Скорую помощь»?

— Где вы? — спросил Игорь.

— У Будильника, — ответила я, но тут же поправилась: — Я звоню из квартиры Александра Петровича.

— В «Скорую помощь» и милицию с квартирного телефона не звонить, — предупредил Игорь. — Я позвоню из автомата. Я буду у вас через десять минут.

— Адрес продиктовать? — спросила я.

— Я знаю, — ответил Игорь и повесил трубку.

— Что он сказал? — спросил Заместитель.

— Что приедет через десять минут и что адрес он знает. Я думаю, и к тебе надо вызвать «Скорую помощь», возможны переломы, а уж легкое сотрясение мозга есть наверняка.

— Никакого вызова не надо. Будем ждать Игоря.

И мы ждали, посматривая на часы. Никогда я еще не чувствовала, что время тянется так медленно. Наконец раздался звонок в дверь.

Игорь вошел и сказал:

— Дай пистолет.

Я достала браунинг. Он еще пах порохом. Игорь смочил бинт водкой, тщательно протер пистолет, завернул в носовой платок и положил в карман.

— Он уже не мой? — спросила почему-то я.

— Забудь про него. Этого пистолета нет и не было. Ну, что ты так смотришь? Эта игрушка подмочена. Я от нее избавлюсь сегодня же. А теперь — в подробностях!

Я рассказала все, что запомнила.

— Один, значит, убежал. Может быть, в шоке? Некоторые даже с простреленным сердцем пробегают несколько метров, — предположил Игорь.

Я промолчала. Не могла же я рассказывать Игорю, что там нет никого с простреленным сердцем. Стреляя в первого, я сместила пистолет влево, чтобы попасть в плечо, второй точно получил пулю в ляжку, третий, скорее всего, в левую ягодицу. Услышав все это, Заместитель наверняка подумал бы, что я чудовище, монстр, чтобы в экстремальной ситуации просчитывать каждый выстрел. Мужчины почему-то считают, что все женщины так эмоциональны, что не ведают, что творят. Вековое мужское заблуждение. Может быть, женщины и живут дольше мужчин, и выживают в ситуациях, в которых мужчины погибают, потому что хорошо просчитывают последствия. Это заложено природой — выжить и сохраниться. Когда у моего соседа потерялся кобель ризеншнауцер, он очень переживал. «Если бы у меня была сука, — говорил он, — я бы не беспокоился. Сука выживет в любых ситуациях. Найдет еду на помойках, отберет у более слабых, приживется у кого-нибудь. Кобель запрограммирован на верность, он, как солдат, который дал присягу, он будет искать меня, дом, перебегать дороги и или попадет под машину, или подохнет с голоду, потому что я приучил его не брать пищу из чужих рук».

— Я позвонил в «Скорую». Мои ребята держат это на контроле. Но сейчас вам здесь оставаться небезопасно. Я отвезу Веру Ивановну к Насте, а вы переночуете у меня, — предложил Игорь.

— Ну уж нет, — сказал Заместитель. — Никуда я не поеду. И пусть попробуют сюда сунуться. Все получат по полной программе.

Заместитель ушел в свой кабинет и вынес оттуда, как носят дрова, сразу три ружья и три патронташа. У отца были ружья, и я сразу определила: пятизарядный «винчестер», трехствольный «зауэр» — два ствола под дробовые патроны, один — ствол с нарезами под патрон с пулей, помповое ружье, без приклада с пистолетной ручкой и маузер в деревянной лаковой кобуре.

Игорь вынул из кобуры маузер.

— Откуда эта историческая реликвия? — спросил он.

— Именное оружие моего отца от маршала Рокоссовского.

Заместитель вначале зарядил «зауэр», потом начал заряжать помповое ружье.

— При зарядке оружия ствол должен быть направлен в стену, — предупредил Игорь.

— Я знаю, — ответил Заместитель и направил ружье в стену.

Зарядив все три ружья, он категорически заявил:

— Все. Я в эти игры больше не играю. Я буду защищать себя и Веру. — Он подумал и добавил: — Ивановну. Но можно и без Ивановны. Я никуда не поеду. И она останется здесь. Я ее защищу. Ночевать она будет в комнате для гостей.

Игорь молчал, молчала и я. Я хотела остаться. Я знала, что между мною и им должно произойти, я это чувствовала. Если он хочет меня защищать, я готова, чтобы меня защищали, я мечтала, чтобы меня защищали. Правда, я тут же прикинула, что, если на нас нападут, я, пожалуй, воспользуюсь маузером. Пистолет, конечно, тяжелый, но не намного тяжелей спортивного ТОЗ-71.

— Хорошо, — сказал Игорь, — если Вера Ивановна согласна.

— Я согласна, — ответила я.

Наверное, надо было сказать, что я устала и никуда не хочу ехать, но я не стала говорить это. Почему я должна что-то объяснять? Я хотела остаться и останусь.

— И последнее, — сказал Игорь, — кто знал, что вы едете ужинать в «Улитку»?

Игорь вырвал из блокнота два листка и протянул мне и Заместителю.

— Напишите, кому вы говорили, что едете в «Улитку».

Я написала Настю и Игоря. Что написал Заместитель, я не видела.

— У меня единственная просьба, — сказал Игорь, — не открывать двери ни соседям, ни знакомым, ни родственникам, ни друзьям.

— Это почему же? Я своим друзьям доверяю, — запинаясь, произнес Заместитель, и я поняла, что на него начал действовать алкоголь.

— Потому что под дулом пистолета даже самый верный друг скажет, что он один и зашел, потому что был в гостях этажом ниже. И еще: вы не должны выходить сами, пока не приеду я и все не проверю. Меня вы увидите в глазок. Позвоню я один длинный и четыре коротких звонка.

— В детстве я обожал играть в шпионы и диверсанты. Но я давно вырос.

— Если вы выросли, — спокойно ответил Игорь, — то не должны исключать, что взрывчатка может быть подложена под дверь. Дверь ваша килограммов двести. Ударной волной эта дверь впечатается в стену гостиной, впечатав и вас тоже. После таких травм обычно не выживают.

— Ну, блин, — выругался Заместитель. — Завтра я хочу разобраться с этой ситуацией по полной программе. Я сам встану на уши, но и МВД, и ФСБ, и вас я тоже поставлю на уши. Все. Хватит.

— Парадом будете командовать вы? — спросил Игорь.

— Да, — подтвердил Заместитель.

— До завтра, — сказал Игорь и посмотрел на меня. Я еще могла уйти с ним. Но я сделала вид, что не поняла.

Я прошла в гостиную, пить виски мне не хотелось. От напряжения мне, как всегда, захотелось спать.

— Я хочу спать, — сказала я Заместителю. — Если вы мне дадите плед, я устроюсь на этом диване.

— Идемте, я покажу вашу комнату.

Я прошла в комнату для гостей. В комнате стояла одна большая кровать.

Выйдя из ванны, я внимательно исследовала полку с духами и кремами. Признаки присутствия женщины я увидела сразу, но было похоже, что оно не постоянное. Самый необходимый минимум, почти как в походе: зубная щетка, крем для рук и для ног, лосьон для очистки макияжа. Я не могла только объяснить наличие шампуней.

Я закуталась в махровый халат и вышла из ванной, почти уверенная, что он уже спит. Но он сидел за компьютером в своем кабинете и работал. После обильного ужина, драки со стрельбой на дороге, выпитой как минимум половины бутылки водки он работал. Среди мужчин, окружающих меня — мужей подруг, учителей, соседей, родственников, — таких не было. Если уж пили не до скотского состояния, добирались домой и тут же заваливались спать, на утро мучались похмельем, с трудом уходили на службу, ждали вечера, чтобы выпить, и только через сутки приходили в нормальное состояние.

Я прошла мимо тихо, чтобы он не заметил, но в спальне поняла, что расхотела спать. Правда, горячая ванна всегда почему-то не успокаивала меня, я становилась бодрой и энергичной. Я никогда не принимала снотворное; если не спалось, я читала, меня обычно хватало минут на двадцать. Чаще всего перед сном я читала исторические романы. Я вообще очень пунктуально читала все описания костюмов, оружия, и подробности меня усыпляли.

Я надела халат и прошла к кабинету.

— Александр Петрович, — сказала я, — дайте почитать что-нибудь историческое или журнал с картинками, а то не могу уснуть.

— А почему историческое? — спросил он.

— Меня укачивают подробности описаний.

Заместитель протянул мне книгу Александра Дюма о его посещении России и несколько толстых иллюстрированных журналов. Я выбрала женские: «Космополитен», «Домашний очаг», «Лизу» и «Аллу».

За последние годы появилось десятка два женских журналов. Римма покупала «Космополитен» и отдавала после прочтения мне.

Почти все журналы были похожи хорошей полиграфией, замечательными фотографиями, новыми рецептами по приготовлению еды, статьями о моде и о сексе. И хотя большинство журналов были рассчитаны на женщин от семнадцати до тридцати, но их читали и сорокалетние, и шестидесятилетние, и, что меня удивляло, особенно внимательно читали статьи о сексе, рекомендации, как вести себя в постели с мужчиной, как удержать мужчину в семье, как завоевать мужчину, как понравиться. Психологи и сексологи давали советы, рекомендации, разбирали ситуации.

Я тоже читала все эти рекомендации, но мне ни разу не удавалось применить их в жизни. В ситуации с мужчинами, в которых оказывались героини журнальных статей, я почему-то не попадала, а если изредка что-нибудь подобное случалось, я просто не успевала их вспомнить и использовать. Для этого нужны были длительные романы и совсем другие мужчины, которые не встречались в моей жизни. Заместитель был первым из этой журнальной категории, но я его, по-видимому, не очень, а может быть и совсем не интересовала, потому что, дав мне Дюма и журналы, он снова застучал по клавишам компьютера.

Я прошла на кухню, поколебалась, выбирая между апельсиновым соком и темным пивом, выбрала пиво и, прихватив три бутылки пива и два пакета с орешками, направилась к себе в комнату.

Я разделась, налила пива и стала рассматривать журналы. Для чтения я выбрала эротический разворот со статьей «Позиции в постели». О позициях я читала и раньше, но моя семейная жизнь с Милёхиным опыта мне не прибавила. Милёхин задирал мне ноги и делал свое мужское дело, нисколько не задумываясь обо мне. У меня начинала болеть поясница, и я переставала получать всякое удовольствие. Я даже решила посоветоваться с Риммой.

— Если он интеллигентный мужчина, — объяснила мне Римма, — я первая его спрашиваю: как ты хочешь? И он делает, как ему приятно. Но во второй раз интеллигентный мужчина обычно спрашивает: а как ты хочешь? Я ему говорю и получаю удовольствие по полной. Это очень раскрепощает мужчину, потом и он предлагает, и я тоже.

— А если это только один раз? — спросила я.

— Один раз не интересно. С разовыми я обычно знакомства не продолжаю.

— А если это твой муж?

— А вот с мужем, как с учениками, надо научить раз и навсегда, чтобы запомнил и выполнял.

Милёхин обучению не поддавался, и, когда я его застала со своей подругой, я даже обрадовалась — у меня появился повод рассчитаться с ним. Несколько лет замужества меня ничем не связали с ним: я не ждала, чтобы он лег рядом, я не ждала его с работы, потому что он всегда приходил в подпитии, становился разговорчивым, а говорить нам с ним было не о чем, он ничего не читал, а обсуждать вместе просмотренные телевизионные передачи я не любила. С каждым годом жизнь дорожала, а он все меньше приносил денег, и я однажды подумала: а почему я живу рядом с этим мужчиной, который мне совсем не интересен? Только потому, что у нас дочь, и потому, что наши отношения оформлены в организации, которая раньше называлась загс — отдел записи актов гражданского состояния или содержания, я так и не уточнила?

Я допила вторую бутылку пива, подсоленные орешки возбуждали жажду. Когда я услышала шаги Заместителя, я крикнула:

— Александр Петрович, принесите еще пива!

Он принес пива, блюдо с солеными сухариками и крохотные бутерброды с ветчиной и селедкой. Все это стояло на деревянном, тоже крохотном столике, который он поставил передо мною, такие столики я видела только в кино. На них подавали юным леди в постель кофе.

Заместитель поставил столик так, что я полусидя налила себе и ему пива.

— Первый раз в жизни мне подают в постель на таком столике, — сказала я.

— А бутерброды с селедкой в постель вам часто подавали? — спросил он.

— Тоже в первый раз.

Перед тем как он вошел в комнату, я натянула простыню, прикрыв грудь и даже плечи.

Но когда он ставил этот столик, простыня сползла. Я попыталась натянуть простыню, но ее придавил столик.

Я видела его напряженный взгляд и поняла, что он рассматривает мою грудь, которую уже не прикрывала простыня.

— У меня замечательная грудь, — сказала я. — Но если вы приподнимите этот столик, то я ее слегка прикрою.

— Не надо, — сказал он и улыбнулся. — У вас очень красивая грудь, и на нее приятно смотреть.

Мы пили пиво и молчали. Я понимала, что это состояние не может продолжаться долго, и, скорее всего, он сейчас скажет мне: «Спокойной ночи». И уйдет. Потому, что столик мешал, а он вряд ли рискнёт его сам снять.

— Тогда погасите свет, — попросила я.

Он погасил ночник.

— И уберите столик.

Он убрал столик. Я сказала все, что могла сказать, и закрыла глаза.

Он лег рядом и оказался очень горячим и совсем голым. Чтобы убедиться, что он совсем голый, я протянула руку вниз и наткнулась на твердь мужской плоти, мне хотелось его потрогать, но я не решилась. Зато я решилась последовать совету Риммы и спросила:

— Как ты хочешь?

Он положил мне под живот две подушки, и я оказалась в абсолютно беспомощной позе. Он не торопился, и я расслабилась окончательно. И может быть, впервые в жизни поняла смысл той бессмысленной присказки: расслабься и получай удовольствие. И я его получила.

Потом мы лежали молча рядом.

— А у тебя только сигары или есть сигареты? — спросила я.

Он встал и достал из столика пачку сигарет. Мы с ним выкурили одну сигарету на двоих, и он шепотом спросил:

— А как хочешь ты?

Не знаю почему, но я любила позу, как я ее называю утробной: я подтягивала коленки к груди и напоминала, наверное, ребенка в утробе матери. А он был сзади, я его принимала всего.

В какой-то момент мне показалось, что я теряю сознание. А может быть, я мгновенно уснула после оргазма, который испытывала давным-давно с Борисом всего два раза в жизни.

Я проснулась, услышав голос Игоря.

— Ее надо будить, — говорил Игорь.

— Не надо, — отвечал он.

— Но через сорок минут совет директоров, — говорил Игорь.

— Я отменю.

— Отменять не надо, может быть перенести в связи с новой информацией? Все равно надо все предварительно обсудить.

Я слушала, как будто это меня не касалось. В щель между двумя шторами пробивался яркий луч солнца. Если совет через сорок минут, значит скоро десять.

— Поставь кофе! — крикнула я. — Я быстро приму душ, и можно ехать.

Я прошла мимо кабинета, не глядя на них, встала под холодный душ, вернулась в свою комнату, на одевание у меня ушло не больше двух минут.

На кухне уже стоял кофе — не растворимый, а настоящий, и сливки настоящие, и поджаренный хлеб.

Я еще раз осмотрела себя в зеркало. На меня смотрела молодая женщина с хорошим цветом лица, с темными кругами под глазами. Немного косметики не помешало бы, но косметички не было, и я надела темные очки. Когда я вошла в кабинет, Заместитель тоже был в темных очках. Игорь не выдержал и улыбнулся.

— Чего улыбаешься-то? — спросил Заместитель и снял очки. Левый глаз у него почти заплыл, и вся левая половина лица была зелено-лиловой.

— Так лучше? — спросил Заместитель.

— Вам надо в поликлинику, — ответил Игорь.

Заместитель набрал номер на мобильном телефоне и сказал:

— Настя, заседание совета директоров переносится на час. Извините, здравствуйте. Передать Вере Ивановне? Что хотите, то и передавайте, она рядом. — И он протянул мне телефон.

— Доброе утро, Настя, — сказала я. — Что ты хотела мне сказать?

— Ничего, — ответила Настя. — Жду от тебя рассказ с подробностями.

— Чуть позже. Мы выезжаем. Игорь с нами.

— Что-нибудь случилось? — обеспокоенно спросила Настя.

— Тебе ничего не сообщали?

— Абсолютно. Может быть, мальчик начинает зарываться, становится слишком самостоятельным?

— Может быть, — согласилась я и отключила телефон.

— А теперь давайте вашу информацию, — сказал Заместитель Игорю.

— Может быть, соберемся в более расширенном составе? — спросил меня Игорь.

— Состав, который принимает решения, — здесь. Говорите! — Заместитель был категоричен.

Игорь смотрел на меня и молчал.

— Говори, — сказала я.

— После того как нами был выделен Шахов, как наиболее вероятный конкурент, — начал Игорь, — я проследил связи сотрудников компании с Шаховым. С ним и его компанией контактировали все члены совета директоров, кроме Бессонова. Есть старое правило разведки: резидент не должен встречаться со своим осведомителем в местах, где их встреча может быть прослежена. Только в исключительных обстоятельствах осведомитель может встретиться с резидентом на конспиративной квартире и только в том случае, если такое решение принял резидент. Не встречаясь с Бессоновым, Шахов явно оберегал его репутацию. Но вчера он должен был сообщить о вашей встрече в «Улитке» и сообщил, хотя не мог выйти из офиса, потому что вел переговоры с одесситами.

— Как же сообщил? — спросил Заместитель.

— По телефону.

— Есть свидетели?

— Есть пленка.

— Значит, подслушивающие устройства не были сняты? — спросил Заместитель.

— Нет, не были сняты, — ответил Игорь. — А Бессонов позвонил на всякий случай из соседнего кабинета.

— Значит, и я прослушиваюсь? — спросил Заместитель.

— Нет, — ответил Игорь, — у вас оборудование снято.

— Когда? — спросил Заместитель. — Сегодня утром?

— Вчера вечером, — ответил Игорь.

— Мое предложение: сегодня сообщаем совету о Бессонове как о стукаче, и прилюдно выгоняем, — предложил Заместитель.

— Рано, — ответил Игорь. — С его уходом не только Шахов лишится источника информации, но и мы тоже.

Заместитель задумался.

— Согласен, — сказал он.

— Как могут развиваться события дальше? — спросил Игорь Заместителя.

— Вопрос о тендере будет решаться через две недели. Есть два вероятных претендента: наша компания и компания Шахова.

— У кого больше шансов получить тендер? — спросил Игорь.

— На сегодня — у Шахова.

— Почему? — спросила я.

— Потому что у нас нет главы компании. У вашего отца была безупречная репутация. В бизнесе верят в личность, которая себя уже зарекомендовала. По моим сведениям, Шахов постоянно использует анекдотическую ситуацию — во главе компании поставили учительницу. Если Иван Кириллович не появится в течение этих двух недель…

— Не появится, — подтвердила я.

— Это еще больше усложнит ситуацию.

— Мне было бы интересно посмотреть на этого Шахова и даже познакомиться с ним, — сказала я.

— Нет проблем, — ответил Заместитель. — Сегодня в шесть вечера мы приглашены на презентацию Гросбанка. Шахов там будет обязательно.

— Я тоже буду, — сказала я, но тут же спросила: — Александр Петрович, вы пойдете?

— Нет. Банк сомнительный.

— Я вас прошу: пойдемте со мною. Я ни разу не была на презентациях и не знаю, как себя вести.

— Как вам хочется, так себя и ведите.

— А как же я познакомлюсь с Шаховым? — спросила я.

— Вы возьмете Настю, она всех знает, — посоветовал Заместитель.

— Нет, это получится шерочка с машерочкой. Я вас умоляю, пойдемте.

— Хорошо, пойдемте, — согласился Заместитель, — но предупреждаю: удовольствия вы не получите, особенно если никого не знаете.

— Я вас знаю, а про остальных вы мне расскажете.

— Может быть, не надо? — предположил Игорь. — Особенно после вчерашней стрельбы.

— Им оказали медицинскую помощь? — спросила я.

— Их никого не нашли на месте. Но, по моим данным, у одного прострелено плечо, у другого — ляжка, а третьему располосовали ягодицу, вынимая пулю.

— И замечательно, — сказала я. — Посмотрим на реакцию этого Шахова.

— Реакции не будет, — заметил Заместитель.

Совет директоров Заместитель провел за полчаса. Когда совет закончился, в кабинет вошла Настя и сказала:

— Я обо всем договорилась.

Перед советом я ей сказала, что я иду на презентацию и мне нужно вечернее платье.

— Тогда вызывай Колю и поехали, — сказала я.

— Поедем вдвоем, — ответила Настя. — Это интимный процесс и обойдемся без свидетелей.

Настя привезла меня на Арбат в один из самых дорогих салонов. Нас уже ждала женщина лет тридцати, тонкая, гибкая, в легком простеньком шелковом платье, с сумкой-портфелем. Я такие видела в журнале «Космополитен». Портфельчик стоил пятьсот долларов.

— Мила, — представилась женщина.

— Вера, — сказала я.

К нам вышел мастер-парикмахер, молодой человек лет двадцати пяти. Я его определенно видела. Значит, он мелькал в телевизоре не один раз. Мила достала из портфеля «Полароид» и сделала несколько снимков. Мне хотелось посмотреть, но Мила уже рассматривала снимки месте с мастером, что-то помечая цветными фломастерами.

— Она кто? — спросила я Настю шепотом.

— Имиджмейкер.

— Могла бы предупредить, — упрекнула я Настю.

— Не понравится — заменим, — ответила Настя.

Обсудив с мастером фотографии, имиджмейкер передала их мне.

На одной из фотографий волосы оказались взбитыми, такие прически я видела в фильмах шестидесятых годов. Я их называла «домиками».

На другой фотографии волосы локонами спадали до плеч. Я выглядела очень романтичной.

На третьей волосы были косо срезаны, челка прикрывала мой довольно высокий лоб. Это была я и не я, такой себя я не видела и даже не представляла.

Первую прическу я отвергла сразу, сама я с ней вряд ли справлюсь, а зависеть от парикмахера каждую неделю не хотелось.

Мне очень нравилась вторая, романтическая прическа, но в третьей была энергия и простота, которая притягивала.

— Мой совет — эта. — Имиджмейкер показала на третью прическу. — Деловой стиль, минимум времени; и есть эффект неожиданности. — Что ты скажешь? — обратилась она к мастеру.

— Есть только два варианта, — ответил мастер, — или оставить как есть, или эта. — Он показал на фотографию с челкой.

— Я готова попробовать, — решилась я.

Пока мастер мыл мне голову, я слышала, что имиджмейкер давала кому-то указания по мобильному телефону.

— Настя ошиблась. Замени тридцать восьмой размер на сороковой. Это не срочно. Да, комплект.

Я сидела в кресле, распущенные волосы прикрывали мне глаза. Я услышала несколько щелчков ножницами и увидела в зеркале другую женщину. То, что я отращивала последние пять лет, ровными прядями лежало на приставном столике. И я закрыла глаза.

Потом мы проехали в Шмитовский проезд и вошли, как мне сначала показалось, в небольшой магазин. Дверь за нами автоматически защелкнулась.

Здесь, как в магазине, висели костюмы, блузки, платья, стояли коробки с обувью. Стены были зеркальными, на длинном столе были разложены платья, костюмы, блузки, шарфы, на отдельном лакированном столике лежали часы, авторучки, кошельки, калькуляторы, записные книжки в кожаных переплетах, на специальном стеллаже с крючками висели сумки, такие же как у имиджмейкера, и небольшие, по-видимому вечерние, обычные ридикюли, — все только из хорошей кожи.

Сначала я померила светло-зеленую шелковую блузку из весенне-летней коллекции Кензо и клетчатый деловой костюм от Шанель. Такие костюмы носили деловые женщины сорок лет назад и сейчас охотно носят тоже. Брючный светлый, в полоску костюм, который удлинял фигуру, оказался фирмы Луи Ферро.

Когда я померила маленькое черное с желтым коротенькое платье на узких плечиках от Нины Риччи, я подумала о том, сколько же это будет стоить, но ни на одной из этикеток не было цены. Я понимала, что все это очень дорого, а ведь нужно было еще подобрать туфли, сумочку, часы, украшения.

Уже торопясь, я померила туфли от Гуччи, черные с золотой пряжкой, на низеньком квадратном каблуке, взяла маленькую черную сумочку от Шанель, посмотрела на груду коробок и пакетов, которые откладывались, и сказала имиджмейкеру:

— Извините, где у вас можно покурить? — И когда меня повели в комнату рядом, сделала знак Насте следовать за мной.

Нас усадили за столик в удобные кресла, девушка, которая помогала имиджмейкеру, принесла кофе и ушла, закрыв дверь. По-видимому, не я первая придумывала предлог, чтобы обсудить, что надо брать, а без чего можно обойтись.

— Настя, — сказала я, — остановимся на платье и туфлях.

— Имиджмейкер берет деньги за проект, поэтому ее надо использовать на всю катушку, — ответила Настя.

— А сколько стоит эта катушка?

— То, что ты отобрала, тысяч девять долларов, но ты, как дочь своего отца, имеешь право на эти крохи от компании, пока она не разорилась.

— Я беру одно вечернее платье. — Я старалась быть твердой.

— А костюмчик в клетку? — не согласилась Настя. — Он очень тебе идет.

— Ладно, — согласилась я, — и синий костюмчик.

— А блузка к нему, туфли, к туфлям сумочка. И тебе пора сменить часы.

Про часы я понимала. Моим ученицам уже в двенадцать лет покупали такую российскую электронику в пластмассовом корпусе на пластиковом ремешке.

— И записную книжку, — сказала Настя. — Все обращают внимание на твой школьный дневничок с морковкой на обложке.

— Обойдусь пока морковкой.

— Уже не обойдешься, — раздраженно ответила Настя, — потому что, когда бизнесмен пользуется дневничком с морковкой, это настораживает. Значит, оригиналка. С оригиналами трудно иметь дело, неизвестно, что они выкинут. Есть корпоративные правила. Если человек пользуется китайской авторучкой, купленной в киоске, он не уважает дело, которым занимается. Если он одет в турецкие туфли с рынка в Лужниках, ему и цена такая — со скидкой. Мы долго смеялись, что там, на Западе, престиж человека определяется по марке автомобиля, на котором он ездит. Да, определяется. Человек, который приезжает на переговоры на «Жигулях» шестой модели…

— А если он миллиардер. — Я напомнила Насте ее слова.

— Ты не миллиардер. Сегодня ты будешь на тусовке впервые как глава компании, и тебя осмотрят, оценят и вынесут первый вердикт. У тебя ничего не должно быть от учительницы математики средней школы.

— Но то, что отложено, — это очень большие деньги.

— Считай, что эти деньги потрачены не на тебя, а на рекламу компании. Все. Пошли.

Пакеты и коробки, сложенные в два огромных пластиковых мешка, Настя завезла ко мне домой. Я надела привезенное вечернее платье, часы, украшения, туфли и чуть затемненные модные очки.

Настя довезла меня до здания банка, отреставрированного трехэтажного особняка восемнадцатого века.

Заместитель уже ждал меня у входа. Я прошла мимо него, он меня не узнал. Я не удивилась этому. Я сама, глядя в зеркало, не узнавала себя. Я стала другой женщиной. Я и ощущала себя другой. Спокойной, уверенной, у меня исчезла даже агрессия, с которой я жила последние недели, потому что постоянно ждала подвоха, насмешки, оскорбления.

К зданию банка подъезжали машины. Никто не подъезжал на «Жигулях» и «Москвичах». Здесь как будто стеснялись всего советского и российского. Некоторые из приглашенных выходили из такси.

Заместитель посмотрел на часы, я подошла к нему и сказала:

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, — ответил Заместитель и улыбнулся открыто и радостно. Но эта открытость была явно не для меня, потому что он так же улыбнулся паре, которая с ним поздоровалась, — по-видимому, супругам, потому что и ей, и ему было за пятьдесят, а на женщине были украшения, какие вряд ли покупают даже самым любимым любовницам.

Я стояла рядом, но Заместитель не смотрел в мою сторону. Почувствовав мой взгляд, он повернулся ко мне, еще раз улыбнулся, так улыбаются хорошо воспитанные мальчики мало знакомым. И вдруг я поняла, что Заместитель до сих пор меня не узнает. Я не выдержала и поперхнулась, сдерживая смех.

Заместитель обернулся снова, улыбнулся, и я ему улыбнулась — пусть знает. Он начал узнавать меня, но, вероятно, еще не мог идентифицировать женщину, которая ему улыбается, и меня.

— Вы Ирина? — не очень уверенно сказал он.

Я сняла очки.

— Вера! Я вас такой никогда не видел…

И я впервые видела всегда уверенного Заместителя в явном замешательстве.

— Я тоже, — ответила я, — но уже привыкаю. Вам не нравится? — Ночью я ему говорила «ты», сейчас — «вы».

— Наоборот, — ответил Заместитель.

— Значит, я вам не нравилась та, прежняя? — спросила я. — А ведь ничего не изменилось, кроме прически.

— Изменилось, — сказал Заместитель. — Я не знаю что, но изменилось.

— Вы ждете меня? Или другую женщину?

— Вас, конечно. Прошу!

Мы вошли в банк. В просторном вестибюле уже складывались группки, рассыпались, соединялись снова в большем или меньшем составе. Официанты разносили шампанское.

С Заместителем здоровались, или он здоровался первым. Когда к нему кто-то подходил, он меня представлял:

— Вера Ивановна Бурцева.

Мужчины представлялись сами или их представлял Заместитель. Больше всего было вице-президентов, но были и президенты, представители правлений.

К Заместителю подошел мужчина лет шестидесяти, одетый в мятый серый костюм из льна, но при галстуке-бабочке и в черных ботинках.

— Здорово. Дочь Ивана? — спросил он Заместителя.

— Да, Вера Ивановна.

Я протянула руку. Вице-президенты, президенты и председатели правлений я бы не сказала, что целовали, но касались губами моей руки, мужчина пожал мне руку. Его ладонь оказалась сильной и мозолистой.

— Келлерман, — представился он и добавил: — Директор. Меня все знают как директора. Сейчас я директор ликероводочного завода. Не «Кристалла». По качеству — не хуже, по известности — меньше. Вашего отца я знаю с детства. Он был пионервожатым в нашей школе.

Отец, сколько я его помнила, ходил на сухогрузах в море и работал в министерстве. Я никогда не задумывалась о том, что он тоже учился в школе, а то, что он был пионервожатым, я сегодня услышала впервые.

— У нас в отряде была симпатичная блондиночка. Она провалилась в Медицинский институт, поступила в медицинское училище, стала медсестрой. Очень она мне нравилась. Я ее встретил через несколько лет. Я уже отслужил в армии и закончил институт. Школьником я был робким, а тут решил поухаживать. Но увы! Она сообщила, что вышла замуж за нашего бывшего пионервожатого Бурцева. Кстати, вы очень похожи на мать, и поэтому тоже мне очень нравитесь. — Директор Келлерман протянул мне визитную карточку. — Если будут проблемы, обращайтесь. С директорами ликероводочных заводов многие дружат, почему — сам не знаю. Ведь нормальному человеку не надо больше одной бутылки водки за присест. Атавизм. Тянется со времен дефицита. Тогда дружили с буфетчицами, заведующими магазинов.

— А сейчас с кем дружат? — спросила я.

— Ни с кем, — ответил Келлерман. — Сейчас все можно купить за деньги. Дружба требует времени. Раньше я дружил с врачами, делал подарки, поздравлял с праздниками. Сейчас у каждого врача твердая такса по курсу доллара. Заплатил — получил. Времени стало больше, остается даже на эти дурацкие тусовки.

И тут движение в вестибюле замерло. Все смотрели в сторону небольшого возвышения, на котором стоял председатель правления нового банка, худощавый мужчина лет тридцати, в очках.

— Раньше такие были младшими научными сотрудниками или завлабами, — сказала я Заместителю. Большинство приятелей бывшего моего мужа Милёхина были похожи на этого банкира.

— А он — бывший, но только старший научный сотрудник.

Председатель правления банка произнес краткую речь о преимуществах своего банка, призвал к сотрудничеству и обещал льготы.

И снова толпа начала двигаться. Я не обедала, поэтому два бокала шампанского привели меня в состояние легкости и даже легкомыслия. Я радостно поздоровалась с известным телекомментатором и только потом сообразила, что не знакома с ним, а просто много раз видела по телевизору. Были и другие незнакомые знакомые: киноартисты, очень известная певица, я только не помнила ее фамилии.

Один из киноактеров с того же возвышения, что и банкир, исполнил под гитару песню. Ему бурно аплодировали.

— Триста долларов, — прокомментировал Заместитель.

Потом пела певица.

— Пятьсот долларов, — сказал Заместитель.

Но я помнила, зачем сюда пришла.

— А Шахова вы уже видели? — спросила я Заместителя.

— Еще нет. Но он здесь.

Мы двинулись в одну сторону, потом прошли вдоль стены и у стойки бара увидели трех мужчин лет по пятидесяти, среди них был Шахов. Я его вспомнила. Он был у нас в доме. Мне было лет двенадцать, ему — около тридцати.

Высокий, чисто выбритый, в темно-синем костюме с малиновым галстуком и, что тогда меня поразило, малиновыми, под цвет галстука, носками. От него пахло незнакомым мне одеколоном. Отец всегда пользовался только «Шипром». Я обращала внимание на таких отмытых с детства мужчин, потому что выросла в микрорайоне, который был заселен рабочими семьями из центра Москвы. Там на месте старых домов строились престижные, улучшенной планировки дома, квартиры в которых получала партийная и советская элита. Мужчины нашего микрорайона были с обветренными и загорелыми лицами, по лицам можно было определить, кто работал на стройках или в цехах. Они пили каждый день понемногу после работы и помногу в воскресенье. Если на праздники они надевали костюмы и галстуки, то чувствовали себя в них неудобно, костюмы им всегда были тесноваты, потому что выходной костюм покупается один на всю жизнь.

Шахов замечательно носил костюм, рассказывал анекдоты, и даже мать, обычно молчаливая, смеялась, а потом расспрашивала отца, откуда такой приятный молодой человек. Отец рассказал, что ему только тридцать. Я тогда быстро прикинула, что он старше меня на восемнадцать лет. После появления Шахова я стала обращать внимание, на сколько мужья старше своих жен, и оказалось, что мужчины всегда женились на женщинах моложе их, и мой отец был старше матери, правда всего на семь лет.

Шахов, окончив институт, остался там секретарем комсомольской организации, написал диссертацию, стал кандидатом наук, и его сразу взяли на работу в Московский горком комсомола, а потом в Центральный Комитет комсомола. Но у него возникли какие-то неприятности, и его перевели работать в Министерство морского флота. Отец говорил, что, если бы не эти неприятности, Шахов стал бы работать в Центральном Комитете партии, а оттуда пришел бы в министерство не заместителем начальника главка, а заместителем министра или даже министром.

Потом, когда я заканчивала школу, у Шахова снова были неприятности, которые касались и отца.

Отец получил выговор, а Шахов ушел из министерства.

Шахов, увидев нас, оставил мужчин у стойки и подошел к нам.

— Здравствуйте, Вера, — сказал он, улыбнулся и поцеловал мне руку.

— Здравствуйте, Арсений, — ответила я. — Забыла ваше отчество.

— Для вас я всегда Арсений. А когда-то я был влюблен в маленькую девочку Веру. У отца больше не было осложнений?

— О чем это вы? — спросила я.

— Я знаю, что Ивану Кирилловичу сделали операцию в Швейцарии. Я слежу за его здоровьем, все-таки он мой бывший шеф и много для меня сделал. Но мне передали, что у него вчера начались осложнения и его снова положили в клинику. Я сразу же позвонил, и меня заверили, что послеоперационные осложнения — почти норма. Вы правильно сделали, что отправили его в Швейцарию. У нас тоже есть хорошие хирурги, но у нас плохо выхаживают после операции.

Мне ничего не оставалось, как сказать:

— Я думаю, отец скоро вернется на работу.

— Не очень скоро, — сказал Шахов. — Кстати, Александр Петрович, у меня к вам и к Вере скоро будут интересные предложения.

— У вас всегда интересные предложения, — ответил Заместитель.

— Что вы имеете в виду? — спросил Шахов.

— То, что сказал.

И я вдруг поняла, где мы проиграли. И наш проигрыш еще надо анализировать, потому что абсолютно безнадежных ситуаций не бывает. Решение еще предстояло найти. А пока их надо развести. Шахов и Заместитель смотрели друг на друга и напоминали двух псов на еще нейтральной территории, они были готовы к схватке по разделу территории, и Заместитель еще не понимал, что уже проиграл матерому и опытному Шахову и проиграет окончательно, если не отступит. Я уже решила отступить, чтобы выиграть время.

— Мне очень интересно выслушать ваши предложения. — Я улыбнулась Шахову на полную катушку.

— Тогда назначим время и место встречи, — предложил Шахов.

— Приезжайте к нам, — предложила я.

— С удовольствием. В конце недели, — ответил Шахов и, прощаясь, поцеловал мне руку. А Заместитель и он молча раскланялись.

Теперь можно было и уходить. Я сыграла свою роль королевы. Когда Заместитель представлял меня, на фамилию Бурцева, как сказала бы моя дочь Анюта, «западали». Меня рассматривали, и цепкие взгляды женщин ничего не пропустили в моей одежде. Видимо, мифы в этой среде распространялись быстро. Наверное, во многих московских домах уже обсуждали, как золушка стала принцессой, а может быть уже и королевой. И молодые вице-президенты смотрели на меня по-особенному, некоторые явно старались, чтобы их запомнили. В московской деловой среде уже заключались династийные браки, объединялись состояния или деньги соединялись с государственными постами. Я еще раз с нежностью подумала о Насте, которая одела меня в хорошую броню лучших европейских домов моды.

— Я готова покинуть это ристалище, — сказала я.

— Я тоже, — ответил Заместитель.

Когда я села в машину, то не выдержала и достала сигареты.

— Если не возражаешь, я закурю, — сказала я Заместителю. — Все-таки это мой первый выход в свет.

— Ты держалась великолепно, — похвалил меня Заместитель. — Как будто тусовалась всю жизнь.

— Спасибо.

Мне нужны были эта похвала и одобрение.

— Куда поедем? — спросил Заместитель.

— А разве есть выбор? — спросила я.

— Конечно, — ответил он. — Или к тебе, или ко мне.

— Тогда к тебе. Мне очень у тебя нравится.

Мне действительно нравился дом Заместителя, а главное, я не хотела показывать нищеты своего дома. И мне хотелось на предстоящие субботу и воскресенье забыть обо всех проблемах и заботах. А завтра я решила съездить к дочери и матери. Пойти купаться, полежать на берегу речки. Шофер ждал моего звонка.

Мне показалось, что Заместитель ехал быстрее обычного. Мы вошли в квартиру, и он стал сразу раздеваться. Я первой бросилась в ванную, быстро приняла душ и, не стесняясь его, вышла голой и, пока шла до спальни, чувствовала его взгляд.

Я лежала на прохладных простынях и ждала его. Мы уже не спешили. Мне показалось, что я его понимаю и он понимает меня. Занятие сексом чем-то мне напоминает танец. Я с удовольствием подчиняюсь, я даже люблю, когда меня ведут, но наступает момент, когда надо вступать мне. У меня, как у каждой женщины, меньше физических сил, я их берегу, отдаваясь, но, когда он устает, вступаю я. И хотя в любовной игре нет ни победителей, ни побежденных, мужчина всегда запоминает последний яростный женский напор. Он уверен, что к этой победе привел он, но я и сама, и по рассказам Риммы знала, что, если не рассчитаешь сама, когда надо вступить и бросить в прорыв последние свои резервы, можешь получить только чувство неудовлетворения и головную боль.

— Спасибо! — сказал вдруг Заместитель.

— И вам спасибо, — ответила я.

— Спасибо, что ты так хорошо меня понимаешь.

— Педагогический опыт, — пояснила я. — Присматриваешься к тупым ученикам и начинаешь их выправлять.

— Я тупой? — озабоченно спросил Заместитель.

— Ты нежный гений. — Я поцеловала его. — Вчера мне показалось, что в последний раз я просто потеряла сознание. Ни разу в моей жизни такого не было.

— Мне тоже так вначале показалось, — признался он. — Ты вдруг отключилась. Я даже начал считать у тебя пульс. А ты просто мгновенно уснула.

Значит, залетела, тут же подумала я. Я это уже проходила. Такое случалось, когда я забеременела и родила Анюту. И еще раз, но тогда я сделала аборт, потому что уже поняла, что семейная жизнь с Милёхиным у меня может закончиться в любое время. Ну что же, если залетела, то буду решать независимо от того, какие отношения у меня сложатся с Будильником. Мне надо решать: или сейчас, или… нет, конечно, запас во времени у меня какой-то был, но не очень большой, лет пять-семь максимум.

— Дай мне сигарету, — попросила я.

— Не дам. Ты начинаешь привыкать к курению, — ответил он. — Я тебе лучше принесу сок.

— Принеси, — согласилась я.

Он голый пошел на кухню. Я смотрела на него и думала, насколько совершеннее и красивее мужское тело. Иногда женские тела казались мне уродливыми. С огромными задами, этими курдюками с запасами жира на случай, если придется голодать, с отвисшими грудями, особенно бессмысленными у женщин, которые уже никогда не будут рожать и кормить.

Его тело мне нравилось. Мускулистое, с крепкими широкими плечами и не узкобедрое, бедра достаточно широкие, но плечи намного шире. Это тело было запрограммировано для сражения с себе подобными.

Он принес сок и присел на постель. Мне не терпелось проверить свои предположения.

— Не думаешь ли ты, что Шахов нас переиграл? — спросила я.

— Не знаю еще.

— Если принять версию Игоря, то Шахов выиграл. Он достаточно нас запугал. У него была, как я теперь понимаю, единственная цель: убрать отца подальше, чтобы тот не мог влиять на постоянно меняющиеся ситуации здесь. Я даже могу предположить, что никакой подстроенной автокатастрофы не было. Отец выпил, не справился с управлением. Сегодня, когда все только и слышат о взрывах, о подстроенных авариях, о радиофицированных взрывных устройствах, любая авария рассматривается как покушение. Все остальное, если принять эту версию, похоже на инсценировку — и с попыткой похищения Анюты, и выстрелом в отца.

— Но меня били по-настоящему, — возразил он.

— По-настоящему — когда не вытаскивают из машины, а стреляют из автоматов или пистолетов через стекло. Шахов своего добился. Отец далеко… Если он так внимательно следит за здоровьем отца, значит, он заинтересован в том, чтобы тот отсутствовал как можно дольше. Что он задумал?

— Не знаю, но если он собирается приехать к нам с предложениями в конце недели, значит, в ближайшие дни должно произойти нечто такое, что позволит ему не только предлагать, но и диктовать нам условия.

— Тогда большой сбор. Сегодня же!

Когда надо было принимать быстрые решения, я их всегда принимала.

— Сегодня пятница, — напомнил он, — никого собрать не удастся до понедельника. Адмирал уехал на рыбалку. Аналитик, судя по тому, что сегодня его не было в офисе, запил.

— Он же вышел из запоя.

— Значит, запил снова. Он не является на работу только тогда, когда запивает, а так он даже больной, с температурой, приходит. Отложим до понедельника. У тебя какие планы на субботу и воскресенье?

— Я хотела навестить дочь и мать, которые упрятаны в деревне.

— Тогда я тоже поеду на дачу и на досуге подумаю, что может предпринять Шахов.

Пока он варил кофе, я продиктовала на пейджер шоферу, чтобы он подъезжал к дому Заместителя, и набрала номер телефона Гузмана. Он ответил сам.

— Гузман слушает.

— Илья Моисеевич, у отца осложнения? — спросила я.

— Я же просил Настю не говорить тебе об этом.

Только теперь я поняла причину нервозности Насти.

— Я узнала об этом от Шахова.

— Кто такой?

— Не друг, во всяком случае.

— Ничего особенного, — пояснил Гузман. — После такой операции бывают побочные явления. В клинику его взяли скорее в профилактических целях. Я звонил недавно. Его уже перевезли в санаторий.

— Илья Моисеевич, отец нужен здесь. Его можно будет перевезти на следующей неделе в Москву?

— Вероятно, можно, но нужно разрешение оперирующего хирурга.

— С ним можно связаться сегодня?

— Уик-энд. В Европе это свято. Я позвоню в понедельник. Работа в клинике начинается в восемь утра, это десять утра по московскому времени.

— Спасибо, — сказала я. — Я позвоню вам в понедельник в десять тридцать утра, если вы не возражаете.

— Не возражаю, — проворчал Гузман и повесил трубку.

Заместитель вышел меня провожать, вызвал лифт. Я поцеловала его и сказала:

— Дальше не надо. Шоферы обычно очень наблюдательны, а Коля — особенно.

— До понедельника.

Он поцеловал меня. Мне было приятно чувствовать твердость его губ. Я подумала, что, если мы когда-нибудь будем вместе, я попрошу его бриться два раза в день.

— Вначале ко мне домой, — сказала я Коле. — И потом к дочери и матери в деревню.

Я купила Анюте ее любимую «фанту», матери клюкву в сахаре, несколько пакетов баварских сосисок.

Уже подъезжая к дому, я услышала писк пейджера. Коля прочел сообщение и протянул пейджер мне. «Вера, срочно позвони мне в офис. Игорь». Мне уже приобрели мобильный телефон, но не успели подключить. Николай притормозил у ближайшего телефона-автомата. Ни у него, ни у меня телефонных жетонов не оказалось. Но я уже знала, что где-нибудь рядом обязательно должна быть или бабка, или алкоголик, которые продают жетон за двойную цену. На этот раз оказался алкоголик, то ли сильно загорелый, то ли много дней обходившийся без мыла.

— Сколько тебе надо? — спросил он.

— Один.

— Бери больше. Я скоро уйду.

Я взяла пять. Он заработал на две бутылки пива.

Я набрала номер Игоря.

— Я думаю, тебе есть смысл приехать в офис.

— Насчет смысла я решу сама, — ответила я. — Ты говори, что случилось.

— Пять минут назад пришел факс о том, что тендер будет в министерстве в понедельник в десять утра.

— Ты посмотри на число. Тендер должен рассматриваться через две недели.

Игорь зачитал мне факс, подписанный заместителем министра.

Обычно в компании, особенно летом, в выходные дни никто не дежурил. В приемную, где стоял включенный факс, время от времени заходил охранник, но он вряд ли бы решился искать меня или Заместителя. Шахов это предусмотрел. Он знал, что мы еще не готовы. Бессонов его, конечно, проинформировал. Мы, еще не вступив в соревнование, уже проигрывали. Выход, наверное, мог бы найти отец, но Шахов знал, что его не будет.

— Едем в офис, — сказала я Николаю.

Игорь ждал меня в приемной.

— Я очень сожалею, но надо собирать малый совет, — сказала я.

— Есть проблемы, — ответил Игорь. — Адмирал уехал на рыбалку и будет в понедельник во второй половине дня. Аналитик не вышел на работу, и его домашний телефон не отвечает.

— Я знаю, где его найти, — ответила я.

— Но как найти Адмирала? Никто из его домашних не знает, где он точно. Знают, что он рыбачит на Истринском водохранилище, а это десятки километров.

— А где Настя?

— Настя у подруги на даче в Фирсановке. Адрес подруги она оставила.

— Надо звонить ей по мобильному.

— В субботу и воскресенье она мобильный отключает. Не отвечает ни домашний, ни мобильный телефон первого Заместителя. Шофер говорит, что в субботу он обычно уезжает на дачу. Но адреса дачи никто не знает.

— Твои предложения?

— Ехать в Фирсановку к Насте. Насколько я ее понял, она найдет кого угодно.

— Тогда так, — сказала я, — едем к Насте в Фирсановку, это по Ленинградскому шоссе, и заберем Аналитика, это по дороге.

Я была уверена, что, если соберу более взрослых и более опытных, они найдут выход из создавшейся ситуации. Я еще не понимала, что даже идеально подобранная команда, чего обычно никогда не бывает, может хорошо выполнить простейшую комбинацию, но эту комбинацию придется придумывать мне, для этого и существует лидер, руководитель, босс, шеф, названий много, но суть одна. Из нескольких предложенных решений придется выбрать одно, и выбирать придется мне, и при каждом изменении ситуации искать новые решения, неожиданные, парадоксальные, потому что все стандартные решения, которые ты можешь принять, уже просчитаны конкурентом и заблокированы. Бизнес — увлекательная игра, где проигравший не только не получает утешительной премии, а теряет все: деньги, репутацию. О шахматисте, который перестал быть чемпионом, вспоминают, из поколения в поколение начинающие игроки разбирают его наиболее удавшиеся партии, о проигравшем бизнесмене забывают сразу.

Игорь подрулил к дому Риммы. Мы ехали на двух машинах, потому что нам предстояло найти как минимум четверых. В одной машине мы не поместились бы. Римму я застала во дворе. В майке и коротких эластичных брюках до колен, она выбивала ковровые дорожки. Ее даже первой увидела не я, а Игорь и Коля. Их головы почти синхронно повернулись в сторону женщины, выбивающей ковровые дорожки. Им было интересно смотреть, как при каждом ударе по дорожке под майкой перекатывались лучшие груди не одной, а сразу трех средних школ микрорайона. Я подошла к ней. Римма присела на скамейку и спросила:

— У тебя сигареты есть?

Теперь я постоянно держала сигареты в сумочке.

Я дала ей сигарету, не выдержала и закурила сама.

— Его нет, я его наказала.

— Что случилось?

— Ничего не случилось, — безмятежно ответила Римма. — Я ему говорю: сходи за картошкой. А он мне: извини, не могу, срочная работа. Тогда я ему поставила ультиматум: если он не пойдет за картошкой, я с ним не буду спать.

— И что же он? — спросила я.

— Пошел, но не вернулся.

— А ты никогда не задумывалась, почему от тебя ушли два мужика и, по-видимому, намыливается третий? — спросила я.

— Ты думаешь, все из-за картошки? — подумав, спросила Римма и тут же вынесла вердикт: — Ну и пусть! Мужик в доме должен выполнять тяжелую физическую работу. Если не выполняет, зачем он тогда нужен?

Дискутировать с Риммой о роли мужика в семье не имело смысла, да и времени у меня на это не было. Я молча встала и пошла к машине.

— Результат отрицательный, — сказала я Игорю.

— Отрицательный результат — тоже результат, — ответил Игорь. — Может быть, поедем к нему домой? Его приятели-алкаши наверняка знают, где он.

— Поедем к Насте, — решила я. — Самый большой объем информации все равно у нее.

Как только мы миновали пост ГАИ, Игорь увеличил скорость, и, хотя, как обычно в пятницу, из Москвы за город шел сплошной поток машин, в Фирсановке мы были минут через двадцать.

По этому старому дачному поселку можно было определить историю и развитие советского и постсоветского общества.

Пока я не ходила в школу, года три подряд отец в Фирсановке снимал дачу. В тридцатые годы эту территорию для дачного строительства выделили заводу «Шарикоподшипник». Мы снимали дачу рядом с дачей бывшего директора завода. Директор был уже тогда на пенсии, и дом пришел в запустение. Сейчас рядом с дачами постройки конца тридцатых и начала сороковых годов стояли послевоенные зимние дома пенсионеров, которые живут здесь круглый год, деревянные особняки семидесятых годов и кирпичные крепости последних лет. В домах сороковых годов были обыкновенные, стандартные окна: и стекло берегли, и тепло. В семидесятые стеклили все, что можно застеклить, в сегодняшних домах окна больше напоминали бойницы, высоко поднятые над землей, в такое окно и залезть трудно, и вынести из него невозможно, да и из гранатомета не сразу попадешь.

Мы довольно быстро нашли дачу по улице Комсомольской, в поселках, в отличие от Москвы, названий улиц не меняли. За высоким дощатым забором возвышался второй этаж деревянного дома, выкрашенного белой масляной краской. В зелени высоких сосен белели стены, и ярким пятном выделялась крыша, крытая красной черепицей.

Игорь нажал на кнопку звонка в калитке. Из-за забора доносились музыка и женский смех. Мы ждали. Наконец из-за забора услышали женский голос:

— Говори пароль!

— Мы Настю ищем, — ответил Игорь.

— Настя, ты кого-нибудь ждешь? — спросила женщина.

— Никого, — ответила Настя.

— Скажите, что ее просят выйти Игорь и Вера Ивановна, — сказал Игорь.

— Впускай, — сказал Настин голос, — это мои.

Калитку открыли, и я увидела женщину лет сорока в шортах. Ее голая грудь была внушительна. Я посмотрела на Игоря, он не мог отвести глаз от этой груди.

— Ты что, никогда голых сисек не видел? — спросила его женщина.

— Таких — никогда. Не посчастливилось. Только во сне и в мечтах.

— Молодец, — похвалила Игоря женщина, — красиво отвечаешь. Входи же!

Мы вошли, и женщина закрыла калитку. Посередине участка стоял большой бильярдный стол. На нем играли две женщины в плавках и тоже с неприкрытым верхом. Одна, целясь в шар кием, почти легла на стол. Ей явно грудь мешала нанести точный удар. Вторая была Настя.

Еще две женщины сидели на диване-качалке под тентом, одна совсем голая спала на дощатом топчане, подставив последним вечерним лучам солнца спину и ягодицы.

Увидев нас, Настя набросила кофту, и мы прошли на веранду.

— Чаю, пива, кока-колы? — спросила Настя.

— Чаю, — ответил Игорь.

Настя включила электрический чайник. Игорь сел так, чтобы видеть всех женщин на лужайке перед дачей. Женщины на нас не обратили никакого внимания.

— А чего вы голые? — не удержалась и спросила я.

— Расслабляемся, — ответила Настя.

— А сосредоточиться можешь? — спросила я, потому что абсолютно трезвой Настю было назвать невозможно.

— Могу, — ответила Настя. — Что-нибудь с отцом?

— С отцом нормально. Но пришел факс, что вопрос о тендере будет решаться в понедельник утром.

Настя включилась мгновенно:

— Понятно. Нас подставляют, зная, что мы не готовы.

— Но у нас есть суббота и воскресенье. Только мы никого не можем найти. Ни Заместителя, ни Адмирала, ни Малого Ивана. Надо срочно собирать совет.

— Записывай, — сказала Настя Игорю, и он достал блокнот. — Малый Иван или дома, или у подруги Веры Ивановны, или в Рязани у своей матери. Ее телефон пять-три-шесть-пять-три-два-девять. Адмирал на Истре, на рыбалке. Обычно он разбивает палатку рядом с турбазой Министерства обороны. Палатка желтая, с утра он над ней поднимает андреевский флаг. Номер его «Волги» Н-731-ЕР. Дача Будильника на Икше, в поселке летчиков. Надо спросить дачу актера Жженова, через две дачи от нее — дача отца Будильника.

— Настя, тебе надо было в разведке работать, — восхитился Игорь.

— Я и работала. Разве Вера Ивановна тебе не сказала?

— Он у меня об этом не спрашивал. Учитывая, что мы теперь знаем все адреса, сколько времени потребуется, чтобы собрать всех вместе? — спросила я у Игоря.

— Четыре часа — тех, кто находится в Московской области. Если Малый Иван в Рязани, мои люди доставят его к утру.

— Значит, собираемся в офисе в двенадцать, — решила я.

— В двадцать четыре часа, — уточнил Игорь.

— Я буду в двадцать три, — пообещала Настя. — Мне надо поспать часа два, прежде чем я смогу сесть за руль.

— Теперь куда? — спросила я Игоря.

— Коля поедет на Истру искать Адмирала. — Игорь достал из куртки карту Московской области, отпечатанную на нейлоне, разложил ее на столе и, подумав несколько секунд, сказал: — Отсюда на Икшу мы сможем добраться за сорок-сорок пять минут.

— Поехали, — сказала я.

— Я тебя могу отвезти вначале в Москву, — предложил Игорь. — Отдохнешь перед советом.

— Я не устала.

Я действительно не устала и очень хотела его увидеть.

— Не надо, — предупредила Настя. — А если он там с женщиной? Ему это может не понравиться. В компании никто не знает его женщин.

— Нам надо решать наши проблемы, а женщины — это его проблема, — сказала я и подумала, что это и моя проблема. А если я встречу на даче женщину? Проще, конечно, не поехать и ничего не знать, но я всегда предпочитаю узнать все и сразу! Хотя тут же начала придумывать оправдательные аргументы для него. Ведь он мог вызвать женщину, чтобы объясниться в последний раз. Но для последних объяснений не везут женщину на дачу, проще и безболезненнее это сделать в городе.

Настя и хозяйка дачи, накинувшая все-таки кофточку, довели нас до калитки.

— Майор, — сказала Настя Игорю, — хозяйка, между прочим, подполковник. Так что, прощаясь, можешь отдать ей честь.

— Не могу, — ответил Игорь. — По уставу к босой голове руку не прикладывают. Могу только нижайше поклониться. — Игорь поклонился. — И еще раз выразить бесконечное восхищение увиденным. Я могу только мечтать увидеть это еще хотя бы один раз.

— Нет проблем! — ответила хозяйка. — Я девушка уже год, как незамужняя, нынче мы как раз отмечаем эту знаменательную годовщину. Мой телефон можешь узнать у Насти. Ты, конечно, помоложе меня лет на десять, но сегодня модно иметь и мужей, и любовников помоложе. Так что дерзай.

— Непременно, — ответил Игорь.

— Как ты думаешь, она тебе это всерьез предложила? — спросила я Игоря, после того как он проинструктировал Колю, как искать Адмирала, и мы выехали на Ленинградское шоссе.

— Думаю, что да, — ответил Игорь. — Женщины в погонах решительны и не сентиментальны. Как же я не почуял в Насте гебешницу? Со мною такое впервые.

— Она не гебешница, — объяснила я Игорю. — Она с мужем работала в Главном разведывательном управлении Генштаба.

— Тогда мой промах объясним. Грушники определяются труднее. За что ее турнули, не знаешь?

— Знаю. Она влюбилась в моего отца, брата мужа, и уехала в Москву к отцу и стала заведовать секретариатом в его управлении.

— А когда отец женился на «мисс России», не ушла от него, а перешла к нему в компанию?

— Получается, что так.

— Значит, надеялась, что Иван Кириллович к ней вернется. Сильна, сильна…

Мы подъезжали уже к третьему посту ГАИ, но Игорь не останавливался, чтобы хотя бы уточнить, правильно ли мы едем.

— А если не туда едем? Может, спросим? — предложила я.

— Я знаю этот поселок летчиков и космонавтов, — ответил Игорь.

Я никогда не слышала про поселок космонавтов, как, впрочем, и про поселок летчиков.

— История этого поселка довольно любопытна, — пояснил Игорь. — В тридцатые годы вождь народов товарищ Сталин, довольный успехами летчиков-испытателей и летчиков-рекордсменов, вызвал их главного начальника и сказал: пусть летчики выберут место в Подмосковье, им ведь сверху виднее. И на этом месте они смогут построить дачи. Летчики облетели на самолете все Подмосковье, выбрали несколько самых красивых и удобных мест, чтобы рядом была река, лес, хорошая дорога, посоветовались с метеорологами, в то время еще не было экологов, и остановились именно на этом месте. Место сказочное. Рядом леса, речка, канал, никаких промышленных предприятий, дорога Москва-Дмитров. Хочешь — на машине, хочешь — на электричке, хочешь — на речном трамвае. И летчики начали строиться.

Потом другой вождь народов — товарищ Хрущев, довольный успехами наших космонавтов, вызвал их главного начальника и сказал: пусть ребята выберут себе место для дач, им из космоса ведь все было видно. А ребята, в основном все в прошлом летчики, которые бывали в этом поселке у своих старших коллег-летчиков и очень им завидовали, даже выбирать ничего не стали, а построили дачи рядом с поселком. Отец Будильника, генерал авиации, начинал когда-то летчиком-испытателем и построил здесь дачу.

— Игорь, — сказала я, — я не люблю, когда людей называют не по имени, а кличками. Наша компания — не воровская малина.

Игорь посмотрел на меня, ничего не ответил, но замолчал и уже ничего не объяснял.

Мы свернули в поселок, огороженный забором. Бывшие летчики, по-видимому, жили по принципу: мой дом — моя крепость.

Довольно быстро мы нашли дачу Заместителя. Дверь оказалась закрытой, но его машина стояла на участке. Игорь молчал, ожидая моего решения.

Мимо дачи шла молодая женщина в купальнике с переброшенным через плечо полотенцем.

— Он с сыном пошел купаться, — сказала она, увидев нас. — Минут пять, как прошли. Мы соседи, — пояснила она.

— Вы об Александре Петровиче? — уточнила я.

— Конечно, — ответила женщина.

Про сына ничего не было в его личном деле, это я помнила точно, и о сыне ничего не говорила Настя. Может быть, и жена у него есть? Я вспомнила, что обратила внимание на то, что он слишком долго учился в аспирантуре и явно не хотел указывать, что он делал как минимум два года.

— Если хотите, я вас провожу, — предложила соседка. — Мы купаемся в одном и том же месте.

Женщина была моложе меня, в последнее время я стала это отмечать, раньше я везде была самая молодая.

— Будем вам очень признательны, — сказала я.

Асфальтированная дорожка оказалась довольно узкой. Вдвоем по ней можно было идти, но втроем никак не уместиться, поэтому соседка пошла впереди, а мы сзади. Я не могла не отметить хорошей фигуры женщины. Крепкие ягодицы, едва прикрытые материей, перемещались справа налево и снова направо при каждом шаге, наверное это было очень эротично, потому что, когда я посмотрела на Игоря, он этого даже не заметил, смотрел на этот танец ягодиц.

— Когда так смотрят, — тихо сказала я ему, — женщины это чувствуют.

— Это не я смотрю, это мои глаза смотрят, — ответил Игорь.

— И твои глаза уже не видят твою жену Марину и твоих дочерей Наташу и Машу?

— Сейчас сосредоточусь… Нет, не видят, — вздохнул Игорь.

— Она сейчас оглянется, — предупредила я Игоря.

— Ничего не могу с собой поделать, — ответил Игорь. — Попробуй перекрыть ее, но тогда я буду смотреть на твою попку, когда это так близко, мужчина не может контролировать свое зрение.

— Пошляк!

— Это не пошлость, это радость жизни.

Мы прошли мимо лодочной станции, свернули направо и увидели десятка три мужчин и женщин с детьми.

Наша сопровождающая обернулась, показала на купающихся, сбросив полотенце, бросилась в реку и довольно быстро поплыла к противоположному берегу.

Я его увидела сразу. Он стоял по грудь в воде, а рядом плавал мальчик. Мальчик попытался отплыть от него, но он развернул его в сторону берега и шел рядом, пока мальчик не нащупал дно. Теперь я могла определить: мальчику было не больше семи лет. Они вышли на берег. Он растер мальчика полотенцем, они сели на землю, и он открыл банку пива для себя и банку кока-колы для сына.

Мы стояли рядом. Мальчик рассматривал нас, и он тоже не мог не заметить нас, но он не замечал. Тогда я села рядом и сказала мальчику:

— Здравствуй. Меня зовут тетей Верой.

— У нас не принято называть взрослых тетями и дядями, — ответил за мальчика он. — Вера или Вера Ивановна.

— Лучше Вера, — сказал мальчик. — А я Александр.

— А как тебя зовет папа?

— Сан Саныч.

— Тогда и я тебя буду звать Сан Саныч?

— Что вы хотите — пива или кока-колы? — спросил Сан Саныч.

— Мне пива.

— Мне кока-колы, — сказал Игорь.

Сан Саныч достал из пакета банки с пивом и кока-колой.

— У вас всегда такой большой запас? — спросила я.

И снова за Сан Саныча ответил он:

— Всегда. На случай непредвиденных гостей.

— Извините за вторжение, но пришел факс. Вопрос о тендере будет решаться в понедельник утром. Я приехала спросить: что мне делать?

Он молчал.

— Пошли. Обсудим, — наконец сказал он и, положив в пакет полотенца, пошел в сторону лодочной станции.

— Игорь, объясни ему, что мы успели сделать, — попросила я.

Игорь догнал его. Я с Сан Санычем пошла за ними.

— Если судить по поведению отца, у него неприятности. Это так? — спросил Сан Саныч.

— А как ты это определяешь? — спросила я.

— Когда у него неприятности, он молчит, потом быстро собирается и уезжает. Он уедет?

— Еще не знаю, — ответила я.

— Я могу дать вам совет, — предложил Сан Саныч.

— Давай.

— У нас в садике работает дворник дядя Федя. Он всегда говорит: клин надо выбивать клином.

— Спасибо. Замечательный совет, — поблагодарила я Сан Саныча.

— Только я не знаю, что такое клин. А вы знаете?

— Не очень хорошо, — ответила я. Мне не очень хотелось объяснять мальчику про клин, к тому же этот самый клин я в жизни никогда не видела.

Когда мы подошли к даче, он сказал Игорю:

— Постарайтесь найти Аналитика. А мы с Верой Ивановной подъедем к указанному времени.

Игорь посмотрел на меня. А что мне оставалось делать? Я хотела остаться с ним.

— Пусть будет так, — сказала я.

Игорь уехал, и мы остались вдвоем. Вернее, вначале втроем, но он сказал Сан Санычу:

— Можешь погулять.

— Мне не хочется, — ответил Сан Саныч.

— Тебе хочется.

— Ты уедешь в Москву сегодня? — спросил Сан Саныч.

— Да.

— Других вариантов нет?

— Нет. Ты переночуешь у Валерия и Люды, а я завтра приеду.

Сан Саныч посмотрел на часы, кивнул и не торопясь вышел. Он шел, как отец, развернув плечи, чуть наклонив голову.

— Кофе, чай или что-нибудь плотнее? — предложил он.

— Чай.

Он приготовил бутерброды, заварил чай. На участке перед домом росли большие ели. Если их посадили в конце тридцатых, им было больше пятидесяти лет. Кроме елей, на участке ничего не росло: ни цветов, ни ягодных кустов.

— Я не знала, что у тебя есть сын.

— Теперь знаешь.

— Я еще ничего не знаю.

— Могу рассказать. О чем?

— О твоей жене.

— Моя жена вышла замуж за моего партнера по бизнесу и живет в Гамбурге.

— И тебе оставила сына?

— Да.

— А с кем он живет на даче?

— С нянькой.

— А сколько лет няньке?

— Ты хочешь спросить, сплю ли я с ней? Не сплю.

— А где сейчас нянька?

— На субботу и воскресенье она уезжает в Москву.

— А зимой?

— Дача зимняя. Сан Саныч здесь живет уже два года. Осенью он пойдет в школу. Но для решения этой проблемы у меня есть еще два месяца.

— Но ты знаешь, как решить эту проблему?

— Знаю.

— А как решить проблему с тендером?

— Не знаю. Ситуация складывается не в нашу пользу. Виноват в этом и я. Я не предусмотрел, что Шахов может добиться переноса сроков тендера. Нам нужны деньги, чтобы продолжить строительство судов. Эти деньги может дать только государство.

— Но у нас есть партнер, который вложил тоже деньги. Пусть он добавит, пока ты не поправишь свое финансовое положение.

— Он не вложит денег. Риск должен быть обоюдным. Он узнает, что мы не кредитоспособны, что мы проиграли тендер, и будет ждать. Если нас перекупит более удачливый конкурент, он будет работать с ним.

— А почему мы должны проиграть? Ведь мы строим суда. Это новые российские суда, государство должно нас поддерживать.

— Государство — это чиновники. Чиновник соблюдает государственный интерес, когда он совпадает с его личным интересом. То, что Шахов перенес сроки тендера, означает, что он купил мнение чиновников.

— Мы это можем доказать?

— Нет. У чиновников есть замечательное объяснение, почему не надо поддерживать нашу компанию.

— Почему?

— Потому что в последние два года мы больше теряли, чем приобретали. Глава компании женился на «мисс России» и вкладывал деньги в модельный бизнес, и тоже не очень успешно. Наконец, пьяный попал в автокатастрофу и практически не дееспособен. Если бы Иван Кириллович въехал бы, даже на коляске, он, может быть, нашел бы аргументы, почему государство должно поддерживать нас, а не Шахова. Шахов нас перехитрил, теперь я это точно понимаю. Твое появление в компании на меня подействовало, как красная тряпка на быка. Мне бы не обижаться…

— Обижал в основном ты, я защищалась, — напомнила я.

— Сейчас это не имеет значения, кто кого обижал.

— Почему же — имеет! — не согласилась я. — Тебе надо обижаться на Шахова. Он вам с Настей подбросил крючок, и вы его заглотили. Что меня удивляет, Настя ведь гебешница и должна была бы отрабатывать сразу несколько вариантов и версий. Шахову мешал Бурцев здесь, даже в инвалидной коляске. Я иногда думаю, может быть, все это Настя подстроила…

— Тогда и Гузман, и Малый Иван, и я.

— Они — нет.

— Почему?

— Потому что они дебютанты в этих играх.

— Какие будут последствия, если Шахов выиграет? — спросила я.

— Твоему отцу придется продать большую часть акций Шахову или людям, которые будут представлять интересы Шахова. Компания будет ликвидирована или сольется с компанией Шахова.

— Я вернусь работать в школу, а ты перейдешь работать в компанию Шахова.

— Я не перейду. Он мошенник и бандит. Я дорожу своей репутацией.

— Если у вас нет другого выхода, нам надо побеждать Шахова, — сказала я.

— Конечно, надо сделать все возможное, — согласился он.

— И невозможное. Кто от нас будет участвовать в тендере — ты или Адмирал?

— Я думаю, лучше Адмирал. Я не умею скандалить. Адмирал может наорать, это иногда в России еще действует.

— Хорошо, — согласилась я, — я пойду вместе с Адмиралом.

— Этого делать не надо, — не согласился он. — Шахов имеет информацию от Бессонова, что ты не дура, находчива, напориста, когда надо, но многого не понимаешь в профессиональной терминологии. Он задаст тебе один-два вопроса и высмеет тебя. А это страшно, когда высмеивают. Он выиграет в первом же раунде.

Солнце зашло за кромку леса. Начало темнеть. Мы сидели на веранде, пили чай и со стороны, наверное, казались молодой и счастливой парой. Сидят себе вдвоем, и никто им не нужен. Я не знаю, о чем он думал, а я вдруг представила, что следующим летом ранним утром я буду сидеть на этой веранде и кормить грудью маленького мальчика, может быть девочку, нет, все-таки мальчика. Анюта, Сан Саныч и он будут еще спать. Потом я уложу мальчика, поставлю варить овсянку, разбужу всех, и они побегут на речку купаться, а я заварю чай, поджарю хлеб. А трое детей — совсем не плохо.

— Нам надо ехать, — сказал он.

В машине я уснула и проснулась, когда он поворачивал к офису. На стоянке уже стояла «восьмерка» Насти, «Волга» Адмирала и «мерседес» Игоря. Малого Ивана привезли из Рязани только утром.

Мы трое — я, Настя и Малый Иван — сидели у меня в кабинете, ожидая возвращения Заместителя и Адмирала.

— Все, — сказала Настя, посмотрев на часы, — они закончили уже минут тридцать назад. Если не позвонили, значит, результат отрицательный.

— Я пойду к себе, — сказал Малый Иван.

Настя тоже вышла. Я осталась одна. Попыталась читать — не получилось, не могла сосредоточиться. Откинула спинку кресла, положила ноги на стол, закрыла глаза и тут же уснула. Проснулась от голоса Адмирала в приемной.

— Настя, — сказал он, — дай выпить.

Я успела убрать ноги, поправить волосы. Они вошли, сели. Настя принесла коньяк, нарезанный лимон и рюмки. Адмирал налил себе, выпил, налил еще, и так четыре раза.

— Шах всех купил, — наконец сказал он.

— Расскажите, как шел тендер, — попросила я.

— Он все записал. — Адмирал кивнул на Заместителя.

Заместитель достал небольшой диктофон и включил его.

Конкурс проектов шел, как и предполагал Заместитель. Я выслушала речи о легкомыслии отца в ведении дел, о модельном бизнесе, о том, что компания практически частная, и поэтому он назначил исполнять обязанности президента свою дочь, учительницу средней школы.

— У нее нет среднего образования? — спросил кто-то, кто не понял или не расслышал.

— Она учительница в средней школе.

Я узнала голос Шахова.

— Ее кто-нибудь видел?

— Я видел на презентации Гросбанка. Симпатичная женщина. Платьице от Нины Риччи за тысячу долларов, часы «Картье» за тысячу пятьсот, сумочка за восемьсот…

— Послушайте! Вы обсуждаете не наш проект, а личность президента компании. Вы наш конкурент, и это нарушение деловой этики — переводить деловое обсуждение в личностное и высказывать субъективное мнение.

Я узнала голос Заместителя. И тут же прозвучало возражение Шахова:

— То, что она симпатична, конечно, мое субъективное мнение. Но стоимость ее нарядов абсолютно объективна: учительница с зарплатой в четыреста тысяч уже купила себе часики, на которые она должна работать год в школе. Женщина с размахом.

И я вдруг поняла, как буду действовать. План сложился сразу.

— Спасибо, достаточно, — сказала я. — Суть ясна. На досуге я дослушаю кассету. Сейчас я бы хотела услышать ваши предложения в связи с изменившейся ситуацией.

— Когда мы уходили, к нам подошел Шахов и сказал, что хотел бы предложить условия нашего дальнейшего сотрудничества. Я ответил, что подобного рода переговоры может вести только президент компании, — сказал Заместитель.

— И что же он ответил? — спросила я.

— Он ответил, что позвонит вам и договорится о встрече.

— Его предложения я еще услышу. Сейчас я хочу услышать ваши предложения.

Но все молчали.

— Предложение может быть единственным. Компании нужен кредит, — сказал Малый Иван. — Как можно больший, как можно скорее и на льготных условиях. Конкретно, где его взять, я сегодня предложить не могу.

— Может ли Иван Кириллович в ближайшее время вернуться в страну? — спросил Заместитель и добавил: — Профессор Гузман обещал дать ответ сегодня.

— Не может. Врачи настаивают на том, что ему необходимо провести в клинике еще не меньше двух недель, — сказала я и подумала, что Заместитель при всей своей уверенности еще не чувствует себя старшим, который берет всю ответственность. Может быть, в его жизни не было таких крутых поворотов, а если и были, то всегда рядом оказывались более опытные. И у меня в жизни тоже не было таких крупных катастроф, но зато я постоянно имела проблемы: мало денег до зарплаты, еще зимой надо откладывать деньги на лето, каждая покупка выбивает из только что налаженной системы, бунтует класс, на тебя жалуются родители, с тобой не продлевают контракт, и все-таки я обычно решала все проблемы сама.

— Тогда будем действовать так, — сказала я. — Сейчас собираем совет директоров, увольняем Бессонова и объявляем войну Шахову.

— Не получится войны. — Адмирал грустно улыбнулся. — В нашей компании наибольший опыт ведения войны у меня. И я вижу, что не получится войны. У него полный перевес. И я стар, а они слишком молоды. — Адмирал кивнул в сторону Малого Ивана и Заместителя.

— Вы забыли про меня, — напомнила я.

— А ты — женщина.

— Я не женщина, я президент компании в данный момент, а президент — мужского рода. Настя, собирай совет!

Директора после выходных дней были оживлены, здоровались со мною почти приветливо. Никто из них еще не знал о катастрофе. Когда все расселись, я сказала:

— Начну с неприятных сообщений.

Директора вдруг сразу притихли. Они смотрели не на меня, а на Заместителя, они уже привыкли, что совет директоров вел он.

— Мы не выиграли тендер. Победила компания Шахова. Выиграть его помогла информация о деятельности нашей компании, которую ему регулярно сообщал член совета директоров Бессонов.

Бессонов снял очки. Я подумала, что это движение у него было инстинктивным. Очки снимают перед дракой и во время падения самолета, чтобы уберечь глаза.

— Александр Петрович, — он повернулся к Заместителю, — может быть, вы объясните Вере Ивановне, что женская интуиция и факты — две большие разницы, как говорят в Одессе.

— К сожалению, они на этот раз совпали, — ответил Заместитель, и я увидела, как у него краснеет шея. Я впервые в жизни видела мужчину, у которого накапливается ярость. Я раньше видела только собак в таком состоянии преддраки: ощеренная пасть и шерсть, вставшая дыбом на загривке.

— Пошел вон, стукач. — Заместитель начал приподниматься. — И не вздумай мне больше попадаться.

— А если попадусь? — спросил Бессонов. Он встал и отодвинул стул, на котором сидел. Через стол Заместитель его вряд ли бы достал.

— Прибью, — уже спокойно ответил Заместитель. — Как ты пытался прибить меня.

Бессонов взял свой компьютер и вышел. Директора, не очень понимая, что произошло, молчали.

— Может быть, вы объясните, что произошло? — спросил Нехорошев.

— Вам объяснит наш новый начальник службы безопасности, — ответил Заместитель.

Я почти не слушала объяснений Игоря. И уже знала, что вряд ли директора найдут нестандартное решение. Им еще все это надо переварить, перенастроиться. Когда от директоров действительно не поступило ни одного конкретного предложения, я свернула большой совет и оставила малый совет. Настя вопросительно посмотрела на меня: оставаться ей или уйти в приемную?

— Конечно оставайся, — сказала я.

Настя достала блокнот для стенографирования.

— Без стенограммы, — предупредила я и продолжала: — Мне необходимо полное досье на Шахова: за что его выгнали из ЦК комсомола, за что из министерства.

— Это все знают, — заметил Адмирал. — Этим сейчас никого не удивишь. Теперь любой мошенник проходит как диссидент и борец с коммунизмом.

— Если мне поможет Адмирал, — сказал Игорь, — досье на Шахова у вас будет завтра.

— Необходимо, чтобы у меня взяли интервью для программы «Деньги» или «Деловая Россия». И как можно быстрее. Как это делается?

— За деньги, — ответила Настя. — В «Деньгах» две корреспондентки. Одна — сучонка, готовая хватануть при любой промашке, другая работает под наивную. Какая вам нужна?

— Сучонка.

— Сегодня к вечеру я дам ответ.

Малый Иван кивнул, он понял мой замысел. Адмирал и Заместитель молчали, каждый из них просчитывал, наверное, свой вариант, но что-то у них не сходилось, и они ничего не предлагали.

Зазвонил мой персональный мобильный телефон системы «Билайн».

Его подключили только сегодня утром, и это был первый звонок. Я немного удивилась: номер этого телефона знала только Настя.

— Вера Ивановна, — услышала я, — это Шахов. Я звоню из машины. Я здесь недалеко и мог бы подъехать. У меня есть предложения, я готов их изложить. Принимать или не принимать — это уже на ваше усмотрение.

— Приезжайте, — сказала я и пояснила присутствующим: — Это Шахов. Звонит из машины. Он где-то рядом. Я разрешила ему заехать с предложениями. Мы готовы?

— Да, — ответила Настя.

Малый Иван кивнул.

— Дай мне еще рюмку, — попросил Адмирал. — Я уже все равно за руль не сяду.

Настя налила Адмиралу коньяку.

— Бессонов доложил Шахову, что уволен, — предположил Заместитель, — и Шахов тут же выехал не рекогносцировку. И позвонил он, уже подъезжая.

И будто в подтверждение его слов все мы через открытое окно услышали, как хлопнула дверца машины. Настя подошла к окну.

— Уже идет, — сообщила она.

Шахов вошел, улыбнулся. И я ему улыбнулась. Сейчас он изложит свои предложения и попытается получить как можно больше информации о наших намерениях и действиях. Шахов сел в торец стола заседаний, как раз напротив меня. Он молчал, хорошо понимая роль паузы. В таких ситуациях кто первый начинает, тот и проигрывает первый пас, потому что начинающий сразу раскрывает свои намерения. Я опасалась, что первым не выдержит Адмирал, но первым начал Заместитель.

— Вам Бессонов уже позвонил?

— Конечно, — улыбнулся Шахов. — Тут же.

— Мы готовы выслушать ваши предложения, — сказала я. Мне надо было прервать намечающуюся потасовку.

— Если вы не возражаете, то лучше сузить круг лиц обсуждающих хотя бы до трех. Так быстрее мы придем к положительному или отрицательному результату, — предложил Шахов.

— Очень сожалею, — ответила я, — но обычно мы принимаем решение в этом составе.

— Я знаю. Это называется у вас малый совет.

Шахов еще раз продемонстрировал свою осведомленность. И снова повисла пауза.

— Учитывая, что я должен сообщить конфиденциальную информацию, — начал Шахов.

Настя молча встала и вышла, за нею вышел Малый Иван. Боже мой, подумала я тогда, как замечательно работать со все понимающими людьми. Они уже знали, что я не отступлю, а разговор с Шаховым нам был нужен больше, чем ему, Настя и Малый Иван мгновенно просчитали это и вышли.

— Пожалуйста, — сказала я, — вы убедились, что мы готовы пойти вам навстречу, если ваши предложения заинтересуют нашу компанию.

— Тогда приступим, — ответил Шахов. — Вы проиграли в тендере — это нормальное, а не экстраординарное событие. В рыночной экономике ежеминутно кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. Сегодня больше повезло мне. Я надеюсь, что вы проинформируете Ивана Кирилловича о сложившейся ситуации и передадите ему мои предложения.

— Непременно, — пообещала я.

— Я считаю, что нам следует объединить наши возможности. Двум не очень крупным конкурирующим компаниям выжить трудно, одна, но крупная компания может быть более конкурентоспособной на внутреннем и международном рынках.

— И кто же будет руководить компанией? — спросил Заместитель.

— Объединенное собрание акционеров выберет новый совет директоров. Я говорил с учредителями — акционерами вашей компании, они готовы мне продать свои акции.

Значит, старики заложили отца.

— Я думаю, что Ивану Кирилловичу тоже есть смысл уступить мне часть своих акций, потому что у меня все равно образуется контрольный пакет акций.

— Насколько я понял, ты становишься президентом новой компании? — спросил Адмирал.

— Так уж получается.

Мне показалось, что Шахов это произнес с явным сожалением.

— Но Иван Кириллович, конечно, будет в совете директоров. Александр Петрович, вам я предлагаю место первого заместителя, то есть — вице-президента, господин Адмирал, конечно же, войдет в состав совета директоров. Это поднимает авторитет компании. Американцы это давно поняли. У них почти в каждой компании генерал или адмирал в отставке.

— Я твой авторитет поднимать не буду, — прервал Шахова Адмирал. — Так что из своего списка ты меня вычеркни.

— Я надеюсь, что вы еще передумаете, во всяком случае мы вас будем упрашивать до конца.

— Чьего? — спросил Адмирал. — Твоего или моего?

— Не будем отвлекаться, — попросила я. — Адмирал и Александр Петрович получили предложения, а какое место вы предлагаете мне?

— Пока болен Иван Кириллович, вы, естественно, будете замещать его в совете директоров. Если вам не по душе заниматься судоходством и судостроением, то в вашем районе мы собираемся открыть лицей с углубленным изучением экономики и морского права. Это может быть частный лицей, а вы станете его директором.

— Чей частный? — спросила я.

— Ваш, — ответил Шахов.

Изложив свой замысел, он покупал уже в открытую.

— Не очень понятно, — сказал Заместитель. — Наша компания на грани банкротства. Зачем вам объединяться с банкротом? Все это вы можете получить и без объединения, если нам придется ликвидировать компанию.

— Я думаю, придется, — подтвердил Шахов. — Но я не хочу быть капиталистической акулой. У вас есть замечательный партнер в Англии — сэр Идкинд. У Ивана Кирилловича давние дружеские отношения с сэром Идкиндом. Я думаю, с ним надо сотрудничать и дальше. — И Шахов замолчал, вероятно поняв, что сказал больше, чем собирался сказать.

А я поняла, что у меня как раз есть звено той цепи, которой я могу опутать Шахова, если все получится по моему раскладу. Шахов выиграл тендер на условиях, что он получит государственные деньги только в том случае, если такую же сумму вложит зарубежный инвестор. Идкинд, наш давний партнер, узнав о неудаче, которая постигла нашу компанию, может не захотеть вложить деньги в компанию Шахова. Объединив две компании, Шахов с большей вероятностью может ожидать деньги от Идкинда. А потом он нас выбросит.

— А если мы не согласимся? — спросила я.

— Тогда война, борьба, называйте как хотите. Мне ничего не останется, как открыть стрельбу на поражение, как говорят военные.

— Пока у вас это не очень получалось, — сказала я.

— Просто не было поставлено такой цели, — улыбнулся Шахов.

Мне бы, конечно, ответить, что мы подумаем, взвесим все «за» и «против», и начать осуществлять свой план. В любой операции неожиданность — это как минимум треть успеха. Но бить не предупреждая — это значит уподобиться Шахову. И я не сдержалась и сказала:

— Считайте, что мы приняли вашу ноту об объявлении нам войны.

— И что же дальше? — спросил Шахов.

— Как говорят мои ученики в школе, на каждую вашу плюху мы ответим своей плюхой.

— Жаль. — Шахов встал. — Жаль, что вы не подумали о последствиях. Я вам намекал, предупреждал. Нельзя же быть такими непонятливыми!

— Зачем же так плохо думать о нас? И намеки ваши, и предупреждения мы поняли не сегодня. Но и наше терпение кончилось, так что с этой минуты мы находимся в состоянии войны.

Шахов пожал плечами и молча вышел.

— То, что вы его предупредили о начале войны, — перебор, — сказал Заместитель. — Это могли позволить себе только американцы в Персидском заливе.

— А какое нервное напряжение было у Ирака, — не согласилась я. — Ждать и не знать, когда и где будет нанесен первый удар.

— Нам нечем его наносить, — сказал Заместитель. — Лично мне нужно срочно проконсультироваться с Иваном Кирилловичем. Скажите Насте, чтобы она заказала билеты на Женеву.

— Билеты будут заказаны, — пообещала я, — но мне надо еще несколько дней.

— Вера, мы в одной упряжке. Давайте договоримся, что вы ничего не будете предпринимать, не проинформировав меня. Я не прошу согласовывать, но хотя бы информируйте! Сегодня каждый шаг может быть шагом к пропасти.

— Очень образно, — сказала я. — Буду информировать, советоваться, просить помощи. Все буду делать, чтобы не упасть в пропасть.

Телевизионная группа приехала на следующий день, вернее, вечер. Так договорилась Настя: чтобы об интервью знало как можно меньше людей. Интервью должно было пойти в эфир на следующий день.

То, что телеведущая так быстро согласилась взять интервью и поставить его в ближайшее время, подтверждало, что материал для нее интересный. Но пришлось заплатить дополнительно за срочность.

Теперь надо было ждать подвохов. Ведущая моложе меня лет на семь, значит, университет закончила три года назад. Я ее видела на экране телевизора уже два года, карьера стремительная или из телевизионной семьи: родители знали, в какую редакцию направить и в какой передаче пробоваться. Семья явно обеспеченная, судя по одежде, теперь я уже могла определить стоимость ее узких шелковых брюк, туфель, деловой сумки и блузки. Все модели хороших домов. Часы по цене не уступали моим «Картье». Может быть, правда, вышла замуж за богатого.

Она быстро протянула мне руку.

— Марина.

— Вера.

— Хотя вы хорошо заплатили за интервью, я работаю не только на вас, но и на свою телекомпанию, и на зрителей, которых мы обязаны информировать, — начала она. — Я буду задавать вопросы, вы — отвечать. Я могу сократить повторы и вырезать один кусок из ваших ответов. Только один. Я вам покажу запись сразу после интервью. Это уступка для тех, кто платит. Дублей не будет. Вы не можете мне сказать: остановитесь или давайте я это скажу по-другому. Условия принимаются?

— Принимаются, — сказала я. Ей вряд ли приходилось брать интервью у учительниц, реакция у большинства из нас мгновенная.

— Готовы? — спросила ведущая у оператора и осветителя.

— Готовы, — ответил оператор, полный, по-видимому очень сильный физически, если судить по покатым плечам и рукам молотобойца. Камеру оператор установил на штативе, но, наверное, если ее потаскать несколько часов, не надо никаких занятий на тренажерах.

— Начали, — сказала ведущая.

На камере зажглась красная лампочка, и она задала первый вопрос:

— Кому труднее заниматься бизнесом в России — мужчинам или женщинам?

— В России — мужчинам, — ответила я.

— Почему?

— Бизнес — это в первую очередь предвидение: чего можешь, чего не можешь, а если можешь, то когда и в каком месте? Советские мужчины не зарабатывали деньги, а получали получку и отдавали деньги женам. И моя бабушка распоряжалась деньгами, и моя мать, и я тоже. Только гений сегодня сможет прокормить семью на пятьсот тысяч. А наши женщины справляются, потому что умеют считать и комбинировать возможное с невозможным. Женщина всегда знает, сколько у нее макарон, гречки, подсолнечного масла. Она знает, где продукты дешевле, знает, где покупать продукты оптом, а где в розницу. Бизнес — это всегда здравый смысл и расчет. Казалось бы, президент судоходной компании и учительница математики в средней школе — что тут может быть общего? Все то же — здравый смысл и расчет. Я знаю, где наши суда в данный момент, куда идут, что везут, где и чем будут загружаться, когда у них ремонт, сколько денег на счете компании.

Я увидела, что оператор начал поворачивать ручку на объективе. Наезжает трансфокатором, догадалась я, переходит или на меня, или на нее. Я на всякий случай улыбнулась.

— Это замечательно, — сказала ведущая. — Замечательно, что вы так много помните и знаете. А знаете ли вы, сколько у вас денег в кошельке?

Первая подсечка, подумала я тогда, но ответила мгновенно:

— А вы?

— Обычно задаю вопросы я. — Ведущая мило улыбнулась. Я улыбнулась ей в ответ.

— В кино так отвечает следователь, который ведет допрос. — Я выиграла несколько секунд. — Но я не подозреваемая, а вы не следователь. Я предлагаю вам пари. Если я, назвав количество денег в своем кошельке, ошибусь на тысячу, все мои деньги — ваши. Я вам даю фору. Вы можете ошибиться на пять тысяч. Но если вы ошибетесь на большую сумму, все ваши деньги — мои.

По едва заметной усмешке оператора я поняла, что он не дружит с ведущей.

— Согласна, — сказала ведущая. Она задумалась ровно на столько, сколько телеоператору нужно было, чтобы дать ее крупный план. — Перед выходом из дому у меня было пятьсот двадцать пять тысяч. Я выпила кофе с бутербродом, купила пачку сигарет. Значит, у меня пятьсот пять — пятьсот семь тысяч? А у вас?

— У меня триста тысяч пятьдесят пять рублей.

— Деньги на стол, — сказала ведущая.

Она вытряхнула деньги из своего кошелька, я вынула из своего. Ведущая начала считать мои деньги, она считала так, чтобы их увидели будущие зрители.

— Поразительно! — восхитилась ведущая. — Ровно триста тысяч пятьдесят пять рублей.

Я пересчитала деньги ведущей и сообщила ей:

— У вас не хватает двухсот пяти тысяч.

— Вы ошиблись, — сказала ведущая очень уверенно.

— Считайте. — Я пододвинула ей денежные знаки. Ведущая пересчитала деньги и задумалась.

— Может быть, вы кому-то одалживали?

— Ну конечно!

— Одолжить двести тысяч и забыть про это? Я таких женщин не встречала.

— Сорок тысяч на день рождения режиссера, — вспомнила ведущая, — еще я купила журнал… все равно не сходится… Я проиграла… Сдаюсь. — И ведущая подняла руки и придвинула свои деньги к моим.

Оператор укрупнил деньги трансфокатором.

— Спасибо, — сказала я. — Я, конечно, знаю, сколько у меня денег в кошельке, но не настолько точно. Но я открою вам секрет. Я готовилась к интервью. Своими ответами я подталкивала вас к вашему вопросу. Это прием, которым мы, педагоги, в школе очень часто пользуемся, чтобы подтолкнуть вопросами ученика к правильному ответу. Я явно хвасталась своими достоинствами и, зная по передачам, что вы часто своими вопросами загоняете собеседника в тупик, предположила, что вы можете задать и этот вопрос, поэтому на всякий случай пересчитала свою наличность. Помните, когда вы задали вопрос директрисе швейной фабрики, которая очень хвасталась новыми моделями, почему же она их не носит сама? Я, по сути, вас просто спровоцировала.

— Мне нравится ваша откровенность. Но будете ли вы столь откровенны, если я вам задам очень неприятный вопрос?

Я выдержала паузу, понимая, что сейчас оператор снимает крупный план, и пообещала:

— Буду.

— Насколько я знаю, вы не получили государственной поддержки на строительство сухогрузов. Тендер выиграл давний конкурент вашей компании Шахов. Учитывая, что дела вашей компании последний год шли не блестяще, вас в ближайшее время могут объявить банкротом. Я права?

Я ее явно недооценила. Меньше чем за сутки она собрала довольно много информации. А если она связана с Шаховым? Через мужа, родителей, знакомых и перед интервью с ними консультировалась? И Шахов заплатил ей намного больше, чем заплатили мы? Этого я не предусмотрела. По-видимому, я затягивала паузу. Она повторила:

— Я права?

— Нет, вы не правы. — Я уже просчитала все последствия своего ответа. — Шахов получил государственную поддержку с условием, что в его проект вложат средства иностранные инвесторы. Но эти средства он вряд ли получит. У него плохая репутация. Он еще в советские времена был уличен в сбыте контрабанды и даже исключен из партии.

— Сегодня это может расцениваться скорее как достоинство. Значит, он еще тогда отстаивал принципы рыночной экономики.

— Нарушение законов не входит в принципы никакой экономики. В свое время Шахов работал в ЦК комсомола. И поставлял девочек своим старшим партийным товарищам. Но одна девушка не выдержала позора и повесилась. Шахова убрали из ЦК комсомола и задвинули в министерство на не очень большую должность, но и здесь он поддерживал отношения с криминальными структурами, как, впрочем, и сейчас тоже.

— А вы не боитесь, что ваш конкурент подаст в суд и потребует с вас сотни миллионов за упущенную выгоду и оскорбление его чести и достоинства?

— В суд он не подаст. На судебном разбирательстве могут всплыть многие невыгодные для него факты.

— Своим ответом вы его провоцируете и подталкиваете к суду.

— Пусть подает. — Я попыталась это сказать как можно небрежно. — Тогда мы подадим встречный иск. У нас достаточно законов, чтобы потребовать с него сотни миллионов за упущенную выгоду и нанесение оскорбления моей чести и достоинству.

Ведущая не дала мне передышки и сразу же задала следующий вопрос:

— А как вы относитесь к слухам, что после автомобильной аварии ваш отец потерял рассудок и вы его держите в частной клинике для душевнобольных? Его уже два месяца никто не видел и никто не знает, где он находится.

— Никакого секрета нет. Отец в Швейцарии, ему сделали операцию. И очень скоро он вернется к управлению компанией.

— И вы снова станете обыкновенной учительницей?

— Я не обыкновенная учительница, я хорошая учительница. Но в школу я вряд ли вернусь. Мне понравилось заниматься бизнесом, и для меня найдется место в компании.

— Меня восхищает ваша уверенность. Но этим интервью вы сделали из Шахова непримиримого противника. Согласно условию я могу сделать одну вырезку наиболее резких ваших выражений и закончу интервью на оптимистической ноте: «Я не обыкновенная, я хорошая учительница. Мне понравилось заниматься бизнесом, и для меня найдется место в компании».

— Не надо ничего вырезать. Шахов — давний конкурент нашей компании, а с недавнего времени даже противник, который действует бандитскими методами. Так что считайте эти высказывания не моим просчетом, а моим ему предупреждением.

Красная лампочка горела на камере, значит, съемка не прекращалась. Оператор укрупнял план, наверное ведущая и оператор заранее договорились, как будет заканчиваться интервью. И я улыбнулась своей лучшей улыбкой.

Коля отвез меня домой. Теперь меня всегда сопровождал один из тех охранников, которые заменили парней, набранных Викуловым. Он шел впереди меня, заходил со мною в квартиру и только после этого уходил.

Весь тот вечер, как, впрочем, и предыдущий, я ничего не могла делать. Я ждала, что позвонит он. Но он не звонил. Я решила раньше лечь спать, но не смогла уснуть и сидела перед телевизором, переключая программы.

Утром я приехала в офис и позвонила в клинику Женевы. Трубку снял отец. Я решила ничего ему не сообщать о проигранном тендере. Отец отвечал вяло, я его разбудила, забыв, что в Швейцарии раннее утро, а отец поздно ложился и поздно вставал.

Телеведущая позвонила, что интервью будет показано завтра. Программа «Деньги» выходила в середине дня, когда все деловые люди были в своих офисах. По данным телекомпании, это было наиболее подходящее время. Вечером люди, принимающие решения, были на деловых встречах, ужинах, переговорах, в ночных клубах.

Заместитель и Малый Иван перебирали варианты выхода из катастрофы и принимали оперативные решения. Старый эсминец, который наша компания купила и продала Японии на металлолом, во время шторма оторвался от буксира и стал неуправляемым. Юрист, Малый Иван и Заместитель просчитывали, какие штрафные санкции могут быть применены к нашей компании, связавшись с лондонской адвокатской конторой, которая вела наши международные дела. Я слушала, многое понимала, а чаще не понимала.

В конце дня он зашел ко мне, сказал, что будет в офисе завтра во время телевизионной передачи, но не спросил, как я надеялась, что я делаю вечером. Я ничего не делала. Мужчина может пойти в ресторан, в клуб и один. Я не могла пойти одна. Это могло быть расценено, как будто я ищу приключений. Я не была членом ни одного из клубов деловых людей, у меня не было ни одного знакомого мужчины, который бы мог сопроводить меня. Вечерние клубы в своей рекламе сообщали, что девушки в клубы проходят бесплатно. Но эти правила были для девушек с определенной специализацией, моя специализация — одинокая молодая женщина, учительница, с дочерью и матерью, проживающая в двухкомнатной малогабаритной «хрущобе», временно исполняющая обязанности президента компании, зиц-председатель, которая очень скоро может снова на остаток летних каникул встать за прилавок палатки с овощами.

В этот вечер я снова была одна у себя в квартире. В предыдущие вечера я уже позвонила всем подругам, знакомым и родственникам, кому не звонила месяцами. И я решила нарушить запрет Игоря выходить из квартиры одной, без охраны. Я открыла свою старую записную книжку. Во мне проснулась женщина. Я решила переспать с любым из знакомых мужчин, которые мне симпатизировали, предлагали, намекали или когда-то добивались меня. Я это сделаю назло тебе, сказала я, хотя никакого зла на него не держала. Я просто хотела, чтобы он позвонил, приехал бы ко мне или отвез меня к себе. Мне стало вдруг жарко. И впервые в жизни я вдруг поняла, что если мужчина чувствует то, что чувствовала я сейчас, он готов к насилию. Но мужчина может насиловать, женщине и этого не дано. Я перелистывала записную книжку — букву за буквой — по алфавиту. Женат, женат, женат… В больнице, за рубежом, в отпуске. Все. Ни одного, кому я могла бы позвонить и сказать: мне грустно, приезжай. Я больше не могла оставаться одна и набрала телефон Риммы. Хотя бы поговорить, обсудить. Мужчины, наверное, в таком состоянии напиваются. Римма не сразу сняла трубку. И когда я услышала ее голос и с трудом сдерживаемое дыхание, будто ее остановили во время марафона, я все поняла.

— Иван у тебя?

— Да, — ответила Римма, вздохнула и добавила: — На мне.

— Удачи на дорогах, — почему-то сказала я и поняла, почему сказала: в этот момент на экране телевизора выступал инспектор ГАИ, — и положила трубку.

Ночью я плохо спала, просыпалась, встала рано. Хотела сделать пробежку — вспомнила запрет Игоря не выходить из дома одной, снова легла. В офис я приехала с ватной головой, читала газеты и ждала.

В кабинет вошла Настя, включила телевизор и сказала:

— Адмирал и Будильник хотят посмотреть передачу у тебя в кабинете. Здесь самый хороший телевизор.

— Ладно, — вяло согласилась я.

— Что с тобою? — обеспокоенно спросила Настя.

— Тоска зеленая.

— Есть один проверенный способ отвлечения, — посоветовала Настя. — Когда все противно, вспомнить, чего тебе недавно хотелось, поехать в магазин и купить.

— Ничего не хочу покупать. Все, о чем мечтала, уже куплено.

— Но чего-то ты хочешь?

— Мужика хочу. — Я ответила, как ответила бы Римма.

— Конкретного или вообще?

— Уже вообще.

— Нет проблем, — сказала Настя. — Уже есть фирмы, которые поставляют трахальщиков.

— Ты пользовалась услугами этих фирм?

— Нет. Мне уже не платят, но, правда, еще и не берут денег.

— Странное ощущение. Два года ничего такого не чувствовала.

— Так бывает, — успокоила Настя, — когда развяжешь, трудно остановиться. Три минуты осталось, я зову их, а потом обсудим. Как ты могла заметить, я женщина деликатная, ни о чем тебя не расспрашивала.

— Я тебе благодарна за это.

Настя вышла, и почти тут же вошли в кабинет Адмирал и Заместитель.

Пошли, как обычно, оперативные сообщения о биржевом курсе доллара, зарубежная информация и, наконец, интервью. Не знаю, где они нашли фотографии отца и Полины, но вначале было рассказано об их браке, об автомобильной катастрофе. После улыбающейся молодой Полины я показалась себе совсем взрослой женщиной, немного скованной, говорящей медленно, с паузами. Но с каждым следующим своим ответом я все больше нравилась себе, я была симпатичной, даже красивой, раскованной. Я посмотрела на него и Адмирала. Мне хотелось увидеть радость на их лицах, но Адмирал хмурился, а он, как мне показалось, даже не смотрел на экран, вернее, он больше слушал, чем смотрел. Ведущая почти ничего не вырезала: ни наше пари и пересчет денег, ни моих последних слов о предупреждении Шахову, и заканчивалось интервью моей улыбкой.

Как только закончилось интервью, Настя внесла для нас кофе. Он и Адмирал молчали. Я не выдержала и спросила:

— Я вам не понравилась?

— Ну почему же? Красивая и глупая, — сказал Адмирал.

— За красивую — спасибо, а по поводу глупости объясните, — попросила я.

— Сильные не угрожают и не дразнят зверя.

— Согласна, зверя не дразнят, его уничтожают, если он нападает. Ваши предложения по уничтожению? А! У вас нет предложений? А у меня есть.

— Давай, поучи старого дурака, — сказал Адмирал.

— Я заказала билеты на Лондон. Завтра вылетаем к этому сэру Идкинду вместе с Александром Петровичем и попробуем убедить. Не вылетим завтра мы — послезавтра там будет Шахов.

— Сэра Идкинда надо вначале предупредить и получить его согласие, — сказал Заместитель.

— Я вчера предупредила.

— И что?

— Ответили, что он не может нас принять в связи с занятостью и просит отложить время приезда. Ничего, подождем, когда он освободится, но ждать будем там, в Лондоне.

— Вера, если бизнесмен сообщает, что не может принять, это означает, что он принял решение пока не иметь с нами дела или не решил еще, стоит ли иметь дело в данный момент. Я думаю, его представитель здесь, в Москве, посмотрев эту передачу, уже звонит в Лондон и рассказывает о вашем интервью. Как поступает бизнесмен, узнав о скандале, в который он может быть втянут? Дистанцируется. Пусть они там разберутся между собою, а я подожду и соберу дополнительную информацию. А информацию он получит негативную. Мы не сообщили ему об автомобильной аварии и об операции Ивана Кирилловича. Сейчас он это узнает. И о проигранном нами тендере узнает.

— Но если мы проиграем, он проиграет вместе с нами, — сказала я.

— Он не проиграет. Согласно договору в случае банкротства или ликвидации нашей компании в первую очередь выплачиваются деньги иностранному инвестору. Он не выиграет, но и не потеряет.

Я понимаю быстро. Оказывается, здравый смысл помогает не всегда. И наверное, у англичан другой здравый смысл, чем у русских, а у бизнесменов не такой, как даже у самых умных учительниц. Если бы было так, то все учительницы занимались бы бизнесом и были, если не счастливыми, то хотя бы богатыми.

— Я пойду к Насте. Мне надо выпить, — сказал Адмирал.

Мне надо было остаться одной, но Заместитель не уходил.

Тогда я встала и подошла к окну. В сквере напротив стояли две юные женщины с колясками, что-то обсуждали и безмятежно смеялись. Им не надо принимать решений, за них решают их мужчины. Мне стало себя жалко. Ну почему везет другим женщинам, а не мне? Я пыталась сдержаться, но все-таки заплакала. Теперь я пыталась не всхлипнуть и не шмыгать носом, я не знаю почему, но слезы всегда вызывают у меня легкий насморк. Я не хотела, чтобы он видел меня такой.

Я почувствовала, что он стоит рядом.

— Перестань, — сказал он и обнял меня за плечи. — Я найду выход. Я люблю тебя.

Он говорил тихо. Я ждала, что он повторит последние слова, но он не повторил, может быть мне показалось? Наверное, все-таки показалось — я просто хотела услышать эти слова.

В кабинет вошел Адмирал и сказал:

— Чего мы, собственно, боимся? Хуже не будет.

— Мне нужен список фамилий директоров военных судостроительных заводов, — сказал Заместитель.

— На военных заводах нет директоров, а есть начальники заводов.

— Пусть будут начальники, — согласился Заместитель. — У вас он есть?

— Конечно, — ответил Адмирал. — Эти двадцать фамилий я держу в голове. Раньше я помнил до семи тысяч фамилий.

Наверное, на этот раз Настя налила Адмиралу больше, чем он принимал за один раз. Но разговорчивость Адмирала дала мне возможность воспользоваться платком.

Я села за свой стол. Адмирал писал фамилии начальников военно-морских заводов.

— А теперь объясняю свой план, — сказал Заместитель. — Сэр Идкинд получил заказ из Южной Африки на строительство катеров береговой охраны. В прошлый свой приезд в Россию он пытался разместить заказ на военных заводах. Но адмиралы из Министерства обороны будто с цепи сорвались. Только по мировым ценам. Мы обещали ему помочь, но не смогли. Адмирал, это ваша епархия. Нужен завод, который построит катера на треть дешевле, чем заводы Европы и Азии. И построит добротно и в срок.

— Нет таких заводов в России, — ответил Адмирал. — Себе в убыток никто работать не будет.

— Нужен умный директор…

— Начальник, — поправил Адмирал.

— Начальник, — поправился Заместитель, — который может понять, что можно и надо сработать себе в убыток, чтобы завоевать потенциальный рынок, надо пойти сегодня на убытки, чтобы завтра получить прибыль. Вы знаете всех руководителей морского военно-промышленного комплекса. Нужен умный начальник. Если вы его не найдете, не найдет никто.

Адмирал, подумав, вставил в свой список еще несколько фамилий.

— Садись ближе, — сказал Адмирал Заместителю. — Ты многих знаешь.

Они сели рядом. Адмирал подчеркивал очередную фамилию и давал характеристики:

— Капитан первого ранга. Под пятьдесят. На заводе десять лет. Служака. Примерный. Только по приказу. Завалил завод. На риск не пойдет.

Капитан первого ранга. Шестьдесят два года. Болеет. Должен уйти на пенсию. Рисковать не будет.

Вице-адмирал. Крупняк. Я знаю, что он скажет: «Я не блядь, чтобы продаваться так дешево».

Контр-адмирал. Из подводников. Начнет переговоры, съездит в Лондон со своей любовницей, потом все спустит на тормозах.

Капитан первого ранга. Специалист по судам на подводных крыльях. Умный, четкий, обеспечил завод заказами под завязку. В новых заказах не нуждается.

Полковник. Будет согласен на все, но заказа не выполнит, подведет.

Этот дурак, осторожный. А вот, кажется, есть. Назначен недавно. Умен. Рисковый. Пытается сохранить кадры. Надо к нему подъехать.

— Он где? — спросила я.

— В Петербурге.

Я вызвала Настю и попросила заказать билеты на самолет в Петербург.

С этого момента у меня образовались провалы в памяти. Похожее со мною случалось, когда я забеременела и ждала рождения Анюты. Я запомнила только свои ощущения и забыла все остальное, что происходило в моей жизни эти несколько месяцев.

В Петербурге нас встретил молодой морской офицер с погонами капитана третьего ранга, одна звездочка на погонах. Он был в белых брюках и белой рубашке с короткими рукавами, молодой, почти мой ровесник. Как только я его увидела, я сразу поняла: мы договоримся. Я уже привыкла, что со старшими, как с детьми, приходится в разговоре все упрощать, адаптировать. Я привыкла, что со старшими надо казаться глупее, чем они, надо выбирать выражения, чтобы не раздражать. А сейчас передо мною стоял молодой мужчина, загорелый, с мощными руками.

— Ну и ручища! — не сдержалась я. — Культурист?

— Гребля. На восьмерке.

По тому, как он смотрел на меня во время переговоров, я поняла, что понравилась ему, но романа у меня с ним не будет. Слишком озабочен. Все просчитывает. Моряк довольно быстро понял, что заказ Идкинда даст возможность продержаться почти год. Корабелы будут получать зарплату, он даже сможет вернуть наиболее квалифицированных судовых сборщиков, которые ушли с завода и перебивались случайными заработками.

— У меня заложено несколько торпедных катеров, которые мы должны демонтировать на металлолом. Если заказчик согласен получить самые быстроходные суда береговой охраны, мне даже не потребуется переналадки. Первое судно мы могли бы сделать уже через три месяца.

Потом, как мне сказали — по морской традиции, собрались в кают-компании на обед, потом нам готовили данные по судам, и, наконец, последним вечерним самолетом мы вылетели из Петербурга в Москву.

Утром в Лондон ушел факс с нашими предложениями по заказу Идкинда. Через два часа пришел ответ от Идкинда. Он благодарит нас за оказанное содействие и сообщит нам в ближайшее время, когда он сможет прилететь в Москву.

— Придется ждать, — сказал Заместитель.

— Нет.

Может быть, я была излишне категоричной. Но если Идкинд прилетит в Москву, он будет решать свои проблемы. И, собрав достаточно информации, обязательно встретится с Шаховым. Шахов сам добьется этой встречи. Шахову надо совсем немного: чтобы Идкинд подписал хотя бы протокол о намерениях, который Идкинда ни к чему не обязывает, но Шахову дает возможность получить первые деньги из российского Министерства финансов.

— Нет, — повторила я, — ждать не будем. Пока мы действовали совершенно правильно. Мы договорились о выполнении заказа, сообщили этому Идкинду о примерной стоимости заказа. Он получает прибыль, на которую не рассчитывал. Как говорит моя мама: прежде чем взять, надо дать.

Заместитель и Адмирал переглянулись.

— Как-как ты сказала? Прежде чем взять, надо дать?

И только тогда я поняла смысл, который вкладывал Адмирал в мои слова.

— Я же не в женском смысле этого слова. — Я начала краснеть.

— Мы так и поняли, — успокоил меня Адмирал. — Дать — это значит лечь под кого-то не в буквальном смысле, а в фигуральном.

— Вот именно, — подтвердила я. — Мы сделали сэру Идкинду подарок, значит, мы можем рассчитывать на взаимность. В конце концов, в Лондоне у нас могут быть и другие дела, кроме дел с сэром Идкиндом. — Но, прилетев в Лондон, мы заставим этого сэра говорить с нами.

— Предположим, он согласится встретиться с нами. Поблагодарит еще раз за оказанную услугу, но пока, до выяснения наших финансовых возможностей, воздержится вкладывать деньги в наш проект. Тогда что? — спросил Заместитель.

— Тогда мы можем предложить свои услуги этим африканцам по постройке судов. И сами получим не очень большую, но все-таки прибыль.

— И навсегда потеряем сэра Идкинда как партнера. В серьезном бизнесе такие бандитские методы не прощают. Мы испортим свою репутацию.

— А у нас нет другого выхода, — ответила я. — Если партнер не приходит на помощь в трудной ситуации, такого партнера все равно надо менять.

— А как насчет репутации? — спросил Заместитель.

— А никак, — ответила я. — Если это угрожает жизни моей дочери, матери, отцу или очень близкому человеку, мне плевать на собственную репутацию. Но это на самый крайний случай. Но почему мы все время берем только самый неблагоприятный для себя вариант? Может быть, сэр Идкинд поймет нас. В конце концов, ему выбирать: иметь ли дело с бандитом Шаховым…

— Или с нами, — вставил Заместитель, — которые еще не стали бандитами, но готовы ими стать.

— Я не бандитка. Я честная, я очень честная женщина. Но на меня напали. Что мне делать? Вы — мужчины, помогите мне, спасите. Меня обижают, оскорбляют, со мною пытаются расправиться даже физически. Скажите, что мне делать?

— Летим в Лондон, — сказал Заместитель. — Как это ни противно, но пока у нас нет другого выхода.

В Лондон мы летели на «боинге». Я с Анютой летала на наших «ТУ-134» в Сочи и Евпаторию. В детстве она часто простужалась, и врачи рекомендовали свозить ее на юг. Я, маленькая, и то испытывала неудобства в узких креслах, зажатая с двух сторон пассажирами. По времени до Сочи лететь столько же, сколько и до Лондона. Я, может быть, впервые в жизни поняла, какой комфорт дают деньги. Широкие кресла, замечательная еда. Заместитель пил виски, я джин с тоником, и в Лондон мы прилетели в приподнятом настроении. Взяли такси и приехали в гостиницу, номера в которой заказали еще в Москве. В этой гостинице Заместителя знали, они с отцом всегда останавливались здесь. Гостиница на одной из тихих улиц, почти в центре Лондона, трехзвездочная, как объяснил Заместитель, но пятизвездочные отели я видела только в кино, поэтому сравнивать не могла. Мне понравился номер с широкой кроватью, с телевизором, холодильником и даже встроенным в нише электрическим чайником.

Я зашла к Заместителю, у него был точно такой же номер с точно такой же кроватью.

Впереди был целый вечер. В Лондоне было так же жарко, как и в Москве. Он хорошо знал город, мы ходили по улицам и площадям, о которых я читала в книгах Диккенса и Голсуорси. Англичане не меняют названий улиц в отличие от нас.

Устав, мы зашли в паб и пили пиво. В пабе были не только англичане, слышалась и немецкая речь. Вокруг было много негров, мне даже показалось, что их больше, чем белых. Со мною пытались заговорить, но я не понимала, и меня не понимали с моим школьным английским. Но Заместитель, вероятно, говорил хорошо и бегло, и я успокоилась. Единственное, чего я боялась, — это потерять его в толпе, поэтому все время держалась за его руку. Без него я, пожалуй, смогла бы добраться только до гостиницы и только на такси, карточку с названием гостиницы я сразу же положила в сумочку, как советовала мне Римма. У нее был опыт путешествий по другим странам, три года она была любовницей какого-то чиновника, и он, выезжая, всегда брал ее, а его жена была занята с внуками.

Мы посидели в небольшом ресторанчике, и я попробовала английский бифштекс, который оказался огромным.

Я с облегчением сбросила новые туфли. Мне о многом хотелось его расспросить, но я помнила, зачем мы сюда приехали.

— Расскажи мне о сэре Идкинде, — попросила я.

— Еврей, — начал он.

— А что, евреи тоже бывают сэры? — спросила я, правда тут же поняла, что сказала глупость.

— Здесь все сэры, — рассмеялся он. — Ты путаешь с пэром и лордом.

— Извини.

— Идкинд — это от женского имени Идка. У евреев очень часты фамилии от женских имен: Фридка, Малка. Отсюда — Фридкины, Малкины, Идкинды. Прадед Идкинда эмигрировал из белорусского местечка Шклов в конце прошлого века. А брат прадеда Идкинда остался в России, взял фамилию по названию Шклова и стал Шкловским.

— Значит, представитель его фирмы в Москве Шкловский. Родственник?

— Ты быстро соображаешь.

— Ты доходчиво объясняешь. А что представляет собой сэр Идкинд?

— Ему чуть больше семидесяти, воевал с немцами.

— Он очень богатый?

— Думаю, да. Но если об американцах почти всегда известно, сколько миллионов они стоят, то англичане свое состояние не рекламируют.

— Он рисковый?

— Да. Иначе он не был бы богатым, потому что его отец владел аптекой, а у него два десятка судов. Хватит о сэре Идкинде. Эту проблему мы будем решать завтра, а сегодня расслабься и получай удовольствие. Ты — в Лондоне, величайшем городе мира.

— Я должна многое посмотреть, — согласилась я и протянула ему список музеев, который составила мне Римма.

Он посмотрел список и сказал:

— Очень напряженная программа.

— Я справлюсь, — заверила я его.

После ресторанчика мы гуляли по Лондону. Он рассказывал мне об английских королях и королевах. Я, конечно, старалась запомнить, но меня больше интересовали ярко освещенные витрины и цены. Я тут же переводила фунты стерлингов в рубли, сравнивала московские и лондонские цены. Сравнение было не в пользу Москвы.

Мы вернулись в гостиницу после полуночи. Он остался у меня. Последнее, что я запомнила, это рассвет и тишину. Проснулась я при ярком солнце, которое било в окна. Он сидел за столом с бумагами.

— С добрым утром! — Он поцеловал меня, снял телефонную трубку и заказал завтрак в номер.

Женщин, завтракающих в постели, я видела только в кино. Если честно, мне завтракать в постели не очень понравилось. Хотя столик был удобный, я все время боялась опрокинуть кофе.

— Начнем, — сказал он и сразу преобразился. В разговоре по телефону он был бодрым и напористым. Я пыталась определить по выражению лица, что именно ему отвечают, но не могла ничего определить. Он улыбался, так же улыбаясь, положил телефонную трубку и сразу же помрачнел.

— Сэра Идкинда нет в офисе. Как только он появится, нам позвонят.

— С кем ты говорил?

— С его помощником…

Мы сидели в номере и ждали звонка из офиса Идкинда. Наконец позвонил помощник и сообщил, что сэр Идкинд улетает в Сингапур и будет в Лондоне через десять дней.

— Идкинд выжидает и вряд ли примет нас сейчас.

— У тебя есть знакомые в офисе Идкинда, к которым ты мог бы зайти просто так? Поздороваться?

— У меня есть такие знакомые, но просто так, без дела в офис не приходят. Если бы ко мне в Москве зашел бы просто так англичанин, заранее не оговорив время своего визита, я бы подумал, что у него поехала крыша. Здесь подумают точно так же.

— Но мы не можем сидеть в Лондоне десять дней и ждать, когда он вернется из Сингапура!

— Не можем… Я предлагаю пройтись, на ходу думается лучше. Сколько тебе нужно времени на сборы?

— Пятнадцать минут.

— Встречаемся в холле через пятнадцать минут.

Я приняла душ, надела деловой костюм и спустилась в холл гостиницы.

Он уже ждал меня в холле. В костюме и в галстуке.

Мы вышли из гостиницы. В офисах, по-видимому, был обеденный перерыв. На улицах как-то сразу появилось много молодых людей и девушек в костюмах, несмотря на жару. Молодые люди при галстуках, девушки в галстучках. Мы не выделялись среди них. Мы были похожи одеждой, сумками и, может быть, отличались только озабоченными лицами. Все кафе и стулья на тротуарах возле ресторанчиков сразу оказались занятыми. И так же сразу, минут через сорок, стали свободными.

— Кажется, у меня есть идея, — сказал он. — В компании Идкинда работает американец, он женился на англичанке. В прошлый мой приезд он пригласил меня на ужин. В этот раз я могу пригласить его. От него мы можем получить кое-какую информацию, правда он занимается не Россией, а Южной Америкой, но интересуется российскими делами.

Мы вернулись в гостиницу, и он позвонил своему знакомому американцу, оказалось, что у того этот вечер занят, и они договорились встретиться завтра вечером.

— Прости, — сказал он мне. — Я не в форме. Ты можешь погулять одна часа два. Я немного посплю и снова буду готов к труду и обороне, как говорит Адмирал.

Я его поцеловала и пошла гулять. Я боялась заблудиться, поэтому, выйдя из гостиницы на улицу, заметила табачный киоск на углу, повернула направо и пошла, никуда не сворачивая. Я заходила в небольшие магазинчики, цены на обувь и одежду в них были чуть ли не вдвое ниже, чем в центре, правда и качество ниже. Два часа пролетели незаметно. Я вернулась в гостиницу и постучала в его номер. Он лежал на постели со стаканом виски, рядом стояли две бутылки виски, одна уже пустая, другая начатая.

— Не понимаю, — сказала я.

— Извини, — ответил он. — Мне необходимо было снять напряжение.

— Почему только русские снимают напряжение водкой? — спросила я.

— Это не водка, а виски, между прочим очень хороший, и, поверь, так снимают напряжение все: американцы, немцы, шведы, китайцы.

— И как часто ты это делаешь?

— По мере накопления напряжения.

— Но завтра ты будешь уже со снятым напряжением или у тебя этот цикл длится несколько дней?

— У тебя в семье были алкоголики? Откуда такие познания?

— От жизни. У половины моих подруг мужья пьют.

— Я сочувствую твоим подругам. Я не алкоголик, и завтра утром у меня будет абсолютно ясная голова.

— И все-таки я не понимаю. Стоило ли приезжать в Лондон, чтобы напиться. Это можно было сделать и в Москве.

— Вера, я в Лондоне двадцать первый раз. В Москве работа, а здесь непредусмотренная передышка, и я эту передышку разумно использую. Прости меня, но сегодня я не смогу сопровождать тебя в музеи и картинные галереи. Кстати, ты знаешь, что, когда наши за рубежом говорят: мы пошли по музеям, это значит, что они пошли по магазинам. Воспользуйся передышкой и пройдись по магазинам.

— У меня все есть.

— Всего никогда не бывает.

Он налил себе виски, выпил, спохватился и спросил:

— Прости. Что ты выпьешь? Может быть, холодного пива?

— Может быть…

Он налил мне пива из холодильника-бара. Говорят, сны человеку снятся при пробуждении. Все действие, на которое в реальной жизни надо затратить часы, мозг выдает за доли секунды. Не знаю, сколько мне потребовалось времени, но, наверное, не больше нескольких секунд, чтобы просчитать все возможные последствия. Завтрашняя встреча с американцем вряд ли сможет чем-то нам помочь. Решение принимает Идкинд, и вряд ли он с кем-то будет советоваться, как поступить с русскими, дела у которых идут, мягко говоря, не блестяще. Решить может только Идкинд, и поэтому нужна встреча только с ним.

— Завтра, — сказала я, — мы должны быть у офиса сэра Идкинда еще до того, как он приедет на работу.

— Сэр Идкинд не ездит на работу. Он ходит пешком. Ровно двадцать минут от дома до офиса вот уже тридцать пять лет.

— Тем лучше. Мы случайно окажемся рядом.

— В Лондоне случайно рядом не оказываются. Мы не рояль, который случайно оказывается в кустах. И мы не нищие и не просители, которые караулят у дома или офиса.

— Мы нищие и просители.

— Нет. Мы партнеры. У нас реальные деловые предложения. Мы должны сохранять лицо.

— И сколько времени мы будем сохранять это лицо?

— Сколько потребуется!

— Поспи, — сказала я ему. — Ты хотел поспать, и тебе надо выспаться.

Я вернулась в свой номер, достала старую записную книжку, в которой сохранился московский телефон моего бывшего жениха Бориса Рапопорта. К этому телефону я вчера, еще в Москве, приписала его лондонский телефон. Я предусмотрительная. Подруги удивлялись, но я никогда не брала в долг деньги. У меня всегда был неприкосновенный запас, о котором не знала даже мать. Он уменьшался, иногда тратился полностью, но всегда пополнялся. Перед отъездом из Москвы я узнала лондонский телефон Бориса и его двоюродного брата. Я записала телефон посольского сотрудника, знакомого Риммы, еще у меня был телефон представителя Аэрофлота, он был отцом одного из моих учеников, который закончил школу год назад, я его встретила недавно, когда он только что прилетел из Лондона. Перед отлетом я вспомнила всех своих знакомых, которые были связаны с Англией. Вряд ли Борис мог мне помочь, но в данный момент мне надо было с кем-то поговорить. Конечно, он мог быть не в Лондоне, я не особенно и надеялась его застать. Кто же днем сидит дома?

Я услышала женский голос:

— Алло!

— Добрый день, — сказала я. — Попросите, пожалуйста, Бориса.

В трубке молчали. Меня, наверное, не понимали. Я начала подбирать свои немногочисленные английские слова и не могла вспомнить, как по-английски «просить», сообразила, что можно сказать «плииз», но женщина уже спросила почти по-русски:

— Это Москва?

— Нет. Я из Лондона.

Я услышала, как женщина сказала:

— Борис, рашн леди.

Я ждала.

— Слушаю, — сказал Борис. Голос у него был более низкий, чем я помнила, но я не слышала его уже тринадцать лет.

— Борис, — сказала я, — это Вера Бурцева.

— Вера! — обрадовался Борис. — Ты из Москвы?

— Я из Лондона. Я в гостинице. Сейчас скажу, как она называется.

— Никакой гостиницы. Я хочу тебя видеть!

— Я тоже.

— Одну минуту, — сказал он совсем по-московски. — Вечером у меня переговоры по гастролям в Австралию. Значит, у меня есть три свободных часа.

— Мы можем встретиться завтра, — сказала я.

— Завтра с утра у меня репетиция, потом обед с американским продюсером. Как я рад, что ты застала меня! Диктуй адрес гостиницы, я за тобой заеду.

Я достала карточку гостиницы.

— Улица Хаф Мун, по-моему, гостиница «Стар».

— Знаю, — сказал Борис, — это рядом с площадью Пикадилли. — Он задумался. — Мне до твоей гостиницы ехать минут сорок, потом мы с тобою поедем в мой клуб пообедать. Нет, это нерационально. Дорога у меня займет почти два часа. Лучше ты доедешь на метро, это близко, а из клуба я тебя отвезу. Ты лондонское метро знаешь?

— Я поеду на такси.

— Русские на такси не ездят, у русских мало денег.

— Такие русские, как я, сейчас, как и раньше, ездят на такси, и у русских много денег.

— Не заводись, — рассмеялся Борис. — Ты совсем не изменилась. Записывай. Только английскими буквами. Отдашь этот листок шоферу такси и не забудь у него взять чек.

— Диктуй.

Борис назвал адрес клуба и начал диктовать его по буквам.

— Я записала. Ты, наверное, забыл, что я изучала английский в школе и в институте.

— Проверяй по буквам, — потребовал Борис. — Я тоже учил английский в школе и в Консерватории, здесь я переучивался несколько лет.

Борис продиктовал по буквам. В десяти словах я сделала четыре ошибки.

Шофер такси привез меня по адресу, который я записала. Почти квадратные английские такси сразу выделялись из потока машин. Мода их не коснулась, и в этом, наверное, была разумная консервативность.

Клуб располагался в старинном четырехэтажном особняке, судя по форме окон и простоте архитектурных решений, это была постройка конца шестнадцатого — начала семнадцатого веков. Перед отлетом в Лондон я взяла у Риммы несколько справочников и альбомов по Лондону. Она всегда говорила: «От мужиков ничего не остается. Вещи, которые они дарят, снашиваются. От путешествий остаются хотя бы справочники и альбомы».

На доме не было никаких вывесок. Я нажала на медную кнопку звонка. Дверь открыл средних лет джентльмен в темном костюме.

— Миссис Бурцева? — спросил он, заглянув в лист бумаги на пюпитре.

— Есс, — ответила я почти по-английски.

Я поднялась с ним на второй этаж, он открыл массивную темную дверь, и я оказалась в небольшом зале. Слева была стойка бара, над которой возвышался джентльмен в точно таком же костюме и галстуке, как и встретивший меня.

Шторы на окнах были полуспущены, и мне показалось, что уже поздний вечер, тем более что на тех столиках, за которыми сидели мужчины, горели свечи. Ни одной женщины, отметила я. Если бы я встретила Бориса на улице, то никогда бы не узнала его. Полный рыжеволосый мужчина, с короткой стрижкой, в льняном пиджаке, больше похожем на плащ, чем на пиджак, шел мне навстречу. Наверное, мне надо было протянуть руку, но я обняла его и поцеловала. Сидящий за ближайшим столиком джентльмен пил кофе и читал газету. Он даже не поднял голову, чтобы посмотреть на нас.

Мы сели за столик.

— Я заказал то, что ты любила раньше, — сказал Борис, — но сейчас подумал, может быть, твои вкусы переменились?

— Вкусы не переменились, — заверила я.

— Я заказал бефстроганов. Но я могу переменить заказ. Вот карта. Выбирай.

— Пусть останется то, что ты заказал.

— Ты совсем не переменилась. Только прическа.

— Прическа совсем недавно.

— Она тебе идет. Ты стала совсем не похожа на русскую. Костюм от Версачи.

— Ты стал разбираться в моде?

— Не только в моде. Рассказывай. Я хочу услышать обо всем. Я знаю, что ты замужем, у тебя дочь.

— У меня дочь, но не замужем. Я разведена. Это для тебя плохо или хорошо?

— Это для меня хорошо.

— А ты женат?

— Да.

— Она из эмигранток?

— Нет. Она англичанка. Еврейка.

— Она не из семейства Идкиндов? — спросила я.

— Почему Идкиндов? — удивился Борис.

— Потому что в Лондоне я знаю одного англичанина-еврея, Идкинда, больше никого.

— Нет, она из Блюменфельдов. Это немецкие евреи. Ее дед эмигрировал из Германии в тысяча девятьсот тридцать третьем году, как только Гитлер пришел к власти. Она родилась в Англии.

— А кто она по профессии?

— Она, — Борис задумался, — она жена. Я с нею познакомился в Израиле. Мои родители живут в Хайфе. Она была студенткой медицинского колледжа. Она фармацевт, как и ее дед и отец, но, после того как вышла за меня замуж, она стала женой. Участвует в разных благотворительных фондах. Ее отец имеет несколько заводов по производству лекарств в Англии, в Израиле, в Америке.

— Твой тесть — богатый человек.

— Я тоже достаточно богатый, потому что вкладываю деньги, которые зарабатываю музыкой, в производство лекарств. Люди всегда будут болеть, и им всегда будут нужны лекарства. А ты работаешь учительницей или уже стала директором школы?

— Нет. Я президент судоходной компании.

— В своей школе? — не понял Борис.

— Нет. Суда моей компании ходят по всем морям и океанам.

Я впервые назвала компанию своей. Наверное, потому, что в том, как он предположил, что я стала как максимум директором школы, было явное снисхождение.

— Я не очень понял, — сказал Борис. — Я помню, что твой отец работал в морском министерстве, значит, ты перешла на службу в морское ведомство?

— Нет, отец создал частную судоходную компанию, она акционерная, но семьдесят процентов акций у отца.

— Ты «новая русская»! — обрадовался Борис. — Я много слышал о «новых русских», но ни с одним из них не знаком. Из России в основном приезжают музыканты, которым я помогаю найти работу в оркестрах. Я думал, ты в Лондоне с туристической группой. Когда я увидел тебя, такую модную, уверенную, я подумал, что ты удачно вышла замуж. Но ты и без замужества счастлива и успешна. Может быть, ты и права, что не согласилась выйти за меня замуж.

— Как это не согласилась? — возмутилась я. — Это ты не женился на мне!

Я вспомнила наши бесконечные разговоры, когда он убеждал меня выйти за него замуж и уехать, а я убеждала его остаться. Я вспомнила, как со мною не разговаривала моя мать, поставив ультиматум: если выйдешь замуж за еврея, чьи родители в Израиле, можешь забыть, что у тебя есть родители. Мое замужество грозило отцу служебными неприятностями, а его как раз должны были утвердить в должности заместителя министра морского и речного флота. И я не могла представить, как уеду из страны, в которой выросла. Я ведь русская, а уезжали в основном евреи. Когда уехал Борис, я внушила себе, что он бросил меня, я даже не думала, что он может думать точно так же про меня.

— Наверное, я была не во всем права, — согласилась я. — Но я же была девчонкой. Ты был старше, умнее. А после того как уехал, от тебя ни одного письма.

— Ты же жила с родителями, — возразил Борис. — Письма из-за границы фиксировались КГБ. Я не хотел доставлять неприятности твоему отцу и тебе.

Я уже выкинула из памяти тот страх, который заложили в меня чуть ли не с рождения. Когда я познакомилась со шведскими студентами и они пригласили меня с подругами в Швецию, отец сказал: «Нет. Не надо светиться».

— Сейчас все изменилось, — сказала я Борису.

— Значит, ты в Лондоне по своим делам? — спросил он и попросил: — Расскажи. Очень подробно.

И я рассказала об автомобильной аварии, в которую попал отец, как я стала президентом компании, о Шахове, о проигранном тендере, об Идкинде. Я рассказывала Борису, как рассказывала бы врачу.

Я закончила рассказывать, и Борис спросил меня:

— Чем я тебе могу помочь?

— Советом.

— Здесь нужен профессиональный совет. Такие советы дают адвокаты. У тебя есть в Лондоне адвокат?

— Мы прибегаем к помощи адвокатской фирмы. Они представляют наши интересы в тяжбах со страховыми компаниями. Здесь нужен не адвокатский совет, а человеческий. Как бы ты поступил, если бы оказался на моем месте?

— Не знаю. — Борис задумался. — Я бы обратился к своему адвокату. Это ведь англичане первыми сказали: мой дом — моя крепость. И моя Англия — моя крепость. Они в этом абсолютно убеждены. Я позвоню своему адвокату.

Борис достал из своего балахона мобильный телефон, набрал номер и заговорил на непонятном мне языке, это был не английский, по-английски он сказал только адрес клуба.

— Извини, — сказал Борис, — мой адвокат считает, что я плохо говорю на иврите, и требует, чтобы я с ним говорил только на иврите.

— Разве адвокат может требовать? — удивилась я. — Он может только предлагать, а ты — соглашаться или не соглашаться.

— Я согласился. — Борис вздохнул. — Моя жена говорит на иврите, мои дети говорят, один я такой тупой.

— И ты с ним будешь говорить на иврите и переводить мне?

— Мы будем говорить по-русски. Он вырос в Ленинграде, извини, вы теперь говорите «в Санкт-Петербурге». Он живет недалеко и будет здесь через десять минут.

Адвокат оказался грузным, пятидесятилетним мужиком в джинсах, кедах и майке с какой-то надписью, которую я перевести не могла. Борис представил его, и мне пришлось в укороченном варианте пересказать ему то, что я рассказала Борису.

— Тебе нужны эти мафиозные разборки? — спросил адвокат Бориса.

— Мы должны помочь Вере, — ответил Борис.

— Мы ей ничего не должны. Еще вчера ты о ней ничего не знал. Можешь не знать и сегодня. У нас разный бизнес. Боюсь, что мы ничем ей помочь не сможем.

Меня всегда раздражает, когда обо мне при мне говорят в третьем лице.

— А вы не бойтесь! — сказала я адвокату. — Если бы вы приехали в Москву и попросили меня помочь, да я бы все с ног на голову поставила.

— Вы, русские, только это и делаете.

— Мы, русские, разные, как и вы, евреи.

— Вы антисемитка?

— Нет, — поспешил ответить Борис. — Она хотела за меня выйти замуж.

— Когда хотят выйти, то выходят, — заметил адвокат. — И надо было это сделать. Сейчас бы жили в Лондоне и не имели бы никаких проблем. А почему вы обратились ко мне? В Лондоне полно русских. Есть «новые русские», есть «старые», есть богатые, есть умные. Правда, умных мало. Когда вам, русским, плохо, вы всегда обращаетесь за помощью к евреям. Мы вам помогли сделать революцию. Мы вам помогли выкрасть у американцев секрет атомной бомбы, мы вам сейчас налаживаем финансовую систему. Мы готовы помочь вам глобально, но вы уже дергаете нас по мелочам. Я вам помогу, если вы честно ответите на мой вопрос.

— У вас нет оснований сомневаться в моей честности, — ответила я.

— Что вам мешало выйти замуж за Бориса?

— Отец. Борис собирался эмигрировать, отец боялся, что если я выйду замуж за Бориса и уеду с ним, то его не утвердят в должности заместителя министра.

— Что и требовалось доказать! — торжественно провозгласил адвокат. — Все говорят, что евреи расчетливые, а у русских душа нараспашку, что русские бескорыстны. Когда надо, вы, русские, считаете так же, как и евреи. А загадочная русская душа — это миф. И вы, девочка, все хорошо просчитали. Конечно, вы проиграли тендер, но это еще не окончательный проигрыш. Вы идете верной дорогой, как сказал бы наш с вами общий вождь и учитель. Но чтобы выиграть, надо знать сильные и слабые стороны не только своего противника, но и союзника тоже. Будет ли вам помогать сэр Идкинд? Будет, если вы его убедите.

— Чтобы убедить, надо с ним встретиться, а я этого не могу сделать.

— Не вы не можете, а он не хочет! — уточнил адвокат.

— Да, — согласилась я.

— И правильно делает. Зачем ему ваша головная боль? И никто, никто его заставить встретиться с вами не может. Почему? Потому что он всю жизнь поступает так, как он считает нужным, а не как считают другие. Вы знаете, что он мальчишкой воевал с немцами?

— Знаю.

— А вы знаете, что он участвовал в двух войнах против арабов на стороне Израиля? Он всегда на стороне слабого.

— Вы с ним знакомы? — спросила я.

— Если это можно назвать знакомством. Мы с ним ходили в одну синагогу. Я вам устрою с ним встречу. Сможете его убедить — выиграете, не сможете — проиграете. Оставьте номер телефона вашей гостиницы, я вам позвоню сегодня вечером от девяти до десяти.

Борис отвез меня в гостиницу. Впереди у меня был целый вечер. Но день оказался для меня слишком напряженным, я прилегла и тут же уснула.

Разбудил меня телефонный звонок.

— Слушайте меня внимательно, — сказал адвокат. — Сэр Идкинд примет вас завтра в двенадцать часов по Гринвичу. Записали? Запомните, что англичане не любят, когда опаздывают. Здесь русские объяснения, что вы попали в автомобильную пробку, не проходят. Теперь все будет зависеть от вас.

— Спасибо, — поблагодарила я, не удержалась и спросила: — Как вам этого удалось добиться?

— Я позвонил раввину и рассказал ему жалостливую историю о том, как русская девушка была влюблена в еврейского юношу, но отец-антисемит не разрешил им пожениться.

— И он расчувствовался?

— Нет. Он сказал, что слава Богу, что вы не поженились. От смешанных браков в общине всегда проблемы, но согласился помочь мужественной русской девушке. Он позвонил сэру Идкинду, и тот назначил вам встречу.

— Но мой отец не антисемит. Так тогда складывались обстоятельства. Мой отец — партнер сэра Идкинда, я не хочу, чтобы об отце сложилось превратное мнение.

— Вы хотите встретиться с Идкиндом? — спросил адвокат.

— Да.

— Я вам это устроил. — И адвокат положил трубку.

Теперь передо мной возникла еще одна проблема. Но я ее не могла решить сейчас и легла спать, подумав, что утро нисколько не мудрее вечера, потому что все накопившиеся вечерние проблемы только прибавляются к утренним. Но все-таки какое-то успокоение наступило. Утром я встала бодрой, решила даже сделать пробежку, шорты я захватила из Москвы, но в этот момент в дверь постучал Заместитель.

— Вера, доброе утро! — сказал он. — Ты пойдешь завтракать?

— Пойду.

Мы спустились в цокольное помещение. Я по московской привычке позавтракала плотно, потому что в школе у меня иногда было по пять уроков подряд и обедать домой я приходила часов через шесть после завтрака.

Заместитель был тоже бодр и свеж.

— День мы используем на культурную программу, — предложил он. — Мы сходим в Тейт Галери, потом в Музей восковых фигур мадам Тюссо, а потом пойдем на Бейкер-стрит, в Музей Шерлока Холмса. Вечером поужинаем с американцем, получим от него дополнительную информацию.

— Нам нужна не информация, а встреча с Идкиндом, — сказала я и подумала, что поступаю как мстительная жена. Могла бы сразу сообщить, что встреча с Идкиндом состоится, тем самым снять с него напряжение. Нет, пусть помучается за свои грехи. Хотя какой грех? Ну выпил один раз.

Заместитель помрачнел. Я своей цели достигла.

— Извини, — сказала я.

— За что? — спросил он.

— Что злюсь за вчерашнее. Сегодня мы в двенадцать встречаемся с Идкиндом.

— Мы пока не можем с ним встретиться.

— К сожалению, мы не можем отказаться от этой встречи. — Я вздохнула. — Он сам нам назначил это встречу. Но если ты не можешь, то надо позвонить сэру Идкинду и отказаться.

— Рассказывай, темнила! — потребовал Заместитель.

Я ему рассказала о своей встрече с Борисом и его адвокатом.

— Значит, ты еще в Москве решила использовать связи своего бывшего жениха? — спросил он.

Его вопрос меня разозлил.

— Что значит — использовать? Я хотела его увидеть. Конечно, я подумала, что если возникнет такая необходимость и мне потребуется помощь… Он у меня единственный знакомый в Лондоне. А если бы ты меня бросил?

— Судя по всему, не я тебя брошу, а ты меня, и, наверное, очень скоро. Зачем, собственно, я тебе нужен? Ты сама находишь выход из любого положения.

— Если бы… Ты мне скажи, как мне быть со своим отцом-антисемитом? Идкинд ведь спросит об этом.

— Не спросит. Его интересует только дело.

— А если по делу, то давай обсудим стратегию. Ведь придется тебе вести этот разговор. Я по-английски могу только здороваться, поблагодарить за беседу и попрощаться.

— Давай обсудим, — согласился он. Мы вышли на улицу, сели в небольшом скверике и обговорили, кажется, все повороты, какие могут возникнуть, но все-таки так и не угадали, как повернулась эта самая трудная в моей жизни беседа.

Офис сэра Идкинда оказался на берегу Темзы, как мне показалось вначале, в старом складе. Это было большое деревянное двухэтажное здание. Стены внутри были обшиты темными от старости досками. В большом зале за стеклянными перегородками находилось десятка два женщин. Работали факсы, принимая и отправляя информацию, светились экраны компьютеров.

Нас встретила молодая стройная женщина, я не могла определить, сколько ей лет: то ли двадцать пять, то ли сорок пять, лишь когда она улыбнулась, я поняла, что она старше меня. Вверх, на второй этаж вела довольно крутая лестница, я подумала, что если женщина будет подниматься первой, будут видны ее трусики, но первым стал подниматься Заместитель, за ним шла я, а наша сопровождающая умудрилась на узкой лестнице идти не впереди, не сзади, а почти рядом со мной.

Кабинет сэра Идкинда оказался точно таким же залом, как и внизу, но не казался большим, потому что был заставлен шкафами с книгами, диванами, столом для заседаний, за которым, как у нас в компании, могло поместиться двенадцать человек. В кабинете была еще электрическая плита, два больших холодильника, круглый стол с тремя креслами. Это все я рассмотрела потом, вначале меня поразила стена из стекла, через которую просматривалась Темза с парусниками на противоположном берегу, кирпичными складами, со стрелами подъемных кранов и баржами.

Бесшумное плавное движение кранов завораживало, напоминая танец.

Из-за стола поднялся высокий худой старик в темном пиджаке и серых полосатых брюках. Он был похож на джентльмена из кинофильма.

Это был мой первый выезд за границу, но меня не оставляло ощущение, что все это я раньше видела: и лондонские улицы, и магазины, и гостиничные номера, и таких джентльменов, как сэр Идкинд. И я действительно все это видела в кино и по телевизору.

Я была уверена, что сэр Идкинд поцелует мне руку, в кино джентльмены всегда целовали руку даме, но он пожал мою руку. Его ладонь оказалась очень широкой и прохладной, как у всех стариков, про которых говорят, что их уже кровь не греет. В нашем микрорайоне таких стариков почти не было. Они не доживали: их или убили на войне молодыми, или они спивались и умирали, едва перевалив за шестьдесят.

— Кофе, чай? — спросил Идкинд.

— Кофе, — сказала я.

И пока мы усаживались за столом, женщина, которая нас встречала, уже поставила на стол кофейник, сливки, бисквиты и вазочку с очень мелкими кусочками сахара.

Мы пили кофе, Идкинд молчал, полуприкрыв глаза. Заместитель представил меня и заговорил по-английски, но Идкинд прервал его.

— Говорите по-русски.

Заместитель меня предупредил, что, хотя Идкинд всегда говорит по-английски, он понимает русский. Уловив некоторое замешательство Заместителя, Идкинд пояснил:

— В Москве я говорю по-английски, потому что это удобно при переговорах. Пока переводчик говорит, можно обдумать, передумать, осмыслить, внести поправки.

У Идкинда был акцент, как у поляков, хорошо говорящих по-русски. Заместитель замолчал. Мы распределили роли. Он должен был говорить, я только уточнять.

— Передайте Борису, что я очень ценю его как музыканта и всегда бываю на его новых программах, — обращаясь ко мне, сказал Идкинд.

— Непременно, — пообещала я, не уверенная, что еще раз увижусь в этот приезд с Борисом.

Идкинд совсем закрыл глаза, и мне показалось, что он уснул. А что, может быть и уснул, его попросили, он нас принял, но его вряд ли волновали наши проблемы, он ничего не терял, как бы ни переменилась ситуация, и российский рынок для него не главный.

— Жаль, — сказал Идкинд, — что Россия теряет таких музыкантов, как Борис.

— Борис уехал тринадцать лет назад, — ответила я. — Сейчас уезжают меньше.

— Сейчас уезжают больше, — не согласился Идкинд. — Раньше уезжали только евреи, сейчас уезжают и русские.

Он не хочет говорить о делах, подумала я и тоже закрыла глаза. Со мною такое бывает. Когда я чувствую, что человеку не интересно говорить со мною, я замыкаюсь. Но Идкинд снова открыл глаза и спросил:

— Зачем вы нападали на Шахова в своем интервью на телевидении? Зачем выносить сор из избы, как говорят русские. Бизнес не помойка. Я ни разу в жизни не имел дело с газетами и телевидением.

— Но вы, наверное, не попадали в такую ситуацию, в какой оказалась я?

— Я попадал в разные ситуации.

— Он не коллега, он — гангстер, — уточнила я.

— Очень интересно. Расскажите.

— Вы знаете, что наш флот стареет. Нам нужно строить новые суда, чтоб стать конкурентоспособными.

Наконец выступил и Заместитель. Я получила передышку.

— Шахов покупает и использует старые суда, уже опасные в эксплуатации. Он выжимает прибыль.

— Это нормально, — вставил Идкинд.

— Это не нормально, потому что эксплуатация таких судов угрожает жизни команды, а в случае аварии — это почти всегда экологическая катастрофа. Шахов не вкладывал деньги в строительство новых судов, как наша компания, он выжидал и скупал по дешевке недостроенные суда компаний, которые завалились из-за финансовых трудностей. Он обогащался, разоряя других.

— Это тоже нормально, — заметил Идкинд. — Я поступаю точно так же. Я очень внимательно, иногда не один год, присматриваюсь к компаниям, которые начинают заваливаться, и, когда они становятся банкротами, покупаю таких по дешевке.

Идкинд говорил по-русски еще лучше, чем мне показалось вначале. И еще я тогда подумала, что Шахов успел связаться с Идкиндом, и теперь уже не мы, а он — партнер Идкинда по бизнесу. И может быть, Шахов сейчас тоже в Лондоне, только в другой гостинице, более фешенебельной, и теперь ждет конца нашей беседы. После слов Идкинда Заместитель замолчал, обдумывая сказанное. Значит, пришла очередь вступить мне.

— А вы убиваете владельцев вначале, прежде чем купить компанию, или потом, после покупки? — спросила я.

— У вас есть доказательства, что автомобильная авария, в которую попал Большой Иван, подстроена Шаховым? — спросил Идкинд.

Было ясно, что Идкинд хорошо информирован. Он даже знал, как называют отца его друзья и сослуживцы, а мы вряд ли когда-нибудь узнаем, как называют между собой Идкинда служащие его компании.

— Доказательств пока нет, — ответила я, — но у нас есть и другие факты. Сразу после аварии на меня напали в собственном доме, пытались похитить мою дочь, стреляли в моего отца в подмосковном санатории. Шахов сделал все, чтобы мы увезли отца из России, потому что он не хотел, чтобы отец присутствовал, когда решался вопрос о тендере. На меня и на него, — я кивнула в сторону Заместителя, — напали, когда мы ехали в машине. Нас вытащили из машины и начали убивать. Я вынуждена была стрелять.

— Как стрелять? — не понял Идкинд.

— Обыкновенно. Из пистолета.

— У вас есть пистолет?

— А вот это некорректный вопрос.

— Извините, — сказал Идкинд и встал. Он прошелся по кабинету и спросил: — Вы хотите отомстить Шахову?

— Нет, — ответила я. — Просто я не хочу, чтобы в моей стране восторжествовали гангстерские методы в деловом мире. Шахов — гангстер и мошенник, который не соблюдает законы. Он работал с моим отцом еще при советской власти, отец помогал ему, когда он начал заниматься бизнесом. Как только компания отца стала испытывать трудности, он начал делать все, чтобы уничтожить ее. Если вы считаете это нормальным, можете с ним сотрудничать. Но я не удивлюсь, если однажды прочту в газетах, что в автомобильную аварию в Москве или Сингапуре попал известный английский бизнесмен сэр Идкинд. Если раньше в гангстерских разборках погибали в основном члены криминальных группировок, то сегодня уже отстреливают или взрывают иностранных бизнесменов тоже.

— И вы решили объявить крестовый поход против русских гангстеров? — спросил сэр Идкинд.

— Нет. Я буду сопротивляться.

— Могу ли я поговорить с Большим Иваном? — спросил сэр Идкинд. — И лучше не по телефону.

— Да, конечно. Ему лучше, он скоро вернется в Россию.

— Я могу завтра вылететь в Женеву.

И я поняла, что если и не выиграла, то хотя бы не проиграла.

— Замечательно, — сказала я. — Я собираюсь навестить отца, мы можем вылететь вместе.

Сэр Идкинд прошел к своему столу, снял телефонную трубку, и даже я поняла, что он заказал четыре билета на самолет до Женевы на первый утренний рейс. Он вернулся, сел в кресло и спросил:

— Скажите, могут ли коммунисты снова прийти к власти?

Пауза, вероятно, затягивалась, пока я обдумывала, что сказать. Если честно, я не знала, что ответить. Еще студентами на последнем курсе мы радовались переменам. Я читала все газеты, смотрела ночные передачи о прениях на съездах. После путча мы все были против коммунистов. Но сегодня в школе почти все учителя вспоминали, как хорошо было раньше: зарплату, хоть и небольшую, платили без задержек, в магазинах ничего не было, но как-то крутились, доставали одежду и продукты. Как это все объяснить? Сэр Идкинд не дождался ответа и повторил вопрос.

— Коммунисты могут прийти, — ответил Заместитель, и я стала его слушать с интересом, мы с ним никогда не говорили о политике. — Татарское иго было в России триста лет. Но как только выросло поколение, у которого не было страха перед татарами, русские вышли на Куликово поле и победили. Сейчас такое поколение уже сформировалось. У них нет страха, а при коммунистах почти все держалось на страхе.

— Это поколение — вы? — спросил сэр Идкинд.

— Мы, — подтвердил Заместитель.

Зазвонил телефон. Сэр Идкинд, выслушав, сказал нам:

— Завтра вылетаем в восемь по Гринвичу, Я поняла, что мне надо вылететь раньше, чтобы хотя бы рассказать отцу о всех событиях, которые произошли без него. Я с благодарностью вспомнила Настю, которая сразу после отлета отца сделала мне открытую визу в Швейцарию.

От сэра Идкинда мы направились в аэропорт. Билетов на Женеву на ближайшие рейсы не было. Я позвонила представителю Аэрофлота в Лондоне, отцу своего ученика. Он созвонился с представителем Аэрофлота в Париже, который в Париже посадил меня на самолет «Люфтганзы», летевший из Парижа в Женеву.

Всего через четыре часа после разговора с сэром Идкиндом я разговаривала с отцом. Он уже ходил, толкая перед собой коляску, что мне тут же и продемонстрировал. Жил он в маленькой гостинице на первом этаже.

— Я не обедал, ожидая тебя, — сказал отец и заказал обед в номер. Я с удовольствием отметила, что он заказал еду по-французски. Я думала, что он знает только английский. Я рассказывала, иногда он прерывал меня. Оказывается, Настя его уже довольно подробно информировала.

Отец похудел, костюм сидел на нем мешковато. Наголо остриженный, с марлевой нашлепкой на голове, он казался не похожим на себя, но под насупленными бровями светились холодным блеском его черные глаза, они казались еще чернее на бледном лице.

— Ты молодец, — сказал отец, дослушав все до конца.

И я обрадовалась, как радовалась в детстве, когда он меня хвалил, хотя хвалил он не часто.

— И какой выход? — спросила я.

— Вход один, а выходов всегда несколько, — ответил отец. — Будем считать варианты.

Я собиралась выйти из гостиницы и походить по улицам Женевы, но мы засиделись с отцом до полуночи, а учитывая разницу во времени, до двух ночи по-московски.

Утром меня разбудил стук в дверь.

— Шура! — обрадовалась я.

— Почему Шура? — удивился он.

— У моей матери есть брат Александр. Его все зовут Шура. Мне очень нравится это имя.

— Меня никто так не называл.

— Извините, Александр Петрович.

— Шура, — повторил он, — Шура! Что ж, называй меня так, а то ты меня вообще никак не называешь.

— Я тебя называю «Первый Заместитель».

— Тогда зови просто «первый», — рассмеялся он.

— Как скажешь, так и буду называть.

Мы еще о чем-то говорили, я сейчас уже не помню о чем, потому что он смотрел на меня. И взгляд этот я запомнила. Каждая женщина, наверное, чувствует этот особый мужской взгляд. Я его о чем-то спрашивала, он отвечал, не вдумываясь, что говорит. Мужчины в эти моменты становятся почти дебилами. Он хотел меня. Если бы он молча лег рядом, я обняла бы его. И не надо никаких слов. Но он оказался не таким уж знатоком психологии женщины. И опять пришлось решать мне.

— Во сколько мы собираемся? — спросила я.

— Через два часа. Сэру Идкинду нужен час, чтобы передохнуть, потом он и Большой Иван хотят поговорить наедине.

— Тогда раздевайся, — сказала я.

И он, обычно суховатый, сдержанный, даже надменный, как мальчишка, послушно и суетливо, разбрасывая ботинки, галстук, рубашку, брюки, бросился в ванную. Я услышала, как он включил душ, как вскрикнул, пустив сразу или очень холодную, или слишком горячую воду, и уже бежал обратно, вытираясь на ходу.

У меня, наверное, была сексуальная аномалия. Мне не требовались никакие любовные прелюдии, если я хотела, то хотела, чтобы это произошло сразу. И опять я нарушала еще одну рекомендацию сексологов. Они советовали любовными играми заниматься вечером, чтобы отдохнуть потом и встать бодрой утром. Я всегда хотела утром, и я не уставала, наоборот, сразу вставала бодрой. Секс по утрам был для меня лучшей разминкой. Я подумала, что замечательно, если он тоже любит эти утренние минуты.

Он, как и в Лондоне, заказал завтрак в номер. Я подумала, что от Лондона и Женевы в моей памяти останутся только номера в гостиницах и замечательные мгновения с ним в постели.

Когда мы вошли в номер отца, сэр Идкинд внимательно посмотрел на меня, перевел взгляд на него и, по-моему, сразу понял. Отец не обратил на нас никакого внимания. И во вчерашних разговорах он даже не спросил меня, что я думаю о его Заместителе, о Насте; может быть, он считал, я думаю так же, как думает он, или, во всяком случае, должна так думать.

В номере отца был еще один мужчина, моложе Идкинда лет на десять, но тоже уже в старшей возрастной категории. Он сказал:

— Доброе утро! Как спалось на новом месте?

Русский язык был для него явно родным. Я потом спросила Шуру:

— Кто такой?

— Юрист Идкинда. Работал в Юридическом управлении Совета Министров.

Первую половину дня мы работали над составлением договоров. Идкинд вкладывал денег больше, чем мы надеялись. Как ни странно, мне понравилось участвовать в этом совсем не скучном деле, потому что в договоре учитывались все возможные ситуации, в какие могла попасть компания. Потом мы обедали в ресторане гостиницы, заранее заказав, чтобы не терять времени.

К Идкинду подошли двое мужчин среднего возраста и заговорили на иврите.

Идкинд извинился и отошел. Мы смотрели на них — оживленных, громкоголосых, уверенных. Идкинд отбросил свою сдержанность, смеялся. Все трое вспоминали то, что их объединяло.

— Если бы мы были такими спаянными, как вы! — сказал с грустью отец, обращаясь к юристу.

— Скоро будете, — ответил юрист. — Сегодня вас, русских, как нас, евреев, гонят со всех ваших бывших союзных республик. Нация должна пережить гонения, неудачи, может быть даже позор, чтобы сплотиться и не давать в обиду ни одного своего.

Идкинд, возвратясь за стол, вдруг сказал:

— Иван, а я не знал, что ты антисемит!

— Конечно, — улыбнулся отец, — антисемит. Поэтому столько лет с тобой работаю.

— Работаешь, потому что выгодно. А вот своей дочери не разрешил выйти замуж за Рапопорта.

— Не знаю, что ты запрещал или разрешал своим дочерям, — ответил отец, — но прослеживается явная закономерность: все пять твоих дочек вышли замуж за евреев.

— Иначе и не могло быть. Так я их воспитал. Но они сами решали, за кого выходить замуж.

— Я тоже эти проблемы решаю сама, — сказала я.

Идкинд внимательно посмотрел на меня, и я ему улыбнулась.

Мы должны были вылететь в Петербург, чтобы помочь Идкинду разместить заказы на постройку кораблей береговой охраны на судостроительном заводе.

Получалось, что я вернусь домой с пустыми руками. Никто же не поверит, что в Лондоне и в Париже я ничего не успела купить. Работа над договором продолжалась. До выезда из гостиницы оставалось чуть больше часа. Я извинилась и вышла из гостиницы. На заход в два магазина я потратила больше получаса, потому что ни на чем не могла остановиться, к тому же в Женеве все оказалось дороже, чем в Лондоне. Я поняла, что у меня не остается времени, и стала быстро покупать, по привычке выбирая из двух похожих косынок ту, которая подешевле.

Когда Заместитель увидел вываленные из сумки на постель зажигалки, шариковые ручки, салфетки, брелоки, платки, пояса, на его лице появилось недоумение и растерянность.

— Это сувениры, — пояснила я.

— Я понял, — ответил он. — Но президенты компаний не дарят дешевых сувениров. Или не дарят совсем, или очень продуманно. Сувенир от президента — это особый знак внимания. Это поощрение, почти награда.

— А эти сувениры не от президента компании, а пока еще от учительницы математики.

— А почему такое количество? Ведь дарится всего один сувенир каждому человеку.

— У меня этих каждых очень много. Это девочкам в школу, это девочкам в поликлинику, где работает мать, это подругам моей дочери, это родственникам, это слесарю, это парикмахерше. Я подсчитала: мне нужно привезти сорок восемь сувениров, а еще лучше пятьдесят два. И все очень продуманно и недорого. И знаешь, как все будут радоваться!

Он посмотрел на меня, и я поняла, что он принял какое-то решение. Учительницы умеют читать по лицам, я этому научилась за пять лет работы в школе. Из нашей школы две учительницы ушли в таможню и за год стали лучшими таможенниками. Их, наверное, научили каким-то профессиональным хитростям, но многое они уже могли определить сами. Когда я вхожу в класс, то сразу вижу, кто не готов к ответу.

Он смотрел на меня, и на его лице я читала решение. На какие-то доли секунды мне стало страшно. Я была почти уверена, что он об этом скажет в Петербурге.

В Петербург мы прилетели во второй половине дня, потому что летели через Берлин с пересадкой. В самолете я ему сказала:

— Я побывала в четырех странах и ничего не видела.

— Для делового человека это нормально. В первую очередь — дело.

В Петербурге на заводе нам сразу предложили отобедать.

— Давайте договоримся на берегу, — сказал Идкинд. — Мы, вероятно, будем сотрудничать и дальше. Я хочу, чтобы вы знали: я не ем борщей, солянок, расстегаев, икры, котлет по-киевски. Я не пью водку «Столичную», «Кремлевскую», «Московскую» и вообще никакую. К сожалению, такого количества холестерина, какое потребляете вы, не выдержит даже мой могучий организм.

Мы сделали свое дело и могли улетать в Москву. Я попросила начальника завода, чтобы нам заказали билеты на ближайший вечерний рейс на Москву. Он тут же распорядился и отправил своего помощника в кассы Аэрофлота.

— Вы мне понравились, — сказал сэр Идкинд, прощаясь.

Я не поняла, этот комплимент относится ко мне лично или к нам обоим.

Мы вышли на набережную Невы.

— Вера, — сказал он, — я бы хотел сказать очень важное для меня…

— Я всегда говорю своим ученикам: не надо говорить — «я хотел бы сказать…», просто говорите.

— Говорю просто, — сказал он. — Ты мне очень нравишься.

— Ты мне тоже. С самого начала, как только увидела тебя в институте Склифосовского.

— Но потом ты изменила свое мнение?

— Нет.

— Тогда, — он вдохнул, как будто собирался нырнуть в холодную воду, — после зрелых размышлений я пришел к выводу, что ты — единственная и неповторимая, поэтому считай это объяснение предложением.

— А можно чуть проще? Я чего-то не поняла.

Я все поняла, конечно, но мне хотелось, чтобы он повторил и тем самым закрепил сказанное.

— Я прошу тебя выйти за меня замуж.

— Я согласна. — И поняла, что поспешила с ответом, не удержалась и добавила: — Опять я поступаю, как идиотка. Наверное, надо было поблагодарить за предложение и попросить время подумать. Но пока я думала бы, ты ведь мог и передумать… Я согласна. Сразу.

ЭПИЛОГ

Мы вернулись в Москву, и я поселилась у него. Теперь в офис мы приезжали на его машине. Настя ни о чем меня не расспрашивала, у нее хватило на это и такта, и ума. Отец задерживался. Наконец позвонил и попросил, чтобы за ним приехала Настя. С ней поехали только Игорь с охраной. Было ясно, что Настя выиграла, отец возвращался к ней. Анюта и мать жили в деревне. Мне позвонила Римма и сказала, что директор собирает учителей на уборку школы после ремонта. Я поехала и, чертыхаясь, отмывала полы. Вечером мы все: Настя, Шура, Малый Иван, Игорь и я, собрались у отца в доме на Рублевском шоссе. Шахов так и не нашел иностранного инвестора, Идкинд перекрыл ему кислород, как сказал отец. Я его спросила:

— Когда ты выйдешь на работу?

— Я хочу передохнуть месяца три, — ответил отец.

— Через несколько дней — первое сентября, — напомнила я ему.

— Подавай заявление об уходе, — сказал отец. — Ты сейчас нужней в компании.

Я не стала уточнять, а что потом? Первого сентября я не выдержала и поехала в школу. Первое сентября для меня по-прежнему оставался праздником. Вот уже двадцать два года, с первого класса, первого сентября я шла в школу, потом в институт, потом снова в школу. Как всегда, первый раз в первый класс шла малышня. В школу их внесли парни из одиннадцатого класса. Были цветы, радость начала новой жизни для самых младших. Я целовала, меня целовали. Прозвенел первый звонок. Мои подруги ушли из учительской на уроки. Я прошла по пустым школьным коридорам. Мне было грустно. Но я была абсолютно спокойна, зная, что могу сюда вернуться. Учителей математики всегда не хватает.

― МЕЦЕНАТ ―

Александр Михайлович Тихомиров и его жена Полина собирались в театр. Тихомиров достал из шкафа парадный костюм — чёрный, старозаветного покроя. Костюм предназначался для торжественных случаев: в район, когда он сидел в президиумах совещаний, в театр, на праздник урожая и для выступлений перед выпускниками средней школы.

Костюм был тяжёлым и позванивал нацепленными орденами и медалями. Ордена и медали у Тихомирова были только трудовые: два Трудового Знамени, один «Знак почёта», одна медаль «За трудовое отличие», другая — «За трудовую доблесть». Военных наград у Тихомирова не было, во время войны он был мальчишкой.

К моменту изображаемых событий Тихомирову, следовательно, перевалило за сорок, а его жене было чуть меньше сорока. Женщина она ладная, с хорошей фигурой — она её сейчас и демонстрировала, стоя перед зеркалом шифоньера, выбирая костюм для театра. Выбрала она тёмно-синий кримпленовый, с белыми лацканами.

Тихомиров проверил, прогорели ли дрова в печке, прикрыл заслонку, закрыл форточку, взял баян, и они с Полиной вышли.

Отъезжавшие стояли группками в три-четыре человека. Отдельно стояли три молоденькие учительницы. И в стороне от всех модистка, красивая, стройная, высокая. Бабы демонстративно не обращали на неё внимания, мужики, наоборот, поглядывали в её сторону — больно уж она выделялась: все женщины в пальто, а она в куртке, все в платочках, а она распустила густые рыжие волосы по плечам.

У самого автобуса стоял Пехов, мужчина одних лет с Тихомировым и из одного с ним тракторного звена. Он сосредоточенно рассматривал автобусный баллон, стараясь ни смотреть в сторону модистки, а его жена, наоборот, не сводила с неё глаз. Модистка же ни на кого не обращала внимания — стояла, подставив лицо яркому весеннему солнцу.

И туг подошёл парторг Буянов с женой.

— Если все в сборе, — сказал он, — тогда в путь.

В театре они выделялись. Кроме модистки и учительниц, на всех женщинах были тёмно-синие, с белыми лацканами кримиленовые костюмы. Они напоминали взвод солдат в форме, тем более что держались тесной группой. И колхозные мужчины выделялись тёмными костюмами с нацепленными орденами и медалями. Многие городские пришли вообще без галстуков, в вязаных жилетах, застиранных штанах. Городские жевали на ходу бутерброды, пили прямо из горлышек бутылок, если не хватало стаканов, смеялись, ни на кого не обращали внимания. Раздался последний звонок, и все хлынули в зал.

На сцене был выстроен почти настоящий класс и стояли настоящие парты. Двое друзей в школьной форме — блондин и брюнет — вели диалог.

— Не понимаю, — говорил брюнет. — И не хочу понимать. Ты же лучший математик в школе. Ты должен поступать в институт.

— Я не могу, — печально отвечал блондин. — Мама болеет, две сестрёнки, их надо кормить и учить. Мне придётся идти работать.

— А почему бы не пойти работать сёстрам? — спрашивал брюнет. — Здоровые уже девицы. Учатся плохо, да и не хотят учиться. Они замуж хотят. А ты потеряешь несколько лет. А для математики нужны молодые мозги. У меня тоже братья. Ничего, пусть идут работать, а если хотят учиться, кончат вечернюю школу. Не надо жертв, тем более что эти жертвы никто не оценит. Даже если твои сёстры не окончат среднюю школу, мир не много потеряет, рожать они будут и с восьмилетним образованием. А наука лишится блестящего математика.

— Есть ещё одно обстоятельство, — печально сказал блондин. — Ты же знаешь, я дружу с Антониной.

— Ну и дружи на здоровье, — сказал брюнет.

— Но дело в том, что она беременна, — сказал блондин.

— Ну и что? — удивился брюнет.

— Она беременна от меня, — сказал блондин. — Она родит через полгода. Какая же учёба с маленьким ребёнком?

— Пусть сделает аборт, — сказал брюнет.

— Как можно! — сказал блондин. — Врачи говорят, что если прервать первую беременность, то у неё может никогда не быть детей. Так что выхода у меня пока нет. Ты уезжай поступать, а я останусь.

— Ну и дурак, — сказал брюнет.

— Какой уж есть, — печально ответил блондин. — Извини, но я не могу бросить мать, сестёр и Антонину.

— Значит, ты предпочитаешь бросить математику? — спросил брюнет.

Блондин молчал. Заиграла печальная музыка, занавес начал закрываться, в зале вспыхнул свет, и женщины, не ожидая, когда закончатся аплодисменты, бросились во главе с Венькой Ильиным к выходу, чтобы успеть занять очередь в буфете.

Их усилия увенчались успехом, они были первыми, а учительницы и модистка — одними из последних, потому что, наверное, считали, что неприлично бежать опрометью через фойе к буфету. Ну, если вы такие совестливые, постойте.

Полива взяла себе пирожное и лимонад, а Тихомирову пиво и бутерброд с колбасой. Но Тихомиров тоже протянул деньги буфетчице и попросил:

— Четыре ситро и четыре пирожных.

— Ты чего это? — не поняла Полина.

Тихомиров молча составил бутылки на свободном столике и пригласил учительниц и модистку. Учительницы благодарно улыбнулись ему, модистка улыбнулась тоже, одна из учительниц начала было доставать деньги, но Тихомиров остановил её жестом. Пожелав им приятного аппетита, он вернулся к Полине. За их столиком сидели Пехов с женой.

— Учительницам ладно, но ей-то за что? — спросила Полина.

— Не обеднеешь, — спокойно сказал Тихомиров.

— Да разве в деньгах дело! — задохнулась от ярости Полина. — Если хочешь знать, я могу всем в этом театре купить лимонада и пирожных.

— Всем не надо, — остановил её порыв Тихомиров.

— Всем, значит, не надо, а ей надо? — уже дрожащим от обиды голосом говорила Полина. — За что же ты меня при всех позоришь?

— А мы сейчас это ситро на её рыжие патлы выльем, — предложила жена Пехова.

— Не советую, — сказал Тихомиров.

— А что ты её защищаешь? — начала заводиться жена Пехова. — Может, его эстафету решил принять, — она кивнула на своего мужа.

— Молчи! — вдруг почти выкрикнул Пехов.

Присутствующие начали оборачиваться в их сторону.

— Спокойно, — предупредил Тихомиров. — Дома поговорим.

Теперь на сцене был большой роскошный кабинет. За большим столом в модном костюме сидел брюнет и отдавал приказания. Он говорил по селектору, отвечал по телефонам, к нему входили люди, брюнет подписывал бумаги, а с краю длинного стола заседаний тихо сидел блондин в скромном костюме и ждал, когда освободится брюнет. Наконец брюнет сказал секретарше:

— Ни с кем не соединять, никого не пускать.

— Сейчас должны шведы приехать, — напомнила секретарша.

— Пусть ими пока займётся мой заместитель, — сказал брюнет и подсел к блондину. — Извини. Расскажи, как на родине-то.

— Всё хорошо, — сказал блондин. — Тобой все гордятся.

— А как у тебя? — спрашивал брюнет. — Как сын, как дочь?

— Сын шофёром работает; дочь швеёй на фабрике. Я всё так же бухгалтером на рембазе.

— Давай откровенно, — сказал брюнет: — Ты же проиграл жизнь. Ведь бухгалтером на рембазе мог бы работать любой, а ты ведь был блестящим математиком. Я же тебе в подмётки не годился, а видишь: руковожу крупнейшим заводом. Кому были нужны твои жертвы? Кому? С Антониной ты разошёлся и женился на другой. Матери ты мог бы помогать даже больше, если бы выучился, потому что заработок учёного и бухгалтера не сравнишь. Конечно, надо думать о других, но ещё надо идти и к своей цели. У человека должна быть мечта. И никто не вправе требовать, чтобы мечту приносили в жертву, потому что кому-то это удобно.

Брюнет говорил это с пафосом, и в зале зааплодировали.

… Потом актёры выходили кланяться, их приветствовали аплодисментами. Актёры тоже начали аплодировать, и из зала поднялся наконец толстый лысый мужчина, раскланялся и взмахом руки поднял в зале молодого парня. Тот тоже вышел на сцену и неумело поклонился.

— Это автор, — прокомментировала сидевшая позади Тихомирова девушка.

— Он в нашем пединституте учился, — пояснил молодой человек девушке. — На три курса старше меня.

— Кончил или выгнали? — посмеиваясь, спросила девушка.

— Кончил вроде, — сказал парень.

— Тогда не гений, — посмеиваясь, сказала девушка. — Гениев обычно выгоняют за неуспеваемость.

Автобус мчался сквозь ночь. Изредка светились окна в деревенских домах, одно-два на всю деревню.

— Барахляный спектакль, — сказал вдруг Венька Ильин. — Все хотят учиться. А кто же на земле работать будет? А этот, с животом, ещё доказывает: плюй на всех и иди учись. Скоро и плюнуть будет не на кого. Плюнешь и в начальника попадёшь. Все выучились.

Но Ильина не поддержали. Многие уже спали, только на задних сиденьях спорили учительницы. От них доносились слова «концепция», «сверхзадача», «доминанта».

Днём Тихомиров, Пехов, Лаптев, Венька Ильин — все члены звена работали в ремонтных мастерских. Во дворе была выстроена отремонтированная уже колхозная техника: комбайны, колёсные и гусеничные тракторы, копнитель, плуги, сенокосилки. Техника сияла в свете заходящего весеннего солнца новой краской: жёлтой, оранжевой, голубой.

Тихомиров запустил тракторный двигатель. Послушал обороты и заглушил.

— Шабаш на сегодня, — сказал он.

Он собрал инструмент, аккуратно сложил его и, накинув куртку, вышел из мастерской.

… Дом модистки был на окраине деревни. Модистка в лёгкой нейлоновой куртке, спортивных брюках, заправленных в сапоги, пыталась поправить покосившуюся изгородь. Тихомиров поздоровался с ней, прошёл было мимо, посмотрел по сторонам, проверив, не смотрят ли, и вернулся. Взял из рук модистки топор, забил покрепче опорный кол и подтянул изгородь.

— Гвозди есть? — спросил он.

Модистка отрицательно покачала головой.

— А проволока?

— Проволоку найду.

Вдвоём дело пошло быстрее, модистка поддерживала, а Тихомиров прикручивал изгородь проволокой к опорным столбам. И тут он увидел проходивших мимо баб.

— Сейчас сообщат Полине, — сказала модистка.

— Сообщат, — согласился Тихомиров, продолжая работать.

… Полина возникла внезапно. Она встала у изгороди, пожирая глазами модистку.

Модистка улыбнулась ей и предложила:

— Заходи, Полина, чаю попьём!

Полина ещё несколько секунд молча рассматривала Тихомирова и модистку, потом также молча повернулась и зашагала к правлению.

— Испугалась? — спросил Тихомиров.

— Нет, — ответила модистка.

— Могла и наброситься на тебя.

— Ты защитил бы.

— Само-собой, уж не допустил бы, — сказал Тихомиров. — Я, пожалуй, пойду…

… Тихомиров шёл по улице.

— Александр Михайлович, — окликнули его.

Тихомиров обернулся. К нему бежала секретарша председателя колхоза Марина.

— Вас в контору вызывают. К Буянову.

Тихомиров медленно приближался к конторе колхоза. Из конторы вышла Полина и, отвернувшись, прошла мимо.

Тихомиров вытер ноги о половик и вошёл в кабинет парторга Буянова.

— Садись, — пригласил Буянов и поинтересовался: — Как с ремонтом?

— Нормально, — ответил Тихомиров. — Считай, закончили. Дня два на всякую мелочь осталось.

Некоторое время они посидели молча. Потом Буянов достал из папки лист и начал читать:

— «Семья — это ячейка государства! И мы эту ячейку должны оберегать. А Веригина, аморальная личность по кличке „модистка“, беспринципно разрушает семью Пехова, и поэтому мы, общественность, выражаем ей своё несогласие, недовольство, презрение и требуем, чтобы она покинула пределы нашего колхоза». Всего двадцать восемь подписей. Сегодня утром принесли. А сейчас твоя Полина прибегала. Что будем делать?

— Я не знаю, — сказал Тихомиров. — Ты парторг, ты и решай.

— А ты член бюро, — сказал Буянов. — Я с тобой советуюсь, У нас должен быть аргумент, чтобы ответить общественности.

— А что на эту тупость можно ответить? — спросил в свою очередь Тихомиров. — Ты представь, если эта самая общественность однажды выразит тебе своё несогласие и потребует, чтобы ты не жил со своей женой Любкой, а вернулся к своей бывшей жене Аныке Стругалевой?

— Что ты сравнил! — возразил Буянов. — Я с Анькой двадцать два года как разошёлся.

— А если б ты сегодня с ней расходился, что бы ты ответил на требование общественности?

— Послал бы её, естественно, куда следует, — ответил Буянов, но тут же спохватился: — Как зоотехник Буянов… А как секретарь парторганизации, сам понимаешь, не могу. В общем, над проблемой будем думать. А пока пригласим из района лектора по семье и браку, и это будет нашим первым ответом общественности. Не забыл, сегодня из отдела культуры приезжают?

— Не забыл, — сказал Тихомиров.

Тихомиров приближался к клубу. И вдруг он заметил одиноко сидевшего под деревом Пехова. Рядом стояла початая бутылка водки.

— Перестань, — сказал Тихомиров. — Сопьёшься.

— Пусть, — ответил Пехов. — Я всё равно смысл жизни потерял. Не могу я без неё.

— Тоща возвращайся, — сказал Тихомиров.

— Теперь не примет. Ой, как тяжело мне.

— Это ей тяжело, — сказал Тихомиров. — Против неё вся деревня поднялась, а ты вот в кустах отсиживаешься.

— А что я могу сделать? — спросил Пехов.

— Не знаю. Но делать что-то надо.

В зрительном зале сидела комиссия из районного управления культуры. В комиссию входила пожилая женщина предпенсионного возраста, назовём её начальницей, и молодая женщина, инспектор. Вместе с ними был только парторг Буянов.

Со сцены, из-за закрытого занавеса, доносились звуки настраиваемых инструментов. Но вот занавес раздвинулся. На сцене был ансамбль Тихомирова — ударник, бас-гитара, саксофон и сам Тихомиров с аккордеоном. Солистом был Ванька Ильин, чуть в стороне стояли в длинных вечерних платьях две учительницы и модистка. Тихомиров подал знак, ударник выдал оглушительную дробь на своих барабанах, потом эта дробь перешла в ритм, напоминающий звук работающего двигателя. Под этот ритм подстроился весь ансамбль, и Ильин запел.

Песни в фильме, по моему убеждению, должны быть сюжетными. Эта, например, — о тракторах. Какое облегчение, с одной стороны, приносит трактор! С другой стороны, он так грохочет, что трактористы говорят на повышенных тонах, со стороны может показаться, что они ругаются, а на самом деле они просто немножко оглохли. С одной стороны, хороший заработок, а с другой— сплошной радикулит, потому что кабину продувает. Летом на тракторе жарко, а зимой холодно. Сейчас на трактор призывают женщин. Это хорошо, потому что трактористов не хватает, и вообще у нас равноправие. С другой стороны, на тракторе такая вибрация, что для женского организма это очень плохо. С одной стороны, сегодня мы больше запашем, а с другой стороны, завтра могут родиться дети с дефектами. Вывод был с одной стороны: пора делать хорошие тракторы.

Начальница что-то быстро писала в блокнот, молодая инспекторша, не выдержав, хохотала, а парторг Буянов поглядывал на ту и на другую, пытаясь определить реакцию комиссии, чтобы сориентироваться.

Потом обсуждали программу. По одну сторону стола сидели начальница и инспектор, по другую — Тихомиров, его ансамбль и парторг Буянов.

— Не скрою, — говорила начальница, — ваша программа произвела на меня более чем странное впечатление. Я уважаю Александра Михайловича как руководителя художественной самодеятельности, но он ведь ещё выступает в роли композитора и поэта.

— А что, нельзя, что ли? — спросил Венька. — Что, постановление такое есть? Наоборот, у нас поощряется совмещение профессий. Вот я, к примеру, и тракторист, и комбайнёр, и шофёр.

— Ради бога, — сказала начальница. — Никто не запрещает. Но ведь у нас есть прекрасные композиторы. Например: Фрадкин, Френкель, Флярковский, Шаинский, Колмановский. Вам что, они не нравятся?

— Ну почему же! — возразил Тихомиров. — Хорошие ребята. Но их все исполняют. И по радио, и по телевидению. А нам хотелось исполнить такое, какое только у нас, а у других нет.

— Но это не критерий, — возразила начальница. — Своё, чужое. Всё наше. И все имеют право брать из копилки культуры.

— Из копилки берут, когда своего не хватает, — снова встрял Венька Ильин.

— А у нас своё есть. И ещё вы ошиблись, — Ильин ткнул пальцем в программу. — Песню про трактор написал я, так что Михалыч не всё сам делает.

— Ах, значит, вы написали? — воскликнула начальница, — Вы что, газет не читаете? А газеты призывают: девушки, на трактор! А вы, значит; против призывов партии и правительства?

— Он член партии и не может быть против призывов, — вставил парторг Буянов.

— Ах, так! — обрадовалась начальница. — Тогда будем разговаривать как коммунист с коммунистом.

— Давайте, — согласился Венька. — Между прочим, в песне я не против, чтобы женщина работала на тракторе. Но женщине надо давать только лёгкие трактора, скажем «Беларусь», а на тяжёлых им работать нельзя.

— Поймите, — возразила начальница, — песни о тракторах не предмет для искусства.

— А что предмет? — спросил Венька и запел модную в этом сезоне песню: — «Облака, облака, облака, никогда, никогда, никогда, и всегда, всегда, всегда любовь». Это, что ли, предмет?

По-видимому, начальница поняла, что с Венькой ей не справиться.

— Тота я хочу выслушать мнение секретаря партийной организации, — сказала начальница.

Буянов задумался, полистал блокнот со своими записями и наконец изрёк:

— У секретаря партийной организации мнения ист.

— Как это нет? — удивилась начальница.

— Нет, и всё, — сказал Буянов. — А почему это у секретаря должно быть мнение но каждому поводу? Это несерьёзный подход. Я подумаю, осмыслю, посоветуюсь. Лично мне, например, песни нравятся. Хорошие песни и душевные.

— Значит, ваше мнение, что песни хорошие и душевные? — уточнила начальница.

— Это мнение зоотехника Михаила Петровича Буянова, — подтвердил Буянов. — А мнения секретаря партийной организации Буянова пока нет. Но будет.

— Да, — сказала начальница, — ситуация.

И тут взял слово Тихомиров:

— Мы благодарим комиссию за ценный разбор. Мы учтём все замечания к вашему следующему приезду. А теперь всех прошу к столу пить чай. Когда вы ещё доберётесь до дому!

— Чаю я бы выпила, — высказала наконец своё мнение инспектор.

И всем сразу стало легче. И все двинулись к кабинету директора клуба, в котором был накрыт стол. Тихомиров и Венька замыкали шествие.

— С этого надо было начинать, — резюмировал Венька. — Поначалу пропустили бы по рюмашке и были бы сговорчивее.

Подобревшую комиссию усадили в «газик».

— С удовольствием приедем ещё раз, — на прощанье сказала начальница.

— С нетерпением будем ждать, — заверил её Тихомиров.

— А ты чего им поддался? — начал снова Венька, когда комиссия отъехала.

— А кто тебе сказал, что я поддался? — удивился Тихомиров. — Чуть-чуть подправишь для видимости, приедут во второй раз и примут.

— А если «чуть-чуть» не пройдёт? — не унимался Венька.

— Ещё раз попросим приехать, — спокойно пояснял Тихомиров. — В конце концов им надоест ездить.

— А если упрутся? — допытывался Венька.

— Тогда попросим область рассудить нас.

— А если область их поддержит?

— Тогда обратимся выше. Кто-то должен не выдержать, устать и сдаться…

Учительницы жили ближе всех к клубу и отошли первыми. Потом ушли Венька и музыканты. У своего дома распрощался Буянов, Тихомиров поколебался, но всё-таки пошёл с модисткой дальше. Было по-весеннему светло, и они были видны отовсюду: из домов, из дворов, из магазина — стандартной коробки с витриной на всю стену, в которой ничего не выставлено. Модистка будто и не замечала этих взглядов и шла спокойно и гордо. Тихомиров топал рядом, стараясь не смотреть по сторонам.

— А может, пригласить нам писателя? — вдруг спросил Тихомиров. — Ну, того, что пьесу написал. Пусть бы он выступил, разъяснил.

— А зачем приглашать? — удивилась модистка. — Ничего он нового не скажет. Всё, что он хотел сказать, он в пьесе сказал.

— В общем-то, конечно, — согласился Тихомиров. — Но, может, посоветуемся с ним по твоему вопросу с Пеховым?

Модистка махнула рукой:

— Советуй тут, не советуй, не могу я без него. Затмение на меня нашло. Так и тянет к его дому, чтобы только увидеть его. Иногда по три раза за вечер прохожу мимо. Смеются надо мной бабы. Я думаю, его жене однажды надоест, возьмёт она ружьё и застрелит меня— поверь, есть у меня такое предчувствие. И пусть застрелит.

— Перестань глупости говорить, — оборвал её Тихомиров. — Безвыходных положений не бывает. Найдём выход.

… Дом Тихомирова оказался закрытым изнутри. Тихомиров дёрнул посильнее, и крючок соскочил, но дверь из комнаты тоже оказалась запертой и не поддавалась.

— Полина, — попросил Тихомиров, — открой.

— Не открою, — ответила Полина из-за двери. — Иди к своей любовнице.

— Не дури, — просил Тихомиров. — Не ломать же дверь.

— Попробуй только, — пригрозила Полина. — Милицию вызову.

Тихомиров потоптался возле закрытой двери, потом достал с чердака тулуп и пошёл на сеновал. Здесь на шестах сидели куры, лениво жевала свою жвачку корова, за стеной в хлеву сонно похрапывала свинья. Тихомиров ещё некоторое время посидел во дворе, выкурил папиросу, рассматривая высокие звёзды, завернулся в тулуп и закрыл глаза.

На следующий день в мастерских опробовали отремонтированные трактора. Во дворе расставили чурки от городков, и Тихомиров начал выписывать восьмёрки среди неустойчивых чурок. Весь сложный путь он проделал, не свалив ни одной. Тракторист он был высочайшего класса. Потом трактора выстроились на «линейку готовности».

Тихомиров медленно подошёл к дому. Осторожно дёрнул за ручку, и, к его удивлению, дверь открылась. Он вошёл в кухню. За столом сидели Полина и дочь Анна.

— Привет, — сказала Анна отцу. — Садись ужинать. — И она придвинула к столу табурет.

— А меня теперь дома не кормят. — Тихомиров продолжал стоять.

— Опять, значит? — спросила дочь.

— Опять, — подтвердил отец. — Вчера не впустила в дом, забаррикадировалась.

— Да она террористка! — ужаснулась дочь. — Нет, мать, это не метод. Ну что такое закрыться в доме? Так внимание общественности не привлечёшь. Ты уж лучше закройся в конторе и заложниками возьми председателя и главного бухгалтера. Тогда работа в колхозе остановится и уж тут у Тихомирова спокойная жизнь закончится.

— Она у него и так закончилась, — сказала Полина. — Пока не перестанет помогать модистке, у нас с ним война. Такое моё условие.

— А как же мне быть? — спросила Анна. — Я материю купила, хотела модистке платье заказать. Как ни крути, лучше её портнихи в районе нет.

— В область езжай, — сказала Полина.

— Ну что ж, отец, — подвела итог разговора Анна. — Мать явно свихнулась, будем определять её в психбольницу.

— Неизвестно ещё, кто кого определит, — сказала Полипа.

— Ну, в этом врачи разберутся. — И Анна, взяв свёрток с материей, стала надевать плащ.

— Пойдёшь к модистке, — предупредила Полина, — домой не пущу.

— Попробуй, — спокойно сказала Анна. — Закроешься — все окна побью. Ты меня знаешь, если я пообещала, я сделаю. Я уже не говорю, что позор будет на всю деревню, ещё и стёкол рублей на двадцать купишь. Я тебе не отец, со мной терроризм не пройдёт. — И Анна вышла, хлопнув дверью.

Утром отец и дочь завтракали.

— Она что, бастует? — спросила Анна, кивнув на закрытую дверь.

— Сами разберёмся, — сказал Тихомиров и поинтересовался; — Ты скажи лучше, чего Михаил не приезжает. Надо ведь все о свадьбе обговорить.

— А свадьбы не будет, — ответила Анна.

— А чего ты думала, когда заявление в загс подавали? — опросил Тихомиров.

— Какое это сейчас имеет значение, что я думала тогда?

— Хороший он парень.

— Хороший, — согласилась Анна. — Но я поняла, что не люблю его.

Потом Тихомиров провожал Анну до автобуса. У автобуса уже скопились деревенские с мешками и корзинами. Шофёр открыл дверь, и все бросились в автобус, стараясь занять место поудобнее. Последней в автобус вошла модистка.

— Если что, — сказал Тихомиров дочери, — поживи дома. Сейчас автобусы по расписанию ходят, из деревни многие на работу в райцентр ездят.

Анна благодарно ткнулась лицом в отцовский ватник.

— Ничего, ничего, — утешал он её. — Перемелется — мука будет, — И осторожно погладил волосы дочери. Анна всхлипнула, улыбнулась сквозь слёзы отцу и поднялась в автобус.

Тихомирова вызвали в контору к председателю. Здесь же сидел парторг Буянов.

— Собирайся в область, — сказал председатель Тихомирову — Получишь запчасти в «Сельхозтехнике», — Оглядев замасленный ватник Тихомирова, он добавил: — Оденься по-парадному, по кабинетам начальства будешь ходить.

Затрезвонил телефон. Председатель послушал, чертыхнулся.

— Иду, иду, — сказал он. — Всё, выезд через полчаса, — повернулся он к Тихомирову.

— К концу дня только доберёмся, — засомневался Тихомиров.

— Что не сделаешь сегодня, закончишь завтра. Командировка на два дня. Всё, — И председатель вышел.

— Есть просьба, — сказал Тихомиров.

— Давай, — отозвался Буянов.

— Тот раз мы пьесу смотрели… А писатель наш, местный. Может, пригласим для беседы с народом, вместо лектора по семье и браку? Писатель всё-таки!

Буянов задумался.

— А что! одобрил он. — Мысль дельная. Сколько мы лекторов по семье ни приглашаем, всё Клара Цеткин да Клара Цеткин и ещё Август Бебель, А он парень молодой, современный. Пьесу серьёзную написал. Приглашай. С оплатой не обидим, И если хочешь значь, что может стать лучшим ответом нашей общественности.

Тихомиров в чёрном пальто, чёрной шляпе и белом шёлковом кашне был торжественно важен, Входя в театр, он приподнял шляпу, и вахтёрша его беспрепятственно пропустила.

В приёмной директора театра сидела молоденькая секретарша.

— Здравствуйте, — сказал Тихомиров. — Я из колхоза «Стальной конь». Наша общественность решила устроить встречу с писателем Скоробогатовым, пьесу которого мы недавно посмотрели.

Секретарша молча написала адрес на листке бумаги и протянула Тихомирову.

— Идите и пригласите к себе этого местного гения.

— Может, сначала позвонить? — засомневался Тихомиров.

— А у него нет телефона…

Дом был двухэтажным, ещё довоенной постройки. Писатель жил в коммунальной квартире, на это указывали четыре кнопки звонков с табличками фамилий. Тихомиров позвонил. Писатель открыл сам. Был он в мятой рубахе и спортивных шароварах и недоуменно смотрел па Тихомирова, по-видимому, не понимая, зачем он понадобился этому торжественному человеку во всём чёрном.

— Я из колхоза «Стальной конь», отрекомендовался Тихомиров.

Писатель жестом пригласил его войти. Комната была небольшой, из обстановки были стол, пишущая машинка, раскладушка, два стула и три книжных полки, поставленных одна на другую. Ещё в одном из углов возвышалась какая-то кипа, прикрытая брезентом.

Писатель снял со стола машинку, сел на стул, а на второй пригласил сесть Тихомирова.

— Слушаю вас.

— Нам очень понравилась ваша пьеса «Ещё не вечер», — сказал Тихомиров.

— Хорошая пьеса, — подтвердил писатель.

— Поэтому я и приехал к вам посоветоваться, — сказал Тихомиров. — По жизненно важным вопросам.

— А почему ко мне?

— Я понимаю так, — объяснил Тихомиров. — Если что болит в теле, идёшь к врачам. К ухо-горло-носу. Или к урологу. А вот как жить человеку, какое правильное решение принять, тут тоже должен быть специалист. И это — писатель.

— Вы правильно считаете. Писателей в своё время называли «инженерами человеческих душ».

— Вот я и решил посоветоваться с вами, — сказал Тихомиров. — По поводу себя, по поводу жены, по поводу одной женщины и по поводу моей дочери.

Писатель окинул Тихомирова внимательным взглядом.

— Ни в одном глазу, — поняв значение этого взгляда, сказал Тихомиров. — Я вообще редко пью. По праздникам или за компанию.

— А может, вам всё-таки в райком обратиться? — предложил писатель. — Они знают местные условия и могут дать более правильный совет.

— Нет! — подумав, отказался Тихомиров. — В райком ходят по другим вопросам, по которым есть твёрдые установки… Но вы не беспокойтесь. Мы вам заплатим.

— За что? — спросил писатель.

— За советы. Адвокатам же платят за советы.

— За советы я денег не беру. Правда, до сегодняшнего дня никто мне их и не предлагал. Ладно. Попробуем разобраться в ваших ситуациях, Вы посидите, я сейчас… — Писатель вышел в коридор.

Тихомиров слышал, как он стучал в соседнюю комнату. Там, по-видимому, никого не оказалось. Тогда писатель стал стучать в другую дверь. Ему ответил старушечий голос. Писатель о чём-то спросил.

— Громче говори, — требовала старуха.

— Червонец дайте, — громко сказал писатель. — Вечером верну.

— Не дам, — сказала старуха. — Прошлый раз три рубля почти неделю не отдавал.

— Евдокия Петровна, — почти кричал писатель. — Друг ко мне приехал, уважить я его должен.

— Сегодня твоя очередь коридор мыть и туалет. Почему не моешь?

— Помою, — пообещал писатель, — Выручи, Евдокия Петровна.

— Не дам. — И Тихомиров услышал, как захлопнулась дверь.

Писатель вернулся не то чтобы растерянным, но немного смущённым.

— Извините, — сказал Тихомиров, — Я так думаю, на сухую какой разговор? Может, я сбегаю, возьму чего?

— Нет уж, — сказал писатель. — Вы мой гость. Я вас приглашаю в ресторан. Пообедаем и всё обсудим. — Писатель достал галстук, повязал его, пригладил углы воротника рубашки. — Пошли, — решительно сказал он. — Вперёд и выше. Шире размах прыжков в воду.

На улице решительность писателя поубавилась. Он шёл нарочито медленно, поглядывая по сторонам.

— Подождите меня минуту, — попросил он Тихомирова, бросившись к человеку на противоположной стороне улицы.

Тихомиров видел, как жестикулировал писатель, что-то доказывая. Молодой мужчина выслушал, засунул руку в карман, вынул оттуда мелочь и показал писателю. Писатель махнул рукой и вернулся к Тихомирову.

— Приятель, — пояснил он Тихомирову — Почти друг.

Показалась вывеска ресторана, и писатель ещё больше замедлил шаг.

— Извините, — писатель, по-видимому, увидел ещё одного приятеля. Последовал короткий разговор, и приятель достал из кармана трёхрублёвку. Писатель вернулся к Тихомирову приободрённым.

Меж тем вывеска ресторана всё приближалась. Писатель ещё замедлил шаги, особенно тщательно всматриваясь в каждого прохожего, но приятелей больше не попадалось. И тогда Тихомиров решился.

— Что же получается? Я отнимаю ваше драгоценное время, а вы меня ещё к тому же ведёте в ресторан. Нет! Пусть решит фортуна. — Он достал пятак. — Если орёл, вы меня приглашаете, если решка, приглашаю я, а вы, соответственно, в следующий раз.

Тихомиров подбросил пятак. Пятак несколько раз подпрыгнул и лёг орлом. Тихомиров бросился к монете и радостно сообщил:

— Решка!

И писатель вздохнул с облегчением.

— Ладно, — сказал он. — Через неделю я дам ответный обед.

Ресторан в эти предвечерние часы был почти пустым. Официант расставил закуску, разлил водку.

— За знакомство, — сказал писатель. — Виктор, — и протянул руку.

— Александр Михайлович, — сказал Тихомиров. Они пожали друг другу руки.

…За окнами стемнело. В зале ресторана включили свет. На эстраде рассаживались музыканты.

Писатель отложил вилку.

— Значит, так. Приступаем к разбору вашей ситуации. Есть жена, дочь и появляется другая женщина, к которой вы неравнодушны. Так?

— Не совсем так, — сказал Тихомиров.

— Тогда внесём уточнения.

И тут в ресторан вошла пара: молодая женщина и средних лет мужчина. Проходя мимо их столика, женщина небрежно кивнула:

— Привет, гений!

Писатель ничего не ответил и отвернулся, явно помрачнев.

— Знакомая? — осторожно поинтересовался Тихомиров.

— Жена, — ответил писатель и пояснил: — Бывшая.

— Красивая, — отметил Тихомиров.

— Красивая, — согласился писатель. — Но хотела жить, как все нормальные люди. А я ненормальный.

Тихомиров пристально посмотрел на писателя.

— С медицинской точки зрения я нормальный, — успокоил его писатель. — В общем, не получилась у нас жизнь… Видите ли, она была недовольна, что я мало зарабатываю.

— А зарплата у вас сколько?

— А нам зарплату не платят, — ответил писатель. — Написал, взяли — получишь. Не взяли — извините, сосите палец.

— Как же так? — удивился Тихомиров. — Это несправедливо. Вы же целый год работали. Так было только в колхозе и то в самые голодные годы. Целый год работаешь, а получать нечего. А сейчас у всех зарплаты хорошие. Люди хорошо жить стали.

— Вот именно, — сказал писатель. — Поэтому она мне всё время талдычила: иди работать в школу. Я ведь учитель по образованию. А может быть, я когда-нибудь напишу гениальную пьесу и стану знаменитым и богатым…

— Конечно станете, — утешил его Тихомиров. — Раз так сильно добиваетесь, станете. А сейчас, значит, не очень получается?

— Да получается. Но у нас тоже свои игры. Я принёс в театр пьесу о неопознанных летающих объектах, а мне говорят; ты напиши что-нибудь о тружениках сельского хозяйства, область наша в основном сельскохозяйственная.

— Их тоже понять можно, — сказал Тихомиров. — Область и правда в основном даёт хлеб, мясо и молоко.

— Их можно понять, — согласился писатель. — Но и меня пусть поймут тоже. Откуда я знаю тружеников сельского хозяйства, я ведь в городе родился, вырос, учился.

— Ну, труженики сельского хозяйства такие же нормальные люди, как и везде. Со своими, конечно, небольшими ненормальностями, — посчитал нужным добавить Тихомиров. — Я думаю, если так уж требуется про тружеников сельского хозяйства, почему вам бы не приехать к нам в колхоз «Стальной конь», пожить, поизучать?

— Сейчас не получится, — сказал писатель. — На изучение нужны деньги, а сейчас я на мели.

— Какие деньги в деревне? Поселитесь у меня, еда вся своя. Только бумага и чернила. Так возьмём в конторе. А если ещё и беседу с народом проведёте, с оплатой не обидим.

— Я подумаю, — сказал писатель. — Может быть, и воспользуюсь вашим предложением. А теперь давайте вернёмся к вашей ситуации.

— Когда приедете, там всё и обсудим, — сказал Тихомиров. — На месте всё виднее…

Придя вечером с поля, Тихомиров сообщил Полине:

— Завтра писатель приедет. Я его пригласил у нас остановиться.

— А со мной не мог посоветоваться?

— Я вот и советуюсь. Но если ты против…

— Могу быть и против, — сказала Полина.

— Тогда я скажу Буянову, пусть у других устраивает. Можно к модистке.

— У нас будет жить, — отрезала Полина. — Но если ты хоть раз упомянешь имя этой…

— Не упомяну, не упомяну, — пообещал тут же Тихомиров.

Полина готовила комнату для писателя. На окно повесила новые занавески, стол застелила парадной скатертью и осмотрела критически комнату — на тумбочке стояло несколько книг, в основном по тракторам, нижняя полка была завалена нотными тетрадями.

— Слазь на чердак, — приказала она Тихомирову, — достань художественную литературу.

— Да он её, может, читал, — сказал Тихомиров.

— Он, может, и читал, — отпарировала Полина, — но пусть знает, что и мы читали тоже.

— А какие брать?

— Какие поновее. Прошлый раз Нюрка полчемодана привезла.

— Ладно, — согласился Тихомиров и, приставив лестницу, полез на чердак.

Писатель приехал в полдень. Из вещей с ним был полупортфель-получемодан; такие сейчас выпускают — для чемодана маловат, для портфеля великоват. Он поздоровался с Тихомировым, а Полине поцеловал руку. Полина так смутилась от этого, что тут же спрятала руку под передник.

Парторг Буянов заранее приготовился к визиту писателя. На столе лежали кипы амбарных книг и папок.

— Мы вам под готовили документацию, — пояснил Буянов, — чтобы вы могли проследить динамику роста хозяйства.

Писатель прикинул на вес амбарные книги.

— Не беспокойтесь, — заверил его Буянов, — мы всё это перевяжем в два пакета, чтобы руки не оттягивало. — Буянов достал моток верёвки, и они с Тихомировым быстро и ловко соорудили два внушительных пакета.

— Теперь мы готовы ответить на ваши вопросы, — сказал Буянов.

— Вопросов нет, — сказал писатель. — Поживу, познакомлюсь. Вопросы будут потом. С вашего позволения, я забираю всё это на квартиру.

— Забирайте, — сказал Буянов. — Тихомиров останется. У нас сейчас самая горячая пора — сев. Кое-какие проблемы надо обсудить.

Писатель забрал пакеты, а Тихомиров и Буянов остались вдвоём.

— Да, — сказал Буянов. — Несолидный всё-таки писатель.

— Как понять?

— Ботинки его видел? По пятнадцать рублей, Мой младший в восьмом классе, а такие отказывается носить. Не модно! А пиджачок? Двадцать семь рублей. Витебская швейная фабрика.

— Встречают по одёжке, — возразил Тихомиров, — провожают по уму.

— Не знаю, как мы его будем провожать, но ничего, кроме неприятностей, от него нам не будет, попомни моё слово.

— У тебя какие-то факты есть? — насторожился Тихомиров.

— Нет у меня фактов, — вздохнул Буянов, — но я знаю одно: если человек носит ботинки по пятнадцать рублей, это опасный человек, потому что ему плевать, что о нём подумают люди.

Вечером писатель и Тихомиров шли по деревне. Информация по деревне распространяется мгновенно, поэтому писателя рассматривали особенно пристально. Особого впечатления он не произвёл. На нём был серый, по-видимому, много раз стиранный плащ и простецкая кепка. Деревенские парии были одеты несравнимо лучше: почти на каждом была импортная куртка со множеством пряжек и «молний».

Было тихо и благостно. Душа, что называется, радовалась и отдыхала. И тут они услышали истошный женский крик. Женщина кричала на самых высоких нотах, казалось, этот крик никогда не прекратится. Тихомиров бросился вперёд, побежал за ним и писатель. Их обогнали мальчишки на велосипедах и мопедах.

За правлением колхоза, у складов, была огромная лужа, которая просыхала только к середине лета. И здесь, по колено в грязи, стоял Пехов в светло-сером костюме, а по краю лужи металась его жена, понося его всевозможными срамными словами. Помешкав, Пехов вдруг уселся в луже, поплескал по грязи руками. Жена Пехова заплакала, мальчишки весело гоготали.

— Выходи, Иван, — попросил его Тихомиров.

— Не хочу, — сказал Пехов. — Я теперь в этой луже жить буду. Мне здесь лучше. — Пехов поднялся, нырнул головой в грязь, а потом забрался в самую середину лужи, почти по пояс, и запел:

Прощайте, товарищи, все по местам,

Последний парад наступает, —

и начал медленно оседать в грязь.

Тут писатель бросился в лужу, в три прыжка добрался до Пехова.

— Пойдём!

— Куда? — спросил Пехов.

— Домой, — сказал писатель.

— Домой не пойду, — ответил Пехов.

— Тогда поедем в райцентр, — предложил писатель.

— Зачем? — спросил Пехов.

— Пива попьём, — ответил писатель.

— Хорошее предложение, — согласился Пехов. — Поедем.

Они вышли из лужи, залепленные грязью. Кто-то засмеялся, но тут же притих.

— Забирай его домой, — сказал Тихомиров жене Пехова.

— Не нужен он мне. Не нужен! — взвилась она.

— Ты же требовала, чтобы он вернулся, — тихо сказал Тихомиров. — Или ты уже этого не хочешь?

Жена Пехова всхлипнула, молча взяла мужа за руку и повела к дому.

Писатель сидел, закутавшись в одеяло, Полина застирывала ему брюки.

— Зря вы в лужу полезли, — говорила Полина. — Неделю назад он на крышу дома взобрался, едва сняли. Говорят, его модистка приворожила, зелье подмешала, он и чокнулся. А её, знаете, как ещё в деревне зовут? Мина!

— Почему мина? — удивился писатель.

— А потому что неизвестно, кто на неё наступит и где она взорвётся. Она же семью разбивает. Против неё всю общественность надо поднимать.

— Ну что ты такое говоришь? — укоризненно сказал Тихомиров. — Разве такие дела общественностью можно решать? Жена Пехова уже один раз подняла общественность. Что из этого получилось, сама видишь. У Пехова с модисткой любовь.

— У Пехова с ней любовь! А у тебя что с ней? — в упор спросила Полина. — Ты скажи при свидетеле: почему ты её защищаешь?

— Потому что это несправедливо. Каждый человек имеет право любить, за это его нельзя обвинять.

— Люби, — отрезала Полина. — Но неженатых. Конечно, она красивая. Но те, кто не такие красивые и не такие рыжие, они что, не женщины? Вы знаете, до чего она дошла? — спросила писателя Полина. — Она голая по дому ходит.

— По крыше? — не понял писатель.

— Нет, по комнате.

— Ну, у себя дома каждый может делать то, что он считает нужным, — сказал писатель. — А за ней что, специально подсматривают?

— А чего подсматривать-то? Она занавески не закрывает.

— Не слушай её, — сказал Тихомиров. — Сплетни это всё.

— Сплетни?! — взвилась Полина. — Идите и посмотрите сами, — предложила она писателю. — Она через полчаса спать будет ложиться.

— А вы уже ходили смотреть? — спросил писатель.

— Я ещё не ходила, — сказала Полина, — но мне рассказывали. Пойдёмте, я покажу, где её дом, и вы сами убедитесь.

— Нет, — сказал писатель. — Подсматривать нехорошо.

— Никакое это не подсматривание, — сказала Полина. — Она ведь это специально. Сходите. А потом вы об этом фельетон в газету напишите.

— Ладно, — сказал писатель. — Идёмте. Только вместе, чтобы вы убедились, что это сплетни. Идёмте, Александр Михалыч.

— Нет, — сказал Тихомиров. — Это нехорошо.

— Да, вы правы, — согласился писатель.

— Испугались! — заявила Полина. — Какой же вы писатель! Жизнь изучаете, а жизни боитесь.

— Хорошо, — сказал писатель. — Пошли. В конце концов, в этом надо разобраться.

— Пошли, — оживилась Полина. — Хотите, я сбегаю к соседке. Её муж ещё с войны бинокль принёс. И вы все очень хорошо рассмотрите.

— А вот бинокля не надо, — сказал писатель.

… Огородами они вышли на окраину деревни. Дом модистки стоял у реки. Полина вывела писателя к ивняку, из которого хорошо просматривался дом модистки с освещёнными окнами. Здесь уже собралось несколько молодых парней. При появлении писателя и Полины они спрятались за кустами, и оттуда один из них сказал:

— Тётя Поля, нехорошо подсматривать за чужими окнами.

— А вам хорошо, что ли? — отпарировала Полина. За кустами засмеялись. — Я и смотреть не буду. Писатель будет смотреть, а потом напишет о ней фельетон.

— А писать-то зачем? — спросили из кустов. — Не хотите смотреть — не смотрите! А уж писать об этом — полное паскудство.

— Я с вами согласен, — сказал в темноту писатель.

И тут в задней комнате модистки вспыхнул свет. Появилась модистка, сбросила халат и осталась совсем голой. Она медленно прошлась по комнате, взяла флакон, налила из него на ватку и начала протирать лицо. За кустами наступила тишина. Модистка была прекрасна.

— Теперь убедились? — прошептала Полина.

Писатель несколько секунд колебался и наконец решился. Он подошёл к окну и постучал по стеклу. Модистка спокойно распахнула окно, но увидев незнакомого человека, присела за подоконник и набросила на себя халат.

— Здравствуйте, — сказал писатель.

— Добрый вечер, — ответила модистка.

— Вы знаете, что за вами подглядывают? — спросил писатель.

— Кто подглядывает? — удивилась модистка.

— Школьники, — сказал писатель.

— Школьники в это время должны спать. Придётся мне этот сеанс перенести на полчаса позже.

Писатель молчал, не зная, о чём творить дальше.

— А вы и есть писатель, который приехал изучать деревенскую жизнь? — спросила модистка.

— Заходите. Чаем напою.

— Спасибо. Я но один.

— С вами Тихомиров? Вы ведь у него остановились?

— Со мной его жена, — пояснил писатель.

— Привет Полине передайте, — сказала модистка. — Спокойной ночи, — И закрыла окно.

Писатель вернулся к Полине.

— А чего она вам творила? — спросила Полина.

— Привет вам передала.

— Ну и нахалка! — возмутилась Полина. — Она мне ещё и приветы передаёт.

— А что? — прокомментировали из-за кустов, — Интеллигентная женщина. Вы пришли и не поздоровались, а вам даже привет передали…

Звено Тихомирова было хозрасчётным и работало, как это сейчас называют, по бригадному подряду. Кроме Тихомирова, в нём были уже знакомые нам Венька Ильин, Пехов и недавно демобилизованный из армии Виктор Локтев, который ещё донашивал мундир с голубыми петлицами, тельняшку и голубой берет.

Звено на двух тракторах сеяло. Писатель сидел в кабине трактора вместе с Тихомировым.

Потом они пообедали и, закурив, блаженно растянулись на молодой траве.

— Вы меня извините за вчерашнее, — сказал Пехов писателю.

— Да с кем не бывает.

— Со мной не бывает, — тут же вклинился Ильин. — Вместо лужи предпочитаю речку или баню.

— Брось брякать-то, — сказал Тихомиров.

Пехов встал и пошёл прочь.

— Ты куда? — спросил Ильин. — Перехватка кончилась, сейчас работать начнём.

Пехов ничего не ответил и скрылся за кустами.

— Ну что ты его растравляешь? — укоризненно сказал Тихомиров. — Он и так не в себе, — Тихомиров тяжело вздохнул и пошёл к трактору.

Заработал тракторный двигатель, но Пехов не возвращался.

— Как бы чего не случилось, — забеспокоился Ильин.

Тихомиров подумал и вдруг бросился в кусты. За ним бежали Ильин, Локтев и писатель. Пехова они нашли на поляне. Он лежал и навзрыд плакал.

Анна сошла с автобуса с чемоданом и довольно объёмистой сумкой. В деревне это было отмечено мгновенно.

Анна вошла в дом, когда Молина собирала па стол. Увидев, что дочь с вещами, Полина застыла на место. Анна молча пошла к своей комнате.

— Туда нельзя, — опомнилась Полина.

Анна открыла дверь и увидела в своей постели незнакомого молодого человека.

— Вы его что, усыновили? — спросила Анна.

— Это писатель, — почему-то шёпотом пояснила Полина. — Он наш колхоз изучает.

— И долго он будет изучать?

— Не знаю. Он про Льва Толстого рассказывал. Так тот двенадцать лет книгу писал.

Анна вздохнула и направилась в комнату родителей.

… Потом Полина, Тихомиров и писатель завтракали. Полина посматривала на закрытую дверь, из-за которой доносились шаги Анны. Было слышно, как что-то упало, как Анна чертыхнулась. Наконец она вышла. В ярком платье с открытыми плечами и с таким боковым разрезом, который позволял демонстрировать ногу во всю длину до самого бедра.

— Привет, — сказала Анна писателю.

— Здравствуйте, — ответил писатель и, поражённый, перестал есть.

Анна положила себе на тарелку дымящуюся картошку, капусту, кусок копчёной свинины.

Писатель, по-видимому, сообразил, что неприлично рассматривать молодую женщину с таким вниманием, и тоже начал есть — может быть, чуть поспешнее, чем следовало.

— А ты что это с чемоданом? — не выдержала Полина. — Надолго ли?

— Надолго, — ответила Анна.

Писатель поднял глаза и встретился с изучающим его взглядом Анны. Некоторое время они молча рассматривали друг друга. Писатель не выдержал первый и опустил глаза.

— Я на ферму. После поговорим, — И Полина поднялась из-за стола.

— Если что надо, я сегодня за выгонами. Спросите, покажут, как пройти, сказал Тихомиров писателю и тоже поднялся.

Писатель и Анна остались за столом вдвоём. Анна разлила чай. Они слышали, как взревел во дворе мотоцикл, потом видели, как Тихомиров вырулил до ворот. Полина сидела сзади, она что-то объяснила Тихомирову, но тот резко рванул с места, и Полина, обхватив мужа, прижалась к его спине.

Писатель быстро допил чай, сказал «спасибо» и ушёл в свою, то есть в бывшую комнату Анны.

… Писатель работал, но его всё время отвлекали шаги Анны за дверью, звяканье посуды. Анна стала что-то напевать, а потом всё стихло. Писатель насторожился. Дверь потихоньку открылась, в комнату вошла Анна и сказала:

— Извините. Я мешать не буду. По один только вопрос: вы роман пишете?

— Пьесу, — ответил писатель.

— А почитать можно? — поинтересовалась Анна.

— Она ещё не готова, — ответил писатель.

— Готовую я в театре увижу, — сказала Анна. — Мне интересен сам процесс.

— Пожалуйста, — писатель протянул Анне стопку листов.

Анна села у окна на стул.

— Сколько раз я говорила матери, чтобы купила кресло! — сказала Анна. — Можно, я переберусь на кровать? В конце концов, это моя кровать.

— Пожалуйста, — испуганно сказал писатель.

Анна сбросила тапочки и уселась в углу кровати, прикрыв ноги одеялом.

— Вы не обращайте на меня внимания, сказала она.

— Видите ли, это довольно трудно, — ответил писатель.

— Да что вы говорите? А мне совсем нетрудно. — И она начала читать.

Ансамбль Тихомирова собрался в клубе. Пришли также Буянов и писатель. Модистка улыбнулась писателю как давнему знакомому.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил писатель.

Комиссия вновь заняла место в зрительном зале. Ансамбль закончил исполнение песни о тракторах, и писатель бурно зааплодировал.

— Кто этот псих? — спросила начальница Буянова.

— Это писатель Скоробогатов, — пояснил Буянов, — Мы его пьесу смотрели, а сейчас он изучает жизнь в нашем колхозе.

Начальница задумалась.

— Давайте следующую, — сказала она.

Тихомиров дал знак оркестрантам. Раздался разбойничий свист, вступила гитара, саксофон и барабан, и Ильин запел песню примерно такого содержания. Жила-была в деревне бедовая семья. Грабила купцов на тракте, поджигала помещичьи усадьбы, поэтому фамилия у них была Буяновы. Из этой семьи вышли и храбрые белые офицеры, и такие же храбрые красные командиры. Красный командир Буянов из идейных соображений убил белого офицера Буянова. Потому что время было такое: или ты, или тебя. Потом красный командир Буянов проводил коллективизацию и, борясь с опиумом для народа, взорвал в деревне церковь. Его сын во время войны был командиром партизанского отряда и взорвал железную дорогу. У партизана Буянова родились два сына. Один теперь строит железные дороги, другой восстанавливает старые разрушенные церкви как памятники архитектуры. У железнодорожного строителя и реставратора Буяновых тоже родились сыновья, но что они будут делать, даже и угадать невозможно. Жизнь идёт кругами, но — такая жизнь.

И снова началось обсуждение программы.

— Песня про трактора стала яснее, — сказала начальница. — Но не лучше. А вот песня про Буяновых — это чёрт знает что. Извините! Я категорически против. И надеюсь, что у парторга на этот раз всё-таки появится точка зрения.

— С точки зрения фактов, песня правильная, — сказал Буянов. — Это про нашу династию Буяновых, я к ней тоже имею отношение. А может, мы точку зрения товарища писателя послушаем?

— Прекрасные песни, — сказал писатель. — И это самый верный путь: не соревноваться с профессионалами, а искать своё. И прекрасно, что песни не однозначны, что это песни-диспуты.

— Насколько я понимаю, — возразила начальница, — диспут — это когда в газете публикуют статью с неправильной точкой зрения, а рядом — с правильной… А здесь одна неправильная. Программу я не принимаю.

Начальница поднялась. Все молчали и смотрели на писателя.

— Когда в споре заходят в тупик, — сказал писатель, — необходим арбитр со стороны. Я предлагаю обратиться в областной Дом народного творчества. Пусть они пришлют компетентную комиссию.

Начальница внимательно оглядела писателя, чему-то улыбнулась и согласилась:

— Обращайтесь. Я посмотрю, что у вас из этого получится. — И направилась к выходу.

Тихомиров и писатель проводили модистку до её дома.

— Заходите, — пригласила модистка. — С горя хоть чаю выпьем.

Чай у модистки был великолепный. Заваривала она его в прозрачном стеклянном чайнике. Модистка выставила на стол конфеты в хрустальной конфетнице, печенье, быстро сделала бутерброды.

— Расскажите, — попросил писатель, — кто вы и как появились в деревне. Вы ведь городская?

— Ниоткуда я не появилась, — рассмеялась модистка. — Я местная. И родилась в этом доме, и среднюю школу здесь закончила. Тихомиров разве вам не рассказывал?

— Они не спрашивали, — сказал Тихомиров и пояснил писателю: — А местной её не считают уже. Как уехала — двадцать лет в деревне не была. В прошлом году вернулась.

— Как двадцать лет? — удивился писатель. — Ведь вам лет тридцать…

— Мне тридцать семь, — просто сказала модистка. — А вообще у меня романтическая история. Я в семнадцать лет сбежала из дому Был выпускной вечер, и в школу забрёл молодой лейтенант, лётчик. Всю ночь мы с ним танцевали, а утром я с ним сбежала. Он на Дальнем Востоке служил. Хороший парень был, — вздохнула модистка. — Но не повезло мне. Разбился. Потом я за моряка с торгового флота вышла замуж. Бросил он меня. Моталась по городам, работы меняла. Потом ближе к дому перебралась, в областной центр, И там на совещании передовиков Пехова встретила. Это здесь обо мне плохо думают, а на швейной фабрике я ударницей была, медаль «За трудовое отличие» имею. Встретились, и закружилось всё. Он мне ещё в школе нравился. И я ему тоже. Он ко мне всю зиму ездил, летом не наездишься — работа в поле. А тут у меня мать умерла, дом в наследство оставила. Бросила я квартиру в городе и перебралась сюда. Не могу без него.

— И сразу промашку допустила, — сказал Тихомиров.

— Это в чём? — спросила модистка.

— Деревню против себя восстановила.

— Это чем же?

— Ты же понимаешь, о чём я говорю, — сказал Тихомиров.

— Не понимаю, — ответила модистка — И понимать не хочу. Я люблю Пехова. И он меня любит, а свою жену не любит. А вся деревня взбесилась. Не любишь, но живи с нелюбимой женой.

— Но когда-то он её любил, — возразил Тихомиров.

— Когда-то в лаптях ходили, — обрезала модистка.

— Тоже верно, — согласился Тихомиров. — Но надо было это всё как-то поспокойнее, не торопясь.

— А мне некогда, — сказала модистка. — Мне торопиться надо. Я ребёнка хочу родить и успеть поднять его на ноги. А мне уже тридцать семь.

— Я всё понимаю, — сказал Тихомиров. — Но не раздражай деревню. Не ходи хотя бы голой по дому.

— Ещё чего! — возмутилась модистка. — По собственному дому уже голой ходить нельзя! Чего уж тогда можно? И вообще без одежды ходить полезно для тела, и босиком по траве тоже полезно, об этом в журнале «Здоровье» написано. Да разве в этом дело? Я вот сейчас занавески повесила. Ну и что? Всё равно найдут, к чему прицепиться. Пехова сломали, а меня не сломите. Все навалились на Пехова: и женсовет, и педсовет, и сельсовет, и партсовет.

— Партбюро, — поправил Тихомиров. — Пехов партийный и должен отвечать.

— А он отвечает, — возразила модистка. — На все призывы. В уборочную две смены надо — он первый. На субботник — он первый. Он всегда готов партии помочь. А чего же, когда ему плохо, партия не помогает?

Тихомиров тяжело вздохнул, и писатель вздохнул тоже.

— Вот вы писатель, учитель жизни, скажите, что мне делать?

Писатель задумался.

— Делать надо вот что, — наконец сказал он. — В этой ситуации кто-то должен быть лидером. Пехов, судя по всему, сейчас не в состоянии. Значит, вы. Берите его к себе. Вначале, конечно, все возмутятся, может быть, перестанут даже здороваться.

— И так не здороваются, — вставила модистка.

— Тем более, — сказал писатель. — А потом привыкнут.

— А чего ты скажешь? — спросила модистка Тихомирова.

— Силой в таких вопросах ничего не решишь, — не согласился Тихомиров.

Уже ночью Тихомиров и писатель возвращались от модистки.

— А почему её модисткой называют? — спросил писатель Тихомирова.

— А в деревне всех, кто шьёт, всегда модистками называли.

— Откровенный вопрос можно? — спросил писатель.

— А я всегда откровенный.

— Вы ведь тоже влюблены в модистку. Так?

— Не так, — не согласился Тихомиров.

— А почему же вы, ну…

— Понял, не объясняй дальше. Нельзя позволять, чтобы на одного человека все накинулись. Даже если он не прав, всё равно нельзя. Человек должен верить, что к нему хоть кто-то на помощь придёт. Я к ней из протеста хожу. Человек обязан протестовать, если к другому человеку плохо относятся.

Они подошли к дому Тихомирова, но дверь оказалась закрытой.

— Тоже протест? — спросил писатель.

Тихомиров постучал в окно.

— Полина, — сказал он. — Я-то ладно, а чего человек должен страдать?

— Ты отойди к колодцу, — ответила Полина. — Тоща я пущу писателя.

— Я тогда тоже не пойду, — сказал писатель.

Полина, по-видимому, раздумывала, как быть дальше.

— Выбрось хоть одеяло, — попросил Тихомиров.

И тут они услышали голос Анны.

— Отойди, — потребовала она. Грохнула щеколда. — Заходите. Что вы за мужчины? — рассмеялась она. — В таком случае надо штурмом брать.

— В следующий раз, — пообещал Тихомиров, — возьмём.

… Писатель раздевался, когда раздался стук в дверь. Он поспешно натянул брюки.

— Я на пять минут, можно? — спросила Анна, входя. — Вы у модистки были?

— Да, — подтвердил писатель.

— А правда, она голой по дому ходит?

— Правда, — подтвердил писатель. — Она считает это полезным с точки зрения гигиены. Но сейчас она повесила занавески.

— Жаль, — сказала Анна. — Те мальчишки, которые видели её в первозданном виде, запомнят это на всю жизнь. И когда они станут старыми, будут вспоминать, что жила в их деревне прекрасная естественная женщина, которая ничего не страшилась. Вы знаете, что она убежала с выпускного бала с лётчиком?

— Знаю, — сказал писатель.

— Я ей завидую. Только одного понять не могу: что она нашла в этом Пехове? Жалкий, безвольный человек.

— Она его любит, — сказал писатель.

— Но ведь он сам никогда ни на что не решится.

— Мы эту проблему как раз сегодня и обсуждали. И пришли к выводу, что ей надо инициативу брать на себя.

— Ой, как интересно! И когда же она возьмёт на себя эту инициативу?

— Наверное, завтра, — ответил писатель.

Звено Тихомирова работало в поле. Поблизости затарахтел мотоцикл, и молодой агроном на мощном «Урале» с коляской подрулил к тракторам.

— Михалыч! — крикнул он. — Буянов срочно вызывает тебя и писателя. Просили доставить.

— А после работы нельзя? — спросил Тихомиров.

— Говорят: срочное дело. Садитесь.

— Свой транспорт есть, — сказал Тихомиров. Он завёл свой мотоцикл, а писатель сел на заднее сиденье.

… Буянов вышел из-за своего стола, пересел за стол заседаний и пригласил садиться Тихомирова и писателя.

— Разговор будет официальный, — предупредил он, — Поэтому я не поехал в поле, а вызвал вас сюда. Произошло чепе. На почте встретились Пехов и модистка, и Пехов пошёл за модисткой. Но подоспела жена Пехова с дочерью, произошло столкновение. На место происшествия вызвали участкового инспектора Гаврилова. Участковый допросил модистку, и та заявила, что так действовать ей посоветовал товарищ писатель. Это правда?

— Правда, — признался писатель.

Сообщаю дальше. Допрошенная участковым жена Пехова заявила, что она подожжёт дом модистки, а её саму обольёт серной кислотой. И она это сделает, у нёс характер аховый!

— С керосином не проблема, — сказал Тихомиров, — а где она серную кислому достанет?

— Я вначале тоже так подумал — не достанет, а потом сообразил — в школе может взять. Её сестра Зинка в школе техничкой работает. Взломают химкабинет и возьмут. Я уже на всякий случай директору школы позвонил, чтобы он принял срочно меры по охранению кислот и реактивов. В общем, дело становится серьёзным. И я склонен принять точку зрения общественности. Семья действительно ячейка государства и её надо оберегать.

— А что толку? — возразил Тихомиров. — Ячейка есть, а счастья нет. И Пехов несчастный, и его жена несчастная, и модистка несчастная.

Я, значит, ещё должен о счастье модистки думать? — спросил Буянов.

— А почему ты не должен об этом думать? Она что, не советский человек?

— Все мы советские, — раздражённо сказал Буянов, — Но Пехов — член нашей партийной организации, а она…

— А народ и партия едины, — возразил Тихомиров.

Буянов пристально взглянул на Тихомирова, и тот выдержал взгляд.

— Тогда вот что! — твёрдо сказал Буянов. — Обязую тебя провести работу с Пеховым. Он должен остаться в семье. Понял?

— Не складывается семья, — вздохнул Тихомиров, — Надо правде в глаза смотреть.

— А вас я прошу, — Буянов обратился к писателю, — осторожно давать советы. Деревенские дела сложные, путаные. Сразу в них но разберёшься. И поверьте мне — всё будет хорошо. Угар у Пехова пройдёт. Очень скоро пройдёт.

Тихомиров и писатель вернулись с поля вечером. Полина нагрела воды, и они долго и тщательно отмывали пыль и въевшуюся в руки солярку.

— Всё болит: плечи, руки, ноги, — пожаловался писатель.

— С непривычки, — утешил его Тихомиров.

Потом они ужинали, молча и сосредоточенно. Подавала Анна.

— Теперь спать, — сказал писатель.

— У меня репетиция, — сказал Тихомиров и пошёл одеваться. Вышел он в чёрном костюме, белой рубашке и при галстуке.

— Тогда и я пойду, — сказал писатель и тоже повязал галстук.

Учительницы, модистка и Ильин уже были в клубе. Модистка вела себя несколько странно — старалась всё время стать боком. Писателя это заинтриговало, он тоже сдвинулся в сторону и увидел на лице модистки свежие царапины.

— Травмировали на любовном фронте, — объяснила модистка.

Тихомиров внимательно к ней присмотрелся и сказал:

— Лицо для певицы — её рабочий инструмент. А рабочий инструмент всегда должен быть в исправности.

— Силы были неравные, — сказала модистка. — И мать, и дочь. И все по лицу старались.

— Что хочешь делай, а чтобы за неделю зажило, — предупредил Тихомиров.

И тут в клуб вбежал Лаптев и крикнул:

— Пехова из петли вынули!

Услышав это, модистка спрыгнула с эстрады и бросилась к выходу. За ней побежали Тихомиров, Ильин, писатель и учительницы.

….. У дома Пехова уже собрались люди. Среди них был и Буянов, и врач в белом халате, и участковый инспектор Гаврилов в мундире, впопыхах надетом на майку. Врач зачем-то мерил Пехову давление. В стороне всхлипывала жена Пехова, ее успокаивала дочь, плотная девица лет восемнадцати.

Модистка оттолкнула врача и вдруг встала перед Пеховым на колени.

— А обо мне ту подумал? — спросила она.

— Не буду я жить, — сказал Пехов. — Потому что это не жизнь, так жить. Все равно на себя руки наложу.

— Я тебе наложу! — возмутилась модистка. — А ну-ка, пойдем!

— Куда? — спросил Пехов.

— Ко мне. Хватит! Больше я тебя ни к кому не отпущу.

И модистка, взяв Пехова за руку, повела его к двери.

— Надо хоть какие вещички собрать… — засомневался Пехов.

— Ничего не надо, — ответила модистка. — Все наживем сами.

И они с Пеховым вышли при полном молчании всех присутствующих. Молчание затягивалось, и только в углу по инерции всхлипывала жена Пехова, наверно, еще не очень понимая, что же все-таки произошло. Первой опомнилась дочь Пехова.

— Что же получается? — с вызовом спросила она. — В присутствии парткома и милиции какая-то проходимка из семьи увела мужа и отца, и никто ничего не делает!

— А что тут сделаешь? — осторожно сказал участковый Гаврилов.

— И это говорите вы — представитель власти! — взвилась дочь Пехова. — Арестовать их надо. В тюрьму. И его и се!

— Его-то за что? — жалобно спросила жена Пехова.

— За все! — сказала дочь. — Это не отец, это изверг!

И тут Венька Ильин, стоявший недалеко от нее, молча с размаху шлепнул се по заду.

— Дядя Веня! — возмутилась дочь Пехова. — Как вы можете! Я уже взрослая. Я же в школе работаю пионервожатой.

— В школе ты вожатая, а здесь помолчи. Здесь более взрослые и к тому же мужики. Михалыч, скажи ты, — обратился Ильин к Тихомирову.

— Вот что, — сказал Тихомиров. — Если человек на себя пытался руки наложить, значит, человека довели и ему дальше, как говорится, некуда. С этим надо кончать. — Он посмотрел на Буянова. — И если кто-нибудь на каком-нибудь собрании его снова попытается обсуждать, то мы… — Тут Тихомиров замолчал, еще не придумав, как надо будет поступить в этом случае.

— И что же мы? — спросил участковый Гаврилов.

— А подгоним бульдозер, — ответил за Тихомирова Венька Ильин, — подцепим за угол и все собрание погребем под обломками…

Писатель работал. Была глубокая ночь. И вдруг за стеной зазвучала музыка. Это были джазовые вариации. Писатель вышел во двор.

В хлеву сонно похрюкивала свинья, в лунном свете поблескивала река, а из раскрытого окна комнаты Тихомирова звучали африканские ритмы. Вспыхнул огонек сигареты, и писатель увидел, что у окна стоит Тихомиров.

— Не спится? — спросил писатель.

— Тебе тоже?

— Работал, — пояснил писатель. — Теперь кончил.

— Музыка не мешает? — спросил Тихомиров.

— Наоборот. Что за ансамбль? — спросил писатель.

— «Биг-ван». Негры, Толковые ребята. С понятием. Слушай, может, перекусим? Мне, когда не спится, всегда есть хочется.

— Согласен.

Тихомиров нарезал сала, хлеба, достал из бочки огурцов.

— Не разбудим? — поинтересовался писатель.

— Полина за день так на ферме уработается, хоть трактор заводи, не проснется. А я, видно, старею — как перепсихую, так заснуть не могу… Нехорошо получилось. Переругались зачем-то. Всегда у нас так: вначале подеремся, потом разберемся.

— Модистка молодец. Это поступок, — сказал писатель.

— Поступок-то поступок, но деревня против них еще больше взбеленится.

— Надо их поддержать, — сказал писатель.

— Конечно надо, — согласился Тихомиров.

— Михалыч, — сказал писатель, — вы же талантливый музыкант. Почему вы не стали учиться музыке?

— Не получилось, — ответил Тихомиров. — Мать, три сестры меньше меня. Потому вначале прицепщик, потом на тракторе, потом, как у всех, армия. Я еще присягу не принял, получаю от Полины письмо — беременна. Я служу, а у нее сын родился. А меня считали способным к музыке. В ансамбль приглашали.

— Надо было идти.

— Может быть, и надо было, — согласился Тихомиров. — Но опять не получилось. Председатель говорит: механизаторов не хватает — помоги. Я и остался.

— Вот! — писатель поднял палец. — Вот в этом все наше зло.

— В чем? — не понял Тихомиров.

— В доброте, — сказал писатель. — Нас очень легко уговорить, А уговаривают когда? Когда не могут организовать. И когда мы соглашаемся помочь, мы не делу помогаем, а плохому работнику, который не справляется со своими обязанностями.

— В жизни бывают моменты, когда надо помочь, — возразил Тихомиров.

— Что-то затянулись моменты, — рассердился писатель. — Тридцать лег назад не хватало трактористов и сегодня гоже. Почему? Может быть, нагому что тридцать лет уговаривают, вместо того чтобы как следует один раз организовать. Да этого председателя, который вас уговорил, надо было судить. Тракториста можно было найти, а вот общество, возможно, потеряло гениального музыканта.

— Вот тут вся и заковыка, — возразил Тихомиров. — Может, это самое общество музыканта и не приобрело бы, а что тракториста потеряло бы — это точно.

— Но надо было хоть убедиться самому, попробовать.

— За меня сын мой попробовал. Музыкант он у меня. Институт Гнесиных в Москве кончил.

— Что же, — сказал писатель, — это не очень утешительно, но иногда мы хоть в детях реализуем свои несбывшиеся мечты.

— Или наоборот, портим им жизнь своими мечтами, — сказал Тихомиров.

— Поясните.

— Сын мой, Ленька, с детства на всех музыкальных инструментах играл. Я его обучил. Училище кончил, институт… А вот уже из третьего оркестра уходит…

— Ну и что? — сказал писатель. — У талантливого человека характер не всегда сахар.

— Если б талантливого, — вздохнул Тихомиров. — В прошлом году он сольный концерт себе пробил. Дал телеграмму. Поехал я послушать. Средненький он пианист…

— А может, вы ошибаетесь…

— Может быть, — согласился Тихомиров. — Хотя когда у молодых ребят экзамены по матчасти трактора принимаю, сразу, в общем, видно — дурак или соображает. В музыке, конечно, посложнее, но тоже видно.

— Ну и что вы ему сказали после концерта? — спросил писатель.

— Ничего не сказал, — ответил Тихомиров. — Я, может, и вправду ошибаюсь. Правда, и хвалить не стал. А пока он без работы сидит, в новый оркестр устраивается. Посылаем по сто пятьдесят в месяц. Пусть пробует, пусть ищет. Хотя в колхозе он уже главным инженером был бы. У нас главный такая тюха-матюха, Ленька хоть энергичный. Конечно, что-то я, наверное, в жизни проморгал, но что-то и в актив свой могу записать. Двух детей вырастил и дал им образование высшее, сестер на ноги поставил и замуж повыдавал, родителям помогал, дом построил, ордена за труд заработал. Я думаю, это не так уж мало для одного человека. Как считаешь?

Звено Тихомирова закончило работу в поле и собиралось по домам. И тут к бригаде обратился Пехов.

— Мужики! — сказал он. — У Алевтины завтра день рождения. Она и я приглашаем вас… — У Пехова вдруг сел голос. Он повернулся и пошел к мопеду.

— Какое решение будем принимать? — спросил Тихомиров.

Ильин сморщился как от зубной боли:

— Не надо ходить. Я только вчера выспался как следует, моя три ночи подряд мне доказывала, что Пехов подлец, а модистка проститутка. Если мы к ним пойдем, значит, мы их оправдываем и поддерживаем, так?

Все молчали.

— Можно мне сказать? — спросил писатель. Тихомиров кивнул. — Я считаю, нам надо идти. Если мы не придем, из деревни ведь никто не придет. Им сейчас трудно. Их надо под держать. Если не мы, кто же их поддержит?

И снова было молчание.

— Ставлю на голосование, — сказал тогда Тихомиров. — Кто за то, чтобы пойти на день рождения к модистке, прошу поднять руки…

Первыми подняли руки сам Тихомиров и писатель, за ними, поколебавшись, Локтев и, наконец, Ильин. Но тут же Ильин спросил Тихомирова:

— А если бы все проголосовали против, ты бы тоже не пошел?

— Обязательно бы пошел, — сказал Тихомиров.

— А зачем тогда голосовали?

— Для соблюдения демократии, — твердо ответил Тихомиров.

День рождения модистки был в воскресенье. Все были приглашены к обеду. Звено Тихомирова, в темных парадных костюмах и при галстуках, монолитной группой шествовало по деревне. Каждый нес завернутый в газету подарок. Вместе с ними шел и писатель с букетом цветов.

День был жаркий, и у домов на лавочках и на завалинках сидели даже древние старики и старухи. В деревне было людно, и проход звена Тихомирова не остался незамеченным.

… Из открытых окон модистки доносилось не очень стройное пение, в мужские голоса вплетался единственный женский — голос модистки. На этот раз пели не песни Тихомирова, а привычную:

По Дону гуляет,

По Дону гуляет,

По Дону гуляет

Казак молодой.

Женщины на улицах прислушивались к доносящимся голосам, обсуждали довольно темпераментно, явно не одобряя эту мужскую солидарность. Но, естественно, весь их гнев был направлен против модистки.

… С дня рождения звено Тихомирова возвращалось менее монолитной группой. Первым шел Тихомиров, стараясь четко печатать шаг, за ним Локтев вел не очень твердо шагающих Ильина и писателя.

Одна из женщин, стоящих у магазина, выкрикнула в их адрес что-то оскорбительное. Ильин тут же попытался выяснить с ней отношения, но Тихомиров его остановил.

Вечером Тихомиров и писатель вернулись с поля. В доме сидел плотный молодой человек. Он встал, поздоровался.

— Что же ты нас не познакомишь? — повернулся он к Анне. — Ты ведь хоть и сельская, но интеллигенция.

— Бывший мой жених, Михаил, — представила Анна молодого человека. — Писатель Скоробогатов.

Писатель и Михаил пожали друг другу руки.

— Давайте ужинать, — сказала Полина.

Ужинали молча.

— Где вы трудитесь? — спросил писатель Михаила, чтобы как-то разрядить молчание.

— Прораб я, — ответил Михаил. — В первом строительномонтажном управлении.

— Первое — это потому, что лучшее?

— Первое, потому что второго у нас нет.

Когда закончили ужин, Полина бодро сказала:

— А теперь спать! Я вам, значит, стелю в твоей комнате, — обратилась она к Михаилу и Анне. — А вам пока на раскладушке в зале, — сказала она писателю.

— Чего это ты меня с ним спать уложить хочешь? — спросила Анна. — Я ведь за него замуж не выхожу.

— А я думала, выходишь, — ответила Полина. — Заявление в загс подано, свадьба назначена, и вся деревня об этом знает.

— Знает или не знает деревня, меня не волнует.

— Не кипятись, — успокоила Полина дочь. — Время есть, Михаил отпуск за свой счет взял, разберетесь.

— Уже разобрались. — Анна повернулась к Михаилу: — А тебе лучше уехать сейчас же.

— Автобусы уже не ходят, — ответил Михаил. — Да вы не беспокойтесь, я и в зале на раскладушке переночую…

Писатель работал у себя в комнате. К нему зашла Анна.

— Я к вам за помощью. Вы можете сделать вид, что ухаживаете за мной, что влюблены в меня, а я, конечно, в вас? Иначе Мишка не отстанет, он упрямый и уверен, что упрямством можно добиться всего. Я вас умоляю, помогите мне. Я его не люблю. Я не хочу за него выходить замуж.

— Конечно помогу, — заверил ее писатель. — Только как?

— Но ведь вы были когда-нибудь влюблены? — сказала Анна. — Сделайте вид, что за мной ухаживаете.

Писатель внимательно посмотрел на Анну, и она опустила таза.

— Делать вида я не буду, — сказал писатель. — Я буду ухаживать всерьез. Только так… Решайте.

Анна помолчала и наконец сказала:

— Я согласна на серьезное.

И снова в семье Тихомирова был молчаливый ужин. За столом Анна сообщила:

— Мы с Виктором сейчас пойдем гулять.

— И я с вами, — сказал Михаил.

— Все еще не понимаешь, что ты лишний?

— Понимаю, — сказал Михаил. — Поэтому и пойду.

И они вышли все трое.

Анна взяла под руку писателя, а Михаил взял под руку ее. Анна попыталась вырваться, но Михаил держал крепко. Так они и шли некоторое время но деревне.

— Ну вот что! — решительно сказала Анна. — Мне эти игры надоели. Пошли домой!

И они пошли обратно.

У крыльца стоял тихомировский мотоцикл. Анна посмотрела на мотоцикл, что-то быстро сказала писателю, писатель кивнул ей.

— Опять отец не загнал мотоцикл! — сказала Анна.

Она подошла к мотоциклу, завела его и начала подруливать к сараю.

— Давай! — крикнула она вдруг писателю.

Тот не очень ловко, но все-таки взобрался на заднее сиденье, и Анна резко рванула с места. Писатель ошянулся: по двору метался Михаил, не зная, что предпринять.

Они понеслись через деревню, вылетели на шоссе…

… Писатель и Анна вышли из кинотеатра.

— Теперь куда? — спросила Анна.

— А куда еще здесь можно пойти?

— В дека на танцы.

— На танцы, так на танцы, — согласился писатель.

… В райцентре был устроен модный по нынешнему времени диско-клуб. Гремела диско-музыка, ошарашивали цвето- и светоэффекты. А на площадке самозабвенно танцевала молодежь. Никто ни на кого не обращал внимания. Все подчинялись ритму, и ритм объединял всех. Анна, заложив руки за голову, закружилась вокруг писателя, а он остановился и смотрел на эту прекрасную, раскованную юную женщину.

В деревню они вернулись поздно вечером. Михаил курил на крыльце.

— Останься, поговорим, — предложил Михаил писателю.

— Пошли, — потребовала Анна.

— Я поговорю, — сказал писатель.

— Вот что, — сказал Михаил писателю, когда Анна ушла. — Завтра вы уедете в город. Совсем.

— Я уеду, когда посчитаю нужным, — ответил писатель.

И тут Михаил неожиданно сделал подсечку, и писатель полетел с крыльца.

— Вы что? — удивленно спросил он.

— А ничего. Судя по всему, словами я вас не переспорю. Поэтому я вас буду бить, всюду и везде, пока не уедете. Другого выхода я не вижу…

… Писатель ложился спать в своей комнате. Он поискал крючок на двери — дверь не запиралась. Тогда он подставил стул к двери, подумал и на него поставил другой. Получилась небольшая баррикада.

Ночью в темноте раздался грохот. Писатель вскочил, включил свет. В комнату пытался войти Михаил. Разбуженная шумом, вышла Анна в ночной рубашке.

— Что случилось? — подозрительно спросила она.

— Двери перепутал, — сказал Михаил.

— Смотри, — сказала Анна. — Если будешь путать, я сюда перейду спать.

— Ну зачем же? — сказал Михаил. — Второй раз я не ошибусь.

Все разошлись по своим местам, в доме наступила тишина, и писатель снова начал строить свою баррикаду.

Полина в кухне у двери прислушивалась к разговору Анны и Михаила.

— Ты этим ничего не добьешься, — говорила Анна.

— Добьюсь, — спокойно возражал Михаил. — Я год добивался, чтобы ты согласилась заявление в загс подать, а сейчас хоть три года потрачу, и ты вернешься.

— И три года тебе не помогут, — возразила Анна. — Не тот случай.

— Правильно, не тот, — согласился Михаил. — Ты же с писателем мне назло делаешь.

— Нет, — сказала Анна. — Он мне нравится.

— Что там может нравиться?

— А он пишет хорошо, — сказала Анна.

— А я работаю хорошо. Разве за это любят?

Полипа тяжело вздохнула и пошла к плите.

Когда писатель вернулся, Полина была одна в доме.

— Добрый вечер, — сказал писатель.

— Кончились для нас добрые вечера, — сказала Полина, — И вообще, я хочу жильцов пустить, — добавила она.

— Куда? — спросил писатель.

— В вашу комнату. Деньги нужны. Так что вам придется съехать.

Полина Александровна, — сказал писатель, — зачем же так? Мы же взрослые люди. Никому комнату вы сдавать не будете, просто вы хотите, чтобы я уехал.

— Хочу, честно призналась Полина.

— Но ведь это ничего не изменит, — сказал писатель. — Анна не любит Михаила, а я люблю Анну.

— Когда же ты успел влюбиться? — удивилась Полина. — С первого взгляда, что ли?

— Может быть, и с первого.

— Нет, — сказала Полина. — Нет на это моего согласия. У нас на шее уже один творец сидит. Пятнадцать лет уже деньги высылаем. Тоже сочинительством занимается, только музыку сочиняет. Так что уезжай! А я держу сторону Михаила и с тобой прекращаю всякие отношения. Извиняюсь, конечно, но другого выхода не вижу. И с этой минуты разговаривать с тобой прекращаю.

— А где Анна? — спросил писатель.

Но Полина ему уже ничего не ответила.

— Значит, разрыв дипломатических отношений? — уточнил писатель.

Полина и на этот раз промолчала.

Писатель послонялся по своей комнате, подумал и пошел по деревне.

Деревня занималась своими делами. Во дворах пилили подсохшие дрова, готовились к зиме, работали на огородах. На колхозной лесопилке пилили тес. Писателя, как всегда, проводили взглядами, но на этот раз доброжелательности во взглядах не было, и он это отметил.

Возле клуба стоял уже знакомый «газик» отдела культуры, и писатель направился к клубу.

Весь ансамбль был уже в сборе. Здесь же присутствовала начальница комиссии.

— Очень рада, что пришли и вы, — сказала она писателю. — Могу повторить еще раз. Ваше письмо в Доме народного творчества получили. Будет назначена авторитетная комиссия. Правда, когда комиссия приедет, я не знаю. Но сегодня заканчивается срок сдачи программ. Так что на конкурс вы не попадете, — закончила она почти торжествующе. — До свидания. — И пошла к выходу.

— За что боролись, на то и напоролись, — прокомментировал ударник из оркестра.

— Ладно, — сказал Тихомиров, — начинаем репетицию.

— Нет, не начинаем, — возразил Ильин. — Я, Вениамин Ильин, лауреат двенадцати районных, семи областных и одного всероссийского конкурса, требую срочно сообщить об этом событии в райком партии. И пусть райком немедленно вызовет комиссию из области.

— Ну да, — сказал Буянов. — Уборочная в разгаре, в райкоме только до тебя и дело. Сейчас хлеб самое главное.

— Если самое главное хлеб, тогда извиняюсь, — Ильин снял галстук и направился к двери.

— Что будем делать без лауреата? — спросил ударник.

— Отменяем репетицию, — сказал Тихомиров.

Писатель медленно подошел к дому. А на крыльце его уже поджидал Михаил. Он улыбался. Писатель попытался его обойти, но через мгновение уже летел с крыльца. Тут же выбежала Анна.

— В чем дело? — встревоженно спросила она.

— Да о литературе с писателем поговорили, — безмятежно улыбнулся Михаил.

— Может быть, ты все-таки уедешь? — жалобно спросила Анна.

— Уеду, — сказал Михаил. — Завтра с утра. Оформлю отпуск за прошлый год и к обеду вернусь. Я буду бороться до конца…

У тракторов, на поле, когда подъехали Тихомиров и писатель, никого не было. Тихомиров озабоченно посмотрел на часы.

— Витьку я в район отправил. В раймаг черные костюмы с жилетками завезли. Витька осенью женится. А сейчас без жилетки и жених не жених. Но где же Венька и Пехов? На них это не похоже.

— Может, проспали? — предположил писатель.

— Я с ними десятый год работаю, и ни разу не проспали. Может, что случилось? — Тихомиров направился к мотоциклу.

Писатель сел па заднее сиденье, и они понеслись обратно в деревню.

Пехова они застали дома. Он сидел на крыльце и курил.

— Куришь? — спросил Тихомиров.

— Не только, — ответил Пехов, — еще и думаю.

— О чем же? — спросил Тихомиров.

— А вот думаю опять к жене вернуться, — сообщил Пехов.

— Как это? — испугался писатель.

— Жалко мне ее. Сегодня проснулся и подумал: лежит дома одна и плачет. Теперь же она одна на всю жизнь. Кто на ней в сорок пять лет-то женится! Никто.

— Но вы же любите Алевтину, — возмутился писатель.

— Люблю, — подтвердил Пехов, — А жену жалко. И к своему дому я привык. У Алевтины совсем другие порядки. Дома мне утром щи, картошка с мясом, а если яичница, то с салом и из пяти яиц, работа ж тяжелая. А Алевтина мне только два яйца в неделю. Говорит; в яйцах холестерину много, а в моем возрасте это вредно. Может; и вредно, а я всю неделю голодный хожу. Неизвестно, что хуже!

— Об этом-то можно договориться, — сказал писатель.

— Наверное, можно, — согласился Пехов. — Но все равно тяжело. И не знаю, что делать.

— Я знаю, — сказал Тихомиров. — На работу выходить.

— Михалыч! — попросил Пехов. — Дай отгул на сегодня. Я отработаю. Две смены отработаю. Дай додумать. Самому хоть раз решить. А то все за меня решают.

Тихомиров подумал и пошел молча к мотоциклу. Писатель двинулся за ним.

… Потом Тихомиров и писатель подъехали к дому Ильина. Жена Ильина во дворе рубила свекольную ботву для свиней.

— Где Венька? — спросил ее Тихомиров.

Жена Ильина молча кивнула на дом. Но когда Тихомиров и писатель поднялись на крыльцо, не выдержала и крикнула им вслед:

— Допелись! Артисты!

Венька Ильин сидел за столом. Передним стояла початая бутылка водки.

— Так, — сказал Тихомиров и сел напротив Веньки.

— Да, так, — подтвердил Венька.

— Можешь объяснить, почему на работу не вышел? Ну и заодно — почему вчера репетицию сорвал?

— А репетиций больше не будет, — заявил Венька. — Раз эта дура не принимает нашу программу, я отказываюсь выступать вообще.

— Ты деньги за что получаешь? — спокойно спросил Тихомиров.

— Как за что?

— Ну, за то, что на тракторе работаешь, или за то, что поешь?

— За то, что на тракторе работаю, — ответил Ильин.

— Значит, детей своих, жену и себя ты обеспечиваешь, работал на тракторе. А для чего ты поешь?

— Как для чего? — удивился Ильин. — Для удовольствия.

— Вот и получай удовольствие, — сказал Тихомиров. — А то что за разговор: приняли — не приняли. Если б ты пел за деньги, можно было б хоть понять: жена, дети. Ну, не пройдем на смотр! За искусство, если хочешь знать, люди всегда страдали, но не отступались от своего. Даже есть такая пословица: искусство требует жертв.

— Тогда разберемся, — остановил Тихомирова Ильин. — Во-первых, удовольствие от искусства должны получать не только те, которые поют, но и те, которые слушают. Во-вторых, жертвы могут быть в военное время, а в мирное за жертвы надо судить. Ну, эту из райпотребсоюза, может, судить не за что, а отстранить от работы в искусстве надо бы.

— Как? — спросил Тихомиров.

— А для этого у меня есть конкретный план. Даем в райком партии телефонограмму: Вениамин Ильин, лауреат двенадцати районных, семи областных и одного всероссийского конкурса, кавалер ордена Трудовой Славы третьей степени, ордена Трудового Красного знамени, медали «За трудовую доблесть» и медали «За охрану государственной границы СССР» отказался петь и к тому же запил с горя, и все из-за этой дурищи. После такого сообщения ребятки из райкома должны зашевелиться.

— Тоже мне событие, — сказал Тихомиров. — Кто-то там не поет да еще к тому же пьет. Посмеются над нашей телефонограммой.

— Нет, — сказал Ильин. — Им будет не до смеху, Я вот сегодня не сел на комбайн, и страна недополучила сто двадцать центнеров хлеба. А если я еще и завтра не саду? Тут не до смеху, тут надо меры принимать. Но с телефонограммой не затягивайте, у меня же холецистит, я больше двух дней питья не выдержу.

— Может, хватит дурака валять? — устало спросил Тихомиров.

— Нет, — сказал Ильин. — Ты ведь правильно сказал; искусство требует жертв. А раз требует, художник должен на них идти не колеблясь, даже в ущерб своему здоровью.

Тихомиров и писатель, не сказав больше ни слова, ушли.

— Может, не так качественно получится, — предложил писатель, — но я Пехова на тракторе могу заменить.

— Отдыхай, — сказал Тихомиров и пошел к реке.

В большой комнате сидели Полина и Буянов. За стеной Тихомиров слушал Баха.

— Весь день одну и ту же пластинку заводит, — рассказывала Полина. — Я керосин на всякий случай к соседям отнесла.

— При чем тут керосин? — не понял Буянов.

А вдруг дом подожжет? После войны Ленька Петров вот так три дня на аккордеоне играл, а потом дом поджег. Все навалилось сразу, с этого и тронуться можно. Пехов думает, Ильин пьет, Анька в открытую к этому писателю в комнату перебралась… — Полина понизила голос. — Отцовское ружье зарядила и рядом с постелью держит. Михаил вернется, убийство может быть. Что же делать, что делать?

— Сделаем мы следующее! — решительно сказал Буянов и постучал в комнату Анны.

У постели Анны и вправду стояла двустволка. Буянов переломил ружье, вынул патроны, положил их в карман и сказал Анне:

— Выйди! У нас мужской разговор будет. — Он повернулся к писателю.

— Никуда я не пойду. Это моя комната.

— Выйди, пожалуйста, — попросил писатель.

Анна заколебалась, но все-таки вышла, не очень плотно прикрыв дверь.

Буянов сказал:

— Вам надо уехать из деревни. И чем быстрее, тем лучше!

— Почему? — спросил писатель.

— Деревня взбеленилась, И вообще, общественность считает, что вы сразу две семьи разбили: Пехова и Анны Тихомировой.

— Тогда давайте разберемся, — сказал писатель.

— Давайте, — без особого энтузиазма согласился Буянов.

— Первое, — загнул палец писатель. — Семьи у Анны не было, поэтому и разбить ее было нельзя. Второе. Когда я приехал, Пехов жил в семье, но от этого житья лез в петлю. А ведь именно общественность заставила его вернуться. Следовательно, общественность и вы лично чуть не загубили человека. Так?

— Так, — вынужден был согласиться Буянов. — Наша общественность тоже погорячилась.

— Но, как говорится, справедливость все-таки восторжествовала, и они соединились вновь.

— И от этого соединения мучаются, — возразил Буянов. — Это в городе просто: и соединиться, и разъединиться. Переехал на другой конец и потом, может, за всю жизнь с ней ни разу не встретишься. А в деревне не разминешься. Значит, каждый день травить друг другу душу. Я же вижу: Пехов боится мимо своего бывшего дома проходить. Он же как загнанный зверь. Он глаз на людей поднять не может.

— И какой из всего этого выход? — спросил писатель.

— А никакого выхода нет, — вздохнул Буянов. — Уезжать им надо из деревни.

— Значит, они должны бежать только потому, что любят друг друга?

— Да. Потому что сейчас отношения между этими двумя семьями, как оголенные провода. Один неверный шаг — и замыкание. В такой ситуации правильнее кому-то бежать. И правильнее, и сердобольнее. Вообще, в деревне, прежде чем посоветовать, надо сто раз подумать. Вот ты написал жалобу в область, а теперь ребята на смотр не попадут.

— Но ведь было и стыдно, и бессмысленно слушать эту даму. Она же из каменного века.

— Она из райпотребсоюза. Я ее уже лет двадцать знаю. Она вначале на комсомоле была, потом в районо, потом райфо, потом в райпотребсоюзе, теперь на культуре. Она и работник неплохой, только прямой слишком для культуры. Ее потом освободят, куда-нибудь переведут. И опять мы с пей столкнемся, Поэтому ссориться с ней особенно не надо. Жизнь сложная штука. Ты это все и опиши в книге. Писатели должны, конечно, писать о жизни, но самой жизнью должны заниматься все-таки практические работники, Я тебя очень прошу — уезжай, а приедешь потом, когда все успокоится.

— Я никогда не уеду, — сказал писатель.

— Мы уедем вместе, — сказала Анна, заходя в комнату.

Уже с чемоданами Анна и писатель заглянули в комнату Тихомирова. Тихомиров сидел за столом, подперев голову руками, а рядом на проигрывателе крутилась пластинка с музыкой Баха. Анна тихо прикрыла дверь.

Потом они шли к автобусной остановке. На них поглядывали деревенские, и по этим взглядам можно было понять, что в ближайшее время им в деревню приезжать все-таки не стоит.

И снова была весна. И снова Тихомирова направили в областной центр раздобывать запчасти.

И снова Тихомиров разыскал дом писателя, поднялся на второй этаж и позвонил. Ему открыла Анна. Она обняла отца, и они прошли в комнату. Там были изменения — вместо раскладушки стояла кровать, на тумбочке с небольшим зеркалом были разложены косметические принадлежности Анны.

Тихомиров достал из сумки домашние гостинцы: копченое сало, банки с грибами и вареньем, бидон с мочеными яблоками.

— Как живете, рассказывай.

— Хорошо живем, — ответила Анна, — В школе я пока на почасовой, но с будущего года обещают в штат взять, подрабатываю ночной дежурной в интернате. Да все хорошо.

— А где сам? — спросил Тихомиров.

— Сейчас будет. В магазин вышел.

— А как его работа продвигается?

— Очень интересная пьеса. Там есть и модистка, и Пехов, и Буянов, только под другими фамилиями, и про тебя очень интересно.

— А пока его нет, почитать можно? — спросил Тихомиров.

— Неудобно.

— И вправду, неудобно, — согласился Тихомиров.

И тут вошел писатель. Они поздоровались с Тихомировым.

— Я сейчас. — Анна выскользнула из комнаты.

Как и в прошлый раз, Тихомиров услышал через тонкую дверь разговор в коридоре. Только теперь у Евдокии Петровны деньги взаймы просила Анна, и спросила не червонец, а четвертную. И старуха по-прежнему плохо слышала, поэтому громко переспрашивала.

По тому, что Анна вернулась оживленной, Тихомиров понял, что на этот раз деньги занять удалось.

— Вот что, — сказала Анна, — я в школу, у меня занятия, а вы пообедайте в ресторане. Насколько я знаю, теперь его очередь вести тебя в ресторан… — Анна незаметно сунула писателю кредитку в карман пиджака. — А вечером спокойно поговорим…

И снова, как когда-то, Тихомиров и писатель сидели в ресторане.

— А как Пехов и модистка? — спрашивал писатель.

— В райцентр перебрались. Ребенка родили. Он в коммунхозе, она в ателье. Квартиру пока снимают.

— А Ильин?

— Нормально. Машину купил. Опять лауреатом стал.

— А эта, которая вас не пропускала?

— Ее с культуры в «Заготлен» перевели.

— Значит, льна в районе не будет.

— Ей год до пенсии остался, много напортить не успеет.

— А если она не захочет на пенсию? — спросил писатель.

— Теперь таких прямых не оставляют, с почетом провожают, — успокоил писателя Тихомиров и осторожно поинтересовался; — А как работа продвигается?

— Честно говоря, не очень. В тупик зашел. Я завтра на работу выхожу. В стройтрест, в отдел технической информации. Приятель пристраивает.

— А как же пьеса? — удивился Тихомиров.

— По вечерам буду писать, в выходные дни…

— Не ходи, — сказал Тихомиров. — Делу надо целиком отдаваться, а если вечерами и по выходным, ничего не получится.

— Что получится, будет видно, а пока жизнь не получается. Скоро год, как я денег в дом не приношу. Бьется она и в школе и в интернате, а сейчас хочет уборщицей устроиться в больницу. Боюсь я, вдруг надоест ей и уйдет.

— Пусть уходит, — сказал Тихомиров. — Хотя, конечно, грешно говорить так мужу своей дочери, но дело важнее женщины. Женщины будут другие, а дела может и не быть. Сам же говорил, помнишь?

— Помню, — согласился писатель. — Но я не хочу, чтобы она уходила. А потом, почему от меня должна жена уходить? Люблю я ее. Не могу я, чтобы она одна все тянула. Ей же тоже хочется жить, как все, а не только работать.

— А сколько тебе еще работать над пьесой надо? — спросил Тихомиров.

— Откуда я знаю, Михалыч? Может, полгода, а может, и год уйдет, пока по-настоящему получится. Ладно, этот вопрос я для себя решил.

— Сколько ты будешь получать в этой информации?

— Сто сорок…

— Есть другое предложение, — сказал Тихомиров. — У меня в заначке от Полины на сберкнижке есть полторы тысячи. Я тебе буду каждый месяц давать по сто сорок рублей, на год как раз хватит, а ты Анне скажи, что работаешь в этой самой информации.

— Как же это я скажу, если я дома буду сидеть? — удивился писатель.

— Она в школу рано уходит. Полдня сидишь дома, а на вторую договорись с приятелями какими, которые на работу уходят, в их квартире поработаешь. Выход всегда найти можно. А если за год не успеешь, придумаем что-нибудь еще. Нельзя бросать, Витя. А вдруг ты напишешь великое произведение и оно много веков будет служить людям?

— А если я графоман? — спросил писатель. — Если я бездарь?

— Все может быть, — согласился Тихомиров. — Заранее все не предугадаешь. Это как в сельском хозяйстве: все спланируешь и удобрения внесешь, а град ударит и дожди лить начнут, и ничего ты не взял. Хорошо, если на семена вернешь. Если об этом думать, не сеять, что ли? Все. Перестань думать о деньгах. Работай.

— Нет, — сказал писатель. — Я не могу у вас брать деньги. Я знаю, как они нелегко достаются.

— Вот и хорошо, — сказал Тихомиров. — Значит, ответственнее относиться будешь.

И вдруг писатель заплакал.

— Ты чего это? — смутился Тихомиров.

— Да так, — отмахнулся писатель. — Я ведь без отца вырос! Не так уж много мне помогали.

— Да какая это помощь? — сказал Тихомиров. — А потом, я не только тебе помогаю, я о людях думаю. Посмотрят, может, и для себя выводы сделают. Как жить и как не жить. — Тихомиров достал кошелек и вынул пятьдесят рублей. — Возьми пока. Скажи, что подъемные выдали.

— Подъемные дают только тем, кто выезжает, — сказал писатель.

— Ну, авансом это назови. Извини, я пошел. Мне еще по магазинам надо и на последний автобус успеть.

— Может, вам помочь чем? — спросил писатель.

— Сам справлюсь, — сказал Тихомиров. — А ты садись и пищи, Я теперь с тебя за каждый рубль спрошу.

Тихомиров шел по магазинам. В хозяйственном он выбирал косу-литовку, взял понравившийся набор ключей в удобной сумке, в «Спорттоварах» купил запасное магнето для мотоцикла.

И так, от магазина к магазину, Тихомиров загружался все больше и больше: белилами, сушками, которые он перебросил через плечо, как пулеметные ленты, стиральным порошком в ярких импортных коробках. Две сумки на ремне он перебросил через второе плечо, в руках были еще две сумки.

На тротуаре он не умещался, его толкали, ругали, посылали известно куда. Он всем мешал.

С трудом Тихомиров протиснулся в автобус. Мест свободных не было. Он сложил сумки на полу, покрепче ухватился за поручень и стал смотреть в окно автобуса на городские многоэтажные дома, на городских мужчин и женщин. Потом пошли окраины и наконец автобус вырвался за город, прибавил скорость, и понеслись мимо ярко-зеленые весенние поля. Тихомиров закрыл глаза. Он спал стоя, крепко ухватившись за поручень. Неудобно, конечно, но терпимо.

― СОБСТВЕННОЕ МНЕНИЕ ―

У старого добротного дома постройки начала века, которые еще сохранились в Москве, остановилась «Волга», и из нее вышла женщина.

Было ей за тридцать, и, может быть, поэтому короткая кожаная юбка была для нее уже рискованной; это, во всяком случае, читалось в тазах ее же возраста женщин, которые сидели во дворе и на которых были обычной длины юбки и платья и обычные, пристойные прически, а не распущенная по плечам грива, как у этой.

Женщина легко преодолела лестничные марши. Она приостановилась на площадке, готовясь взбежать на очередной этаж, и увидела наверху мужчину лет тридцати в джинсах и парусиновой куртке, который спускался с чемоданом и рюкзаком.

— Привет, Петров, — сказала женщина.

— Здравствуйте, Ольга Андреевна, — ответил Петров и посмотрел на часы: — Ты приехала на две минуты раньше. Я бы успел спуститься.

Теперь они шли вместе. Навстречу им попался пожилой мужчина. Он очень внимательно осмотрел Ольгу и, уже пройдя мимо нее, не удержался и оглянулся.

— Ты видел? — спросила Ольга у Петрова. — Каков эффект?

— Если бы ты разделась совсем, эффект был бы большим, — спокойно прокомментировал Петров.

— Дурак ты, Петров, — ответила Ольга без раздражения.

— Шеф собирается вас проводить, — предупредил шофер, когда они сели в машину.

— Провожают в последний путь, — ответил ему Петров. — А я собираюсь вернуться.

Шофер вопросительно посмотрел на Ольгу.

— Давай к шефу, — решила Ольга.

Теперь «Волга» шла по улицам Теплого Стана — нового микрорайона Москвы. Среди чистого поля высились параллелепипеды многоэтажных башен-домов, и что-то было в этом от нереального — башни из стекла и бетона среди зеленых полей. У подъезда одной из таких башен стоял Сахно. Это был мужчина лет сорока, сухопарый, коротко стриженный, в легком и элегантном летнем костюме.

— Гражданин начальник! — Ольга приложила два пальца к виску. — Бригада в полном сборе и готова приступить к выполнению задания. Руководитель бригады Бурцева!

— Билеты не забыли? — спросил Сахно, садясь рядом с шофером.

— Не забыли, — сказала Ольга.

— Покажите, — приказал Сахно.

— Николай Николаевич… — начала было Ольга.

— Пока не покажете — не поедем, — предупредил Сахно.

Ольга начала искать билет в сумке. Билет не находился.

Ольга вывалила на колени все содержимое: губную помаду, пудреницу, карандаш для ресниц, лак для ногтей, записную книжку, сигареты, зажигалку, кошелек. Наконец билет нашелся и она показала его Сахно. Сахно кивнул.

Петров сидел молча.

— Петров, ваш билет! — напомнил Сахно.

— Не покажу, — сказал Петров.

Сахно задумался. Пауза затягивалась.

— Напрасно, — сказал Сахно. — Если вы его забыли, у нас еще есть время вернуться. Поехали, — приказал он шоферу.

— Значит, и я могла не показывать! — завопила с возмущением Ольга.

— Конечно, — спокойно подтвердил Сахно. — И вообще, Ольга, вы руководитель бригады и должны быть более самостоятельны в своих решениях.

Поезд шел в ночи. У железнодорожных переездов скапливались машины, груженные сеном, железобетонными конструкциями, контейнерами.

Петров сидел у окна и курил. Проносились мимо складские помещения, штабеля шпал, платформы с новенькими «Жигулями».

К скверу подкатывали автобусы. Из них выходили люди и шли по аллеям. Потом они выходили на небольшую асфальтированную площадь, сливаясь в большую толпу, которая двигалась к проходной завода.

И шли в этой толпе все будущие герои фильма. Олимпиада Васильевна, женщина еще не старая, но уже молодящаяся, ее дочь Таня, на которую тут же обратил внимание Петров.

Бригада шла к проходной завода, почти не выделяясь из толпы. На Петрове были джинсы, как на десятках парней; на Ольге — джинсовая куртка и юбка нормальной длины.

Шел к проходной завода секретарь парткома Константинов, мужчина лет тридцати пяти, спортивный, уверенный в полной своей мужской силе и правоте своего дела. Он заметил Ольгу, и Ольга заметила его.

Шел начальник цеха Прокопенко, тридцатилетний и целеустремленный. Он шел один, и возле него не скапливались люди.

Шел начальник участка Самсонов, шел наладчик Борис Чернов.

Стрелка больших электрических часов перепрыгнула с цифры «10» на цифру «11».

Было без пяти восемь. Через пять минут на заводе начинался рабочий день.

К воротам подкатила «Волга», ворота распахнулись, и на заводской двор въехал директор Басов.

И вдруг, почти мгновенно, площадь опустела, и поэтому особенно стали заметны опаздывающие.

Доставая на ходу пропуска, бежали через площадь несколько парней. Поправляя прическу, через проходную пронеслась девушка.

— Привет, Мария Петровна, — крикнула она вахтерше.

Один из вахтеров — старший смены — просматривал список. Ольга терпеливо ждала.

— На вас не заказано, — сказал вахтер.

— На нас должно быть заказано, — начала вежливо объяснять Ольга. — Мы давали телеграмму.

Вахтер уже не обращал на Ольгу никакого внимание.

— Обычная история, — вздохнула Ольга. — Что ж делать-то?

Петров посмотрел на очередь мужчин с портфелями, которым тоже не заказали пропуска и которые скопились у единственного телефона, и принял решение. Он достал какую-то бумагу, сложил се, зашел за угол, разбежался и буквально влетел в проходную.

— Здрасте, тетя Маша. — Петров поднял руку с зажатой бумажкой и уже несся по территории завода.

— Надо было зафиксировать опоздание, — проворчал старший вахтер.

— Да это вроде Витька из литейки, он вечно опаздывает, — ответила вахтер тетя Маша.

Петров поднялся по лестнице и вошел в приемную директора. В приемной секретарша печатала на машинке.

Из своего кабинета вышел директор завода Басов и отдал секретарше несколько листов бумаги.

— Вика, этот отчет мне нужен к двенадцати, — сказал Басов.

— Будет сделано. — Вика сложила листы в папку, и Басов снова скрылся в своем кабинете.

— Вика, — сказал Петров, — а почему нам не заказали пропуска?

— Кому это — вам? — спросила Вика.

— Петрову и Бурцевой.

Вика выудила пропуска из груды бумаг.

— Заказали. Но еще не отнесли на проходную.

— А почему не отнесли?

— А вы всегда такой зануда? — спросила Вика.

— Всегда, — ответил Петров. — Так почему же?

— Потому что вы командировочные. А командировочный, он никогда раньше десяти не появляется. Не все же такие примерные, как вы.

— Про это понятно, — сказал Петров. — А когда же отнесут пропуска?

— Когда придет курьер!

— А когда он придет?

— Когда придет, тогда и придет, — со злостью сказала Вика. — Вы небось сами не понесете?

— Почему же? Понесу, — и взял пропуск.

К Ольге подсел один из командированных с портфелем.

— Прекрасная погода, — сказал он.

— Вы женаты?

— Да, — несколько опешив, ответил командированный и обиделся: — А при чем это: женат я иль не женат?

— А при чем погода? — спросила Ольга. — И так ясно, что она прекрасная.

Вика заглянула в кабинет Басова и предупредила:

— Иван Степанович, эти ваши из института исследований прибыли. Сейчас будут здесь.

— Тогда зови партком и завком, — распорядился Басов.

— Вы, конечно, сами увидите, — сказала Вика, — но один из них явно не того. — И Вика крутанула пальцем у виска.

— В чем это выражается? — спросил Басов.

— Во всем, — сказала Вика. — Псих какой-то ненормальный.

Петров подошел к проходной, протянул вахтеру пропуск и сказал:

— Товарищ Бурцева пройдет со мной. Пожалуйста, Ольга Андреевна…

— А Петров где? — спросил вахтер.

— Петров придет позже, — ответил Петров.

Когда социологи вошли в кабинет Басова, их уже ждала «Большая тройка». Сам Басов, председатель завкома Филяшин и секретарь парткома Константинов.

Басов вышел из-за своего стола, грузный, в мешковатом костюме, и пошел навстречу гостям.

За ним двинулся Филяшин, полнеющий молодой человек, из-за жары в рубашечке навыпуск, и Константинов в спортивной куртке. Началось знакомство.

— Бурцева, инженер-социолог. Руководитель группы, — представилась Ольга.

— Петров, психолог.

Хозяева в свою очередь представились тоже.

Потом все расселись, как на приеме. На столе выстроились бутылки с минеральной водой, были разложены сигареты, секретарша Вика внесла кофе.

Председатель завкома радушно улыбнулся.

— Я думаю, вам понравится у нас, — начал он. — Наш завод имеет богатые трудовые традиции. В грозные годы войны…

— Извините, — сказал Петров, — но нам не заказали пропуска. Мы потеряли сорок минут рабочего времени, а учитывая, что нас двое, — час двадцать минут. В денежном исчислении заводу это обошлось в двадцать четыре рубля.

— Мы это учтем на будущее, — улыбнулся Басов. — Моя машина в вашем распоряжении. Устраивайтесь, знакомьтесь с городом. А завтра начнете.

— Мы, собственно, уже начали, — заметил Петров. — А для продолжения нам нужна следующая документация… — Петров раскрыл свой блокнот: — Первое…

Ольга и Петров работали в соседнем с парткомом кабинете. Ольга просматривала папки и делала подсчеты на малой ЭВМ типа «Дакоты». Петров выписывал данные на большой лист бумаги.

— Все сходится на подготовительном, — сказала Ольга.

В дверь постучали.

— Пожалуйста, — сказал Петров.

Вошел Константинов.

— Моя помощь в чем-нибудь еще не требуется? — спросил он.

— Спасибо, пока не требуется, — улыбнулась Ольга.

Константинов не удержался и тоже улыбнулся.

— Ну, тогда пока, — сказал он и вышел.

— Пока, — сказал Петров. — Кажется, он на тебя положил глаз, — заметил он.

— Неужели ты замечаешь, когда на меня обращают внимание? — спросила Ольга.

— Учти, — сказал Петров, — так и до аморалки недалеко. А он человек наверняка семейный и положительный. Да, кстати! Раз уж ты так быстро и напрямую установила контакт с парторганизацией, может, посмотришь протоколы партийных собраний подготовительного? Они обычно хоть и эмпирически, но нащупывают самые горячие точки.

— Предложение дельное, — согласилась Ольга. — Ты это и сделаешь. Сегодня же. А завтра начнем с подготовительного…

Медленно полз конвейер. Сборщицы брали с ленты небольшие щиты, вкручивали детали, не глядя сдвигали щиты на ленту, чтобы спять следующий. Работали быстро и четко. На сборке были одни женщины, в основном молодые. И тут Петров увидел Татьяну, которую он заметил еще утром на проходной.

Петров наблюдал за работой сборщиц, а сборщицы наблюдали за ним. И вдруг Петров отметил, что сборщицы почему-то оживились.

К сидящей за стеклянной перегородкой женщине — мастеру цеха — подошла средних лет сборщица, что-то сказала ей, кивнул в сторону Петрова, та засмеялась, тоже кивнула, соглашаясь. Сборщица подошла к Татьяне, села на ее место, а Татьяна встала и пошла по проходу.

Петров не мог еще раз не отметить се стройную фигуру, но сейчас она шла по-особенному, покачивая бедрами, как ходят женщины, уверенные, что на них обязательно обратят внимание. На Татьяне был очень короткий халат, такой короткий, что больше напоминал курточку, чем халат, отчего ее длинные ноги казались еще длиннее.

Татьяна остановилась невдалеке от Петрова, приняла позу, мечтательно глядя в окно.

Сборщицы на конвейере, не прерывая работы, поглядывали в их сторону.

Петров продолжал следить за работой конвейера, совершенно не обращая внимания на Татьяну. По всем законам он должен был бы подойти, но он не подходил. Татьяна скосила глаза в его сторону и увидела, что Петров, даже не взглянув на нее, прошел мимо и сел рядом с пожилой сборщицей.

— К ней все подходят? — спросил Петров у сборщицы.

— Все, — подтвердила сборщица. — Мужик, он нынче какой? Помани его, и за любой юбкой побежит.

— А потом вы над ним всем участком смеетесь, — сказал Петров.

— А что, надо и посмеяться иногда, — ответила сборщица. — А то совсем отупеешь па этой сборке. А как ты догадался? — искренне удивилась она.

— У меня такая профессия, — ответил Петров.

— А про меня можешь угадать? — заинтересовалась сборщица.

— Могу, — сказал Петров. — Вам сорок… — он прищурился, — пять лет. Начали вы трудиться сразу после войны, но потом был значительный перерыв, — пожалуй, больше двадцати лет. Пока правильно?

— Да, — ошарашенно ответила сборщица.

— Начальник цеха вами не очень доволен: вы не всегда выполняете норму. У вас собственный дом, большой огород, сад. До свидания. — И Петров пошел. Он оглянулся уже на выходе из цеха и увидел, как девушки бросились к ошеломленной сборщице, а та, всплескивая руками, что-то начала им рассказывать.

Ольга пристроилась около инструментальной. Когда подошел рабочий, она включила секундомер.

А в инструментальной металась молодая инструментальщица Вера Кутейщикова.

— Нет этой формы, — сказала она рабочему, так и не найдя требуемого.

— Как же нет? — возразил рабочий. — Вчера я сам у Олимпиады брал.

— Что вы мне все тычете Олимпиадой! Нет, я тебе говорю! Нет! — И у инструментальщицы навернулись слезы.

Рабочий отошел, и Ольга выключила секундомер.

Петров шел по коридору. Увидал табличку «Прием и увольнение» и открыл дверь. В кабинете женщина средних лет Людмила Ивановна просматривала трудовую книжку сидевшего напротив нее молодого мужчины.

— Подождите в коридоре, — сказала Людмила Ивановна Петрову.

— Я подожду здесь. — Петров сел у двери.

— А почему это вы должны ждать здесь?

— В коридоре нет стульев.

— Вы сюда пришли устраиваться на работу или сидеть на стуле? — ехидно поинтересовалась Людмила Ивановна.

— Я хотел бы совместить и то и другое.

— Ладно, — сказала Людмила Ивановна многозначительно. — Посидите, посидите, — и снова начала листать трудовую книжку. — А чего это вы, Прохоров, скачете с места на место? Пятое место, между прочим, меняете. У нас коллектив стабильный. Вчера мы двум товарищам значки ветеранов вручили. Двадцать лет в одном цехе проработали.

— Чего только не бывает! — Прохоров был олимпийски спокоен.

— Что значит — не бывает! Это должно быть нормой. Значит, вы хотите фрезеровщиком? А если наладчиком?

— Я по специальности хочу, — сказал Прохоров.

— Подумайте.

— Я уже подумал.

— Я же вам добра желаю.

— А мне не надо чужого добра. Оформляйте фрезеровщиком, — вдруг заявил со злостью Прохоров, — или давайте книжку обратно.

— Ладно, — сказала Людмила Ивановна. — Идите. Оформим… Ну, что же, молодой человек, — обратилась она к Петрову, — давайте документы, посмотрим на ваш жизненный путь…

Ольга подходила к станочникам и задавала вопросы.

— Скажите, у вас всегда такие очереди в инструменталке?

— А где это вы видели, чтобы нужную вещь — и без очереди? — засмеялся Байков.

— Сколько времени уходит на получение инструмента? — спрашивала Ольга у молодого станочника.

— Когда Олимпиада в смене — мало, — отвечал рабочий. — Минуты три. Очень хорошая работница.

Ольга подошла к пожилому станочнику.

— Сколько уходит времени на получение инструмента?

— Когда Олимпиада в смене — еще ничего, — ответил станочник. — Но когда Верка — не приведи господь. Очень стервозная баба, извините, женщина, — поправился он.

Ольга перешла к следующему рабочему. За ней из окошка инструментальной наблюдала Вера Кутейщикова.

Теперь Петров сидел за столом Людмилы Ивановны и просматривал бумаги.

— Людмила Ивановна, в чем вы видите свою главную задачу? — вдруг спросил Петров.

— Помочь человеку найти свое место в жизни, — ответила Людмила Ивановна.

— Нет, — сказал Петров, и Людмила Ивановна настороженно сощурилась. — Главная ваша задача — помочь заводу найти наладчиков, а пока завод в лице гражданина Прохорова лишился именно наладчика.

— Ну, не думаю, — протянула Людмила Ивановна снисходительно.

— А вы подумайте. — Петров взял документы Прохорова. — В свое время он окончил техническое училище. Радиомонтажник. А станки с программным управлением — та же электроника, с которой он знаком. За время переквалификации ему будут платить среднюю. Это ему выгодно. Надо было только ему все хорошо объяснить… И ещё. Его лучше направить не в пятый, а в подготовительный цех.

— Это почему же? — насторожилась Людмила Ивановна.

— Он не женат. А в подготовительном цехе больше половины женщин. Может, и найдет там свое счастье. Мужчина я его возрасте должен и хочет быть женатым.

— Я что, и о его женитьбе должна думать? — спросила Людмила Ивановна.

— Обязательно, — подтвердил Петров. — Что есть женщина? — И сам же ответил: — Женщина есть стабилизирующий фактор. А нам нужны стабильные работники. К тому же давно замечено: при приеме па работу особое внимание следует уделять женатым, а для тех, которые не женаты, надо создать благоприятные условия, чтобы они в юнце юнцов женились. Для завода это прямая выгода.

— Ну, не знаю, — обиделась Людмила Ивановна. — Наверное, я не гожусь для этой работы.

— Я так не думаю, — сказал Петров. — Во-первых, вы женщина неглупая.

Ну, спасибо, еще больше обиделась Людмила Ивановна.

— А чего вы обижаетесь? — удивился Петров. — Очень много есть глупых женщин. А во-вторых, вы человек неравнодушный, а это уже многое. Некоторое время мы с вами поработаем вместе и должны будем разрешить следующую задачу: судя по сводкам, из подготовительного слишком часто увольняются рабочие.

К сожалению, это так, подтвердила Людмила Ивановне.

— Так вот, нам и надо выяснить — почему?

Ольга была около инструментальной с секундомером. Но ситуация разительно изменилась. Если молодая инструментальщица искала подолгу, то ее сменщица Олимпиада находила любой инструмент мгновенно. Она не ходила, она буквально летала по инструментальной кладовой. Рабочие подходили, получали требуемое и отходили. Один из резцов Олимпиада нашла буквально в секунду и победно взглянула на Ольгу. Ольга выключила секундомер.

Петров шел через цех сборки. Его заметили. Мастер цеха подошла к Татьяне, что-то ей сказала, и Татьяна направилась к Петрову.

— Извините меня за гот розыгрыш, — сказала она.

Петров молчал.

— Извините, — снова начала она.

— А я тебя заметил еще у проходной, сказал Петров. — Ты шла с такой рыжей интересной женщиной.

— Это моя мама.

— Теперь я знаю, какой ты будешь через тридцать лет.

— Какой? — не удержалась и спросила Татьяна.

— Очень привлекательной, — сказал Петров.

— Спасибо, — смутилась Татьяна.

— Я хотел бы встретиться с тобой после работы, — продолжал Петров все в том же стремительном темпе.

— Зачем? — Татьяна явно была сбита с толку.

— А ты мне правишься, — сказал Петров. — Ты на танцах будешь?

— Буду, — ответила Татьяна.

— И я буду. — И Петров пошел.

Татьяна растерянно проводила его взглядом.

Вечером Петров и Ольга стояли у ресторана, из окон которого неслась музыка. Дверь ресторана штурмовала толпа.

Потом Петров и Ольга шли по главной улице Красногорска. В провинции еще сохранился обычай выходить на главную улицу — на других посмотреть и себя показать.

Петров с интересом посматривал на прохожих.

Вдруг Петров остановился. Он увидел Татьяну которая шла с молодым человеком в строгом черном костюме, несмотря на жару.

— Послушай, Петров, — обратилась к нему Ольга, — ты начинаешь смотреть на женщин явно озабоченно. Тебе пора жениться.

— На ком?

— На мне, например.

— А любовь?

— Ты ведь всегда говоришь: народ — мудр. А народ говорит: стерпится — слюбится.

— Ты же знаешь, я нетерпеливый. А ты что, серьезно?

— Да нет же, конечно, — поспешно ответила Ольга и увидела идущего навстречу им Константинова. — Именно он нам и поможет.

— Добрый вечер, — сказал Константинов.

— Добрый вечер, — улыбнулась Ольга. — Вы — хозяин, мы — гости. Сможете нас впихнуть в ресторан? Я плачу, — предупредила Ольга. — Я женщина обеспеченная, только очень голодная, а буфет в гостинице уже, к сожалению, закрыт.

— С этим делом абсолютно глухо. У нас два ресторана, после шести туда попасть практически невозможно. Знаете что, пойдемте поужинаем у меня, — предложил Константинов.

— Ну, не думаю, что ваша жена обрадуется, увидев у себя в доме такую наглую бабу, как я, — предупредила Ольга.

— А у меня нет жены.

— Как же вам это удалось?

— Я вдовец. Жена умерла три года назад. Живу с мамой, а еще у меня две дочери, сейчас в лагере.

— Простите, — сказала Ольга.

— Вот так… — развел руками Константинов. — А вы? — спросил он.

— У меня все нормально! — сказала Ольга. — Все, как у всех. Была замужем. Два раза. Один раз бросили меня, один раз бросила я. А может, все-таки попытаемся прорваться?

— Давайте попытаемся, — согласился Константинов.

И они пошли назад. Петров не удержался и оглянулся вслед чинно вышагивающему молодому человеку и Татьяне. И Ольга это заметила.

Сборщицу Татьяну Елкину провожал слесарь-лекальщик Федор Уваров — младший представитель династии Уваровых, которых знал весь Красногорск. Младший Уваров был громоздким и медлительным.

— Может, зайдешь? — предложила Татьяна.

— Поздно уже, — сказал Уваров.

— Ну, как знаешь, — ответила ему Татьяна.

Уваров привлек её к себе. Татьяна прижалась к нему без особой страсти, глядя через его плечо на улицу. Уваров попытался ее поцеловать. Татьяна подставила щеку.

— Значит, до завтра? — спросил Уваров.

— До завтра, — согласилась Татьяна и вошла в подъезд.

Федор постоял, подождал, пока за ней не захлопнулась дверь, сказал непонятное, не то сожалеющее, не то одобрительное, «да!» и тоже пошел домой.

Мать Татьяны Олимпиада Васильевна, в стареньком ситцевом халате, ждала дочь.

— Ну, что он? — спросила она.

— Ничего, — ответила Татьяна, доставая из буфета булку и намазывая ее маслом.

— Не ешь так много хлеба, растолстеешь, — предупредила Олимпиада Васильевна.

— А, — отмахнулась Татьяна.

— Так что же? — Олимпиада Васильевна была явно не удовлетворена ответом дочери.

— Тоска меня с ним берет, — сказала Татьяна.

— А ты знаешь, сколько он зарабатывает… — начала мать.

— Больше начальника цеха, — тут же вставила Татьяна.

— Это, между прочим, немаловажно в нашей жизни. — По-видимому, этот их спор был давний. — А потом, он из Уваровых. Их династии в Красногорске больше трехсот лет.

— Мать, — сказала Татьяна, — я ведь не принцесса английская, мне муж из династии совсем не обязателен.

— Но ты же за него замуж собиралась, — возмутилась Олимпиада.

— А ты уже два года халат собираешься сшить… — возразила Татьяна. — Ну и что из того…

Петров, Ольга и Константинов сидели в ресторане. Четвертым за их столиком был пожилой мрачноватый мужчина.

Надрывался оркестр, между столиками лихо отплясывала молодежь.

— Скажите, — вдруг сказал Константинов, — а вы сами-то верите что сможете нам помочь?

— А вы что, не верите? — в свою очередь спросила Ольга. — Зачем же тогда нас вызываете, платите деньги, и, замечу, довольно большие.

— За моду, наверное, — усмехнулся Константинов. — Сейчас ведь модны всякие исследования, опросы общественного мнения, используем и их методы тоже. — Константинов махнул в сторону двери.

— Если вы имеете в виду Запад, — сказал Петров, — то он там. — Петров кивнул в противоположную сторону. — А вы считаете, что мы можем обойтись без исследований?

— Там, может быть, и невозможно, а у нас — зайдите на любое партийное собрание, все мнения сразу узнаете. Вы ведь не случайно начали с чтения протоколов партийных собраний. Я лично не возражал против вызова вашей бригады «скорой помощи», — усмехнулся Константинов, — но думаю, что это перестраховка директора. Завод у нас великолепный, коллектив сложившийся. В следующем году перейдем на выпуск новой продукции. Сложности, конечно, будут, но мы к ним уже готовимся. Заменили начальника подготовительного. Кстати, присмотритесь к нему. Молодой, энергичный, очень перспективный.

— Если перспективный, я обязательно присмотрюсь, — улыбнулась Ольга. — Очень люблю перспективных.

— Так в чем же все-таки перестраховка директора? — спросил Петров.

— А он из показушников, — ответил Константинов. — Старая школа. Всю жизнь крутился. Подхватывал на лету и шумел больше зачинателей. У него всегда были первые стахановцы, гагановцы… Теперь вот социологические исследования. Потом отрапортует по начальству и в газетах. Он уже сейчас готовит себе защиту от возможных неприятностей в будущем.

— А что в этом плохого? — спросил Петров.

— Как — что? — не понял Константинов.

— Это же естественно — защищать себя, — пояснил Петров. — Когда у вас насморк, вы же идете в поликлинику. Мы ведь думаем не только об интересах производства, но и о своих собственных. А если происходит совмещение, то это заслуживает только благодарности и даже денежной премии. Если я не прав — возражайте.

— Ну, что вы все за дела да за политику, — вмешался до этого молчавший мужчина за их столом.

— Уже скоро начнем говорить о женщинах, — пообещал Петров.

— Ну… — одобрительно сказал мужчина. — Вот у меня такой случай…

— Ну, о женщинах мне неинтересно. — Ольга встала. — Константинов, пойдемте танцевать.

Мужчина проводил Ольгу и Константинова взглядом, посмотрел, как они начали танцевать, и повернулся к Петрову:

— Ты вот все объясняешь. Так объясни и мне. У меня трехкомнатная квартира. Спальный гарнитур, столовый гарнитур, кухонный. А она от меня ушла к оборванцу. Теперь снимают угол. Едят за столом, который из ящиков сколочен! Как это понять?

— Это понять почти невозможно, — ответил Петров. — Но все-таки попробуем разобрать вашу ситуацию. Во-первых, кто она?

— Как — кто? — удивился мужчина. — Баба…

— Вот, — сказал Петров, — уже что-то проясняется…

Петров стремительно несся по коридорам заводоуправления.

Из своего кабинета вышел директор завода Басов.

— Здрасте, — поздоровался с ним на ходу Петров.

— Здравствуйте, — ответил Басов. — Каковы первые впечатления?

— Их еще необходимо систематизировать, — ответил Петров и спросил сам: — Иван Степанович, с какой целью вы нас пригласили на завод? Ведь завод в общем-то благополучный. Правда, сейчас модно проводить исследования…

— Понятно, — сказал Басов. — С Константиновым говорили?

— Говорил, — признался Петров.

— Между прочим, его точку зрения довольно многие разделяют на заводе. Вы еще услышите, как я устарел в эпоху научно-технической революции. Сейчас модно быть молодым и спортивным. — Басов провел по своему довольно большому животу. — А что значит устарел? — Возраст? Так я знаю людей, которые устарели еще в двадцать лет… Ну а если по существу, то на заводе положение только в общем благополучное. У нас старый завод. Мы жили много лет слишком спокойно. Конкуренции никакой. Единственное крупное предприятие в Красногорске. А сейчас вошел в строй нефтехимический, и у нас катастрофически увеличилась текучесть.

— Естественно, — сказал Петров. — У людей появилась возможность сравнивать: где хуже, где лучше?

— А я вот и хочу знать, где у них лучше, а у нас хуже. Я ведь не гений, я — организатор. Я ничего не изобретаю, я использую уже придуманное другими. Главная моя задача — не упустить то, что можно использовать для дела. Через полгода мы должны будем увеличить довольно резко производство и перейти на выпуск новой продукции. А если уже сегодня что-то не предусмотрено, ой как многое повалится.

— Значит, вы очень рассчитываете на нашу помощь? — спросил Петров.

— И на вашу тоже, — признался Басов. — Вы у меня в комплексе мер, какие я должен принять. Поживем — увидим… Счастливо… — Басов махнул на прощание и двинулся дальше, грузный, неторопливый, в мешковатом костюме.

Петров посмотрел ему вслед, потом развернулся и стремительно понесся в обратную сторону…

Петров шел по цеху и записывал номера неработающих станков. За ним хмуро наблюдали рабочие.

— Зачем номера, вы лучше фамилии запишите, — посоветовал Петрову один из рабочих. — Я, например, Байков. Токарь высшей квалификации. Сижу — лясы точу. А почему?

— И действительно, почему? — тут же заинтересовался Петров и присел рядом с токарем.

Ольга разбиралась в инструментальной.

— Скажите, — спрашивала Ольга у Олимпиады, — производство щитов в этом году увеличилось?

— Увеличилось, — подтвердила Олимпиада.

— А почему же это не отражено в заявках на инструмент?

— Заявку не я составляю, а начальник.

— Но у вас должна быть явная нехватка инструментов. Как же вы обходитесь?

— Как все, — ответила Олимпиада. — Выкручиваемся.

— А зачем? — спросила Ольга. — Не лучше ли заказать инструмент, чтобы его хватало?

— Вы думаете, все так просто? — обиделась Олимпиада.

— А чего здесь сложного? — в свою очередь спросила Ольга.

Петров прошел по цеху с неработающими станками.

За столом в диспетчерской сидел Гаспарян и читал газету.

— Ашот Григорьевич, который час? — спросил Петров.

— Без трех минут десять.

— А рабочий день в цехе начался в восемь?

— Разумеется.

— И протокол дефицита поступил в восемь десять?

— Да!

— И все это время в цехе не работало двадцать два станка?

— Они и сейчас не работают, ждем распоряжения от товарища главнокомандующего.

— А вы сами не можете отдать эти распоряжения?

— Не могу! Не хочу быть сметным.

— Не понимаю, — сказал Петров.

— Я тоже не понимаю. Тридцать лет понимал, а теперь не понимаю… Морально устарел. Вы обратитесь к товарищу Прокопенко, он у нас за всех все понимает.

Петров сидел в кабинете начальника цеха на ежедневной утренней планерке. Начальник цеха Прокопенко отдавал распоряжения.

— 644 перенести на третью линию, 1120 — на вторую, 527 займется лично Самсонов.

Пятидесятилетний начальник участка Самсонов с готовностью кивнул и записал на бумажку.

Мастера и начальники участков встретили распоряжение недовольным гулом.

— Надо же переналаживаться!

— Когда же это кончится?

— Не успеем!

— Надо успеть, — оборвал Прокопенко. — Если через час не дадим 644 на сборку, остановится конвейер. У меня все. Теперь я готов выслушать ваши вопросы. — Прокопенко обернулся к Петрову.

— Который час? — спросил Петров.

— Десять часов пять минут, — ответил Прокопенко.

— Рабочий день в цехе начался в восемь?

— Да, — подтвердил Прокопенко.

— Все это время в цехе не работает двадцать два станка.

— Почему двадцать два? — вскинулся Прокопенко.

— Именно об этом я и хочу узнать у вас, — сказал спокойно Петров и достал блокнот.

Людмила Ивановна и Петров вели прием. Перед ними сидел молодой человек. Парень как парень, в модной яркой рубашке, с модными, опускающимися к углам рта усами.

— Вы уже подыскали себе другую работу? — спросил Петров.

— Да, — ответил парень.

— Мне очень жаль, что вы приняли такое решение, — сказал Петров.

— А мне нет, — с вызовом отозвался парень. — Мне всю жизнь внушали, что нужно быть честным.

— Какая у тебя еще жизнь-то, — не выдержала Людмила Ивановна.

— Какая ни на есть, она моя. — Парень усмехнулся. — Но, оказывается, не важно, как работаешь, важно — какие у тебя отношения с начальством. У кого хорошие — тому выгодная работа, а нам — самую трудную. В школе нам говорили: приходите на завод, вас туг ждут. Никто никого не ждет. Да Самсонову не нужны молодые. Ему нужны асы, которые дают план и качество. И за это им почет, премий, награды. А мы ведь еще не все умеем и тянем участок назад. Чего с нами возиться! Может, это и справедливо. Простите, но это мое твердое решение. Я ухожу.

— А куда? Если не секрет? — спросил Петров.

— А на нефтехимический. Там уже много наших… Привет!

Петров записал в своем блокноте «нефтехимический» и жирно подчеркнул.

— Надо было его еще поагитировать, — сказала Людмила Ивановна, когда парень вышел.

— Этого мы упустили.

— Да они сами не знают, чего хотят, — в сердцах заявила Людмила Ивановна.

— Они, может быть, и не знают… — Петров задумался. — Но нам бы знать не помешало…

Начальник участка Самсонов, с усами — такими рисуют на плакатах передовых кадровых рабочих, — кричал в телефонную трубку:

— Да, требую! Да! Жалуюсь!

Петров вошел в конторку и присел рядом с Самсоновым.

— На что жалуетесь, Петр Самсонович? — улыбнулся Петров.

— Я лично всем доволен. — Самсонов положил трубку.

— Это плохо, — сказал Петров. — Для нашего общества более важна здоровая критика, чем безудержный оптимизм.

— Это почему же? — насторожился Самсонов.

— Если человек всем доволен, он сам не двигается вперед и не помогает двигаться обществу. У нас еще много работы, много недостатков. Вы со мной не согласны?

— Еще не знаю, — на всякий случай ответил Самсонов.

— Петр Самсонович, — продолжал Петров, — я к вам, собственно, за советом. Сегодня подал заявление об увольнении Самохин. Мне в сводке надо указать причину, а я из его объяснений не все понял.

— А чего понимать? — раздражился Самсонов. — Трудностей испугался.

— А вы ему специально трудности устраивали?

— Почему — специально? — насторожился Самсонов.

— Я просмотрел наряды. Зарабатывал он меньше всех. Работу ему давали какую потруднее.

— Конечно, — согласился Самсонов. — Я регулирую. У меня есть рабочие многодетные. Ветераны. Им надо обязательно давать заработать. На них и план держится. Надо — они и после работы останутся, чтобы завод выручить, а молодежь никакими рублями не заманишь лишние два часа поработать. У них, видите ли, время — деньги. Патриотизма у них никакого к традициям и нуждам завода.

В конторку затянул Борис Чернов. Был он в подогнанном комбинезоне, длинные волосы прикрыты беретом.

— Здравствуйте. — Чернов достал журнал и начал делать пометки.

— Ты чего? — настороженно спросил Самсонов Бориса.

— Сегодня мы остановим прессы третьей линии, — сказал Борис.

— Ты что! Да начальник никогда согласия не даст. План завалим!

— На этих прессах работать опасно. Инженера по технике безопасности я предупредил. — И Борис вышел.

— Вот так, — подвел итог мастер Самсонов. — Всё знают, обо всем могут судить. Вы обратили внимание на его волосы?

— Очередное колебание моды, — ответил Петров спокойно.

— Какое тут колебание, — вздохнул Самсонов. — Все перепуталось. Раньше такого волосатого увидишь на улице — и ясно: фарцовщик, стиляга. А сейчас требуется осторожность. Я одного такого на улице приложил, а он оказался следователем из милиции. Вы думаете, почему я так спокойно с Борисом разговаривал?

— Я думаю, вы с ним хорошо разговаривали…

— Правильно, хорошо, — поддержал Самсонов. И, понизив голос, сказал почти шепотом: — Вы знаете, он член парткома завода и депутат горсовета. Как же это понимать? Член парткома — и волосья, из-за которых даже шеи не видно. Куда же мы идем? Это что, нормально? Почему мы позволяем такое ослабление этики и элементарного порядочного поведения?

— А как вы относитесь к лысым? — спросил Петров.

— Как — к лысым? — не понял Самсонов.

— Ну, у которых совсем нет волос на голове. Это же тоже ненормально. У всех есть, а у них нет. Может быть, запретить им в таком виде появляться в обществе?

— Иронизируете?

— Почему же? Я вполне серьезно. И готов обсудить этот вопрос.

Самсонов пристально посмотрел на Петрова, все еще надеясь, что он шутит…

Но Петров был вполне серьезен.

Олимпиада наблюдала, как Татьяна собиралась на танцы. Она примерила одно платье, поколебалась и решила надеть другое.

— А тебе он нравится? — спросила Олимпиада.

— Не знаю еще, — призналась Татьяна. — Малость странный он.

— Это не он, а ты должна быть для него странной, — сказала Олимпиада. — Если хочешь знать, мужик скроен очень примитивно, он всех женщин разделяет на два варианта — которые сразу и которые не сразу. А ты ему выдаешь третий вариант — непонятный. Его надо удивлять. И поддерживать к себе интерес. А то он начнет сравнивать. Ага, ты, скажем, похожа на Лариску, а это уже неинтересно, ты должна быть ни на кого не похожей. Чтобы он помучился, разгадывая твой кроссворд.

— А если он в меня влюблен и я в него влюблюсь? — спросила Татьяна. — Зачем тоща эти игры?

— Ну, это счастье большое, — вздохнула Олимпиада.

— А может, лучше подождать своего счастья? — спросила Татьяна.

— Так можно всю жизнь прождать, — не согласилась Олимпиада. — Ничего, милочка, само не приходит. Иногда приходится свое счастье и за шиворот брать.

— Я тебя, мать, что-то не пойму. Кого будем брать за шиворот: Федора или этот психа? — посмеиваясь, спросила Татьяна.

— Пока держи в напряжении обоих. В нашей женской доле никогда нельзя знать, где найдешь, где потеряешь. Танька, да у нас интересная жизнь сейчас начинается. Не было ни одного, а теперь два кавалера, есть из чет выбирать.

Собирался на танцы и Петров. Он надел белую рубашку и начал сосредоточенно завязывать галстук. Узел не очень получался. В дверь постучали.

— На сегодня прием окончен! — крикнул Петров.

Вошла Ольга.

— Я тебя видела в галстуке только один раз. Сегодня во второй. Что случилось? — спросила она.

— Иду на танцы.

— Я бы, пожалуй, тоже не отказалась от этого мероприятия. Лет десять на танцах не была.

— Пойдем, — предложил Петров. — Только сегодня я не смогу уделить тебе должного внимания. У меня свидание.

— Ну, тоща я лучше останусь.

— Извини, — сказал Петров. — Но лучше оставайся.

Гремел оркестр. Большая летняя танцплощадка была заполнена до отказа. Оркестр все убыстрял темп, и танцующие уже понеслись вскачь.

Современная мода завоевала и Красногорск. Здесь было все: и традиционные костюмы с обязательными галстуками, и яркие рубахи с джинсами, и длинные юбки — «бананы», и уже консервативно-привычные «мини».

Петров танцевал с Татьяной, что-то ей говорил, и Татьяна смеялась.

Потом Татьяна танцевала с Уваровым и так же заразительно смеялась.

Когда Татьяна танцевала с Петровым, Уваров стоял в группе не танцующих парней и следил за ними.

Когда Татьяна танцевала с Уваровым, стоял в одиночестве Петров…

А потом Петров стоял у входа на танцплощадку, пытаясь рассмотреть в толпе Татьяну. Татьяну он так и не увидел, зато увидел Уварова, который вышел с несколькими парнями и остановился невдалеке, наблюдая за Петровым.

Петров огляделся — танцплощадка опустела. К нему подошел Борис и сказал:

— Михаил Петрович, кажется, вас собираются бить.

— Кажется, да, — согласился Петров.

— Мы вас проводим, — сказал Борис и позвал: — Витя!

К ним подошел плотный молодой человек.

Борис, Виктор и Петров шли по улицам Красногорска, за ними, на некотором отдалении, двигалась группировка Уварова.

— Михаил Петрович, — говорил Борис, — мы тут толковали между собой. Нехорошо получается. Вы исследуете, а мы вроде подопытных кроликов. Ничего не знаем. Может, рассказали бы что и зачем? Я говорил в парткоме. Там такое мероприятие поддержат.

— Давай, — сказал Петров. — Расскажу.

— Тоща после работы в красном уголке, — сказал Борис.

— В уголке жарко, — сказал Петров. — Давайте у речки. Наберем пива.

— А это будет считаться мероприятием? — усомнился Борис.

— Конечно, — сказал Петров. — Суть ведь останется. А если к пиву вяленой рыбки и соленых сухариков, очень даже совместится приятное с полезным.

— Попробуем, — не очень уверенно согласился Борис.

Петров оглянулся. Группировка Уварова продолжала их преследовать.

— По-видимому, они начнут на пустыре у сквера, — предположил Петров. — С одной стороны — стена, с другой — пруд.

— Конечно, это нехорошо, — сказал Борис. — Но нам надо начинать первыми. Иначе накостыляют. А так у нас будет хоть внезапность.

— Пожалуй, драться придется, согласился Петров. — Но только я и он. Один на один. Так будет справедливо.

— Опасно, — сказал Виктор. — Он вас потяжелее килограммов на двадцать. Если зацепит — рассыплетесь.

— Ну, это еще надо зацепить. Федор! — крикнул Петров. — Ты меня, наверное, очень боишься, если собрал столько помощников. Давай один на один!

Уваров вышел вперед, расстегнул ворот рубашки, отпустил галстук. Петров снял пиджак, и они пошли навстречу друг другу.

На следующее утро Петров и Людмила Ивановна продолжали прием.

— Начнем, что ли, — сказал Петров и потрогал пластырь под глазом.

— Пожалуйста. — Людмила Ивановна распахнула дверь, и в кабинет вошел Федор Уваров. — Федор, а чего тебе у нас надо? — удивилась она.

— Людмила Ивановна, — попросил Петров, — нам с Федором надо поговорить наедине.

— Что будем делать дальше? — спросил Уваров, когда Людмила Ивановна вышла.

— Ничего, — ответил Петров. — Вчера было семеро на троих. Завтра будет десять на десять, Послезавтра город разделится пополам. Потом все это перекинется на область, потом мы будем драться в масштабах Российской Федерации, потом…

— Я серьезно. — Федор был мрачен. — Государства договариваются, неужели мы не можем договориться?

— Государства могут, а мы — нет, — сказал Петров и добавил; — Федор, только она сама может решить…

— Решать буду я, — И Федор встал. — Не прощаюсь…

— Я тоже, — сказал Петров.

И снова Ольга была в инструментальной. Но теперь Вера Кутейщикова доже не старалась. Она подолгу искала инструмент, ходила медленно и уже не обращала никакого внимания ни на Ольгу, ни на ее секундомер.

Татьяна и Петров шли по Красногорску. На них оглядывались с интересом. Одна из старух даже остановилась и проводила их взглядом.

— Ну, уже пошло! — вздохнула Татьяна. — Теперь разговоров не оберешься.

— Каких разговоров? — спросил Петров.

— Ну, что Таньку Елкину приезжий подцепил…

— А может, она приезжего? — предположил Петров и добавил; — Тань, а ты на танцах плохо поступила.

— А я никак не поступила, — возразила Татьяна. — Я просто ушла.

— Все это, конечно, не так просто, — не согласился Петров. — Ты ведь как рассчитывала: с Уваровым пойдешь — я могу обидеться, со мною — Уваров тарарам устроит. Лучше сбегу одна пораньше. А сколько ни бегай, выбор придется сделать. Ты ведь знала, что меня бить будут?

— Точно не знала, но предполагала… — Татьяна улыбнулась.

— А в беде бросать нехорошо… Знаешь, человек, который думает только о себе, счастливым не бывает…

Татьяна внимательно посмотрела на Петрова и призналась:

— Если хочешь знать, я специально ушла. Если бы ты сбежал, я бы с тобой и разговаривать не стала. Какой это мужик, если он трус.

— Понятно, — сказал Петров. — Значит, это была заранее запланированная акция? А что ты теперь планируешь?

— Ничего не планирую. Будь как будет…

— Ну а если меня снова бить будут?

— Рядом с тобой встану, конечно… Если ударить не смогу, царапаться буду… Дальше не провожай меня.

— Почему? — спросил Петров.

— Вот наш дом. Я не хочу, чтобы нас увидела мама… У нее на меня другие планы…

На заводе начиналась вторая смена. На несколько секунд умолкли станки и наступила тишина. Но вот включился один станок, другой, гулко бухнул пресс, шум все нарастал. Завод продолжал работу.

В инструментальной была пересмена. Пришла Олимпиада. Вера молча сияла халат, надела пальто. Они с Олимпиадой не разговаривали.

Олимпиада надела халат, взбила волосы, сделала кое-какие перемещения в своем инструментальном хозяйстве и открыла окошко инструментальной. Через несколько секунд требуемый инструмент был найден и вручен рабочему.

— А почему вы раскладываете инструменты не так, как указано в инструкции? — вдруг спросила Ольга.

— А вы всегда поступаете по инструкции? — в свою очередь спросила Олимпиада.

И все-таки?

— Так мне удобнее, — ответила с вызовом Олимпиада. — Рабочие на меня ведь не жалуются…

В инструментальную заглянул Петров.

— Здравствуйте, Олимпиада Васильевна!

— Здравствуйте, Михаил Петрович, ответила Олимпиада, с интересом рассматривая Петрова.

— Олимпиада Васильевна, а почему бы вам не пригласить меня в гости? — вдруг спросил Петров.

— Как — в гости? — не поняла Олимпиада.

— Если вы против, то, конечно, не надо.

— Ну почему же? Я не против, — растерялась Олимпиада.

— Тогда в воскресенье. Часика в три, а?

— Ну, пожалуйста…

— А какой ваш адрес?

— Вторая Нагорная, восемь, — ответила Олимпиада, окончательно сбитая с толку.

— Значит, до воскресенья! Ольга Андреевна, я вас жду. — И Петров вышел.

Олимпиада и Татьяна обсуждали предстоящий визит Петрова.

— Ты зачем его пригласила? — спросила Татьяна.

— Сама не знаю, как получилось, — призналась Олимпиада. — Бедовый мужик, — восхищенно добавила она. — Раньше такие чаще попадались. Раз-два — и окрутит. Ох и любила я таких, — и с опаской посмотрела на дочь, не сказала ли чего лишнего. Татьяна отрешенно смотрела в окно. — Но тебе-то он нравится, а?

— Вначале просто интересно было, а теперь он мне по ночам снится…

— Как снится? — не поняла Олимпиада.

— Что мы вместе. И что целует меня. И мне так хорошо.

— Тогда точно, влюбилась. Ой, милочка, боюсь, ничего из этого не выйдет, — вздохнула Олимпиада. — Раз он в этой комиссии — значит из партработников. А у них за аморалку строго. Если он женат, жену бросить ему не разрешат.

— А Никишев из горкома ушел от жены, — возразила Татьяна.

— Ну и что? — спросила Олимпиада и сама же ответила: — Вмиг освободили от работы.

— Тоже мне несчастье, — отмахнулась Татьяна. — Не под машину же попал. Работы, мать, всем до конца жизни хватит.

— Ладно, — решительно заявила Олимпиада. — Заварили кашу, сами и расхлебывать будем. Давай в магазин, возьми водки и красненького.

— Может, он спиртного принесет? — предположила Татьяна.

— Он человек интеллигентный, — сказала Олимпиада. — Он придет с цветами.

Ольга шла по парку. Мимо нее проходили пары. В тире стреляли мужчины, их терпеливо ожидали женщины. Ольга была одна. Она села на скамейку, достала сигареты, закурила. Сидящие рядом старушки возмущенно переглянулись и заговорили о нравах нынешней молодежи.

Принаряженные Татьяна и Олимпиада ждали Петрова.

Раздался стук в дверь.

— Пожалуйста, — сказала Олимпиада.

— Добрый день, — сказал Петров входя. Был он и на этот раз в костюме и при галстуке. Петров достал из портфеля водку, вино и выставил на стол.

Татьяна взглянула на мать и рассмеялась. Но Петров достал из портфеля и цветы. Теперь торжествовала Олимпиада. Она галантно предложила Петрову:

— Садитесь, пожалуйста, — и указала на тахту.

Петров сел. Олимпиада и Татьяна расположились напротив него на стульях.

— Какое впечатление произвел на вас наш город? — спросила Олимпиада.

— Хорошее, — ответил Петров.

Больше он ничего не стал говорить, и пауза затягивалась. По-видимому Олимпиада подыскивала второй вопрос и никак не могла найти, и тут ее выручил Петров.

— Знаете что, — сказал он, — у вас, наверное, есть обед. Я бы с удовольствием съел супчику.

— Ну, за этим дело не станет, — обрадовалась Олимпиада. — Татьяна, накрываем на стол.

… Олимпиада наблюдала, как ест Петров. А ел он хорошо и много, Олимпиада подлила ему водки.

— Стоп. — Петров накрыл ладонью рюмку. — Я свою норму взял.

— Это хорошо, — похвалила Олимпиада, — когда мужчина знает свою норму. А про вас разные слухи по заводу ходят, — сообщила она Петрову. — Будто вы посмотрите на человека и можете все про его жизнь рассказать.

— Могу, — согласился Петров.

— А вот интересно, как вы про Бодренкову со сборки все узнали? Если это не тайна, конечно.

— Не тайна. Я по ее часам все узнал.

— Как — по часам? — не поняла Олимпиада.

— Обыкновенно. У Бодренковой часы «Звезда». Выпускали их сразу после войны. Уже много лет прошло, как их сняли с выпуска. А у нее сохранились. Значит, берегла и мало пользовалась.

— Не понимаю, — сказала Олимпиада.

— А чего тут понимать-то? У нее явно был перерыв в работе. Может быть, дети росли, может, муж хорошо зарабатывал. Если бы работала все время, уже сменила бы часы несколько раз. Все женщины следят за модой — вот у вас «Заря» последнего выпуска. А то, что работает недавно, тоже видно сразу: мельтешила, суетилась, работала неритмично. Да и руки ее к другой работе привыкли, кожа обветрена, в трещинах, с землей на огороде много лет работала.

— Все так просто? — удивилась Олимпиада.

— Все очень просто, — подтвердил Петров.

— И вы, кроме этой профессии, еще что-нибудь умеете? — осторожно спросила Олимпиада.

— Умею, — заверил ее Петров. — До армии я слесарем работал, в армии шофером, а когда в университете учился, и дворником был, и почтальоном, и санитаром в психолечебнице.

— Значит, в случае чего, семью сможете обеспечить, — облегченно вздохнула Олимпиада.

— Обеспечу, — пообещал Петров.

Ольга была на дневном сеансе в кино. Зал был почти незаполненным. В передних радах разместились около десятка мальчишек, В задних рядах сидела одна Ольга. А на экране скакали индейцы и ковбои и стреляли друг в друга из кольтов и винчестеров.

После обеда Татьяна, Олимпиада и Петров пили кофе. Олимпиада заметила, что Петров рассматривает фотографию военного моряка, и пояснила:

— Это Танин отец. Погиб на фронте.

— Тань, — спросил Петров, — а тебе, оказывается, уже больше тридцати?

— Это почему же? — возмутилась Олимпиада. — Ей двадцать пять.

— Но война кончилась тридцать лет назад, — заметил Петров.

— Ах! — несколько смутилась Олимпиада. — Он погиб при выполнении боевого задания. Ну, это тоже как фронт. Он был военным моряком. Искал мины на Черном морс. Это траление называется. Подорвался, и осталась одна только фотография. — Олимпиада вытерла выступившие слезы.

— Я думаю, эту фотографию нужно увеличить, Сделать хороший портрет. Хотите? Прямо в заводской фотолаборатории. Там сейчас наш заказ выполняется.

— Если сделаете, я буду очень благодарна. — Олимпиада расчувствовалась. — Это ведь единственная память о нем. Были еще письма. Но сгорели. У нас на старой квартире пожар был…

Перед Петровым и Людмилой Ивановной сидела пожилая симпатичная женщина.

— И тогда, значит, сделал он мне предложение, — рассказывала работница. — Продала я, значит, дом в деревне, перебралась из колхоза в город. Квартира у него от завода хорошая. Надо, значит, устраиваться. Куда? Он говорит, на наш завод. Будем вместе. Мне понравилось в цеху. Освоила я пресс. И заработок хороший. А тут начали меня бросать но разным станкам. Хоть и разницы особой нет, а все надо приноравливаться. Устаю, значит, нервничаю. Прихожу домой совсем замотанная. И хозяйство домашнее начала запускать, да и не женщина я к вечеру для мужа от такой усталости. Дерганая стала. Нет, думаю, надо кончать. Я насмотрелась уже на такие семьи. Он на неё: «Ты чего это не сделала?» А она на него: «А ты чего?» А оба работают. И некому успокоить. Глядишь — развод. Они молодые еще, могут снова семью создать, а мне рисковать нельзя. Я и так вдовою двадцать лет ходила. Так что надо мне уходить с завода.

— Не надо уходить, — сказал Петров. — Вы будете работать только на одном прессе. Не будут вас перебрасывать с места на место.

— Меня не будут, другую заместо меня будут, — возразила работница. — На чужом несчастье своего счастья не наживешь.

— Сегодня, пожалуйста, работайте, к концу смены мы ваш вопрос решим, — пообещал Петров.

— Ты у нас человек новый, — улыбнулась женщина. — У нас быстро ничего не решается… Я пошла. — И женщина вышла.

— Этот вопрос надо срочно решать с Прокопенко, — сказал Петров.

— Михаил Петрович, — возразила Людмила Ивановна, — я к Прокопенко не пойду. Он со мной и разговаривать не станет.

— Ладно, — встал Петров. — Я с ним сам поговорю.

Петров сидел в кабинете Прокопенко и терпеливо ему объяснял;

— Поймите же, она всю жизнь работала в колхозе. Привыкла к простым и привычным операциям. Перестраиваться ей поздно.

— А надо перестраиваться, — возразил Прокопенко. — Интересы производства требуют взаимозаменяемости. И это не так уж и сложно.

— Несложно в двадцать лет, и даже интересно, но не в сорок пять.

— У меня нет иного выхода, — начал раздражаться Прокопенко.

— Сколько в цехе не хватает рабочих на сегодня? — вдруг спросил Петров.

— Двадцать шесть человек. А что?

— А теперь будет не хватать двадцать семь. Чего вы добились?

Петров сидел у Константинова в парткоме.

— Ну, я не знаю, — говорил Петров, — как ему еще доказывать…

Константинов нажал на кнопку селектора.

— Передайте Прокопенко, чтобы он срочно зашел в партком!

— Мне, пожалуй, лучше уйти, — предложил Петров. — При мне он не изменит своего решения. Чисто психологически его можно понять.

— Не надо уходить! — сказал Константинов.

Прокопенко вошел, увидел Петрова и усмехнулся.

— Догадался, о чем пойдет речь? — спросил Константинов.

Прокопенко кивнул.

— С завтрашнего дня ты ее не будешь перебрасывать с места на место. Причины, по которым надо это сделать, тебе объяснил психолог, а я с его выводами согласен.

— А я не согласен, — спокойно возразил Прокопенко.

— Что же будем делать? — так же спокойно спросил его Константинов.

— А это смотря что тебя интересует — дело или благотворительность.

— Заботу о человеке ты называешь благотворительностью?

— А это уже демагогия, — не выдержал Прокопенко. — Ты отлично знаешь, в каком состоянии находится цех. Если он не будет работать как хорошо отлаженный механизм, это скажется на всей работе завода.

— Уже сказывается, — поправил Константинов.

— Вот именно, — согласился Прокопенко. — Я в первую очередь отвечаю за это и поэтому прошу мне не мешать. А все эти исследования только будоражат и отвлекают людей от работы.

— Ну, это мы можем обсудить, — согласился Константинов. — А пока меня интересует конкретно работница Хитёва…

— Мои действия она может обжаловать в завкоме, — сказал Прокопенко. — Я придерживаюсь прежней точки зрения.

— Ладно. Завтра я соберу партком по этому поводу… там и продолжим разговор, — предложил Константинов.

— По этому поводу партком собирать не надо. Она будет работать на одном месте. Но повод для заседания парткома, по-видимому, найдется в очень скором времени… — Прокопенко встал. — Ко мне еще есть вопросы?

— Нет вопросов.

— И вся психология! — насмешливо сказал Петров, когда Прокопенко вышел.

— А иногда без психологии результативней, — возразил Константинов. — Вот когда поумнеют, будем воздействовать психологией…

— Ну, это тоже психология, — не согласился Петров. — И, к сожалению, довольно распространенная в наше время. Главное — добиться, а не важно как… В данном случае и ты и Прокопенко действуете одними и теми же методами… Не очень-то вы отличаетесь друг от друга…

— Почему я должен от него отличаться? — спросил Константинов. — Я такой же, как и он. Еще год назад я был таким же начальником цеха. Ты что думаешь, я родился секретарем парткома? Ладно… С Хитёвой мы поступили правильно. Ты мне ответь на другое. До Прокопенко был плохой начальник цеха, мы его заменили, а теперь вдруг выясняется, что при нем работа была намного лучше, чем при Прокопенко. Тот был ленивый, необязательный и плохой инженер. Прокопенко — энергичный, знающий, не боящийся брать на себя ответственность, а работа заваливается. Где тут логика? Ты можешь мне на это ответить?

— Пока нет, — сказал Петров. — Но я думаю, что скоро ответим.

На заводе наступил обеденный перерыв. Выключались целые линии станков, рабочие шли в столовую.

Татьяна с подносом двигалась к кассе. Петров и она увидели друг друга одновременно. Татьяна кивнула ему, указывая на место рядом с собой. Девушки расступились, и Петров встал рядом с Татьяной. Ему протянули поднос, он что-то сказал, и девушки рассмеялись.

Уваров, войдя в столовую, увидел все это. Некоторое время он наблюдал за Петровым и Татьяной, потом повернулся и вышел.

Он бегом взлетел по лестнице на второй этаж заводоуправления и рывком распахнул дверь парткома. Константинов просматривал сводки.

— Садись, Федор, — сказал Константинов. — Что случилось?

— Вы знаете, что на заводе работают эти проверяющие, Петров и эта красотка?

— Знаю, — подтвердил Константинов.

— А вы знаете, что у меня дружба с Татьяной Елкиной? — спросил Уваров.

— Татьяну знаю. Хорошая девушка.

— Так вот. Петров ей пудрит мозги.

— А при чем здесь партком? — удивился Константинов.

— Сейчас объясню… Его предупреждали. Он не понял. Тогда его отлупили.

— Ну а он что? — заинтересовался Константинов.

— Дерется. И вроде и дальше собирается драться.

— Ну и правильно, — сказал Константинов. — Если бьют, надо отвечать.

— В общем-то правильно, — согласился Уваров. — Я его и дальше собирался лупить. Но загвоздка вот в чем… Я узнавал. Оказывается, он партийный. Я тоже. Два коммуниста дерутся из-за женщины, А как на это партком посмотрит?

— Думаю, для начала получите по выговору, — сказал Константинов.

— Тоже правильно, — согласился Уваров. — Но что же получается? Все шло хорошо, потом приезжает какой-то тип и все рушится? Надо какие-то меры принимать.

— Ну и принимай! — сказал Константинов.

— Какие? — спросил Уваров. — Я свое дело делаю. Даю государству электроаппараты. Кто-то людей лечит, порядок охраняет… Если утечка газа получается, я же в магистраль не лезу, там специалист нужен, газовщик. У меня сейчас тоже катастрофа, этим делом тоже кто-то должен заняться, кто понимает.

— Чего ты от меня хочешь? — напрямик спросил Константинов.

— Ничего, — ответил Уваров. — Посоветоваться пришел.

— Ничем я тебе, Федор, помочь не могу… Нет у меня в парткоме специалистов по этому вопросу…

— А как бы сами поступили? Если б такое случилось?

— Эх, — вздохнул Константинов. — Мне бы самому кто дал совет. Нравится мне одна женщина, а с какого боку подступиться, и не знаю…

Ольга и Петров работали в номере Ольги. Записи и графики были разложены на столе, на кровати. Петров рассуждал, вышагивая по номеру.

— И вправду, где же логика? Выл плохой начальник, поставили хорошего — а Прокопенко действительно был одним из лучших начальников участка, — а дело пошло хуже.

— Не сразу, — возразила Ольга. — Начинал он в общем хорошо, спад начался потом. Примерно с мая…

— А что происходило в цехе с мая по август? — спросил Петров. — Откуда начался завал?

Ольга нашла нужную запись.

— Повлиял отпускной период. Не хватало сорока рабочих, были перебои со снабжением. Перевели его заместителя Пашкина в другой цех. Нет, это было в апреле…

— Стоп, — сказал Петров. — В цехе все жалеют о Кашкине.

— Он сейчас в термитке…

— Знаю, знаю… такой толстяк… Значит, в апреле. Обязательно надо им заинтересоваться. Вполне вероятно, что именно он тянул весь цех на себе. Кстати, включи его фамилию в анкету… Слушай, а что у тебя с инструментальной? Что-нибудь неясно?

— В общем-то ясно, — сказала Ольга. — В этом году они увеличили производство электроаппаратуры. А заявку на инструменты они просто переписали с прошлогодней. Естественно, возник дефицит с инструментом.

— Как это могло произойти?

— Опять все следы ведут к Прокопенко. Он все делает сам. Полная централизация руководства. И, естественно, многое упускает Упустил и с инструментом. А инструментальщица Олимпиада Елкина запутала еще больше. Одним дает инструмент, другим может отказать и раскладывает его так, что, кроме нее, никто не может разобраться. В ее смене все нормально, но, моща работает другая инструментальщица, весь цех в напряжении. И что самое непонятное — выгоды она с этого никакой не имеет. Она явно дезорганизует работу. Какая-то вредительница. Первый такой случай в моей практике. Может быть, ты сам подключишься к объяснению этого явления, если, конечно, тебе не помешает составить объективное мнение личное знакомство с этой семьей…

— Не помешает, не помешает, — подтвердил Петров. — Только поможет…

После сеанса из кинотеатра выходили зрители. Петров и Татьяна шли в толпе. Петров с интересом рассматривал группу старушек, которые вытирали слезы.

На фасаде кинотеатра на афише гигантскими буквами было выведено: «Индийский фильм „Любовь в Симле“»…

— Миш, — спросила Татьяна, — а чего это ты людей рассматриваешь все время?

— А интересно!

— А чего интересного?

— Просто интереснее людей ничего на свете нет.

— Так уж и нет?

— А что может быть интереснее? — спросил Петров.

Татьяна задумалась.

— А я интересная?

— Очень! — сказал Петров.

— Так же, как все?

— Больше чем все!

— Ну вот и не смотри по сторонам!

— Тань, а как вы между собой Прокопенко называете?

— Механизм.

— Почему?

— А он говорит всегда: «Цех должен работать как механизм». Все и вертятся, крутятся… При Кашкине было по-другому.

— Кашкин начальником цеха не был, — возразил Петров.

— Все равно он все подпирал, У нас ведь как? Если начальник дурак, ему заместителя поумнее подбирают.

— А в чем при Кашкине было по-другому? — спросил Петров.

— А работа в удовольствие была, а этот только и командует. Ты мне скажи — чего мужики так командовать любят? Все чтобы по-военному. Даже в газетах все «штурм, битва, схватка, широким фронтом…».

Петров рассмеялся.

— Чего смеешься-то? Я правду говорю. Война давно кончилась. Я ее только в кино видела. Если бы вы работали одни, без женщин, ну, командовали бы друг другом, а чего нами командовать? С нами надо разговаривать ласково. Кашкин, бывало, зайдет на участок к нашему мастеру: «Серафима, и чего ты с утра такая красивая?» Так Серафима весь день как на крыльях летает. А этот только: «номенклатура изделий», «протокол дефицита», «я сделаю выводы».

Они шли по улице ночного Красногорска. Татьяна доверчиво держалась за руку Петрова, Они подошли к дому, и Татьяна озабоченно взглянула на темные окна своей квартиры. Она явно колебалась.

— Не раздирайся сомнениями, — сказал Петров. — Я пойду в гостиницу.

— А я и не сомневаюсь, — обиделась Татьяна.

— Сомневаешься! Пригласить или не пригласить? Можно и пригласить, мать в ночной смене, соседи спят, но ведь неизвестно, как он себя поведет, а с другой стороны, интересно: как он себя проявит, когда мы одни останемся, — рассуждал Петров.

— Да ну тебя, — смутилась Татьяна. — Пошли. Чаем напою.

… Татьяна стояла у окна. В комнате был полумрак, Петров подошел к ней, обнял за плечи и начал целовать.

… Они лежали рядом.

— А ты знаешь, как это показали бы в кино? — вдруг спросила Татьяна.

— Что показали бы? — не понял Петров.

— То, что у нас сейчас с тобой было. Значит, так: он входит, за ним закрывается дверь, и сразу он ее встречает у родильного дома. Они всегда пропускают самое интересное.

Петров приподнялся.

— Ты чего? — спросила Татьяна.

— Сигареты на столе забыл.

— Я принесу. — И Татьяна, не стесняясь своей наготы, пошла к столу.

— Только бы мать не узнала, — сказала Татьяна, возвращаясь.

— Все равно когда-нибудь узнает…

— Пока не надо, — решила Татьяна. — Она у меня напуганная жизнью. Боится, как бы я на бобах не осталась. Она красивая была в молодости.

— Она и сейчас красивая.

— Ее тут все бабы боялись — как бы не отбила. Ведь ее всех женихов на войне поубивало. Что ей оставалось делать? А она женщина энергичная. Ей очень хотелось замуж выйти и чтобы семья была и дети. Не получилось. Ее очень за это презирали. Я думаю, что она и меня родила, когда отчаялась.

— Ну, твой отец красивым был, — не согласился Петров. — Перед ним было трудно устоять.

— А это не мой отец, — призналась Татьяна.

— Как — не твой? — не понял Петров.

— Я это недавно узнала, — пояснила Татьяна. — Наверное, она его выдумала, чтобы передо мной оправдаться и чтобы соседи уважали. Она у меня самолюбивая.

— А кто же этот моряк? — спросил Петров.

— А никто. Актер. Был такой старый фильм — «Голубые дороги». Она и добыла его фотографию. Я этого отца недавно в новом фильме увидела. Постарел. Толстый, с животом, кулака играл. Ты только не проговорись. Пусть думает, что я не знаю. Ей тяжело доставалось, У нас ведь никого из родных нет. У мамы все погибли в войну. А знаешь, как не хватает своих, чтобы поехать, чтоб тебя ждали, чтобы встретили, как родную…

— Чего-чего, а родни у меня хватает, — заверил Петров. — Я с тобой поделюсь.

— А теперь она боится, что я замуж тоже не выйду.

— Ну, думаю, тебе это не угрожает.

— Не скажи, — возразила Татьяна. — Конечно, я не уродка, можно сказать, даже красивая, но ведь вы-то больше всего красивых и боитесь. Погулять — да! А в жены берете поскромнее. Тогда можно и себя королем чувствовать. Я раньше думала: если парень — так он уверенный, а вы такие же неуверенные, как и мы.

— Я уверенный, — возразил Петров.

— Какой ты уверенный! — рассмеялась Татьяна. — Ты просто наглый.

Они проснулись от хлопанья двери. Олимпиада пришла после ночной смены.

— Молодой человек, — обратилась она к Петрову, — я думаю, вам пора возвращаться в гостиницу, — и отвернулась.

Петров посмотрел на часы.

— Пожалуй, я прямо пойду на завод, — решил он.

Олимпиада продолжала сидеть к ним спиной, ожидая, когда Петров оденется и выйдет.

— Вы еще не ушли? — Олимпиада не оборачивалась.

— Простите, — сказал Петров. — А может, мы все-таки позавтракаем?

Татьяна хихикнула. Олимпиада уничтожающе взглянула на нее и, демонстративно звеня чашками, начала накрывать на стол.

Потом они молча сидели все вместе. Татьяна разливала кофе.

— А молока нет? — спросил Петров.

— Да, — сказала Олимпиада. — Я думаю, этот товарищ не пропадет в жизни.

— Не пропаду, — подтвердил Петров.

Петров сидел в конторке начальника участка Кашкина. Кашкин, средних лет мужчина, полный, излучающий доброжелательство, говорил по телефону:

— Ну что, милый, ты сам все знаешь, зачем тебе указания?… Третью бригаду только не выпускай из-под контроля, там много новичков., — Кашкин положил трубку и улыбнулся Петрову: — Извините. На чем мы остановились? Да, Прокопенко! Думаю, что месяца через два его снимут.

— Почему вы так считаете?

— Сейчас подготовительный дает номенклатуру изделий в две тысячи единиц. С переходом на новые аппараты увеличится до трех тысяч. И он уже не в состоянии будет контролировать. Он не справится с нагрузкой.

— А кто, по-вашему, мог бы справиться?

— Никто. Человеку это не под силу. Несколько лет назад, когда цех был маленьким, Прокопенко был бы идеальным руководителем. Он все помнил бы, все держал бы в своих руках, все контролировал… Концентрация власти необходима, по… до известных пределов. Руководитель может принять десять обоснованных решений в час, но двести решений за это же время — никто не может. Для пользы дела здесь надо делиться ответственностью.

— А если люди не хотят брать на себя ответственность? — спросил Петров. — Без ответственности проще и легче жить.

— Смотря какая ответственность, — не согласился Кашкин. — Отвечать, не имея возможности изменять, — одно, а отвечать за свои решения — это, кроме всего прочего, еще и интересно, это еще и удовольствие, Сделал и видишь — получилось, а если не получилось, так знаешь почему.

— Именно поэтому вы и ушли из цеха?

— Да, — согласился Кашкин. — С Прокопенко неинтересно работать.

— А если бы нас поставили начальником подготовительного? Вы могли бы вытянуть цех из прорыва.

— А меня не поставят начальником…

— Почему?

— На мне клеймо заместителя, — просто ответил Кашкин. — На каждом человеке есть какое-нибудь клеймо. Этот — весельчак, этот — неуклюжий, этот — дамский угодник, а я — заместитель. Я всегда был очень хорошим заместителем. К этому уже привыкли.

— А может быть, вы сами к этому привыкли?

— Может быть… — Кашкин задумался.

В конторку заглянули.

— Извините, — сказал Кашкин. — Через минуту у меня соберутся мастера…

Несколько опоздавших рабочих вошли в красный уголок и попытались сразу же прошмыгнуть в последние ряды.

Ольга сунула им листки анкет. У всех собравшихся анкеты уже были.

— Повторяю, — говорила Ольга. — После смены анкеты я заберу. Своя фамилии указывать не надо.

Рабочие стали расходиться, на ходу просматривая анкеты, Молодой парень обрадовался:

— И про Самсонова есть вопрос. Ну, уж я про него напишу свое мнение.

— А ты лучше скажи ему, — посоветовал другой.

— Скажи сам, если такой храбрый…

В цехе еще был перерыв. Рабочие пристраивались, где кто мог, и заполняли анкеты.

Пожилой рабочий подолгу вчитывался в вопросы, задумывался и только потом записывал: «да» или «нет».

Молодой парень заполнял анкету быстро, И, заполнив, поставил свою фамилию.

— Фамилию не надо, — сказал ему другой, который через плечо сравнивал свои ответы с чужими.

— А чего скрывать? — возразил парень. — Пусть знают мое собственное мнение.

Самсонов зашел в кабинет Прокопенко и положил перед ним анкеты.

— У меня есть, — сказал Прокопенко.

— Между прочим, в них есть вопросы, касающиеся и нас с вами, и даже фамилии наши, — указал Самсонов. — Не знаете, им дано такое указание или это их самодеятельность?

— Я думаю, что это не имеет принципиального значения, — спокойно ответил Прокопенко.

— Не понимаю, — удивился Самсонов. — Если они чего хотят узнать, в отделе кадров про нас все известно. Что бы все это значило?

— Ничего это не значит, — заверил его Прокопенко. — Новые веяния. Я читал, на других заводах вот так же проводят анкетирование и мастеров не назначают, а выбирают сами рабочие.

— Ну, не знаю, — сказал Самсонов. — Так далеко можно зайти. Вначале мастеров будут выбирать, каких хочется, а там и до руководителей цехов дойдут.

На берегу реки собралось человек двадцать рабочих. Петров восседал на составленных ящиках из-под пива.

— Вот такие пироги, — закончил он. — Все понятно?

— Понятно, — ответили ему. — Чего тут не понять?

— Вообще правильно, — заключил молодой парень. — Иногда полезно со стороны взглянуть. А то мы притерпелись. Я вот по своему опыту знаю.

— Какой это твой такой опыт? — поинтересовались у него.

— Личный, — ответил он. — Я в прошлом году у старшего брата гостил. И посмотрел, какие жены бывают. Я женился недавно, — пояснил он Петрову, — Так вот, брат еще спит, а жена ему завтрак готовит. Ему на смену, а на столе все уже горячее. А моя, когда ухожу, даже не шелохнется. Ага, думаю, можно, оказывается, и по-другому.

— Ну а теперь как? — спросили его.

— Порядок, — заверил парень, — Перенял и внедрил. Яичница в семь ноль-ноль на столе.

Над рассказом посмеялись.

— Да чего там, — сказал пожилой станочник. — Иной раз какое сложное преступление распутывают, а у нас просто неполадки. Разберемся.

— Я думаю так, — вскочил Борис. — Надо, чтобы не только вы, но и рабочие сознательно участвовали в исследовании. Создать экспериментальный участок и все на нем поставить по науке. Я бы даже выделил этих людей. Пусть бы видели все, что именно они участники эксперимента и от их решений в дальнейшем будет зависеть судьба завода. У них бы тогда была особая ответственность!

— Как выделить? — спросил Петров.

— Заказать особые спецовки и эмблемы. С какой гордостью носят студенты форму строительных отрядов! Людей иногда надо и выделить, если они серьезным делом занимаются.

— Стоп, — сказал Петров. — Это мысль. Это очень хорошая мысль. — Достал пачку сигарет и на ней сделал пометку.

— А что? — Борис задумался. — Пожалуй, эту мысль надо провести в жизнь. — И тоже достал свой депутатский блокнот и сделал запись.

— Только мы ее еще раз выверим завтра на свежую голову, — предупредил Петров. — А то у меня иногда в таком состоянии изумительные идеи приходят, а наутро начинаешь выверять — не сходится.

— Хорошо! — сказал кто-то восхищенно. — Споем, что ли, а?

— Давай, — поддержали это предложение.

— Запевай.

Никто не решался. Тогда встал Петров и запел:

— «Едут с товарами, тройками, парами муромским лесом купцы»…

Песню подхватили. И понеслась песня над рекой, над полями.

— А ничего этот парень из себя, — сказал один из рабочих, глядя на поющего Петрова. — Нам бы такого на завод.

— Ну да, — возразили ему. — Он же московский. Такие в нашу дыру не забираются. Если так, проездом…

Петров тихо шел по коридору гостиницы. И шел не очень уверенно. Остановился перед дверью номера Ольги и постучал.

— Вваливайся, — крикнула Ольга.

Петров выставил на стол две бутылки пива и положил вяленую рыбу.

— От рабочего класса!

— Миш, чего это ты занялся благотворительной деятельностью? Кому это надо? — спросила Ольга.

— Это надо мне, — ответил Петров. — Ты знаешь, с того дня, как я приехал сюда…

— Мы приехали, — поправила Ольга.

— Не перебивай, — предупредил Петров. — С тот дня, как я приехал сюда, я радуюсь, потому что приехал к своим.

— А до этого ты жил среди чужих? — спросила Ольга.

— Не перебивай! — завопил Петров. — Да, я приехал к своим. Потому что я такой же, как и они. Потому что я вырос в таком же городишке и начинал работать на таком же заводе слесарем.

— Я никогда не думала, что ты провинциал!

— Да! Я провинциал. Девяносто процентов людей в России живут в провинции.

— Понятно. — Ольга задумалась. — Тебя потянуло домой. И ты уже мечтаешь о своем домике, как ты в сатиновых шароварах выйдешь на свой огород и будешь окучивать свои огурцы.

— Ты дура! Ты даже не знаешь, что окучивают картошку, а не огурцы, А свой дом — это прекрасно, и огород прекрасно, и сад! И если люди этого стесняются, они становятся беднее, потому что человек был и всегда будет связан с землей. Можешь смеяться, но я здесь радуюсь. Я здесь живу!

— Еще как! — возмутилась Ольга. — Тебя уже здесь все знают.

— Да, — подтвердил Петров. — И я знаю всех. И это приятно — знать друг друга. И это высшая радость людей — общаться друг с другом. Общаться, а не функционировать! Когда я работал на своем заводе, у нас тоже не все получалось… Но я тогда ничем не мог помочь. А сейчас я могу. И должен это сделать, потому что, если я этого не сделаю, я буду…

— Сукиным сыном, — вставила Ольга.

— Правильно, — подтвердил Петров. — Кое-что ты все-таки понимаешь.

— Я-то понимаю, — согласилась Ольга. — А вот ты, кажется, нет. Наше дело — провести исследования, сделать выводы и выработать рекомендации. Зачем ты влезаешь во все дыры?

— Рекомендации — это прекрасно, — сказал Петров. — Но ты не хуже меня знаешь, что мир уже имеет рекомендации на все случаи жизни: и как руководить, и как подчиняться, и как делать табуретки. Но любая рекомендация — это только рекомендация, которую можно принять или не принять. Главное все-таки — сделать. И если я помог конкретной работнице — это конкретно, это останется.

— А может быть, ты ошибся в выборе профессии? — спросила Ольга. — Может быть, тебе надо было стать плотником? Тогда бы ты делая свои табуретки. Это конкретно. Сам сделал — сам сидишь.

— Но почему же? — возразил Петров. — Я бы и табуретки делал для других, Пусть сидят на здоровье.

— Ты же ученый, ты исследователь, — снова начала Ольга.

— А почему ты думаешь, что я ученый? Я еще лично об этом не знаю.

— Вообще-то пора бы уже знать…

— Удивительно! — вскинулся Петров. — Ну и поколение! Знают, когда пора и когда не пора. Знают, как жить и что делать. Вот Лев Толстой не знал этого. Он искал.

— Ну что ж, ищи. — Ольга усмехнулась.

Они помолчали. И вдруг Ольга спросила:

— Как у тебя с ней?

— Хорошо, — сказал Петров. — Тебя устраивает этот ответ?

— Меня-то это совсем не устраивает…

Работал завод. Из полуавтоматов выскакивали еще дымящиеся пластмассовые крышки. Под потолком цеховых пролетов проплывали краны.

Ольга пристроилась с секундомером на участке штампов. Работницы некоторое время присматривались к ней, потом перестали обращать внимание.

У работницы кончились заготовки. Она остановила пресс и пошла искать тару. Ольга включила секундомер и сделала пометку у себя в блокноте.

Ольга видела, как пожилая работница с трудом потащила ящик с заготовками, потом отдыхала, потом только включила пресс. Ольга остановила секундомер.

Во дворе шел дождь. Работницы запахивали халаты, прикрывались газетами, бежали через двор в поисках тары.

Ольга сделала пометку: «Местком — амбулатория».

Петров и Людмила Ивановна работали в отделе кадров. Петров просматривал личное дело Кашкин.

— Интересно, — проговорил Петров. — Очень интересно.

— Людмила Ивановна оторвалась от бумаг.

— Как только где заваливаются дела, так туда бросают Кашкина.

— Это понятно, — ответила Людмила Ивановна. — Он хороший работник, любой участок вытянет.

— А чего он всю жизнь в заместителях?

— Это решаю не я, а там. — Людмила Ивановна ткнула в потолок.

— На небе, что ли? — поинтересовался Петров.

— У высокого начальства, — пояснила Людмила Ивановна.

— А высокому начальству тоже иногда надо подсказывать.

— Как? Приду я, что ли, к директору завода и скажу: Иван Степанович, Кашкина начальником надо сделать. Так, что ли?

— Да, — подтвердил Петров. — Вы же работник отдела кадров. Кадров! — подчеркнул Петров.

— Да вы что! — рассмеялась Людмила Ивановна. — Директор скажет мне: ты чего, Людмила, чокнулась, что ли? Твое дело — подготовить документы, а решать будем мы.

— Правильно, — сказал Петров. — Решать будут они. Но подсказать им надо обязательно.

— Вы что, серьезно? — спросила Людмила Ивановна.

— Вполне, — заверил ее Петров.

Ольга разговаривала с председателем завкома. Тот нашел нужный документ и сказал:

— За три месяца на участке штамповки было выдано сю сорок больничных листов.

— Значит, практически каждая работница за эти месяцы проболела дважды. Или в этот цех специально набирают очень болезненных женщин… — развивала свою мысль Ольга.

— Или в этом цехе есть постоянные условия, которые располагают к большой заболеваемости. Вы хотите такой сделать вывод? — тут же сообразил председатель завкома.

— Я только собираю данные, — обворожительно улыбнулась Ольга. — Выводы будут делать другие. Если вы не возражаете, я обращусь к вам за необходимой информацией, — сказала Ольга, вставая.

— Конечно, заходите, буду рад, — без особого энтузиазма заверил ее председатель завкома.

Сидя за столиком в кафе, Ольга читала документы.

Подошел Петров с тарелками в руках, сел рядом.

— Ну что же, во всяком случае, это достаточно убедительно и, главное, не только объясняет срывы в работе цеха, но и позволяет в какой-то мере их прогнозировать, — сказала Ольга.

— Вот именно, — кивнул Петров.

— Что ты собираешься со всем этим делать?

— В первую очередь откровенно поговорить с самим Прокопенко.

— Ты хочешь убедить его в том, что он не справляется со своими обязанностями?

— Примерно так.

— Не делай глупости. За всю историю человечества никто — от королей до начальников цехов — не понимал и никогда не поймет этого.

— Понятно…

— Хочешь, я предскажу тебе, чем это кончится?

— Предскажи, — сказал Петров.

Петров и Людмила Ивановна работали в отделе кадров. Зазвонил телефон. Петров снял трубку и, не слушая, протянул ее Людмиле Ивановне.

— А это вас. — Людмила Ивановна отдала трубку Петрову.

— Петров… Как хочешь. Могу к тебе зайти… Хорошо. Я на месте.

Снова зазвонил телефон, Петров протянул Людмиле Ивановне трубку.

— Да… — Людмила Ивановна заинтересовалась. — А какие?… Конечно срочно… Михаил Петрович, можно я отлучусь минут на двадцать?

— Можно, — сказал Петров. — А что случилось?

— Сосиски привезли, — несколько смущаясь, ответила Людмила Ивановна. — Молочные. Вам взять?

— Спасибо. Не надо. — Петров пододвинул к себе счеты и начал считать. Людмила Ивановна тихо пошла, но тут дверь распахнулась и в кабинет вошел Константинов.

— Я вам нужна? — спросила у него Людмила Ивановна.

— Это вы с Михаилом Петровичем решайте, — ответил Константинов.

— У нее срочное дело.

Людмила Ивановна благодарно улыбнулась Петрову и бросилась к двери.

— Ну, уж ею-то ты, надеюсь, доволен? — спросил Константинов.

— Доволен я или недоволен — это не имеет никакого значения, — ответил Петров. — Вопрос следует ставить точнее: годится или не годится?

— Ну, тогда я не знаю. Между прочим, это моя кандидатура. Я ее буквально отвоевал…

— Конечно, все завоеванное дорого, — вставил Петров.

— А где ты найдешь лучше? Если хочешь знать, по своим данным она идеально подходит для кадров. Работала в комсомоле, а до комсомола — учительница. Педагог. Значит, воспитатель.

— Совсем не значит, — возразил Петров. — Миллионы девочек мечтают быть учительницами или врачами. Ты думаешь, они все могут воспитывать и лечить? Да никогда такого не будет. А к кадрам я бы учителей, которые поработали в школе, вообще не подпускал. В школе у нас сегодня непрерывно воспитывают, а когда человека воспитывают непрерывно, это раздражает. А раздраженный человек очень часто поступает наоборот. Учительницы говорят истинами. Они привыкли иметь дело с детьми, а здесь взрослые, которые сами знают, чего можно и чего нельзя, что хорошо и что плохо. Но не получается иногда. И у меня не получается, и у тебя. И надо хотя бы понять — почему? А это, между прочим, самое сложное. И нет ничего на сегодня сложнее человека, и никогда не будет. А у нас часто работают с людьми те, которым просто противопоказано работать с людьми. Машину не доверяют человеку, у которого нет шоферских прав, даже перекрывать вентили нужны специальные знания. Людмила Ивановна — не самый худший вариант, ее можно научить… До вас мы работали на телефонном заводе, так там кадрами руководит бывший начальник охраны мясокомбината, большой специалист по кавказским овчаркам… Ты думаешь, Прокопенко не справляется в подготовительном потому, что технологию наладить не может? Он работу с людьми наладить не может…

— Я как раз по этому поводу, — сказал Константинов. — Прокопенко написал заявление в партком, где всех кошек вешает на тебя. На послезавтра я партком назначаю.

— Что же, поговорим…

— Ты подготовься… Прокопенко и Самсонов сильно против тебя настроены… Да и еще кое-кого у нас ты раздражил. К тому же вся эта история с Елкиной Татьяной…

— Ну уж с этим-то я разберусь сам…

Петров лежал у себя в номере и смотрел в потолок. В дверь постучали. Петров не ответил.

— Я знаю, что ты у себя, — предупредила Ольга из-за двери.

Петров молчал. Тогда Ольга открыла дверь и вошла в номер.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказала она.

— Мы уже говорили.

— Что у тебя с этой девочкой? — напрямик спросила Ольга.

— Ольга, это мое личное дело…

— Уже не личное, — возразила Ольга. — Константинов сказал мне сегодня, что этот парень хочет устроить скандал.

— А это его личное дело, — спокойно ответил Петров.

— Извини меня, — сказала Ольга, — но этот командировочный роман несколько затянулся. Не пора ли тебе спустить на тормозах. Не собираешься же ты на ней жениться?

— На этот вопрос я тебе ответить еще не могу… Он у меня в процессе осмысления…

— Может быть, мои доводы тебе в чем-то помогут…

— Ольга, эта проблема решается один на один с собою…

— И все-таки… Не собираешься же ты ее брать в Москву?

— Такой вариант не исключен…

— Куда? У тебя же нет даже квартиры. В ту клетушку, которую ты снимаешь? Большая для нее будет радость. А что она будет делать в Москве?

— Что делать? — Петров задумался. — Наверное, что и здесь. Работать на заводе.

— Извини за банальность, но так и напрашивается: зачем же в Тулу везти самовар? Я понимаю, каждый может увлечься, но увлечения проходят. Потом остается главное — чтобы с тобою был человек, который бы тебя понимал. А умение варить борщи — это еще не самое главное.

— Я не знаю, как она варит борщи, — сказал Петров. — Хотя мне хотелось бы, чтобы она это делала хорошо. Моя мать готовила великолепно.

— Ну, опыт наших матерей, к сожалению, сегодня не очень годится, — возразила Ольга.

— Годится-годится, — сказал Петров. — Этот опыт проверен веками. Как бы вы ни эмансипировались, мы по-прежнему любим добрых, нежных и верных, а, кстати, умение готовить совсем немаловажно в нашей мужской жизни, учитывая, что общепит у нас еще на недостаточной высоте, а язвенников становится все больше.

— Я-то думала, что понятие «любовь» в наше время чуть сложнее и многозначнее.

— Не верь тому, кто это говорит, — улыбнулся Петров, — Все даже проще и однозначнее: хочется или не хочется…

— Ну а тебе? — спросила Ольга.

— Тогда закончим, с чего начали. — Петров встал. — Эту проблему я буду решать все-таки один на один с собою…

— Ну что же. — Ольга встала. — Мне почти все ясно, хотя, честно говоря, я этому вначале не придала особого значения.

— Я тоже, — сказал Петров.

Ольга производила расчеты на «Дакоте». В кабинет вошел Константинов и заулыбался.

— А чему это вы улыбаетесь, Константинов?

— Вы сегодня такая яркая и красивая, что у меня мгновенно улучшилось настроение!

— Ну всё, — заверила его Ольга, — теперь вы для меня самый лучший секретарь парткома на свете. — И она тоже заулыбалась. — Но вы ведь без дела не заходите. Выкладывайте!

— У меня сразу два дела. Ольга, я давно хотел у вас спросить, откуда вы знаете производство?

— Откуда и все. Я ведь инженер. Кончала политехнический. Шесть лет проработала на заводе. Прошла от мастера до начальника цеха. Правда, цех у меня был поменьше, чем подготовительный. Я ведь даже орденоноска. Имею «Знак почета» за труд.

— Да ну?! — искренне удивился Константинов.

— Вот и «ну»! Вы думали, я какая-нибудь вертихвостка? Я женщина трудовая. Был смешной случай. Я раньше жила в коммунальной квартире. Так соседки-старушки меня очень презирали за короткие юбки. И однажды я нацепила орден и вышла на кухню. Вы представляете, что было?

— Представляю, — рассмеялся Константинов. — Зауважали.

— Еще как.

— Ольга, — сказал Константинов, — вы мне понравились сразу, как только я вас увидел!

— Не надо, Константинов, — попросила Ольга.

— Почему не надо? — удивился Константинов. — Вы не замужем, я не женат…

— Я люблю другого!

— Понятно… Он в Москве?

— Он здесь.

— Петров? — спросил Константинов. — Так ведь у него…

— Я знаю. — Ольга отошла к окну, закурила.

— Может быть, мне с ним поговорить? — предложил не очень уверенно Константинов. — А впрочем, о чем? — усмехнулся он. — Если только о том: Петров, она мне нравится, но женись на ней ты. Так, что ли?

Ольга невесело улыбнулась.

— Ну, одно дело мы с вами, кажется, решили. А какое второе?

— Какое? — Константинов никак не мог вспомнить. — Да… второе… Партком завтра в четыре. Передайте, пожалуйста, Петрову.

— Я передам, — пообещала Ольга.

Ольга плакала. Она плакала навзрыд, в бессильной ярости колотя кулаками по столу. Потом успокоилась, задумалась…

Она достала платок, вытерла слезы, энергичными движениями нанесла слой пудры, подкрасила губы, подвела глаза, несколькими взмахами расчески распустила по плечам волосы и стала прежней Ольгой.

Коша через несколько мгновений она шла по коридору заводоуправления, никому и в голову не молю прийти, что еще минуту назад эта женщина безысходно рыдала.

Она улыбалась знакомым, кому-то помахала рукой, кому-то на ходу объяснила, где ее можно найти.

Ольга прошла подготовительный, отметила, что Олимпиада в инструментальной, и направилась на участок сборки.

На месте Татьяны работала другая девушка. Ольга вышла из цеха. Она стремительно прошла через проходную и зашагала по улицам к единственной в Красногорске стоянке такси.

Таксист дремал в ожидании пассажиров. Он встрепенулся от хлопанья дверцы, Ольга уже сидела рядом с ним.

— Вторая Нагорная, восемь, — резко сказала она.

Таксист начал разворачивать машину.

— Побыстрее, — приказала Ольга.

Таксист рванул с места, замелькали дома. Через несколько минут машина остановилась у дома Татьяны.

Ольга расплатилась и начала подниматься по лестнице. Остановилась у двери, постучала.

— Да, — ответила Татьяна. — Можно.

— Здравствуйте, Таня, — сказала Ольга, войдя. — Мне надо с вами поговорить.

Татьяна растерялась, она заклеивала на зиму окна и была в стареньком ситцевом халате. Некоторое время они так и стояли друг против друга.

— Вы извините, что я пришла так неожиданно, без приглашения, — начала Ольга.

— Ну что вы… пожалуйста, — ответила Татьяна.

— Мы с Петровым друзья, мне совсем не безразлично, как сложится его жизнь.

— Конечно, я понимаю, — сказала Таня.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы заблуждались. Его чувства к вам носят совершенно определенный характер. Надеюсь, вы понимаете какой?

— Понимаю. Я не заблуждаюсь, а его чувства — это его дело.

— Но вы должны понимать, что чувства такого рода, как правило, недолговечны.

— Кто знает, какие чувства долговечны, какие недолговечны? Этого никто не знает, — сказала Таня.

— Поверьте, я знаю.

— Ну, вам виднее, — улыбнулась Таня. — Значит, недолговечны.

— А вас не смущает?… — спросила Ольга.

— А меня ничего не смущает. В крайнем случае разойдемся.

— И вы думаете, что будете счастливы?

— Конечно, буду! Во всяком случае, сейчас, а там посмотрим. Ведь так? — спросила напрямик Таня.

— Наверное, так! — ответила Ольга. — Ну что ж, до свидания!

Ольга встала, пошла к двери, за ней встала Татьяна. У двери Ольга остановилась:

— Мы, наверное, уедем в ближайшие три дня.

— Совсем? — спросила Татьяна.

— Совсем, — ответила Ольга.

— Счастливо! — сказала Татьяна.

Вечером после работы Петров провожал Татьяну. Было тихо и покойно. На огородах копали картошку.

— Хорошо, — сказал Петров.

— Что — хорошо? — спросила Татьяна.

— А все хорошо, — ответил Петров. — Знаешь, я уже привык к вашему городу. Я ведь вырос в точно таком же. У нас еще на окраинах коров держат.

— У нас раньше тоже держали.

Они подошли к дому Татьяны.

— Ты меня не приглашаешь? — спросил Петров.

— Нет, — ответила Татьяна. — В восемь часов мы с Федором идем в кино. Я прошу тебя больше не приходить сюда.

— Очень интересно, — сказал Петров. — Что случилось?

— Ничего, — ответила Татьяна. — Я так решила. То, что между нами было, не имеет никакого значения. Я это уже забыла.

— Но я не забыл!

— Я все обдумала… Никаких обязательств мы друг другу не давали. А мне пора думать, как жить дальше. Мне ведь уже двадцать пять. И если не получилось большой любви, пусть хоть будет крепкая семья. А мне очень хочется, чтобы была семья. И у нас с Федором она будет. Я ведь нормальная, обыкновенная баба с восьмилетним образованием и учиться дальше не хочу. Что бы ни говорили, у всех наших инженеров жены с высшим образованием. Дерево рубят по себе. Да это и понятно. Больше общих интересов. И ты женишься на образованной. Будете вместе исследовать, обсуждать.

— Ну, женятся в основном не для обсуждений, — сказал Петров. — О делах можно поговорить на работе и совсем не обязательно в постели.

Татьяна не выдержала и улыбнулась.

— Прости меня, — попросила Татьяна. — Мне было с тобой приятно, но так будет лучше…

— Кому лучше? — спросил Петров.

— Всем, — объяснила Татьяна. — Тебе надо идти вперед, заниматься наукой, ты будешь большим ученым, тебе не надо мешать…

Я тебя прошу больше не приходить… так будет лучше для меня… мне еще жить здесь. Ты же знаешь, у нас в городе все и про всё знают. Пусть лучше люди не думают, что ты меня бросил, со мной такое один раз уже случилось, а если еще раз такое будет, мне отсюда уезжать надо. Люди ведь как рассуждают: если у нее с двумя не получилось, наверное, у нее дефект какой есть… Если ты ко мне хорошо относишься, я тебя очень прошу не приходить больше. Ну а жизнь большая, может быть, когда еще и увидимся. — Татьяна махнула рукой и бросилась к дому.

Ольга и Петров развешивали в помещении парткома схемы и графики.

— Не надо было нам соглашаться, — сказала Ольга. — Наше дело — выработать рекомендации. В конце концов, я беспартийная и не обязана отчитываться на парткоме.

— Зато я обязан, — сказал Петров. — И надо быть идиотом, чтобы не воспользоваться трибуной, которую дают. Да завтра об этом заседании будет знать весь завод.

— Хочешь, предскажу тебе, чем это кончится?

— Смотри не ошибись, — сказал Петров.

— Не ошибусь. Все останется по-прежнему. А если ты будешь проявлять ненужную настойчивость, в институте станет известно, что коммунист Петров, вместо того чтобы заниматься делом, затеял на заводе склоку, а учитывая твое положение в институте…

— Меня просто выгонят, — перебил ее Петров.

— Не исключено, — подтвердила Ольга. — Ты что, не понимаешь, что любые выводы можно оспорить? Еще неизвестно, как повернется дело. И мне эти дополнительные эмоции совсем ни к чему.

— Можешь уходить, — сказал Петров…

В парткоме сидели все члены парткома и слушали выступления Прокопенко.

— Люди сейчас не работают, а ждут. Вот приедет барин, во всем разберется. Потом у нас все пойдет по-другому, а по-другому ничего не пойдет, пока мы сами не научимся работать по-другому. Я согласен с товарищем Петровым, что труд — это радость, но труд— это еще и дисциплина, и умение подчиниться приказам, и высокий профессионализм, которого у нас нет. Да, я готов поклониться в ноги каждому, кто умеет и хочет работать. Правда, у нас не много таких.

— Куда же они делись? — подал реплику Басов.

— Вот данные товарища Петрова. Они достаточно точные. Состав рабочих цеха в год обновляется почти вполовину.

— А вы не задумывались, отчего это происходит? — спросил Петров.

— А очень просто, все мечтают… о космосе, об электронике, о генетике. Все это хорошо, но ведь надо еще работать на станках и стоять у конвейера и надо давать план каждый день. И это конкретно. У меня точная программа выпуска продукции, И я ее выполняю. Правда, пока с трудом. И я не могу обещать, что в ближайшее время будет легче… Может быть, у товарища Петрова есть какие-нибудь чудодейственные рецепты, как коренным образом изменить это положение? Если есть, пожалуйста. Я их с удовольствием приму. Давайте! Пока же работа социологов только лихорадит коллектив и разваливает дисциплину, к сожалению.

— Рецептов нет, но есть рекомендации. Правда, не думаю, что вы их примете с удовольствием, — сказал Петров.

— Предлагайте, слушаем вас, — сказал Константинов.

Петров встал со своего места.

— Пункт первый: предлагаем освободить товарища Прокопенко от занимаемой должности. Желательно сделать это немедленно, потому что вред, наносимый сегодняшним руководством цеха, будет с каждым днем все ощутимей. Естественно, возникает вопрос: почему?

Прокопенко с усмешкой слушал речь Петрова.

— Члены парткома уже имели возможность ознакомиться с нашими предварительными данными. Я хотел бы дополнить их некоторыми конкретными цифрами. Сегодня двадцать пятое августа. Пятнадцатого сентября вы запускаете новую серию. С десятого октября конвейер будет простаивать сорок минут в сутки. С пятого ноября — более часу, к концу года, когда вы запустите всю серию, у вас вообще наступит полный завал.

— Ну, это еще бабушка надвое сказала! — выкрикнул Самсонов.

— Если бы бабушка… — ответил Петров и продолжил: — Наш прогноз просчитали на машинах заводские программисты. Я привел вам их данные. Главную причину ухудшения работы цеха мы видим в его сегодняшнем руководстве. Прокопенко все пытается держать под личным контролем. Он все решает сам. В цехе нервозная обстановка. Резко возросла текучесть. Наиболее дельные и инициативные работники уходят из цеха. Вместо них он выдвигает послушных, которые ему удобны.

— Товарищи! Товарищ секретарь! — вскочил Самсонов. — Я не понимаю, что происходит? На повестке дня наше заявление. Вы кого разбираете? Нас с Прокопенко или безответственные действия товарища Петрова?

В комнате стал нарастать гул одобрения.

— Откуда эти люди, кто они? Вот вы, товарищ секретарь, сказали: в наш подготовительный придут два ученых. Посмотрят, что к чему, что хорошо, что плохо, и потом научно все это нам объяснят. А что на практике? Я отдаю распоряжение, что и как делать, а рабочие в ответ: а вот товарищ Петров говорит, что я, прежде чем отдавать приказ, должен думать, как примут его рабочие. Так, что ли? Или вот пристали к нашей лучшей работнице, Олимпиаде Елкиной, что да почему, исследования развели… А чего тут исследовать? Она прекрасный работник, она досконально знает, как надо инструмент регулировать.

— А не надо регулировать, надо просто выдавать! — сказал Петров.

— Вот, между прочим, с Елкиной я чего-то не понял. Зачем эту всю свистопляску с инструментом надо было устраивать? — спросил Байков.

— Для уважения! — ответил Петров.

— У нас всякий труд уважаем! — сказал Самсонов.

— Ну, в данном случае это положение не сработало. Елкина работает в инструментальном двенадцать лет. Ни одной премии и благодарности, человека не замечали. Работает себе и работает, а вот когда стало не хватать инструмента — ее заметили. Человека зауважали, все переменилось, потому что она может обеспечить или не обеспечить. Да она специально все запутала в инструменталке, чтоб разобраться могла только она одна.

— Я бы на вашем месте поискал другие, более материальные причины, — сказал Прокопенко.

— А других причин нет! — ответил Петров. — В том-то и суть, что она делала это совершенно бескорыстно. Человек добивался только одного — уважения.

— А с Татьяной Елкиной? — спросил Самсонов.

— Товарищ Самсонов, — перебил его Константинов.

— Хорошо, товарищ секретарь, я человек тактичный и на парткоме говорить об этом не буду. А драка в общественном месте? Это что, нормально? Вы бы, товарищ Петров, вместо того чтобы доклады читать, лучше бы объяснили свое аморальное поведение.

— Могу дать справку, — сказал Константинов. — Товарищ Петров не женат и вполне морально устойчив, в пределах сегодняшних моральных норм. И прошу, товарищи, по существу!

— Ну а если по существу, — сказал главный инженер, — то вообще это, по-моему, совершенно не серьезно. Мы два года не могли найти подходящего начальника цеха, а когда нашли, вы предлагаете его снять. Снять — дело ведь нехитрое, скажите, где найти лучшего?

— На заводе есть человек, который может справиться, — сказал Петров.

— Интересно, кто же это? — спросил главный инженер.

— Бывший заместитель начальника цеха, Кашкин.

— Да вы что, с луны свалились, что ли? Кашкин — техник! У нас на заводе шестьдесят шесть инженеров с высшим образованием, некоторые из них по два года ходят в мастерах. Ну представьте, на начальника крупнейшего цеха назначим — техника! Не говоря о том, что это в принципе неверно, мы просто разговоров не оберемся.

— А вам что важней: разговоры или дело? — спросил Петров.

— У меня в иные дни дверь в кабинет не закрывается. Приходят ребята, инженеры, с высшим образованием, говорят: мы имеем право — и действительно, они имеют на это право…

— Правильно, — согласился Петров. — Они имеют право, но к этому личные данные надо иметь. Вы представьте армию. Там точная регламентация. Каждый офицер через три года службы может получить очередное звание. Лейтенантами становятся в двадцать лет. Следовательно, через двадцать один год все лейтенанты — генералы. Каждые двадцать один год у нас миллион новых генералов, а еще через семнадцать лет — миллион маршалов, а учитывая, что средняя продолжительность жизни в стране все возрастает, представляете — одновременно будут служить несколько миллионов генералов и маршалов…

Члены парткома не выдержали и заулыбались.

— У меня вопрос к товарищу Петрову, — сказал предзавкома Фидяшин. — Я вот тут познакомился с вашим анализом предварительным. Вы что, считаете, что дирекция и партком ошиблись, выдвинув молодого, способного инженера Прокопенко?

— Да, считаю, что ошиблись, — сказал Петров.

— Ну хорошо, допустим, что ошиблись, а за что снимать? Как вы себе это представляете? Какая формулировка? За психологический климат? У нас так легко людьми не бросаются, товарищ Петров.

— Да просто товарищу Петрову не нравится Прокопенко, вот и все! — выкрикнул Самсонов.

— Я этого не утверждал, — сказал Петров. — Скорее, наоборот: по-человечески Прокопенко мне больше нравится, чем не нравится. Мне симпатична его напористость, чувство долга, знание технологии производства. У него даже есть своя система, но эта система порочна, потому что она исключает человека как личность.

— А почему молчит начальство? — спросил Байков. — Насколько я помню, мы Прокопенко рекомендовали по предложению секретаря парткома. Что он скажет?

Прокопенко посмотрел в сторону директора. Тот сидел задумавшись.

— Я скажу, — встал Константинов. — Мы друзья с Прокопенко, я его поддерживал, потому что верил и продолжаю верить. И если у Прокопенко сегодня есть ошибки, я вместе с ним несу за них ответственность. Я внимательно изучил предложенный нам анализ, беседовал с Прокопенко и вот что хотел бы сказать. Мы много слов говорим о человеке, все от человека и все для человека. Я сам на каждом совещании привожу факты, отрадные факты. Мы каждый год увеличиваем количество квартир, построен заводской профилакторий, решили проблему детских садов, яслей. Но грош цена будет нашим успехам, если всем вроде бы должно быть хорошо, а каждого в отдельности что-то жмет. И надо хотя бы понять — почему? Сегодня взяли окончательный расчет две девушки, из наших потомственных династий. И боюсь, что их дети уже никогда не придут на завод. И вот разобраться в этих человеческих потерях для нас самое важное, потому что процесс этот может стать необратимым. Я согласен с товарищем Петровым, что система руководства, которая исключает человека, порочна. Поэтому, если думать о будущем, не только о будущем цеха, но и о самом Прокопенко, как это ни горько, его надо освобождать от должности начальника цеха. Если нет других предложений, приступим к голосованию. Кто за то, чтобы рекомендовать администрации освободить товарища Прокопенко от занимаемой им должности? Прошу голосовать.

Подняли руки Борис Чернов, потом Байков, потом Константинов, потом Людмила Ивановна.

— Кто против? — спросил Константинов.

Подняли руки все остальные, кроме Басова.

— Кто воздержался?

Басов медленно поднял руку.

Петров опустил голову, все остальные обернулись в сторону Басова.

После парткома Петров и Константинов шли вместе.

— Как ты считаешь… — начал Константинов.

— Как я считаю, я уже высказал, — резко сказал Петров. — Мы же вам дали точный прогноз. Ну, в первое время вы, конечно, доберете потерянное за счет сверхурочных, суббот, штурмов. Боже мой, какую нервотрепку вы устроите людям! И потом все равно все завалится и вы его снимете, так зачем же ждать?

— Предположим, Прокопенко плохой начальник, — с усилием согласился Константинов.

— Да не плохой, он обыкновенный, он исполнитель…

— А Кашкин?

— Как будто ты сам не знаешь! Обидно, что он двадцать лет на заводе и вы его используете как затычку. Да если бы его вовремя подтолкнуть учиться, он бы сейчас был директором завода, да еще каким директором! У него талант руководителя. Ну, что ты морщишься? Да, талант. Это редкость. Это надо беречь и лелеять. Меня можно учить всю жизнь живописи, но я никогда не напишу «Утро стрелецкой казни», нет у меня к этому таланта, и руководителем хорошим тоже не буду, даже если у меня будет три высших образования… А-а… — Петров махнул рукой. — В конце концов, вам решать. Извини, я должен зайти в цех.

— Не ходи, — сказал Константинов. — Не мешай, у них вроде все налаживаться стало.

— Ну так разладим, — сказал Петров и зашагал в сторону сборочного цеха.

Петров стоял рядом с Татьяной в цехе.

— Я тебя просила не приходить, — сказала Татьяна.

— А я не к тебе, — ответил Петров. — Это объект моей работы.

Татьяна продолжала работать. Петров продолжал стоять рядом.

— Чем партком-то закончился? — спросила Татьяна.

— Проиграл я, кажется.

— Ничего, — утешила Татьяна. — В другом месте выиграешь.

— Я тебя подожду до конца смены.

— Нет. — Татьяна была непреклонна.

— Не дури, — попросил Петров.

Татьяна отложила деталь, встала, пошла к телефону и набрала номер.

— Федор?… — сказала она. — Ты чего делаешь? Да, смена кончится через сорок минут… Хорошо… Тогда у проходной.

Петров молча вышел из цеха.

Директор завода Басов сидел у себя в кабинете за столом, что-то записывал в календаре, потом включил селектор.

— Вика, попросите ко мне Петрова, пожалуйста!

Голос Вики ответил через селектор:

— Иван Степанович, Петрова сегодня не будет. Он был утром, отметил командировки и заказал билеты.

— В Москву, что ль, билеты-то? — спросил Басов.

— В Москву.

— Так, — сказал Басов.

— Может, разыскать его?

— Не надо, — ответил Басов.

В номере гостиницы Петров укладывал чемодан, Потом подошел к телефону, набрал номер. Раздался стук в дверь.

— Пожалуйста, Елкину Таню, — попросил Петров.

— Кто спрашивает? — раздалось из трубки.

— Петров.

— Она передает, что она занята, — ответили в трубке.

— Понятно, — сказал Петров.

В дверь снова постучали.

— Да, заходи, садись.

— Я как-то не заметил, когда мы с тобой перешли на «ты», — сказал Басов входя.

— Но все еще впереди, присаживайтесь.

Басов подошел к столу, вынул бутылку коньяку и лимоны.

— Спасибо! Я пришел поблагодарить вас. В общем я очень до-волен результатами исследований. Мы написали письмо в институт с благодарностью вам и Бурцевой.

— Спасибо! — сказал Петров.

— Вчера после парткома мы много говорили с Константиновым. И вот пришли к каким выводам. Завод — живой организм. Технология меняется. Одни люди приходят, другие уходят. Значит, нужны новые исследования.

— Нужны, — ответил Петров.

— Значит, нужна постоянная лаборатория, — сказал Басов.

— Да, хорошо бы. Многие заводы уже имеют подобные службы, — ответил Петров.

— А вы не могли бы порекомендовать нам на начальника лаборатории толкового и профессионального парня?

— Толковый к вам не пойдет!

— Почему? Завод большой, перспективы огромные, работа будет интересной.

— Работы, конечно, много, а платить-то будете рублей сто восемьдесят? А толковый по нынешним временам уже знает себе цену, да и вы ее знаете.

— А вы сколько в Москве получаете?

— Сто семьдесят.

— А квартиру дали?

— Снимаю пока.

— Еще десять лет будете снимать, если кооперативную не построите. А у нас получите года через два, а может быть, и раньше. А зарплата — это не проблема. Будет дело — будем платить двести пятьдесят.

— Иван Степанович! Похоже, вы меня вербуете? — сказал Петров.

— Раскрываю перспективы. А потом я думаю, что каждый человек хоть раз в жизни должен сделать что-то свое… с нуля. Не каждому выпадает такое счастье. А мы могли бы дать вам возможность создать собственную лабораторию. Нам как раз сейчас нужен такой дельный и прямой человек, как вы, — ответил Басов.

— Но сейчас мне легко быть прямым. Я от вас независим. Неизвестно, как бы я себя вел, если бы вы были моим начальником.

— Это никогда не известно. Но я бы рискнул.

— Ну тогда для начала скажу вам, что думаю о вашем поведении на парткоме, — начал Петров.

— Хорошо, ну, допустим, освободили бы мы Прокопенко, — возразил Басов.

— А вы его все равно освободите.

— Ни за что. Он мне дорог Я скряга. Я слишком много в него вложил, чтобы отдать кому-нибудь другому. Наоборот, мы его повысим. Сделаем, например, главным технологом. Не получается с людьми, будет с машинами работать. Так что ты о моем предложении подумай.

Ольга собирала вещи у себя в номере. Уложила чемодан и постучала в стенку. Ей никто не ответил. Тогда она вышла в коридор и толкнула дверь в номер Петрова. У порога стоял собранный в дорогу чемодан Петрова.

Ольга задумалась, потом улыбнулась каким-то своим мыслям.

Захватив сумку, Ольга вышла из гостиницы.

В магазине она привычно и оценивающе окинула прилавки, подошла к кассе, выбила чеки. Выходя из магазина, столкнулась с Константиновым, который тоже выходил из магазина, засовывая в карманы плаща свертки.

— Хорошая погода держится, — смутясь, заметил Константинов.

— Хорошая, хорошая, — подтвердила Ольга.

Некоторое время они шли рядом.

— Ольга, — вдруг решился Константинов, — вы можете ничего не отвечать. Но я все равно постараюсь доказать, что мои чувства к вам…

— Можете начинать доказывать уже сейчас, — сказала Ольга. — У меня довольно тяжелая сумка.

— Извините, — сказал Константинов, беря из рук Ольги сумку. — Значит, мое положение не настолько безнадежно, если я хоть чем-то могу вам быть полезным.

— Не безнадежно, не безнадежно…

— Ольга, — снова начал Константинов, — но почему…

— И вправду, почему? — спросила Ольга. — Мы ведь с вами можем быть друзьями.

— Не верю я в дружбу мужчины и женщины, — сказал Константинов.

— И напрасно, — сказала Ольга. — Женщины — самые верные друзья.

— Пока они не вышли замуж, — сказал Константинов.

— А я ведь замуж и не собираюсь, — сказала Ольга и добавила: — Правда, очень хотелось бы, но на этот раз только по любви, а если просто, то все равно когда-нибудь лопнет…

Петров медленно шел по Красногорску: мимо старых каменных лабазов, переоборудованных в магазины, мимо церкви, через парк.

Он шел медленно, потом вдруг увеличил темп и зашагал в уже привычном для него ускоренном ритме.

Он подошел к дому Елкиных, поднялся, постучал в дверь и вошел в квартиру.

— Здравствуй, — сказал он Татьяне.

— Здравствуй, — сказала Татьяна. — Спасибо, что попрощаться зашел. Но я не могу тебя проводить…

— Обстоятельства несколько изменились, — сказал Петров. — Понимаешь, институт меня отпускает. Директор мне дает лабораторию. Я добью начатое, не могу я просто так уехать… Так что я остаюсь. Не насовсем, конечно, а пока дело не поставлю. Мне, правда, директор квартиру обещал, но, думаю, обманет, как только я оформлюсь. На заводе с жилплощадью туго, я узнавал.

— А я при чем? — спросила Татьяна.

— Конечно, я могу поселиться пока в общежитии. Но какой смысл переезжать? Туда-сюда. Может, мне к вам сразу переехать?

— Как это — переехать? — возмутилась Татьяна. — Насколько я помню, ты мне предложения не делал?

— Вот за этим я и пришел, — сказал Петров. — Татьяна Михайловна, — сказал он торжественно, — я вас люблю и делаю вам предложение, — но не удержался и добавил: — Черт возьми, давно я не разговаривал так официально.

И вдруг у Татьяны побежали слезы.

— Ну что ты, что ты, — растерялся Петров.

— А мне не верится…

— Хочешь, я повторю?

— Повтори, — попросила Татьяна. — Только серьезно.

Оки не заметили, как вошла Олимпиада. Сейчас Олимпиада видела только плачущую дочь.

— Ничего, — сказала Олимпиада решительно, поняв по-своему происходящее. — Ничего! Прокормим и без него. Успокойся! Я тебя вырастила без отца. Вырастим и твое дитя! Вырастим и воспитаем не хуже, чем другие. А вам, молодой человек, с этого дня придется забыть дорогу в наш дом.

— Мама, — сказала Татьяна, — да все наоборот.

— Да, — подтвердил Петров. — Все наоборот. Мы решили пожениться.

Обессилевшая Олимпиада села, все еще ничего не понимая.

— А где жить будете? — спросила она.

— Пока у нас. Потом дадут же нам квартиру, — сказала Татьяна.

— Ладно, здесь поставим ширму, — тут же решила Олимпиада. — Прикупим тахту. А вы меня не разыгрываете? — вдруг усомнилась она.

— Какой уж тут розыгрыш, — сказала Татьяна.

— А чего ты тогда, дурочка, ревешь? — возмутилась Олимпиада.

Перед составом на платформе стояли Ольга и Петров.

— Даже не знаю, что тебе и сказать, — произнесла Ольга.

— Что говорят в подобных случаях: до свидания, — сказал Петров.

— До свидания, Петров!

— До свидания, Ольга!

— Товарищи пассажиры, заходите в вагоны, — позвала проводница.

Поезд тронулся. Ольга прыгнула в вагон на ходу.

— Завидую я тебе, я бы так не смогла. Хочешь, я предскажу тебе, чем это кончится? — крикнула она с подножки.

— Ради бога, не надо! — крикнул в ответ Петров.

И остался один на платформе.

― ВЫЙТИ ЗАМУЖ ЗА КАПИТАНА ―

Капитан Дивов чистил пистолет. Делал он это тщательно и с удовольствием. Потом он спрятал пистолет в сейф, а ключ отдал лейтенанту, который на время отпуска капитана оставался за начальника заставы. Потом капитан прошел к домику, в котором он жил, достал чемодан, аккуратно уложил в него стопку рубашек, костюм, джинсы. В сумку пошли термос, небольшой чайник, плиточный чай, нож, набор рыболовных крючков, складной спиннинг. Взглянув на часы, он вышел из домика.

В горах лето было в разгаре. Капитан привычно осмотрел заставу: вышку, канцелярию, казарму, кухню, конюшню, гараж — и взглянул в сторону гор. Оттуда вдоль реки летел вертолет. Он был далеко, и звук его двигателя еще не достиг заставы. Капитан взглянул на вышку, отметил, что часовой увидел вертолет вовремя и, сняв телефонную трубку, предупредил о возникшей воздушной цели.

Вертолет, пригибая траву, сел рядом с заставой, не выключая двигателя. Капитан подошел к вертолету и оглянулся в последний раз. На крыльце канцелярии, приложив ладони к козырькам фуражек, стояли лейтенант и прапорщик. Капитан отдал им честь и полез в вертолет.

В областном центре капитан зашел к своему приятелю, который служил в штабе и был уже майором. Капитан и майор обнялись, похлопали друг друга по плечам.

— Какие новости? — спросил майор.

— Все новости у вас, — ответил Дивов.

— Думаю, к твоему возвращению приказ о производстве уже будет, и пойдешь в отряд, а то на заставе ты подзадержался.

В кабинет заглянула молодая женщина, поздоровалась и положила перед майором стопку папок и журнал.

— Распишитесь, — попросила она. — Если можно, вернитесь к шестнадцати часам, девочки сегодня хотят уйти пораньше.

— Если девочки хотят, будет сделано. — Майор расписался. — Вы знакомы?

— Виделись на совещании, — ответила женщина. — Вы с Красных Камней.

Дивов кивнул.

— Кстати, Рая, — оживился майор. — Саша Дивов еще не женат. Может, его познакомить с девочками из твоего отдела? Что-то у него по этой части не получается.

— Кстати, Витя, — тут же вспомнил Дивов, — как дела с твоим геморроем? Уже вырезал или все еще собираешься?

Майор от этого вопроса растерянно улыбнулся, зачем-то оглянулся и замолчал. Пауза затягивалась. Женщина, едва сдерживая смех, поспешно пошла к выходу.

— Ты что, совсем забурел в своих Камнях? — возмутился майор. — При женщинах о таких интимных вещах!

— А я думал, теперь обо всем можно говорить, — ответил Дивов.

— Как это обо всем? — не понял майор.

— Ну, если можно говорить о моих взаимоотношениях с женщинами, почему бы не поговорить о твоем геморрое?

— Ладно, — согласился майор. — Квиты. У меня к тебе просьба. Забрось пакет подруге моей жены. Она рядом с вокзалом живет.

— Я ведь не поездом, я лечу, — сказал Дивов.

— Но к матери-то все равно поездом поедешь, в вашу деревню самолеты еще не летают. — И майор радостно хохотнул.

Дивов подержал пакет на весу:

— Четырнадцать килограммов.

— Десять, не больше, — заверил его майор.

— Мне придется доплачивать за лишних четырнадцать килограммов, — сказал Дивов.

— Ты хочешь сказать, что я должен тебе дать деньги на этот вес? — спросил майор. — Но какая же это тогда будет услуга? Тогда бы я просто мог отправить книги почтой.

— Это было бы лучше всего, — сказал Дивов, — Почта именно для этот и придумана, чтобы не одалживаться у приятелей. Но так уж и быть, на этот раз я послужу тебе носильщиком.

— Все, — сказал майор. — Больше я тебя никогда и ни о чем просить не буду.

— Но когда ты будешь просить других, помни о нашем разговоре. — И Дивов встал.

— Да, — вздохнул майор. — Я думал, твое занудство с возрастом пройдет.

— С возрастом ничего не проходит, с возрастом все только усиливается, — ответил Дивов уже у двери.

Потом Дивов сидел в другом кабинете. На этот раз у подполковника.

— Ну что, Саша, — напутствовал подполковник Дивова. — На этот раз, я надеюсь, ты из отпуска вернешься с женой. Конечно, ты немного упустил свое время, надо было жениться в училище, а теперь ведь в радиусе тридцати километров от твоей заставы ни одной женщины. Так ведь?

Дивов встал.

— Сиди, сиди, — сказал подполковник. — Или ты хочешь спросить?

— Так точно, — ответил Дивов. — Хочу, Уже есть приказ срочно жениться всем, кто пока не женат?

— Такого приказа нет и быть не может, — сказал подполковник. — Но я тебе честно признаюсь: командиру всегда спокойнее, когда его подчиненный женат. Женат — значит при деле. Уменьшаются факторы отвлечения. Так вот, если ты надумаешь жениться, я могу дать несколько советов. Ты ведь из деревни, — продолжал подполковник, — и жену бери из деревни!

Дивов встал снова. Подполковник прошелся по кабинету.

— Не пойми меня превратно. Я не разделяю людей на городских и деревенских. Мол, каждый сверчок знай свой шесток. Конечно, городские более образованны, раскованы, я бы сказал, более динамичны, но именно этот динамизм и мешает им привыкнуть к размеренной жизни на границе. К тому же городская женщина привыкает к удобствам, к комфорту. У тебя в Красных Камнях ни прачечной, ни дискотеки, ни бара. Я проделал статистическую операцию, Высчитал, откуда берут жен офицеры нашего отряда. Так пот, семьдесят процентов из деревни или по происхождению из деревни. По образованию тридцать семь процентов — учительницы, одиннадцать процентов — библиотекарши, двадцать три процента — врачи и медицинские сестры, пятнадцать — агрономы, зоотехники, ветеринары, Следовательно, тебе есть смысл обратить внимание именно на учительниц, и не просто на учительниц, а на учительниц русского языка и литературы, я еще не понял этой закономерности, но именно учительницы языка и литературы чаще всего предпочитают выходить замуж за офицеров… А чего ты стоишь?

— Руководящие указания старших по званию и должности надо выслушивать стоя, — сказал Дивов.

— Ну какие это указания, — отмахнулся подполковник. — Это просто добрые советы. — Что-то в выражении лица Дивова насторожило подполковника. — Или ты в советах не нуждаешься? — спросил он.

— Эти советы вы мне даете уже третий отпуск подряд, — ответил Дивов.

— А что же делать, если ты не женишься? — сказал подполковник, — Женись, тогда сам будешь давать советы.

— Не буду, — сказал Дивов. — Если их у меня не будут спрашивать.

Подполковник молча осмотрел Дивова.

— Вопросы ко мне еще есть? — спросил он.

— Вопросов нет, — ответил Дивов.

— Вы свободны, — сказал подполковник и щелкнул каблуками.

Дивов тоже щелкнул каблуками, по-строевому четко повернулся и вышел из кабинета.

Потом в аэропорту Дивов оформлял багаж.

— Доплатите за четырнадцать килограммов, — сказала ему девушка за стойкой.

Дивов заплатил, и пакет уплыл на ленте транспортера.

Потом Дивов ждал, пока оформят багаж стоящие в очереди пассажиры, рассматривал женщин. Особенно выделялись работницы аэровокзала. И узкими синими юбками, и светлыми кофточками, и некоей отрешенностью, когда они проходили по залу, зная, что их провожают взгляды десятков мужчин.

… Самолет начал выруливать на взлетную полосу, над дверью кабины зажглась надпись: «Пристегните ремни», прошла стюардесса по проходу, проверяя, все ли пристегнулись. Была она стройной, высокой и красивой. Дивов отметил у нее на правой руке обручальное кольцо. Такое же обручальное кольцо он отмстил и у своей соседки справа. Дивов закрыл глаза и то ли заснул, то ли предался размышлениям о прошедшем и предстоящем.

… Из аэропорта на железнодорожный вокзал Дивов ехал на такси, За рулем была женщина. Было жарко, и таксистка была в летнем платье, которое не скрывало ее коленок. Не выдержав, Дивов посмотрел раз и другой, но, заметив всепонимающую усмешку таксистки, отвернулся и больше не глядел в ее сторону до конца поездки.

… На вокзале Дивов звонил по телефону-автомату.

— Будьте добры Наталью Николаевну. Ей передали пакет, могу ли я его завезти?

Дивов выслушал все, что ему сообщили, записал другой номер телефона, набрал его, ему не ответили, он тяжело вздохнул и с чемоданом, сумкой и пакетом двинулся к автоматическим камерам храпения. У камер он прочитал плакат, предупреждающий, что вещи можно хранить не более трех суток, и в сомнениях присел на чемодан.

Мимо него шли люди. И в этом потоке он больше обращал внимание на женщин, чем на мужчин. Да и не обратить внимание было невозможно. Женщины шли в узковатых сафари, из которых их тела будто хотели вырваться, в обтягивающих джинсах, в предельно узких вельветовых брюках. Особенно Дивова поразила одна: в брюках из блестящей, очень тонкой материи, которые даже не подчеркивали, а предельно выявляли все линии ее бедер.

К камерам хранения подходили люди, вкладывали и вынимали из них чемоданы, хозяйственные сумки. Одна женщина даже поставила несколько бутылок молока, другая положила цветы. Дивов поразмышлял еще и решительно засунул пакет в металлическое гнездо камеры, проверил, сработала ли автоматика, и пошел к билетным кассам.

У себя дома в деревне Дивов с матерью пилил дрова. Мать устала и пилу тянула с трудом.

— Перерыв, — скомандовал Дивов, и они присели на поленницу.

Мимо прошла девушка. Стройная, в джинсовой юбке.

— Кто? — спросил Дивов.

— Библиотекарша. Да это же Катька Стругалева. Ее три года не было, культпросветучилище кончала. Очень хорошая девушка. Работящая. И по хозяйству, и сготовить. И характер золотой. Услужливая, вежливая, шьет, вяжет.

— Это уже перебор, — сказал Дивов.

— Ну а ты свой семейный вопрос думаешь решать в ближайшее время? — осторожно поинтересовалась мать.

— Надо бы, — сказал Дивов. — Даже начальство рекомендует.

— И правильно рекомендует, — подтвердила мать, — Ты ведь и командир, и воспитатель солдат, ты для них пример. А если командир не женат, значит, ходит по бабам, а какой же это пример для подчиненных?

— Никакого, — согласился Дивов.

— У тебя хоть есть девушка, которая тебе нравится? — спросила мать.

— А мне все нравятся, — признался Дивов.

— Как это все? — поразилась мать. — Такого быть не может.

— Я тоже так думаю, не может же быть такого, должна одна нравиться больше других, а такой нет.

И вдруг мать заплакала.

— Не переживай, — стал утешать се Дивов. — Образуется. Все же женятся, женюсь и я.

— Когда? — сквозь слезы спросила мать.

— А когда надо? — спросил Дивов. Могу завтра.

И тут мать заплакала навзрыд.

Дивов натянул джинсы, рубашку сафари, достал из полевой сумки лист бумаги и начал писать: «Учительницы — 37 %, библиотекари — 11 %, врачи — 10 %, медицинские сестры — 16 %, агрономы — 13 %».

Перечитав записи, Дивов подчеркнул «учительницы», «библиотекари» и «агрономы».

В комнату заглянула мать.

— Ты куда? — спросила она.

— На танцы, — ответил Дивов.

— Это правильно, — похвалила мать. — Я бы хотела обратить твое внимание на одну девушку, она с нашей фермы, стаж для поступления в институт зарабатывает.

— Давай словесный портрет, — сказал Дивов.

— Как это? — не поняла мать.

— Ну, опиши ее подробней, чтоб я ее мог узнать.

— Симпатичная, — сказала мать.

— Они все симпатичные, пока молодые, — возразил Дивов. — Подробнее. Давай основные параметры.

— Как это? — опять не поняла мать.

— Размер. Вот ты, например, носишь платье пятьдесят второго размера.

Мать задумалась.

— Сорок шестой, — наконец высчитала она.

— Рост?

Мать показала, что девушка на голову выше нее.

— Значит, метр семьдесят два, — определил Дивов. — Размер груди?

— Ну как ты так можешь о девушке! — возмутилась мать.

— А как же иначе? — возразил Дивов. — Раз есть девушка, значит, у нее есть грудь, если есть грудь, она определенного размера, а иначе как я узнаю девушку?

Мать снова задумалась.

— Раз у меня лифчик шестого размера, значит, у нее четвертого, — высчитала мать.

Дивов удовлетворенно кивнул.

— А теперь давай особые приметы. Чем она отличается от других?

— Черненькая, — сказала мать.

— Сегодня черненькая, завтра рыженькая, — возразил Дивов. — Может перекраситься, может парик надеть.

— У нас — не в городе, — возразила мать. — У нас все натуральное. Цвет свой, волос тоже свой носят. А примета у нее есть — шрамик над левой бровкой.

— А откуда шрамик? — поинтересовался Дивов. — Она что, драчливая?

— Она спокойная и деликатная. А шрамик с детства. Ей когда два годика было, она с крыльца свалилась.

— Что же ты мне, мать, чокнутых подкидываешь, — укоризненно сказал Дивов.

— Как чокнутых? — не поняла мать.

— Ну, если свалилась, значит, ударилась, а ударилась не чем-нибудь, а головкой, видишь, даже шрамик остался. А когда головой ударяются, последствия даже через много лет могут сказаться.

— Я ведь серьезно с тобой, — печально сказала мать, у нее задрожали губы.

— Я тоже серьезно, — заверил Дивов. — Сегодня же начну серьезным образом. А вернусь — отчитаюсь перед тобой.

Когда Дивов подошел к клубу, музыка уже оглушительно гремела из нескольких мощных динамиков. Ансамбль «АББА» темпераментно пел про их зарубежную жизнь. В кинозале танцевала молодежь. В основном это были школьники старших классов, но были и парни, отслужившие армию, и девушки, закончившие техникумы и институты. Их было не так уж много, и они держались отдельной группой.

— Добрый вечер, — сказал Дивов парню, стоящему с двумя молодыми женщинами.

— Привет, — ответил парень. — Знакомься. Моя жена, Нина. Дотанцовываем последние денечки. — И, наклонившись к Дивову, доверительно сообщил: — Мы на третьем месяце беременности. Ну а это сеструха, Вера. Вы же с ней из одного класса. Не узнал?

— Как ее можно не узнать? Нисколько не изменилась, — польстил Дивов маленькой, полной и, мягко говоря, не очень красивой Вере.

— Мы пойдем попляшем, — сообщил Виктор Дивову и втянул жену в круг танцующих.

Наверное, Дивов должен был пригласить Веру, она стояла рядом, и ее никто не приглашал. Однако Дивов смотрел на рослую блондинку в джинсах, которая танцевала с учеником явно не старше девятого класса, к тому же малорослым, его голова подпрыгивала на уровне ее груди. Ученик танцевал самозабвенно, счастливый от музыки и движения, он почти не обращал внимания на партнершу.

— Откуда она у вас такая? — поинтересовался Дивов у Веры.

— Алена, учительница, математичка, — пояснила Вера.

— То, что учительница, хорошо, то, что математичка, — хуже, — заметил Дивов. — Извини, я хочу ее пригласить. — И Дивов направился к учительнице.

Он еще пересекал им, а она уже вышла ему навстречу, будто никого, кроме нее, он пригласить и не мог.

Гремела музыка. Дивов танцевал с учительницей. Танцевали они прекрасно.

— А а про вас все знаю, — сказала Алена. — Вы капитан-пограничник, и в этот раз вы обязательно должны жениться. Говорят, вы такой приказ от своего командования получили. Это правда?

— Приказ — это преувеличение, — сказал Дивов. — Скорее, пожелание. Сейчас я в активном поиске. Отрабатываю вариант учительницы.

— Как это? — не поняла Алена.

— По статистике, тридцать семь процентов жен офицеров нашего отряда учительницы. Правда, больше всего из них учительниц русского языка и литературы. А вот объяснить эту закономерность я никак не могу.

— Все понятно, сказала Алена, — Словесницы все немного романтические дурочки. Форма, блеск эполет, путешествия с Дальнего Востока на ближний запад, с Крайнего Севера на крайний юг. А вы блестящий партнер, — похвалила Дивова Алена. — Вас я училище и танцам обучают тоже?

— Обучают, — подтвердил Дивов. — Но у меня на заставе служит хореограф из Большого театра. Я ему вменил в обязанность обучить всю заставу танцам на самом высоком хореографическом уровне.

— Уровень действительно высокий, — отметила Алена. — У меня предложение. Давай, во-первых, перейдем на «ты», а во-вторых, весь вечер танцевать только вдвоем.

— Давай, — согласился Дивов. — Только я хоть один раз должен пригласить Веру — все-таки она моя одноклассница.

— Ты аптекарше ничего не должен, — ответила Алена. — Сейчас к ней жених подгребет.

— А у нее есть жених? — удивился Дивов.

— Есть. И еще какой. Москвич! Он здесь по распределению отрабатывает. Врач!

И действительно, рядом с Верой возник красивый молодой человек, высокий, спортивного типа, одетый в джинсы и модную рубашку, и они тут же вошли в круг.

— Вот так, — сказала Алена. — Мальчика купили с потрохами, как говорят в вашей деревне.

— Не понял, — сказал Дивов.

— Объясняю, — сказала Алена. — Как только он на ней женится, отец им покупает «Волгу». Ну, естественно, даст деньги на кооперативную квартиру.

— Откуда у них такие деньги?

— У них на книжке сорок две тысячи.

— А это откуда известно? — спросил Дивов.

— А в деревне все обо всех известно, ты об этом лучше меня знаешь. Раньше купцы выдавали своих дочек за дворян. Покупали дворянство, а сейчас колхозники покупают городскую прописку.

— Я, кажется, отстал от жизни у себя на заставе.

— Отстал-отстал, — сказала Алена.

После танцев Дивов провожал Алену, Они приближались к дому, в котором жила Алена. В палисаднике на завалинке сидели две старушки. Миновать их не было никакой возможности.

— Не повезло тебе, капитан, — сказала Алена. — Я тебя не могу пригласить, завтра об этом будет знать вся деревня, Так что ты иди погуляй, а когда они уберутся… — Алена задумалась. — Нет, и это не пройдет. Двери так скрипят, что моя Агафья Ивановна обязательно вытянет. В эту крепость вам, капитан, сегодня не проникнуть.

— Безвыходных положений не бывает, — сказал Дивов.

Он лёг на землю и быстро по-пластунски прополз вдоль палисадника и вынырнул уже у хлева.

Алена видела, как он вывел из хлева корову и погнал ее в сторону огорода. По-видимому, он ткнул ее чем-то острым, корова недовольно взревела, и старухи бросились за ней.

Когда Алена вошла в комнату, Дивов уже сидел у окна, закрывшись занавеской, и настраивал приемник.

— А музыка, чтобы не были слышны разговоры? — спросила Алена.

— Естественно, — сказал Дивов.

На рассвете они вместе лежали в постели.

— Где же ты был раньше? — с сожалением сказала Алена.

— В прошлом году, когда я приезжал, тебя не было, — сказал Дивов.

— Ты приезжал в июле, а я подгребла только к началу занятий. А я ведь завтра уезжаю, — сказала Алена.

— Я могу поехать с тобой, — сказал Дивов. — Я свободен.

— Туда, куда я уезжаю, тебе ехать нельзя. Я замуж выхожу. Завтра за мной жених приезжает, а послезавтра мы регистрируемся.

Дивов молчал.

— Ты не думай, я не какая-нибудь там, просто ты мне очень понравился. Понимаешь, я больше года не могла выдержать в деревне. Я выросла в городе, а еще два года отрабатывать… Ну не могла. Когда появился мой будущий супруг… Нет, любви особенной нет. Правда, парень симпатичный, научный сотрудник, из НИИ твердого тела. Их на картошку к нам присылали. Отдельная квартира кооперативная. Не он, конечно, родители построили. Он еще в младших научных… И я к нему в институт пойду работать. Математик — везде математик. Честно говоря, я всегда мечтала о прикладной математике.

— Насколько я понимаю, ты всегда мечтала о педагогике, если поступила в педагогический, — сказал Дивов.

— А теперь перемечтала, — ответила Алена. — Всю жизнь учить одному и тому же не для меня. Мне нужно движение, вперед и выше, может быть, я стану еще и знаменитостью, а разумное и вечное посеют здесь и без меня.

Дивов молча встал и начал одеваться.

— А вы, капитан, меня что, запрезирали?

— Нет, — сказал Дивов. — Просто мне пора убираться. Если меня кто-нибудь увидит, скандалы тебе ни к чему.

— Ты запиши адрес и мой телефон. У тебя же почти месяц отпуска. Можешь ко мне приехать.

— Я не буду записывать, и я не приеду, — сказал Дивов.

— Ну извини, — сказала Алена.

— Но если ты его не любишь, все равно когда-нибудь это лопнет.

— Когда-нибудь все лопается, — сказала Алена.

Дом Дивовых стоял в центре деревни, на площади, рядом с магазином и автобусной остановкой. Дивов видел, как на остановку пришла Алена и молодой парень с чемоданами. Подошел автобус. Парень вошел в салон. Алена медлила, она смотрела в сторону дома Дивовых.

Может быть, она видела стоящего у окна Дивова. Ей, по-видимому, что-то сказали, и она, уже не оглядываясь, вошла в автобус.

Дивов пришел на ферму к матери к вечерней дойке. Он помог разнести женщинам по стойлам доильные аппараты, и от его присутствия женщины оживились, посмеивались, спрашивали, почему он не в форме, спрашивали, когда он собирается жениться, высокие ли горы у него на заставе, будет ли война. Он им объяснил, что горы высокие и что про войну он ничего не знает. Но что они могут быть спокойны и что их защитят.

Потом все возвращались в деревню. Мать со своими пожилыми товарками шла впереди, а Дивов с девушкой Ниной, у которой был шрамик над бровью, шли сзади. Время от времени женщины на них оглядывались.

— А в какой институт вы собираетесь поступать? — спрашивал Дивов Нину.

— В архитектурный, — ответила она. — Я буду уже в третий раз поступать.

— А почему в архитектурный? — поинтересовался Дивов.

— А мне это очень интересно, — ответила Нина. — Я еще в шестом классе прочитала книгу Корбюзье и твердо решила, что буду архитектором. Это так прекрасно — проектировать новые города.

— А деревни? — спросил Дивов.

— И деревни тоже, — согласилась Нина.

— А зачем же вы тогда работаете на ферме? — спросил Дивов.

— Как зачем? — удивилась Нина. — Зарабатываю стаж.

— Но ведь стаж лучше зарабатывать на стройке, — сказал Дивов. — Это все-таки ближе к архитектуре.

— У нас в деревне мало строек, — сказала Нина. — Да и на стройке мало заработаешь.

— А вас что больше интересует, — спрашивал Дивов, — архитектура или заработки?

— А вы не иронизируйте, — спокойно ответила Нина. — У меня еще две сестры, а отца нет, и я сейчас зарабатываю деньги на учебу, потому, что мать мне не может помогать.

— Что же, благоразумно, — согласился Дивов. — Значит, вы все рассчитали на много лет вперед?

— А сегодня без расчета нельзя, — сказала Нина, — сегодня все рассчитывают.

— Ну а если влюбитесь, — поинтересовался Дивов, — скажем, в тракториста, выйдете за него замуж, и тогда вы будете вынуждены остаться в деревне.

— Пока этого нет, — ответила Нина, — поэтому и говорить об этом нечего. А влюблюсь, так он пойдет со мной.

— А если он скажет, чтобы вы пошли за ним?

— А я его не послушаю, — ответила Нина. — Потому что у меня есть цель, и я ее буду добиваться.

— Понятно, — сказал Дивов.

Оставшуюся часть дороги они шли молча.

Дивов с матерью работали на огороде, выдергивали кормовую свеклу.

Мимо шла девушка. Высокая, в джинсах, коротко стриженная.

— Кто? — спросил Дивов.

— Учительница. Русский язык и литература. Светланой зовут.

— Это интересно, — сказал Дивов.

— Ничего интересного, — сказала мать. — Ленива, себе дома не готовит, в столовую ходит. Два года у нас работает, кастрюли в дом не купила, не стирает, в район в прачечную ездит. За два года уже третий парень ее оставляет. У нее от тахты ножки отломились, так она вместо того, чтобы отдать починить, книжки подложила, так третий год на книжках и спит. Эта девка не для жизни. Ну а как тебе Нина с фермы?

— Целеустремленная девушка.

— Она тебе понравилась?

— Понравилась, — ответил Дивов. — Но с женщинами происходит что-то странное, мать. Все перед собой ставят великие цели, все хотят чего-то добиться, скоро, наверное, совсем не станет женщин, которые просто будут женами и будут рожать детей и воспитывать их. Это какой-то непорядок.

— Ну почему непорядок? — возразила мать. — У нас же равноправие.

— Не совсем, — сказал Дивов. — Границу все-таки охраняю я, а не ты. Ладно, время есть, разберемся.

Утром Дивов сообщил матери:

— Я должен съездить в город. У меня поручение.

— Надолго? — поинтересовалась мать.

— Дня на три-четыре. Остановлюсь в гостинице. Схожу в театр.

Я ведь год не был в театре.

— Ты можешь остановиться у родственников, — сказала мать.

— Нет, — сказал Дивов. — Я не люблю, когда меня стесняют, и сам никого не люблю стеснять.

Дивов сошел с пригородного поезда и позвонил по телефону-автомату. Выслушав, что ему сказали, он направился к автоматическим камерам хранения, набрал шифр и вынул из ячейки пакет, который привез с заставы. Направился к стоянке такси.

Дивов подъехал на такси к старому четырехэтажному дому, поднялся по лестнице и нажал на кнопку звонка. Дверь ему открыл массивный пожилой мужчина.

— Я к Наталье Николаевне, — сказал Дивов.

— Ее нет, — ответил мужчина.

— Я здесь, — крикнула из коридора молодая женщина. — Как вам не стыдно, Вольдемар Петрович!

— Это вам должно быть стыдно, — ответил сосед. — Все нормальные люди в это время работают. — Сосед продолжал стоять в проеме двери.

— Эту проблему мы выясним чуть позже, — сказал Дивов и, выставив пакет, слегка подтолкнул соседа.

— Что вы делаете? — рассвирепел сосед.

— Извините, — сказал Дивов. — Пытаюсь войти.

Дивов прошел в комнату женщины. Она закрыла дверь на щеколду.

— У вас с ним натянутые отношения? — спросил Дивов.

— У меня с ним война, — ответила Наталья. — Садитесь.

— Капитан Дивов, Александр Петрович, — представился Дивов.

— А вы вправду капитан? — поинтересовалась Наталья. — У вас документ какой-нибудь есть?

— Разумеется, — сказал Дивов и достал офицерское удостоверение.

— Вы мне должны помочь.

— Меня просили передать этот пакет.

— Да, я все знаю. Люся писала мне. Это книги. Но это неважно. Важно другое. Этот меня совсем затерроризировал, — и Наташа показала на дверь.

— Тогда спокойно и по порядку, — сказал Дивов. — Кто он?

— Он пенсионер. Я въехала сюда год назад. Мать у меня вышла замуж, оставила квартиру нам с братом, мы ее разменяли. И этот меня выживает отсюда.

— Почему? — спросил Дивов.

— Ну, не нравлюсь я ему. Приходят ко мне друзья, иногда задерживаются. Он пишет на меня жалобы, а в последние два месяца он мне объявил террор. Когда я выхожу на кухню, он подходит и щиплет меня.

— Как? — не понял Дивов.

— А вот так, — Наташа подошла и больно ущипнула Дивова. — У меня даже синяки остаются.

— Ну и что же вы? — спросил Дивов.

— А что я могу сделать? Он большой и сильный. Я пожаловалась в милицию, а мне не верят. Он до пенсии большим начальником был и еще он общественник. Я всю правду рассказываю, а мне не верят. Говорят: этого и быть не может, чтобы такой человек щипался. — Наташа задрала платье и показала на ляжке синяк. — Видите, это от него. Ему верят, а вине нет. Потому что я не работаю. То есть, я работаю, но нештатно, а он пишет, что я тунеядка. А я справку представила.

Наташа порылась в груде бумаг и протянула Дивову справку, из которой явствовало, что Коростылева Наталья Николаевна — внештатный фотокорреспондент — за последний год заработала шестьсот двадцать три рубля.

— Не густо, — сказал Дивов.

— В этом году мне аппендицит вырезали, трудно было таскать аппаратуру. А в прошлом году у меня на круг по сто двадцать вышло. Все равно я уеду из этой конуры, построю себе кооперативную квартиру. Помогите мне.

— В каком смысле? — осторожно спросил Дивов. — В смысле кооперативной квартиры?

— Квартиру я построю сама, помогите мне отомстить.

— Не очень понимаю, — сказал Дивов.

— А вам ничего понимать не надо. Вы только защитите меня, чтобы он не ущипнул меня и не ударил. Знаете, с фингалом под глазом я немного наработаю.

— Можете не сомневаться в моей защите, — пообещал Дивов.

— Тогда пошли, — сказала Наташа и, отодвинув щеколду, быстрым шагом двинулась на кухню.

Дивов вынужден был пойти за ней. Сосед стоял у плиты. Наташа подошла к нему и больно ущипнула. Сосед ойкнул, повернулся к ней. Наташа ущипнула его еще раз. Она успела ущипнуть его еще раз, пока он замахнулся, и тут Дивов вынужден был перехватить его руку. Сосед второй рукой пытался нанести удар Дивову. Дивов вынужден был применить прием по захвату обеих рук противника. Теперь Наташа могла щипать безнаказанно. Дивову пришлось трудно. Он держал соседа и одновременно пытался его защитить от щипков Наташи.

— Прекратить, — скомандовал строго Дивов и отпустил соседа.

Наташа тут же бросилась в свою комнату.

— Простите, — сказал Дивов. — Я не предполагал, что все так обернется.

— Сейчас мы увидим, как это обернется для вас, — зловеще сказал сосед и направился к телефонному аппарату. Он набрал номер телефона. — Это райотдел? — спросил он. — Попросите лейтенанта Викулова. Срочно. Нападение в квартире. Возможно, с попыткой ограбления.

Дивов и Наташа сидели в комнате. Дивов сказал Наташе:

— Вы меня поставили в затруднительное положение.

— А ему никто не поверит, — сказала Наташа. — Чтобы вы, офицер-пограничник, капитан, участвовали в этой драке? Да никогда.

— Если меня спросят, я скажу правду, — сказал Дивов.

— Так, — сказала Наташа, — тогда мне дадут не менее пятнадцати суток и, естественно, сообщат на работу. Боюсь, что на этом моя карьера фотокорреспондента закончится.

Дивов молчал, обдумывая. Раздался звонок в квартиру. В коридор одновременно вышли Дивов, Наташа и сосед. Вошел лейтенант одних лет с Дивовым. И тут Дивов взял инициативу на себя.

— Вы в свою комнату, — приказал Дивов Наташе. — Вы в свою, — приказал он соседу. — А мы с вами пойдем на кухню, — приказал он лейтенанту.

— Я требую… — начал сосед.

— Выполняйте приказание, — сказал Дивов и, не оглядываясь, прошел на кухню.

— Выполняйте, — не очень уверенно подтвердил лейтенант и прошел за Дивовым.

Через некоторое время лейтенант вызвал соседа и Наташу в коридор.

— Очень жаль, Вольдемар Петрович, — сказал лейтенант, — что я в вас ошибался.

— Послушайте, — возмутился сосед. — Кому вы верите?

— Мы, естественно, проверим, — сказал лейтенант, — но у меня нет оснований не доверять капитану Дивову.

— Какому капитану? — опешил сосед.

— Капитан пограничных войск Комитета государственной безопасности Дивов Александр Петрович, — представился Дивов. — Прошу прощения, что не представился раньше, но я не имел такой возможности.

— Вы, разумеется, можете писать заявления на свою соседку и дальше, — сказал милицейский лейтенант соседу, — но если Наталья Николаевна напишет заявление на вас и медицинская экспертиза подтвердит, мы привлечем вас к уголовной ответственности. Честь имею, — лейтенант взял под козырек.

Дивов щелкнул каблуками. Они пожали друг другу руки.

— Счастливо отдыхать, товарищ капитан, — пожелал лейтенант и вышел.

Некоторое время все трое стояли в коридоре молча.

— Будем считать инцидент исчерпанным, — сказал Дивов.

Сосед молча прошел в свою комнату.

— Что вы ему рассказали? — спросила Наташа, закрыв дверь своей комнаты на щеколду.

— Правду, — сказал Дивов.

— И то, что вы знаете меня всего пятнадцать минут?

— Да, и это, — подтвердил Дивов. — Но, кроме того, я сказал, что вы мне нравитесь и я буду защищать вашу честь.

— Боже мой, — сказала Наташа, — первый раз в жизни защищают мою честь. До этого я всегда защищалась сама. Знаете, я никогда не думала, что это так прекрасно, когда тебя защищают. Чет же я расселась? Вы же с дороги. Я сейчас вас покормлю. — Наташа бросилась к холодильнику. — Есть молоко и два яйца, сыр. — Она вынула сыр, и рассмотрев его, добавила: — Нет, сыра, пожалуй, нет. Очень уж он зелененький. У меня даже где-то выпить есть. — Она достала из шкафа бутылку, но там практически не было никакой жидкости.

— Рядом магазин, — сказал Дивов. — Я сейчас спущусь и куплю.

Наташа достала кошелек, высыпала на стол мелочь, смятые рубли.

— Обижаете, девушка, — сказал Дивов. — Как вы могли убедиться, вы имеете дело с офицером и мужчиной.

Наташа и Дивов завтракали. На столе стояли две бутылки вина, лежали помидоры, огурцы, редиска, лук. Дивов разлил вино.

— Откуда это все? — удивилась Наташа. — В нашем магазине такого никогда не бывает.

— А рынок недалеко. Давайте выпьем, — предложил Дивов, — чтобы на этом все ваши неприятности закончились.

— Я бы не возражала, — сказала Наташа. — Послушайте, я не знаю, кто вы, откуда, расскажите о себе. Вы в отпуске? Вы с женой?

— Я не женат, — сказал Дивов.

— Такого быть не может, — сказала Наташа.

— Почему? — насторожился Дивов.

— Вам сколько лет? — спросила Наташа.

— Двадцать восемь, — сказал Дивов.

— Вот-вот, — сказала Наташа. — Я и говорю, не может быть. У меня нет ни одного знакомого, который был бы не женат. Нет, время от времени они разводятся, но в холостом состоянии они почему-то не задерживаются.

Их, как эстафетную палочку, тут же подхватывают. Вы из нашего города?

— Нет, я из деревни, — сказал Дивов.

— А сколько вы здесь пробудете?

— Дня три-четыре, — сказал Дивов. — Сейчас поеду в комендатуру, ребята помогут с гостиницей, хочу походить в театр.

— Театр я вам обеспечу. Знаете, у меня к вам просьба, не надо в гостиницу, поживите у меня. Пусть он думает, — она кивнула на дверь, — что у нас с вами любовь. И когда вы уедете, он будет думать, что я под охраной пограничных войск Комитета государственной безопасности. Он тогда ничего мне не сделает больше. Тогда я буду хозяйкой. Я буду диктовать условия.

— Зачем вам диктовать условия? — спросил Дивов.

— Отмщенья, государь, отмщенья… Я вас умоляю, останьтесь у меня, будете спать на тахте. Ой, что я несу, что вы обо мне можете подумать, простите меня.

— Если надо, я могу остаться, — сказал Дивов.

— Но вы не подумайте, что я вместе с квартирой предлагаю и себя.

— Я так не думаю, — сказал Дивов.

— Странный какой-то разговор у нас. Не знаю, почему я к вам отношусь с таким доверием, ну, прямо, как к отцу.

— Понятно, — сказал Дивов.

— Да нет же, я ни на что не намекаю. Я и моложе вас всего-то на семь лет. Какую-то чушь несу. Вот вы сидите, и мне так покойно, не знаю даже, почему.

И тут в коридоре раздался телефонный звонок. Они слышали, как открылась дверь соседа, как он сказал: «Алло», и очень деликатно постучал км в дверь:

— Наталья Николаевна, вас к телефону.

— Ура пограничным войскам, — шепотом сказала Наташа. — Думайте, что хотите, но успех надо закрепить. Вы просто обязаны остаться. Я сейчас. — И Наташа вышла в коридор.

Дивов слышал, как она говорила по телефону: «Не могу, умоляю, перенесите… вы же знаете… я, как золотая рыбка… я вам отслужу… ну хорошо».

— Что случилось? — спросил Дивов, когда она вошла.

— Надо срочно снимать рекламу галстуков. Я не мота отвертеться. Я не знаю, что делать.

— А гае снимать? — поинтересовался Дивов.

— В универмаге, — сказала Наташа.

— А вы туда меня можете взять?

— Господи, — сказала Наташа, — да я могу вас взять куда угодно! — И она стала собирать аппаратуру.

Дивов поднял кофр с аппаратами и второй со светильниками.

— И вы их так таскаете каждый день? — поинтересовался он.

— Издержки равноправия, но я выносливая. А потом у меня и выхода нет. Никто за меня таскать не будет.

— Ну, в эти дни потаскаю я, — пообещал Дивов и взял кофр.

К универмагу Дивов и Наташа подъехали на такси. Наташа оставила Дивова в приемной директора, а сама зашла в кабинет. Через неплотно прикрытую дверь доносился разгневанный женский голос:

— Кого вы привели? Что за рожи? Они что, с похмелья? Немытые, нестриженые.

Ей возразил другой голос:

— Анна Ивановна, их всегда используют как манекенщиков.

— А вы почему опоздали?

— Я не опоздала, — возразила Наташа. — Я готова.

— Пошли.

Из кабинета вышли две женщины и Наташа.

— Вы ко мне? — обратилась к Дивову пожилая женщина, директор универмага.

— Я с фотокорреспондентом, — сказал Дивов.

Женщина внимательно осмотрела Дивова и заявила.

— Вот этот годится. У него есть лицо. Идемте, — скомандовала она Дивову и двинулась к выходу.

Дивов пожал плечами, но пошел за ней следом. Они вошли в небольшое фотоателье, где сидели два молодых длинноволосых парня. Они нехотя поднялись с кресел. Здесь же находились две тощие, уже в гриме, манекенщицы. Директриса посмотрела на парней н девушек и сморщилась, как от зубной боли. Взяла губку, мгновенно сняла часть грима с лица одной из манекенщиц, в несколько взмахов расчесала ей волосы, стянула сзади узлом. Девушка оказалась юной и довольно симпатичной. Потом директриса подошла к Дивову, мгновенно развязала на нем галстук, сдернула его, выбрала из груды галстуков узкий и модный, подняла воротник дивовской рубашки, завязала галстук, поправила узел и сказала Наташе:

— Снимай его с ней. И его отдельно.

Наташа установила фотоаппарат на треногу, включила подсветку и попросила Дивова:

— Встань сюда, к экрану.

— Я не буду сниматься, — сказал Дивов.

— Почему? — спросила директриса.

— Я не манекенщик.

— А мне не нужен манекенщик, — заявила директриса. — Мне нужен мужчина. Прекрасная фактура, — обратилась она к Наташе, — модная короткая стрижка. Снимай его, — и вышла из фотоателье.

— Придется сниматься, — сказала Наташа.

— Не буду, — сказал Дивов.

Манекенщики посмеивались, наблюдая за ними.

— Выйдем в коридор, — попросила Наташа. — Я тебя умоляю, — сказала Наташа, когда они вышли, — выручи меня.

— Пойми, я не могу сниматься, — сказал Дивов. — Я офицер и не могу рекламировать галстуки.

— Но на фотографии не будет написано, что ты офицер.

— Ничего не может быть тайного, что бы не стало явным.

— Значит, ты боишься даже рискнуть?

— Я не боюсь, — ответил Дивов. — Я не хочу и не могу. Я должен спросить разрешения у своего непосредственного командира. К тому же у меня есть и своя точка зрения. Я считаю, что совсем не обязательно офицеру, который охраняет границу, тиражировать свое изображение в сотнях и тысячах экземпляров.

— Я не предполагала, что ты такой долдон, — с сожалением сказала Наташа.

— Теперь тебе и предполагать не надо, теперь ты просто знаешь это, — ответил Дивов. Он развязал галстук, отдал его Наташе. — Я подожду тебя на улице. — И направился к выходу.

Дивов сидел на скамейке в скверике. Наташа вышла из универмага. Дивов взял из ее рук кофры с фотоаппаратурой.

— Посидим, я передохну, — сказала Наташа.

Они сели. Наташа достала сигареты, закурила и протянула пачку Дивову.

— Не курю.

Мимо них проходили люди, поглядывая на курящую женщину и некурящего мужчину.

— Черт возьми, — чертыхнулась Наталья, — все глазеют на меня. Она, видишь ли, курит, а он — нет, — и она загасила сигарету. — С тобой одни неудобства.

— Есть и удобства, — возразил Дивов, нагружаясь кофрами. Теперь куда?

— Теперь в редакцию.

Они подошли к редакции областной газеты. Из подъезда редакции навстречу им шел плотный, вернее, полнеющий молодой мужчина, тоже с кофром через плечо. Он направлялся к «Волге», за рулем которой сидел шофер.

— Здравствуйте, Валерий Степанович, — обрадовалась Наталья.

— Привет, Наталья, — ответил мужчина и спросил: — Фотографии отобрала?

— Да, — Наталья улыбалась изо всех сил.

— Приноси, я посмотрю.

— Обязательно, — пообещала Наталья. — Завтра.

— Привет, — бросил мужчина и сел в машину.

Наталья замахала вслед удаляющейся машине.

— Кто это? — спросил Дивов.

— Агатов. Корреспондент республиканского телеграфного агентства. Снимает на фото и на кино. Публикуется всюду, даже за рубежом.

— Ты ему хочешь понравиться? — спросил Дивов.

— С чего это ты взял? — удивилась Наталья.

— Ты улыбалась, вставала на цыпочки, даже приседала от восторга.

— Все женщины хотят нравиться. У нас это автомат. Улыбаешься всем. Если хочешь знать, у нас это заложено генетически. Вообще-то Агатов мужик с весом.

— Да, — подтвердил Дивов. — Килограммов двадцать лишних.

— Не в этом смысле, — сказала Наталья. — Он может помочь пробиться. И не женат, между прочим, разведен, вернее. За такого выйти замуж, как по лотерее «Волгу» выиграть.

— Так в чем же дело? — спросил Дивов. — Если хочешь выиграть, надо играть.

— Да я и сама не знаю, чего хочу, — отмахнулась Наталья, и они вошли в здание редакции.

Они шли по коридору. Наталья знала всех, и все знали ее.

— Возьми фотографии своих детей, — Наталья протянула одному из мужчин пачку с фотографиями.

— Твой песик неплохо получился, — отдала она фотографии другому.

— Есть работенка, загляни, — милостиво разрешил тот, рассматривая фотографию пуделя.

— Не забудь о межколхозном совещании, — предупредил другой.

Навстречу им катился полный пожилой мужчина. Проходя мимо, он сказал:

— Привет, Натуля, — и слегка хлопнул ее по заду.

Наталья остановилась, но он уже катился дальше. Его успел перехватить Дивов и тоже хлопнул по заду. Мужчина от неожиданности и боли даже вскрикнул.

— Ты что, сумасшедший или гомик? — выкрикнул он, но, оглянувшись на остановившуюся Наталью, спросил: — Этот идиот твой, что ли?

— Мой, — гордо ответила Наталья.

— Могла бы и предупредить, — сказал мужчина, — Извини, — обратился он к Дивову — Я больше не буду. Но и ты меня больше не бей, ладно?

— Ладно, — пообещал Дивов.

— Спасибо, — сказала Наталья Дивову, когда они прошли в фотолабораторию. — Наконец-то его проучили.

— А сама ты его не могла проучить? — спросил Дивов.

— Да ведь он уже старый и завотделом, он мне иногда работу подкидывает. Ладно. Ты молодец. За один день ты уже дважды защитил мою честь. Тебе это зачтется. Я, пожалуй, напишу благодарственное письмо твоему командованию, чтобы тебя поощрили внеочередным отпуском.

— Офицерам внеочередные отпуска не даются, — сказал Дивов.

— Ну перестань ты все ставить на свои места. Даются, не даются. Я же к слову.

— Я тоже, — ответил Дивов.

Наталья включила красный свет и занялась проявкой фотографий.

Вечером они шли по городу. Дивов нес кофры с аппаратурой.

— Извини, — сказала Наталья. — Сейчас мы затянем на юбилей одной старой врачихи. Я сделаю снимки, и мы свободны.

— Послушай, — спросил Дивов. — А почему ты всех обслуживаешь?

— Потому что все обслуживают меня, — ответила Наталья.

— Я этого что-то не заметил.

— Я внештатница… Это немного и нерегулярно. А хочешь иметь — умей вертеться.

— А почему ты занялась фотографией? — спросил Дивов.

Ты этому специально училась?

— Ничему я не училась. Я среднюю школу кончила и вышла замуж за дурачка. Он себя считал гениальным фотохудожником, Я уже говорила тебе, что мы жили вдвоем с братом. Так вот, брат тоже считал себя гениальным, только артистом, хотя, как говорят, был хорошим конструктором. Работу бросил и стал играть в самодеятельном театре. Ты представляешь: два гения на моей шее, Я и на фабрике работала, и на приемном пункте стеклотары, и уборщицей на две ставки. Но не выдержала. Подала на развод, разменяла квартиру.

— И занялась фотографией, — подсказал Дивов.

— Да, — согласилась Наталья. — При разделе имущества я отсудила у своего половину аппаратуры.

— Зачем? — поинтересовался Дивов.

— А назло. Все это покупалось ведь на деньги, которые я зарабатывала, И назло ему я начала фотографировать. Его фотографии только три раза напечатали, а я публикуюсь все время. И мне эта работа нравится. Сняла, опубликовала. Я люблю, когда все конкретно и есть результаты.

— Но сварить щи или выстирать белье — это тоже конкретно и тоже есть результат, — сказал Дивов.

— Я бы с удовольствием, — призналась Наталья. — Только пока не для кого. Мы пришли.

Они поднялись на лифте, позвонили в квартиру. Дверь открыла женщина лет шестидесяти и подозрительно осмотрела Дивова.

— Это мой парень, — представила Дивова Наталья. — Помогает, когда может, таскать свет и аппаратуру.

— Проходите в спальню, — сказала женщина. — Налаживайте свою технику.

Большую часть комнаты занимала огромная кровать, покрытая чем-то ярко красным и блестящим. Над кроватью торчали бра в красных абажурчиках, такой же красный, только гигантский абажур свисал с потолка. Наталья начала доставать аппаратуру и светильники.

В спальню вошла девушка чуть старше Натальи, в джинсах и тюлевой кофте.

— Марина, — представилась девушка.

— Александр Петрович, — сказал Дивов.

— Молодой еще, — сказала Марина. — Обойдешься без Петровича. Технарь, что ли? — спросила она.

— Не понял? — сказал Дивов.

— Ну из инженеров, что ли? Те, как становятся маленькими начальниками, сразу представляются по имени-отчеству.

— Он офицер, — сказала Наташа.

— Ой, — сказала Марина, — как же это я не догадалась! На тебе же это написано.

— Где? — поинтересовался Дивов.

— По всей длине, — сказала Марина. — Нынешний мужик к тридцати годам уже рыхлый, а военные и спортсмены держат форму. Я так сразу и подумала. Меня только отчество смутило. Правда, спортсмены до пятидесяти лет все Вовики и Эдики. Кстати, здесь Агатов, — предупредила Марина Наталью.

— Он тоже будет снимать? — насторожилась Наталья.

— Да ты что! — рассмеялась Марина. — Он приглашен как интересный собеседник, как местная знаменитость.

— А вы тоже знаменитость? — спросил Дивов.

— Я пункт семь, — ответила Марина и, заметив недоумение Дивова, пояснила: — Я пункт семь в сценарии вечера. Вы разве не читали сценарий в прихожей?

— Нет.

— Юбилей идет по сценарию. В начале поздравления гостей в стихах и прозе. Вручение подарков юбилярше. Потом ужин. Потом фотографирование. Это четвертый пункт. Все присутствующие получат фотографии на память. Потом лотерея сувениров. Потом танцы. Потом приедут артисты. Споют. А седьмым номером показ нового зарубежного фильма по видеомагнитофону. Я этот фильм буду переводить. Я, как и Наташа, обслуга.

И тут в спальню вошел Агатов.

— Вот вы где, — обрадовался он. — Берем штативы и светильники. Я тебе помогу поставить свет, — он обнял Наталью за плечи. — И вообще я сегодня готов посмотреть твои фотографии.

Дивов шагнул, но Марина перехватила его.

— Не надо, — предупредила она Дивова. — Вы приехали и уедете, а ей здесь жить.

В спальню заглянула хозяйка.

— Марина, сказала она, — молодой человек, возможно, голоден. Я приготовила на кухне.

Марина и Дивов пошли на кухню. На подносе для Дивова стояли тарелка с винегретом, куском курицы и рюмка водки.

— Садись, перекуси, — предложила Марина.

— Что-то не хочется, — сказал Дивов. — Наверное, раньше вот гак баре выносили слугам рюмку водки.

— А теперь поехали смотреть твои фотографии, — услышали они из передней голос Агатова.

— Не могу, — отбивалась Наталья. — Я иду в театр.

— Зачем? — удивился Агатов. — Я смотрел этот спектакль и перескажу тебе содержание.

— Я не одна. Я обещала Александру Петровичу, — говорила Наталья.

— Александр Петрович — это твой пограничник, что ли? — спросил Агатов, — Вот его желание объяснимо и понятно. Если бы я год не был в театре, мне бы тоже хотелось в театр. Сейчас мы ему организуем театр на весь отпуск. Пусть ходит. Пусть повышает свой культурный уровень.

Агатов вошел на кухню и направился к телефонному аппарату. Он попытался снять трубку, но Дивов прижал ее к рычагу аппарата. Агатов поднял голову, рассматривая Дивова.

— Взгляд жесткий, рука твердая, — прокомментировал он. — Явно выраженное недовольство. Попробуем высчитать, чем недовольна охрана границы, — он на несколько секунд задумался. — Пожалуй, я допустил единственный промах, — сказал Агатов. — Обнял ее за плечи. Успокойтесь. Это чисто профессиональное. Мы коллеги. К тому же я обнимаю всех: старых, молодых, мужчин, женщин, детей, друзей, сослуживцев, начальников, подчиненных, хорошо знакомых и мало знакомых.

— Меня обнимать не надо, — сказал Дивов. — И девушку, с которой я пришел, тоже.

— Считать это предупреждением? — спросил Агатов.

— Последним предупреждением, — подтвердил Дивов.

— Ну, если так, тогда привет, — и Агатов вышел.

Наступила тишина.

— Извини, — сказал Дивов Наталье. — Если я тебе помешал.

— Он на меня не обращал внимания, пока не появился ты, — рассмеялась Наталья. Она набрала номер телефона: — Миша, нужно два пропуска. На заграничный паспорт? Но ты должен быть при галстуке и в пиджаке. И на белом фоне. Хорошо. Я захвачу аппаратуру. — Наталья положила трубку и сообщила Марине: — Мы идем в театр.

— И я хочу в театр, — сказала Марина.

— Идемте, — предложил Дивов. — Лотерея, танцы, актеры — это же не меньше трех часов. Как раз успеете.

— Пошли, — решилась Марина.

Толпы у входа в театр не было. Наталья направилась к служебному входу.

— Подождите меня, — попросил Дивов и подошел к кассам. Вскоре он вернулся с тремя билетами.

— Зачем ты купил билеты? — удивилась Наталья. — Нам же выпишут пропуска.

— Эти пропуска ты должна будешь отработать. А ты сегодня достаточно поработала. Отдыхай. Ты устала.

Наталья посмотрела на Дивова и вдруг заморгала ресницами, готовая зареветь.

— Что с тобой? — испугался Дивов.

— Ничего. Просто мне давно никто не говорил таких слов.

— Мне тоже, — сказала Марина.

Во время антракта Наталья и Марина сидели за столиком в театральном буфете. Дивов принес девушкам кофе и пирожные, а себе пиво.

В буфет вошел модно одетый молодой человек. Увидев Наталью, он бросился к их столику.

— Наталья, я в недоумении. Ты почему не пришла за пропусками?

— Извини, — сказала Наталья. — Мы купили билеты. Александр Петрович не любит сидеть на приставных, — она показала в сторону Дивова.

Дивов кивком подтвердил.

— Ну, это ваши дела, — сказал молодой человек. — Но ты меня щелкнешь?

— Извини, — сказала Наталья. — Я сегодня отдыхаю.

— Ну ты даешь! — возмутился молодой человек. — Как же мне быть?

— Как всем, — сказала Наталья. — Сходи в фотографию, заплати полтинник и щелкнись.

Молодой человек пожал плечами и отошел. Девушки рассмеялись.

— А шампанского можно? — спросила Наталья. — Гулять — так гулять.

— Сейчас принесу, — сказал Дивов и поднялся.

Марина озабоченно взглянула на часы.

— Я все-таки побегу, — сказала она, — а вдруг они уже хотят смотреть кино. — И Марина встала. — К сожалению, мой отдых закончился.

Прозвучал звонок. Дивов и Наталья вошли в зал. Дивов откинул сиденье кресла, помог сесть Наталье. Заиграл оркестр, раздвинулся занавес, открыв сцену с верандой в лесу…

Наташа и Дивов возвращались из театра. Они поднялись по лестнице. Наташа открыла дверь, и они вошли в прихожую. И тут же приоткрылась дверь комнаты и вытянул сосед.

— Добрый вечер, — почтительно произнес он.

— Добрый вечер, — ответил ему Дивов.

Наташа молча кивнула, и они прошли в ее комнату. Закрыв дверь, она закружилась по комнате.

— Победа, победа, победа! Никаких гостиниц. Вы ночуете у меня, и пусть он знает, что я нахожусь под охраной пограничных войск Комитета государственной безопасности.

— Пограничные войска охраняют всех, граждан. — сказал Дивов.

— А меня в особенности, — заявила Наталья.

Она быстро собрала на стол.

— Товарищ капитан, прошу к столу.

И тут в передней зазвонил телефон.

— В такое время могут звонить только мне. — Наталья вышла в переднюю.

Дивов прислушался.

— Но почему обязательно завтра? — говорила Наталья. — А перенести нельзя? Я тебя очень прошу. На такое время с кем я могу договориться? Прости меня, но завтра рабочий день. Люди не только ходят, но и ездят на работу. Ладно, ладно…

Наталья возвратилась, явно огорченная.

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовался Дивов.

— Мать просит перевезти какие-то вещи на дачу и чтобы я попросила кого-нибудь из своих приятелей, у кого есть машина. Так все и разбежались, чтобы перевозить вещи моей мамаше.

— Но можно отвезти на такси, — сказал Дивов.

— За такси надо платить, а мама платить не любит. Она у нас коллекционерка.

— В каком смысле? — поинтересовался Дивов.

— В прямом. Отец у меня был ученый, доктор наук. Умер довольно рано. И второй раз она вышла тоже за доктора наук, профессора.

Пожилой, больной, одинокий. От отца осталась дача и квартира. Я тебе уже говорила — квартиру она оставила нам с братом, когда вышла замуж второй раз. Я ее разменяла, и теперь, как видишь, здесь держу оборону. Второй муж год назад тоже умер. Оставил ей квартиру и машину. Теперь она в поисках третьего мужа. Цель прежняя: доктор наук, профессор. На меньшее она не согласна. Типичная зацикленная коллекционерка.

— А машину вы продали? — спросил Дивов.

— Машина стоит в гараже. Во-первых, никто из нас машину водить не может, во-вторых, она не заводится. На ней года три уже никто не ездил. А теперь спать. Стелю на диване.

Наталья постелила Дивову на диване.

— Ложись, я выйду.

Наталья и Дивов подошли к девятиэтажному дому, как нынче говорят, улучшенной планировки.

Дверь им открыла женщина лет пятидесяти — еще моложавая, с хорошо сохранившейся фигурой.

— Знакомься, — сказала Наталья. — Александр Петрович — мой поклонник.

— Вера Семеновна, — представилась мать Натальи. — Он с нами?

— С нами.

— Саша, тогда достаньте с антресолей еще два чемодана, — сказала Вера Семеновна.

— Мать, — сказала Наталья, — а это нехорошо — использовать поклонников в качестве носильщиков. Один раз поднесет, другой, а на третий может исчезнуть и уже никогда не появиться. Ты же стратег и всегда учила меня — не отпугивать.

— Хорошо, — сказала Вера Семеновна. — Тогда только один чемодан.

— Я вам помогу с удовольствием, — рассмеялся Дивов. — Но Наташа говорила, что у вас есть машина, давайте я посмотрю. Может быть, заведется.

— Она, конечно, не заведется, — сказала Вера Семеновна, — В ней, наверное, и бензина-то нет. А вы в машинах понимаете?

— Понимаю.

— Тогда обязательно посмотрите, чтобы знать хотя бы, что с ней. А то мне скажут — надо заменить мотор, и я буду вынуждена заменить. Вот вам ключи, гараж у нас во дворе. Наш бокс номер семь.

Вера Семеновна и Наташа заканчивали паковать чемоданы, когда Дивов вернулся.

— Все в порядке, — сказал Дивов. — Машина у подъезда.

— Как? — удивилась Вера Семеновна. — Она может ехать?

— Машина в идеальном состоянии. Сел аккумулятор. Меня дернул ваш сосед, а по дороге мы аккумулятор подзарядим основательно.

— А бензин? — спросила Вера Семеновна.

— Пока одолжил. Вечером отдадим. Я взял запасные канистры.

— Тогда снимем еще три чемодана, — обрадовалась Вера Семеновна.

По шоссе шла предельно загруженная «Волга». Вера Семеновна сидела рядом с Дивовым. Наталья, зажатая вещами, с трудом пристроилась на заднем сиденье.

На небольшой комфортабельной, но запущенной даче Дивов чинил водопровод. Он соединил трубы, продул насосом кран. Вера Семеновна и Наталья готовили обед.

— А он парнишка ничего, — говорила Вера Семеновна.

— Ничего, ничего, — подтвердила Наталья.

— Таких зовут «нет проблем». Я о таком мечтала всю жизнь.

— Насколько я знаю, — возразила ей Наталья, — ты всегда мечтала о противоположном.

— Ты знала, за кого я выходила замуж, а о ком я мечтала, никто не знал. Конечно, в ученых много есть чего: нетребовательность, интеллигентность, есть о чем поговорить, хорошо зарабатывают, вращаются в хорошем обществе. Но все остальное — сплошные проблемы. Гвоздь вбить — проблема, кран течет — проблема, автомобиль — сразу сто проблем, дача — еще двести проблем. Вот сейчас надо крыть крышу, подгнило крыльцо.

— Я тебя умоляю, — попросила Наталья. — Не заставляй его сегодня крыть крышу.

— Ладно, — согласилась Вера Семеновна. — Крышу он сделает позже. Знаешь что? Выходи за него замуж.

— Он мне пока предложения не делал.

— Сделает, куда денется. Он что, из инженеров?

— Он из КГБ, — ответила Наталья.

Вера Семеновна задумалась.

— Эта сфера мне знакома мало. Но я слышала, что у них очень обращают внимание на анкетные данные. Так у нас с этим все в порядке. Мой отец, а твой дед — политкаторжанин. Оба моих мужа были известными учеными и приличными людьми, Я никогда не нарушала закона — например не спекулировала.

— Спекуляция — это по линии ОБХСС, — сказала Наталья.

— В общем, ты подумай, — сказала Вера Семеновна. — В семье должен быть хоть один мужик, который что-то может делать и руками. А то ведь переплачиваем бешеные деньги.

— Значит, ты считаешь, что надо выходить замуж, чтобы не переплачивать? — спросила Наталья.

— Когда принимается решение о замужестве, этот фактор учитывается тоже.

— Когда я буду принимать решение, — пообещала Наталья, — я обязательно учту и этот фактор.

Вечером они возвращались в город. Дивов помог поднять в квартиру чемоданы. Зазвонил телефон. Подошла Вера Семеновна.

— Это тебя, — позвала она Наталью.

Наталья выслушала.

— А ты не могла сказать, что меня нет в городе? — спросила она мать, поговорив. — Ладно. Да я понимаю, что это больше надо мне, чем им. Спасибо.

Уже ночью Наталья и Дивов вернулись на квартиру Натальи, и она начала стелить Дивову на диване.

— Саша, — сказала Наталья, — я могу уйти к матери.

— Ты меня боишься? — спросил Дивов.

— Я тебя не боюсь, я тебе верю, я с тобой готова в огонь и в воду, и вообще все хорошо. Но я не знаю, что мне делать, завтра я должна ехать в командировку. Это надо срочно. Это фоторепортаж для телевидения. Я с ними сотрудничаю. Они обещают меня взять на работу. Я не могу от этого отказаться. Я ведь снимаю не только на фото, я, в общем-то, неплохой кинооператор. А телевидение — это неограниченные возможности для меня. Но я только на сутки. Ты можешь пожить здесь.

— Я могу поехать с тобой, — сказал Дивов. — У меня свободное время. Если это можно, конечно.

— Да, я буду счастлива, — сказала Наташа. — А теперь отвернись, я буду раздеваться.

Наташа и Дивов сошли с автобуса в маленьком районном городке.

— Гостиница недалеко, — сказала Наташа. — За углом.

Дивов подхватил два кофра с аппаратурой, и они пошли к гостинице.

… В холле гостиницы Наташа заполнила карточки приезжих.

… Они сидели в номере у Наташи.

— Все-таки объясни чуть подробнее цель командировки, — попросил Дивов.

— Объясню, — сказала Наташа. — Мне надо снять фотоочерк, двадцать-тридцать фотографий в сатирический тележурнал. Он идет раз в месяц по нашему телевидению. Это будет главным ударным материалом. Там есть такая рубрика — командировка по письму.

Письмо есть. — Наташа показала письмо. — Коротко суть его такова: нынче богатый урожай яблок, да ты это и сам знаешь. Яблоки падают, их не вывозят, поэтому их скармливают свиньям. Вот это надо снять сатирически.

— Почему не вывозят? — спросил Дивов.

— Я не знаю, — сказала Наташа. — Но это непорядок. Вот по этим непорядкам мы и ударим.

— Понятно, — сказал Дивов. — Тогда наметим план операции. Объекты съемок?

— Консервный завод, стоят очереди из машин. Какой-нибудь склад, где все завалено яблоками и они гниют. Сады — яблоки лежат на земле. Их едят свиньи. Базар — все заполнено яблоками — и их никто не берет. Есть только одно «но». Я обязана прийти к местным властям, представиться и объяснить им цель командировки.

— Естественно, — сказал Дивов. — Так принято везде.

— И тут вступает это самое «но». Никто не хочет, чтобы сор выносили из избы. Тут же дается команда, и под всякими предлогами меня не пускают туда, куда мне нужно.

— Их можно понять, — сказал Дивов.

— И все это лучше сделать за один день, иначе все склады окажутся закрытыми, а кладовщики будут болеть. Никаких очередей из машин, а все свиньи будут реветь от голода в свинарниках.

— Каков же план? — спросил Дивов.

— Никакого, — печально произнесла Наташа. — Мне первый раз доверили такой материал, хорошо еще, что ребята предупредили, какие сложности меня ожидают.

Дивов задумался.

— Предлагается следующий план… — наконец сказал он.

Наташа и Дивов ходили по базару. Яблок было действительно изобилие. Наташа сделала несколько снимков. Торговки реагировали на это спокойно.

— А теперь отдохни, — сказал Дивов. — Я потолкаюсь, послушаю, и через полчаса будем иметь всю объективную информацию.

Дивов и Наташа подъехали к райсельхозуправлению на такси, и Дивов включил секундомер на своих штурманских часах.

_Колхоз «Победа», — сказал он шоферу. — Деревня Курцево.

Шофер кивнул, и они поехали.

— А если… — начала Наташа.

Дивов кивнул в сторону шофера. И Наташа замолчала. Дивов отметил время… У гостиницы они вышли из такси.

— Что же получается? — спросила Наташа.

— Учитывая колхоз и склад, переезды и время на съемки, можно управиться за сорок две минуты. Плюс консервный завод — один час три минуты. Есть все основания на успех. Только военные могут за это время принять конкретные меры для блокирования. Гражданскому руководству на это надо не меньше суток. Так что едем, и ты представишься руководству. Я тебе советую все объяснить шоферу, тогда у нас будет сторонник. Люди всегда поддерживают, если говорить с ними откровенно, и само дело во благо, а не во вред.

— Хорошо, — согласилась Наташа. — Честно говоря, я не думала, что все так сложно. Я боюсь, что у меня ничего не получится.

— Ты бойся одного, — сказал Дивов, — чтобы фотографии не испортить. Второй возможности снять у тебя уже не будет.

Дивов в такси ожидал Наташу. Наташа выбежала из управления и села в машину. Таксист мгновенно рванул с места.

— Как прошла аудиенция? — спросил Дивов.

— Выслушали, — сказала Наташа. — Но заявили, что ничего такого у них нет, и порекомендовали снимать в другом районе.

— Как же нет? — сказал таксист. — Позор! У меня сердце разрывается, когда я вижу, как все это гниет. Труд же людей вложен. Надо их снять обязательно, и пусть им выговора дадут; с работы поувольняют. Говорят, не ожидали такого урожая. Не знают, что ли, что через год всегда урожай на яблоки? Я лично не понимаю. Вот в газетах пишут «неблагоприятные погодные условия». А они когда были благоприятными? Погода есть погода. — Разговаривая, шофер, тем не менее, гнал машину со скоростью больше восьмидесяти километров в час.

… Они въехали в деревню. Наташа приготовила фотоаппарат еще в машине.

— Вначале к свинарнику, — сказала она.

Они подъехали к свинарнику. Прямо на земле были груда яблок. Женщины носили яблоки ведрами на кормокухню. Свиньи с удовольствием поедали бумажный ранет. Наташа сделала несколько снимков.

— А теперь в сады, — попросила Наталья. — Надо снять обилие яблок, весь гигантский урожай.

Они подъехали к саду, занимавшему несколько десятков гектаров земли. Дивов обратил внимание на стоящую невдалеке «Вол-17». Он посмотрел на номер машины.

— Это машина твоего приятеля Агатова, — сказал он.

— Этого не может быть, — заявила Наталья.

И тут они увидели нарядно одетую женщину, которая застыла у яблони, протянув руку к ветке. Ее снимал Агатов.

— Здравствуйте, Валерий Степанович, — растерянно сказала Наталья.

— Привет, — ответил Агатов. — А ты здесь чего делаешь?

— Я от телевидения, — сказала Наталья. — Для сатирического выпуска снимаю, как гибнет урожай. А вы?

— А я наоборот, — сказал Агатов. — Я снимаю героев труда, которые вырастили великолепный урожай, положительный пример на первую полосу в газету, так сказать, пропаганда передового опыта.

— Какой же это передовой опыт, если гибнет такой урожай? — с недоумением спросила Наталья.

— Но урожай ведь великолепный, значит, есть передовики, а то, что урожай гибнет, это не их вина, — возразил Агатов.

Рядом с ними остановился «газик», и из него вылез дородный мужчина.

— Кто вы такая? — спросил он Наталью. — И почему снимали в свинарниках? Попрошу предъявить документы и командировку в наш район.

Наталья протянула ему удостоверение.

— Пройдемте в контору, — сказал мужчина. — Я свяжусь с районом. Здесь какое-то недоразумение. Нам звонили, что будут снимать наших передовиков для газеты, а про вас нам не сообщали. До выяснения я запрещаю вам снимать.

— А мы все уже сняли, — сказал Дивов и забрал у мужчины командировочное удостоверение Натальи. — Пошли, — сказал он ей. — Мы выходим из графика. Привет, — сказал он Агатову.

— Постойте, — крикнул им мужчина.

— Гони, — сказал Дивов таксисту.

И таксист, рванув с места, набрал скорость. «Газик» некоторое время следовал за ними. На шоссе таксист еще увеличил скорость.

Стрелка спидометра подпрыгивала у отметки «100», и «газик» отстал.

— Что же мне делать теперь? — спросила Наталья Дивова.

— Выполнять порученное дело, — ответил спокойно Дивов.

Они подъехали к складам. Здесь никого не оказалось, и Наташа быстро сделала снимки. У входа со складов их остановил сторож.

— Откройте портфели, — сказал он.

Наташа и Дивов открыли кофры. Сторож увидел фотоаппараты и удивленно спросил:

— А зачем их так много? Они что, ломаются?

— Ломаются, — сказал Дивов.

— Надо брать те, которые на экспорт, — посоветовал им сторож. — Те, говорят, как следует делают.

— Спасибо за совет, — сказал Дивов.

У консервного завода машины стояли по-прежнему. Наташа сделала несколько кадров. Шоферы с удовольствием позировали. Но в проходной забеспокоились. Женщина-вахтер попыталась выяснить, зачем снимают, но они уже сели в такси и уехали.

Дивов взглянул на часы.

— Час пять минут, — сказал он. — На две минуты ошибся.

— Когда будет по телевидению-то? — спросил шофер.

— В воскресенье, — сказала Наташа не очень уверенно.

— Я проведу агитацию, — пообещал шофер. — У нас все эту передачу будут смотреть. Счастливо!

— Спасибо вам, — Дивов расплатился.

— У нас уйма времени. Поезд ведь только ночью, — сказал он Наталье.

— Дело сделано, — сказала она. — Будем отдыхать.

И они пошли гулять. Они поднялись на городской вал, с которого был виден весь городок — с пожарной каланчой, с церковью, с городской площадью с торговыми рядами, оставшимися еще от прошлой, дореволюционной жизни. Когда они спускались, Дивов оглянулся. И на мосту через реку он тоже остановился у перил и как бы невзначай снова посмотрел назад.

— Что ты оглядываешься? — поинтересовалась Наталья.

— Да так, — неопределенно ответил Дивов. — Пришло время обеда. Мы его заслужили. Я тебя приглашаю в ресторан.

Они сидели в полупустом ресторане, и Дивов время от времени поглядывал на двух парней, которые сидели через два столика от них.

— Если бы ты после школы поступил в институт, — спросила Наталья, — ты тогда не стал бы военным?

— Наверное, все-таки стал бы, — сказал Дивов. — Я люблю четкость, определенность и риск.

— Все это в тебе есть, — согласилась Наташа. — А что ты все смотришь в сторону этих парней?

— Один из этих парней, — сказал Дивов, — шел за нами по городу, ждал нас у вала, а теперь вот он здесь.

— Я думаю, что ты маниакально подозрителен, — рассмеялась Наташа.

— Я профессионал, — сказал Дивов. — Они явно от нас чего-то хотят.

— Ну, ты насмотрелся западных фильмов.

— Хочешь убедиться, что я прав? — спросил Дивов.

— Хочу, — сказала Наташа.

Дивов расплатился, и они вышли из ресторана.

— Сейчас мы повернем за угол, — сказал Дивов, — и сразу через проходной двор. Но это нужно сделать очень быстро.

Они так и сделали. Бегом пересекли проходной двор.

— А теперь назад, — сказал Дивов.

Они повернули назад и тут же столкнулись с парнями.

— Вот что, ребята, — сказал Дивов. — Заканчиваем эту игру в казаки-разбойники, и давайте выкладывайте, что вам от нас нужно.

— Нам нужно поговорить с девушкой, — сказал парень в клетчатом пиджаке.

— Говорите, — разрешил Дивов.

— А можно нам поговорить с ней наедине? Тет-а-тет?

— Нельзя, — сказал Дивов. — Тет-а-тет исключается.

— Тогда мы не будем говорить.

— Не хотите — не надо, — сказал Дивов. — Но если я вас еще раз увижу у себя на хвосте, то накостыляю по шее. Я это умею делать очень даже хорошо.

— Может, все-таки поговорим? — предложил другой парень.

— Тогда объясняй сам, — нехотя согласился в клетчатом пиджаке.

— Вы сегодня фотографировали в колхозе «Победа».

— Было дело, — подтвердил Дивов.

— Мы знаем, что это для телевидения, и мы вас очень просим не показывать эти снимки.

— Почему? — спросил Дивов.

— Такое нынче не только в «Победе». Пять лет назад один садовод выступил с почином «Превратим нашу область в цветущий сад». И вот цветы отцвели и появились яблоки. Но никто не ждал такою урожая. Консервных заводов не построили, договоров не заключили, транспортом не обеспечили.

— Вы из колхоза? — спросил Дивов.

— Да, — подтвердил парень. — Я секретарь комсомольской организации.

— Тем более, — сказал Дивов. — Кто-кто, а вы-то должны понимать, Это безобразие — так относиться к урожаю, К этому, наоборот, нужно привлекать общественное внимание, чтобы подобное не повторилось, Вы лично должны были написать на телевидение, чтобы прислали корреспондента.

— Я бы написал, но… Мы с вами абсолютно откровенны. Мы уже полдня за вами ходим. Хотели даже напасть и отобрать пленки, но потом решили: ведь вы такие же молодые, как и мы, и, может быть, поймете. У нас в колхозе молодой председатель, самый молодой в области.

— Этого толстого вы тоже считаете молодым? — удивилась Наталья.

— Нет, — сказал парень. — Гнался за вами завхоз, а председатель выбивает транспорт у шефов. Он все делает, чтобы сохранить урожай, И вообще, он много сделал за год. Но у него есть и противники. На высказанное, особенно сатирическое, надо ведь реагировать. Его просто снимут. И вам ответят, что меры приняты. Решайте сами. От вас сейчас зависит судьба человека, молодого человека, хорошего человека. За плохого мы не стали бы просить.

— Ладно, — сказала Наталья. — Подождите. Мы должны посоветоваться.

Они отошли за угол дома.

— Что будем делать? — спросила Наталья у Дивова.

— Ничего, — ответил Дивов. — Ты получила задание и должна его выполнить. А выполнив, ты можешь высказать свое особое мнение.

— А меня о нем никто не спросит, — сказала Наталья.

— Ты его выскажешь сама. Но аргументы ребят весьма сомнительны. То, что у них председатель самый молодой, не оправдание. У одних самый молодой, у других — ветеран войны, у третьих — герой труда. А требования ко всем одни — профессионально выполнять порученное дело. А он его не выполнил, если гибнет урожай.

— Гибнет у всех, — сказала Наталья.

— Это не оправдание, — повторил Дивов. — На фронте, если даже отступили справа, слева, спереди и сзади, ты, получив задание выстоять, должен выполнить приказ или умереть.

— Сейчас не война, — возразила Наталья. — Хотя выстоять в наше мирное время тоже нелегко, по себе знаю. И если можно помочь, надо помогать, или хотя бы не вредить. Пошли, — решительно сказала она.

Наталья подошла к ребятам и протянула им отснятые пленки.

— Берите, — сказала она им. — Проявите и оставьте себе на память.

— Спасибо, — растерянно сказал парень и положил пленки в карман пиджака.

Наталья махнула рукой и стремительно зашагала прочь. Дивов ее догнал.

— Подожди меня, — попросил он и бросился назад.

Наталья остановилась. Послышался шум, кто-то вскрикнул.

Наталья сделала несколько шагов и увидела, что Дивов, профессионально заведя руку парня за спину, доставал из его кармана пленки.

— Что ты делаешь? — ужаснулась она, — Какое ты имеешь право отбирать?

— Извини, — сказал Дивов. — Я попросил вернуть пленки, а он их не отдал.

Наталья подошла к ним, выхватила у Дивова катушки и рывком выдернула пленку, засвечивая ее: сначала одну, потом вторую, третью…

— Все! Спасибо за помощь, — сказала она Дивову. — Операция «фрукты» закончена. Меня можешь не провожать. И вообще, я тебя видеть не могу. — И она побежала, сгибаясь под тяжестью кофра с аппаратурой.

Дивов с матерью работали на огороде. Дивов выдергивал свеклу и с яростью отбрасывал се в сторону. В какой-то момент он разогнулся и застыл не двигаясь, уставившись на одинокую нахохлившуюся ворону. Вороне, по-видимому, не понравилось проявленное к ней внимание, и она начала каркать.

Дивов, ни слова не сказав матери, зашагал к дому.

— Ты куда? — спросила мать.

— Мне надо в город, — ответил он.

— Куда же на ночь глядя? — забеспокоилась мать.

— Мне надо, — повторил Дивов и вошел в дом.

Дивов сошел с поезда и направился к стоянке такси. Взглянул на часы: двадцать два тридцать.

Дивов подъехал к дому Натальи, расплатился, отпустил такси и поднялся на третий этаж. Нажал на кнопку звонка дважды. Подождал и снова позвонил. Дверь открыл сосед.

— Здравствуйте! — сказал Дивов.

— Добрый вечер. А Натальи Николаевны нет. Но вы заходите, — пригласил сосед, — она свою комнату не закрывает. Обождите у нес.

— Это не очень удобно, — сказал Дивов. — Я ее не предупредил о приезде. Она придет?

— Обычно она ночует дома, — сказал сосед. — У матери очень редко. Но вполне возможно, что она еще на телестудии. Она творила, что ее на телевидение пригласили работать. Телестудия рядом, вы за пять минут дойдете.

Милиционер на проходной телестудии говорил Дивову:

— Никого из сотрудников нет, товарищ капитан. У нас вещания всего полтора часа в сутки. Последний раз местные известия выходят в двадцать сорок. К двадцати одному на студии уже никого, только дежурный техник да мы.

— Спасибо, — сказал Дивов и вышел из проходной.

… Дивов достал записную книжку, вошел в будку телефона-автомата, набрал номер. Разговор был короткий. Потом Дивов позвонил еще раз и, выйдя из будки, остановил такси.

Дивов подъехал к дому Марины. Марина была в домашнем халате. Она клюнула в щеку Дивова, что, наверное, означало поцелуй.

— Вы не знаете, где может быть Наталья? — с ходу спросил Дивов.

— Не знаю, но — пять-шесть звонков, и мы ее обнаружим.

Дивов взглянул на часы. Было двенадцать ночи.

— Звонить, наверное, уже неудобно.

— Удобно, удобно, — заверила Марина. — Мы звери особой породы. Когда нормальные люди заканчивают работу, мы ее начинаем, Я лично работаю по ночам.

— А что делаете днем? — спросил Дивов.

— Сплю, — ответила Марина. Она села на тахту, поставила телефон на колени и начала звонить. — Привет. Марина. Наталья не у тебя? Нормально. Привет. Значит, так, — сказала она Дивову. — В двенадцать часов она была на пресс-конференции, управляющий «Сельхозтехники» республики прибыл. После этого поехала снимать репетицию в местном театре. — Марина снова набрала телефонный номер. — Татьяна, привет. Ищу Наталью. Спасибо… Лаборантка сказала, что после театра она была в лаборатории, а после этого с ребятами поехала в Дом журналистов. Извините, но сейчас я должна позвонить мужчине. — Марина набрала номер, ей не ответили. — Агатова нет дома. — Марина задумалась и снова набрала номер. — Ляля, привет. Позови Васючка. От кого знаю? Об этом все знают. Привет. Ищу Наталью. А кто знает адрес? Понятно. Извини. — Марина положила трубку. — Кажется, цепочка прервалась. Из Дома журналистов они направились на дачу некоего Дубасова. Он три года проработал в Африке и привез оттуда видеомагнитофон. Поехали смотреть его пленки, Дубасова никто из нашей компании не знает, а адреса его дачи тем более. Они выехали минут сорок назад. Если один фильм — два часа, час, как минимум, на обратную дорогу, попьют чайку или еще чего-нибудь, значит, дома ее надо ожидать около четырех утра. В любом случае, до четырех утра надо ждать. Располагайтесь. Я буду работать, мешать вы мне не будете. Вот вам всякие журналы с картинками. Сейчас я поставлю чай. Вам черный или зеленый?

— Есть даже зеленый? — удивился Дивов.

— Мы на всякий случай обслуживаем по высшему разряду.

— А почему на всякий случай? — не понял Дивов.

— А мы не замужем. Мы хотим нравиться. Всегда, везде, всем и всюду. Но насколько я понимаю, шансы мои мизерны. Вы влюбились в Наталью? — спросила Марина. — Это так или не так?

— Да, — сказал Дивов. — Она мне очень нравится. Мы поссорились. Но я надеюсь, что я смогу ее убедить.

— Если ее уже не убедил другой, — многозначительно сказала Марина.

Дивов молчал, молчала и Марина. Потом Дивов сказал:

— Вы, вероятно, ждете, когда я спрошу: кто он? Я этого не спрошу. Если меня это заинтересует, я узнаю сам.

— А вы молодец! — сказала Марина. — Если бы стали расспрашивать, вы проиграли бы.

— А я ведь не играю, я просто живу, — ответил спокойно Дивов.

Дивов сидел у раскрытого окна и перелистывал журналы. Марина, надев наушники, печатала с диктофона. Потом машинка умолкла. Дивов оглянулся. Марина о чем-то сосредоточенно думала. Сняв наушники, она вдруг сказала:

— А вы послужили катализатором в судьбе Натальи.

— Пока не очень понятно…

— Пока не появились вы, на нее особенно и не обращали внимания. А теперь даже Агатов заинтересовался.

Дивов молчал.

— Простите, — сказала Марина. — Но если можно, ответьте на один только вопрос: что вы в ней такого нашли? Ну, молодая, энергичная, так таких же миллионы. Пожалуй, и все. Характер взбалмошный, без руля и без ветрил, фотокорреспондент слабенький, средненький.

— Если бы вы полюбили мужчину и вам сообщили, что он весьма средний бухгалтер, вы бы за него не вышли замуж? — спросил Дивов.

— Конечно, — не задумываясь, ответила Марина. — Во-первых, я бы никогда не вышла замуж за бухгалтера.

— Почему? — спросил Дивов.

— А о чем бы мы с ним говорили? — спросила Марина.

— А о чем вы говорите со своим… — Дивов замялся, подбирая слово.

— Любовником, — подсказала Марина.

— Другом, — поправил Дивов.

— О прочитанных книгах, о фильмах, он работает в одной внешнеторговой организации, связан с нашим городом и приезжает сюда довольно часто и рассказывает мне обо всех интригах в их фирме, к мне очень интересно, тугому что у нас единые взгляды на людей, на взаимоотношения.

— Бухгалтер тоже читает книги и смотрит фильмы. Их тоже можно обсуждать вместе.

А интриги в бухгалтерии, может быть, даже более интересные и изощренные. Это ведь экономика. А сегодня в экономике очень интересные процессы происходят.

Марина рассмеялась.

— Я вполне серьезно, — сказал Дивов. — Ответьте и вы на мой вопрос, может, я что-то недопонимаю. Что, сегодня девушки выходят замуж уже не по любви, а по производственно-территориальным признакам?

— И это учитывается тоже, — ответила Марина. — Я бы хотела выйти замуж за своего друга. Его собираются послать на работу и Англию. Я специалист по английскому языку, но язык изучала а местном пединституте. Для языковой практики хорошо бы и мне выехать вместе с ним на эти три года.

— А после трех лет? — спросил Дивов.

— А вы не иронизируйте, — сказала Марина. — Как выясняется, браки по расчету не менее прочные, чем по любви. Может быть, даже более прочные, потому что при расчете хотя бы знаешь, чего хочешь. Вот если бы Наталья вышла замуж за Агатова, она была бы в полном порядке, они бы вместе занимались одним делом, помогали бы друг другу, Наталья быстрее пробилась бы и освоила свою профессию.

— Насколько я понимаю, семьи создавались и создаются не для совместного освоения профессии, для этого есть трудовые коллективы и наставники. А как быть нам, военным? В армии женщин практически очень мало.

— Я уверена, если бы вы женились на девушке из военной семьи, которая с детства привыкла переезжать, привыкла к небольшим городам и маленьким гарнизонам и знала бы законы и условности офицерской среды, а свои законы и условности существуют в любой среде, вы бы себя чувствовали более комфортно в семейной жизни.

Дивов взглянул на часы. Было без пятнадцати четыре. Он поднялся.

— Спасибо за приют. Если ваши расчеты окажутся точными, я встречусь с Натальей минут через пятнадцать.

— Счастливо, капитан. И не пугайтесь неожиданностей.

— На границе сплошные неожиданности, так что я подготовлен к ним.

В окнах комнаты Натальи было темно. Дивов устроился на скамейке напротив, чтобы держать в поле зрения подъезд и окно.

Дивов взглянул на светящийся циферблат командирских пасов. Было четверть пятою утра.

Послышался гул автомобиля. «Жигули» притормозили у подъезда. Из машины вышла Наталья. За ней Агатов. Они, по-видимому, о чем-то спорили, но Дивов ничего не слышал — было далеко. Потом Агатов взял Наталью за руку. Наталья вырвала руку. Дивов, прячась за деревьями, в несколько прыжков почти достиг подъезда.

— Фотографии я покажу завтра, — настаивала Наталья.

— Ладно, — согласился Агатов. — Тогда сегодня просто выпьем чаю.

И они вошли в подъезд. Агатов, по-видимому, рассказывал что-то очень веселое, Наталья рассмеялась.

Дивов видел, как в окнах вспыхнул свет, Агатов снял куртку, достал из сумки бутылку вина, раскупорил.

И Дивов решился. Он поднялся по лестнице и нажал на кнопку звонка, Дверь не открывали. Дивов не отнимал пальца от кнопки звонка несколько секунд. Дверь распахнулась.

— Ты! — обрадовалась Наталья. Но тут же помрачнела. — У меня гость.

— Я знаю, — сказал Дивов и прошел в ее комнату.

— Так, — прокомментировал Агатов. — Он настиг и здесь. Если он так упорен в преследовании своих сограждан, то уж врага он точно не упустит.

— Выпьете, капитан? — спросил он Дивова.

— Нет, — ответил Дивов.

— Понятно, — сказал Агатов. — Намерения у вас, по-видимому, серьезные. — Он налил себе вина и выпил. — У меня тоже. Тогда поговорим. Честно признаюсь вам, еще несколько дней назад я об этом и не помышлял. Но теперь я пришел к твердому решению жениться на этой девушке.

— Она уже согласилась выйти замуж за вас? — спросил Дивов.

— Это третий вопрос.

— Почему третий? — спросил Дивов.

— Потому что второй вопрос: согласится ли она выйти за вас замуж? Думаю, что нет, а если это и случится, развод неизбежен. Вы знаете что-нибудь о факторах риска при создании семьи?

— Я сегодня узнал многое, но этого еще не знаю, — сказал Дивов.

— Так вот, специалистами по семье и браку научно обоснованы факторы риска. Лично от нас здесь зависит минимально, вы вписаны в общую закономерность. А при этой закономерности у вас полный набор факторов риска, то есть все данные «против» и почти нет «за». Первое. Вы из деревни, она из города. Разные ценностные ориентации, разный подход ко многим проблемам. Статистика показала, что при таких соединениях семья рассыпается чаще, и наоборот, семья более крепко связана, если он и она из города или он и она из деревни. Второе. Вы разных сословных уровней. Она из профессорской семьи, вы, насколько я знаю, из крестьянской. Опять много точек несоприкосновения. Третье. По роду своей деятельности вы должны проводить свою жизнь на заставах, в поселках или небольших городках, если вы, конечно, не станете генералом. У вас есть шансы стать генералом?

— Очень небольшие, — ответил Дивов.

— Наталья же привыкла к городу и, насколько я ее знаю, совершенно не приспособлена к другой жизни. Четвертое. По характеру вы человек упорный, прямолинейный, четкий, чего напрочь нету у Натальи и чего она, насколько я знаю, терпеть не может. Пятое. У нее есть цель, она одержимая. Она уже сейчас неплохой фотограф и кинооператор. Пройдя мою школу, она станет специалистом европейского или даже мирового класса. Вы этого ей не дадите. А без этого она жить не сможет. Могу вам привести еще факторов десять, и все будут против вас.

— Спасибо, — сказал Дивов, — достаточно и этих.

— А что скажешь ты? — спросил Агатов Наталью.

— Очень умно и очень тошно.

— Теория суха, но зеленеет древо жизни, — утешил се Агатов, Что же будем делать, капитан? — спросил он у Дивова.

— Время позднее, — сказал Дивов. — Ей надо оглохнуть, поэтому мы с вами сейчас уйдем.

— Вы идите, — сказал Агатов, — а мы еще потолкуем с Натальей. Кстати, вы пришли без приглашения, даже без звонка, это, я бы сказал, неинтеллигентно.

— Я прошу прощения, — сказал Дивов, — но сегодня мы уйдем с вами вместе.

— Значит, выйдем вместе, а нагом ты меня отведешь за угол. Вы на границе все самбисты и каратисты. Я не пойду.

— Слово офицера, — сказал Дивов. — Никаких драк. Наоборот, если нападут на нас, вы можете рассчитывать на мою поддержку.

— Наконец скажи ты свое слово, — потребовал Агатов у Натальи.

Наталья молчала.

— Тогда пошли. — Агатов поднялся из-за стола, и они с Дивовым направились к выходу.

Дивов остановился у двери.

— Да, я совсем забыл, зачем я пришел. Я был в том колхозе и разговаривал с молодым председателем. Вы ведь ему хотели помочь. Так он очень жалеет, что фоторепортаж не появился на телевидении. Дело в том, что он еще весной начал бить тревогу, но к его мнению не прислушались, утешали, что у него так же, как у всех. Он просил передать, что будет рад, если вы вернетесь и заново сделаете снимки. Всех вам благ и успехов, Наталья Николаевна.

Агатов и Дивов спустились по лестнице, Когда Агатов открывал дверцу машины, его шатнуло.

— Давайте ключи, сказал Дивов. — Я вас отвезу.

— Все нормально, — начал его успокаивать Агатов, Ночь, движение минимальное. Никакой опасности.

Дивов взял у него ключи, сел на водительское место.

— Показывайте, куда вас везти.

… Дивов притормозил.

— Спасибо за доставку, — начал Агатов. — Можем подняться ко мне, выпьем, поговорим за жизнь.

Дивов вынул ключи, бросил па водительское сиденье и молча пошел в сторону вокзала.

Капитал Дивов со старшим лейтенантом обходили заставу. Они зашли в дизельную.

— Дизель меняют, — сказал Дивов. — Я заявку оформил, но проследи. Пока Чертков, можно быть спокойным, но он через два месяца демобилизуется, а равноценной замены ему нет.

Старший лейтенант делал пометки в блокноте. В дизельную заглянул дежурный по заставе сержант.

— Товарищ капитан, — обратился сержант к Дивову. — Звонили из отряда. К нам вылетел вертолет с майором Велсовым из политотдела и корреспондентом журнала «Пограничник».

Дивов кивнул, и они со старшим лейтенантом продолжили обход. Зашли в пекарню, потом на огород — небольшой участок земли у скалы, на котором зрели громадные дыни. Дивов взглянул на часы.

— Сейчас прилетит.

И действительно, в ущелье показался вертолет. Он приближался к заставе.

Вертолет на несколько секунд завис над заставой и опустился на площадку. Из него вышел майор. Майор протянул кому-то руку, и на землю спрыгнула Наталья. Летчик подал ей небольшой чемодан и кофр с аппаратурой.

Дивов и старший лейтенант отдали честь старшему по званию. Майор представил Наталью.

— Наталья Николаевна Коростылева. Внештатный корреспондент журнала «Пограничник». Капитан Дивов — начальник заставы. Старший лейтенант Кислых — начальник заставы с завтрашнего дня. Капитана Дивова переводят на другую границу с повышением.

— Ничего, — сказала Наталья. — Я бы его и там достала.

Майор рассмеялся и объяснил:

— У товарища Коростылевой есть и персональное задание от республиканского телевидения — снять на пленку своих земляков. А вы, Дивов, ее земляк.

— Что вы говорите? — удивился Дивов. — В такое совпадение просто трудно поверить.

— Он очень скоро в это поверит, — пообещала Наталья.

Теперь уже майор и старший лейтенант явно удивились.

— На какой срок прибыл фотокорреспондент? — спросил Дивов. — И есть ли у нее еще задание, кроме как увековечить своего земляка?

— Сегодня у тебя стрельбы. Она это снимет. А завтра, когда ты будешь уезжать, довезешь ее до отряда.

— А где живет начальник заставы? — спросила Наталья.

— Там. В персональном коттедже. — Майор показал на коттедж Дивова.

— Хороший домик, — сказала Наталья. — Я, пожалуй, размещусь в нем.

— Простите, — сказал майор, — на заставе решения принимает начальник.

— Он примет, — пообещала Наталья и сунула в руки Дивову кофр с аппаратурой. — Проводите меня, — почти приказала она и направилась к коттеджу Дивова.

Дивов несколько секунд колебался, но вынужден был двинуться вслед за Натальей. Пошли за ними майор и старший лейтенант, но Наталья обернулась и сказала им:

— А вы идите в столовую и подождите нас там. У меня к начальнику заставы пятиминутный личный разговор.

Наталья и Дивов вошли в коттедж.

— Что случилось? — с ходу начала Наталья. — Почему ты не отвечаешь на мои письма?

— Для этого есть причины, — сказал Дивов.

— Какие? — спросила Наталья.

— Это довольно сложный вопрос.

— Я сюда прилетела именно за тем, чтобы разрешить этот довольно сложный вопрос.

— На это нам пяти минут не хватит.

— А я и не тороплюсь. У меня есть время до утра.

— Нас ждут, — сказал Дивов и поднялся.

— Сидеть, — приказала Наталья. — И отвечать на мои вопросы. Ты что, женился?

— Нет.

— У тебя другая женщина?

— Нет.

— Ну тогда это не такой уж сложный вопрос, — вздохнула с облегчением Наталья.

— Возможно, — согласился Дивов. — Но я своих решений не меняю.

— Я тоже, — сказала Наталья.

И тут дежурный сержант деликатно постучал в дверь веранды.

— Товарищ капитан, вас ждут. На стрельбище выезжаем через пятнадцать минут. Товарища корреспондента покормить не успеем.

На стрельбище пограничники выпрыгивали из грузовиков, бежали к окопам, а вдали уже показались мишени. Они двигались довольно быстро. Застучали автоматы. Короткими очередями ударили пулемета. Наталья вначале прикрыла ладонями уши, но первая партия пограничников отстрелялась, и окопы занимали уже другие. Наталья быстро достала из кофра аппаратуру и начала снимать. Она сделала снимки Дивова, пограничника у пулемета.

Потом стреляли из пистолетов офицеры. Дивов все восемь пуль уложил кучно: в центр мишени и рядом с центром.

— А мне можно стрельнуть? — спросила Наталья.

Дивов перезарядил пистолет и начал было объяснять, как стрелять, но Наталья сказала:

— Не надо, я уже стреляла из пневматического пистолета в тире.

Прапорщик, посмеиваясь, наблюдал, как Наталья подняла пистолет. Прозвучал выстрел.

— Шестерка, — передали от мишени.

Наталья снова подняла пистолет, и прогремели семь выстрелов.

— Подойдем к мишени, — предложил Дивов.

Прапорщик с удивлением рассматривал мишень. Пять пуль лети точно в центр.

— Девушка нас обманывает, — наконец заявил он, — Она занимается стрелковым спортом.

— Я занимаюсь фото, — сказала Наталья, — А для этого нужна твердая рука.

— Тогда это случайность, — заявил прапорщик. — Это называется повезло.

— Давайте я стрельну еще раз, — обиделась Наталья, — Во второй раз у меня получится даже лучше.

— Ну что же, — сказал Дивов. — Стрельни.

И Наталья с пистолетом пошла на исходную позицию.

Пограничники забирались в кузов грузовика.

— Может быть, пройдемся? — предложила Наталья Дивову — Здесь же недалеко. И окончательно решим эту сложную проблему.

— Пойдем, — согласился Дивов и взял у прапорщика автомат.

— А он тебе зачем? — спросила Наталья.

— Здесь граница.

… Наталья и Дивов шли вдоль ущелья.

— И все-таки почему ты не ответил ни на одно мое письмо? — спросила Наталья.

Дивов остановился и сказал:

— Я все обдумал и пришел к выводу, что в научных исследованиях о семье и браке много правды. Мы не подходим друг другу.

— Мне плевать на исследования, — взорвалась Наталья. — Миллионы людей женятся и выходят замуж без всяких исследований и живут всю жизнь счастливо.

— Я не хочу тебе мешать. Ты знаешь, чего хочешь, — продолжал Дивов. — У тебя ясная цель.

— Нет у меня никакой цели. — Наталья заплакала. — Я хочу одного: выйти за тебя замуж.

— Но почему? — спросил Дивов.

— Потому что люблю.

Дивов молчал.

— Ну что ты, как идиот, молчишь! — разрыдалась Наталья. — Тебе в любви признаются!

Дивов растерянно оглянулся. Кругом были только горы. Он привлек к себе Наталью, она прижалась к нему и затихла.

Дивов уложил свои вещи в два чемодана, защелкнут замки. Наталья, прикрыв одеялом руки, заряжала кассеты.

— Значит, сделаем так, сказал Дивов. — Завтра я уезжаю на Север. Будем переписываться, потом я приеду.

— Ну уж нет, — сказала Наталья. — Я прямо отсюда полечу с тобой на Север.

— Но тебе же надо вернуться. Отчитаться по командировке.

— Отчитаюсь по почте.

— У тебя же с собой почти никаких вещей.

— Купим.

— Ну, тогда я пошел, — сказал Дивов.

— Куда? — спросила Наталья.

— Я переночую у прапорщика.

— Еще чего! — сказала Наталья с возмущением, — Я сюда летела за пять тысяч километров, чтобы спать одной? Никогда!

— А что обо мне подумают солдаты? — сказал Дивов. — Они же не знают, что я на тебе женюсь.

— А ты их построй и объясни, — предложила Наталья.

— Ну что же, — сказал Дивов, — на вечерней поверке, когда я буду прощаться с заставой, я им об этом объявлю.

— Ты это серьезно? — спросила Наталья.

— Конечно. Застава это как семья. А в семье не утаивают.

— Я тебя все-таки не всегда понимаю.

— Ничего, — утешил ее Дивов. — Жизнь большая — поймешь.

Дивов и Наталья лежали вместе. Наступал рассвет.

— А ты не будешь жалеть? — спрашивал Дивов. — У тебя же прекрасная профессия. А там, где мы служим, нет студий телевидения.

— Перестань. Телевидение не самое главное в жизни.

— А что главное? — спросил Дивов.

— Сейчас для меня самое главное родить ребенка. Я очень хочу родить тебе сына. И чтобы он был таким же долдоном, как ты.

— Но многие женщины хотят сделать карьеру, стать начальницами, руководительницами.

— Не все мужики могут обеспечить семью, вот нам и приходится поддерживав семейный бюджет.

— А как Марина? — поинтересовался Дивов.

— А никак, — ответила Наталья. — Ее друг, как ты выражаешься, уехал на три года в Англию.

— Без Марины?

— А почему он должен был ехать с Мариной? Он поехал с женой. Марина думала, что если она такая умная и все рассчитает, то он уйдет от жены. А у него жена тоже не дура. А потом в их организации разводы не поощряются.

— У нас тоже, — сказал Дивов.

— А я на это и рассчитываю. Вообще хорошо бы во всех организациях ввести такой порядок. Может, даже закон такой принять. Развелся, сразу понижение в должности или в звании. Если ты не можешь организовать семью, как ты можешь организовать людей?

— А как с теми, которые не руководят, а просто работают? — улыбнулся Дивов.

— Понижать зарплату.

— Да ты, оказывается, экстремистка.

— Я нормальная, — сказала Наталья. — Большинство женщин нормальные! Все хотят, чтобы была семья, чтобы в доме был хозяин и чтобы, когда трудно, можно было спрятаться за широкую мужскую спину, но таких спин почему-то не очень много. Мне вот повезло, — и Наталья прижалась к Дивову.

Дивов лежал молча.

— Вообще-то занятие тебе найдется, — наконец сказал он. — У нас в отрядах есть клубы, можно вести фотокружок.

— Перестань о фотокружках. Давай хоть немного поспим.

— Извини, — сказал Дивов, взглянув на часы. — Через полчаса нам выезжать. Так что давай вставать.

Дивов погрузил вещи в машину Он обнял старшего лейтенанта, прапорщика, отдал честь. Поднялся шлагбаум, и «газик» выехал за пределы заставы.

Дорога в горах была узкой. «Газик», натужно завывая мотором, полз вверх. И вдруг бледно вспыхнула красная ракета. Потом зеленая. Желтая.

— Прощальный фейерверк? — спросила Наталья.

Но лица шофера и Дивова были серьезны. Шофер остановил машину. И снова вспыхнули красная, зеленая и желтая ракеты. Шофер взглянул на Дивова.

— Разворачивайся, — приказал Дивов.

— Что случилось? — спросила Наталья.

— Тревога, — сказал Дивов.

— Но ты уже не начальник заставы, — сказала Наталья.

Дивов ей не ответил. «Газик» стремительно понесся вниз. Бронетранспортер с пограничниками они встретили через несколько секунд.

Дивов выскочил из машины.

— Товарищ капитан, — доложил старший лейтенант. — Со второго поста доложили, что вдоль границы идут танки и бронетранспортеры.

— Передайте в отряд, что я принял командование, — сказал Дивов радисту.

И Наталья услышала, как радист забубнил: «Резеда, резеда, командование принял капитан Дивов. Принял капитан Дивов…»

— Ты поедешь на заставу, — сказал Дивов Наталье.

— Нет, — сказала Наталья. — Я должна это снять.

— Тебе туда нельзя, — сказал Дивов.

— Я корреспондент, — заявила Наталья. — Я должна быть в гуще событий.

— В этой гуще могут стрелять, — сказал прапорщик.

— Хорошо, — сказал Дивов. — Снимешь и сразу на заставу.

— Ладно, — сказала Наталья, — там посмотрим, — и бросилась к «газику».

Пограничники занимали позиции на берегу горной реки. На другом берегу к реке подходили танки и бронетранспортеры. Наталья достала аппарат, сменила широкоугольник на телевик и сделала несколько снимков.

— Шестнадцать, — сказал Дивов радисту. — Шесть танков, десять боевых машин пехоты. Передавай.

Прапорщик вместе с солдатами устанавливали пулеметы.

— А что они хотят? — почему-то шепотом спросила Наталья у прапорщика.

— Скоро узнаем, — спокойно ответил прапорщик. — Может, у них маневры, а может, готовят провокацию.

— А если они перейдут границу? — спросили Наталья прапорщика.

— Мы их уничтожим.

— Скажите мне честно, — сказала она. — Их же так много. Сколько времени вы сможете продержаться, если они нападут?

— Около часа.

— А что будет потом?

— Потом некоторые заставы будут названы нашими именами.

Наталья взглянула на прапорщика — не шутит ли он? Прапорщик был серьезен. Пограничники окапывались, подносили диски с патронами, раскладывали рядом гранаты. Наталья перебралась ближе к Дивову.

— Делай снимки и немедленно уходи отсюда, — резко приказал он ей.

— Хорошо, хорошо, — согласилась Наталья. — Саша, неужели это война? — ужаснулась она, видя, как на том берегу вращаются башня танков, — Неужели все вдруг так и кончится? Вся наша жизнь, которая еще и не началась-то как следует…

Дивов ничего не ответил. Наталья осмотрелась. Юные, почти мальчишеские лица пограничников были сосредоточены. В них не было ни страха, ни отчаяния, было ожидание и упорство.

И Наталья начала снимать эти сосредоточенные, сразу повзрослевшие лица…

― ХРАБРЫЙ ПОРТНОЙ ―

Дом стоял в двух-трех метрах от тротуара, поэтому жильцы вкопали скамейки, и на них почти всегда сидели: днем — старухи и беременные, а поздним вечером, когда старухи уходили, скамейки занимала молодежь.

Сейчас скамейки занимали старухи. И среди них сидел мужчина лет тридцати с небольшим. Выглядел он весьма странно в своей розовой модной рубашке среди темных старушечьих одежд. Старухи разглядывали проходивших мимо них людей, вели свои бесконечные разговоры, время от времени обращаясь к молодому человеку.

— Серега, я правильно говорю?

— Правильно, Евдокия Васильевна, — почтительно подтверждал Сергей Бодров.

Мимо скамейки прошел совсем юный молодой человек лет шестнадцати со свертком и кивнул Бодрову. Тот встал и пошел за ним следом.

Они поднялись на четвертый этаж. Бодров открыл дверь квартиры.

— Это я, — успокоил он выглянувшего в прихожую Бодрова-старшего.

Бодров-старший вышагивал по коридору, прислушиваясь к доносившимся фразам.

— Сколько? — спрашивал его сын.

— Полтораста.

— Переплатил. Они же из Гонконга, к тому же с плохой пропиткой.

Наконец молодой человек вышел, и тогда вошел Бодров-старший.

— Поговорим! — потребовал.

— Поговорим, — согласился Бодров-младший.

Бодров-старший окинул взглядом комнату и брезгливо скривился. Стены комнаты были оклеены яркими обложками, рекламными проспектами из журнала мод. Журналы мод и выкройки были навалены на столе, лежали стопками на полу и подоконнике. А над письменным столом был пришпилен плакат: размноженный фотографически один и тот же женский зад. На первой фотографии он был первозданно гол, на следующих обтянут колготками, брюками, юбками разной длины, цвета и формы.

Бодров-младший достал уже сметанные брюки и уселся за машинку.

— Когда все это закончится? — спросил Бодров-старший.

— Что значит все?

— Все это, — Бодров-старший обвел жестом комнату, стопы журналов мод и выкроек и напоследок ткнул в фотографию, которая его особенно раздражала.

— По-видимому, никогда, — сказал Бодров-младший и включил швейную машинку.

— Перестань! — выкрикнул Бодров-старшнй. — Неужели ты не понимаешь? Так дальше нельзя!

— Почему? — спросил Бодров-младший.

— Ты сегодня уже не художник-модельер, а председатель фабкома! Ну а какой ты председатель фабкома? Ты вдумайся только в эти слова! Председатель и портной-домушник! Если кто узнает, что ты шьешь на дому, знаешь, что будет?

— Ничего не будет, — спокойно возразил Бодров-младший. — И на кого я шью? На себя, на тебя, на мать и денег с вас за шитье не беру. Хотя мог бы. И потом, мне нравится шить. Или ты думаешь, лучше марки собирать?

— Ладно, — вздохнул Бодров-старший. — Если ты не проколешься раньше, тебя все равно не переизберут на следующий срок.

Я тебя прошу только об одном: раз тебя избрали… зажмись!

— Как это зажаться? — не понял Бодров-младший.

— Как-как? А вот так! Нечего сидеть со старухами на скамейке, будто ты пенсионер.

— Что еще?

— Надо прилично одеваться. Без всяких этих платочков и цветочков. Белая рубашка и галстук. Костюм скромных тонов: лучше темносерый или темно-синий.

— Что еще?

— Решить женский вопрос. На стороне — твое личное дело, а на фабрике завяжи тройным узлом. Чтобы даже подумать не могли!

— Думать все равно будут, — возразил Бодров-младший.

— И вообще, — сказал Бодров-старший. — Ты жениться собираешься?

— А на ком?

— А что — не на ком? Посмотри, сколько на фабрике симпатичных девушек.

— Ты же говоришь, на фабрике нельзя.

— Нельзя легкомысленно, раз ты теперь руководство. А если серьезно, честь по чести, то народ поймет и даже одобрит.

— А при чем здесь народ? Мне ведь жениться, а не народу.

Отец, все больше распаляясь и уже жестикулируя от возбуждения, начал возражать. Конечно, у него была своя точка зрения на проблемы семьи и брака, и эта точка зрения была самой верной. А сын уже не слышал, он рассматривал отца, как будто видел его впервые. Стрижка полубокс, крупный нос, нависающий над верхней губой, рубашка навыпуск, отчего намечающийся животик уже выглядел солидным животом. Брюки вельветовые, пижамные, с пузырями на коленях, что делало Бодрова-старшего ниже ростом и чуть криволапым.

Вначале Бодров-младший вправил отцу рубашку в брюки, потом заменил сами брюки отглаженными, чуть сужающимися внизу. Вместо рубашки появилась легкая домашняя куртка. Полубокс был заменен на польку, отчего дынеобразная голова отца округлилась, были введены усы, чуть спускающиеся вниз, и нос перестал нависать, Теперь перед ним был пожилой, но еще крепкий мужчина, спокойный и умиротворенный. И жесты у него были более плавные, округлые. Бодров-старший улыбнулся, сел в кресло, достал пачку «Беломорканала». Бодров-младший посомневался и заменил папиросы трубкой.

— Ты понял? — спросил Бодров-старший. И перед сыном стоял прежний отец, в пузырящихся на коленях штанах, плохо подстриженный, в мятой рубахе и растоптанных тапочках на босу ногу.

— Понял, — сказал сын.

— И еще. — Отец заколебался, по все-таки сказал: — Может, уберешь со стены задницу, а?

— Так это же фотография манекена.

— Манекен-то манекен, — согласился отец, — но уж больно натурально похож… Ну ладно… Это не самое главное.

— Я тоже так думаю.

— Но ты о главном подумай, — напомнил отец. — Хреново ведь на фабрике дела идут.

— Да уж не блестяще, — согласился сын.

С утра было уже жарко. Шли женщины в открытых летних платьях, молодые люда в рубашках с короткими рукавами, девчонки в платьях, которые держались на тесемочках, прикрывая только грудь и бедра и выставляя под солнце плечи и спины.

Зато выделялось руководство фабрики. Это были пожилые и средних лет женщины в костюмах. Привычный жакет, юбка, скромная кофточка. Они будто копировали директора фабрики Лыхину Людмилу Сергеевну. Она тоже была в толпе работниц. Как и все, ровно к восьми часам.

… Войдя в свой кабинет, Лыхина раскрыла окна, включила вентилятор. И тут же в кабинет вошла Виктория Семеновна Федяева — секретарь парткома фабрики, худенькая женщина лет тридцати пяти в сером костюмчике. И вслед за нею еще одна женщина — председатель фабкома, теперь уже бывший.

— Ну что? — сказала Лыхина. — Наш бабский триумвират рассыпался. Разбавили мужиком.

— Да какой он мужик, — усмехнулась бывший председатель.

— А ты что, с гам спала? — грубовато спросила Лыхина.

— Еще чего, — раздраженно ответила бывший председатель. — Я женщина приличная.

— Ладно, приличная женщина, — сказала Лыхина. — Сама виновата. Заелась, крикливой слишком стала. С народом так нельзя. Вот и переизбрали.

— Посмотрим, как этот, с платочками и галстучками, тебе будет помогать…

— Посмотрим, — согласилась Лыхина. — Сдавай дела и выходи на прежнее место в плановый. Сделаешь выводы, на следующий срок снова тебя будем выдвигать. В моей поддержке можешь не сомневаться.

— Спасибо, — бывший председатель встала и вдруг заморгала ресницами, готовая тут же расплакаться.

— Прекрати, — сказала Лыхина. — И выше голову.

В кабинете остались Лыхина и Федяева.

— Плохо подготовили мы собрание, Плохо, — сказала Лыхина.

— Ну почему же? — возразила Федяева. — Я хоть и не предполагала такого оборота, но решение правильное. На последнем заседании она, как базарная торговка, кричала. А Бодров дельный работник и человек интеллигентный.

— Я этого интеллигента вот с таких пор знаю. — И Лыхина показала, с каких пор от пола она знает Бодрова. — Конечно, парнишка он с норовом, но ничего, не таких обламывали…

В фабкоме сидели два председателя: бывший и вновь избранный. Бывший — в скромном кримпленовом костюме в полоску и новый — в пестренькой рубашонке, с платочком на шее, в узких джинсах.

— Принимайте дела, — бывший председатель начала доставать папки. Папок было много: около двух десятков.

В кабинете зазвонил телефон. Бывший председатель трубку не снимала. Тогда трубку снял Бодров.

— Председатель фабкома Бодров слушает, — ответил он спокойно, как будто отвечал так уже не одну сотню раз.

Бывший председатель усмехнулась. Бодров, не обращая на это внимания, сосредоточенно слушал. Бывший председатель отошла к окну и с высоты седьмого этажа стала смотреть на фабричный двор, на железнодорожную ветку, которая была проложена до фабрики, на вагоны, из которых сейчас разгружали гигантские свертки с материей, на электрокары, снующие по двору фабрики. Сдерживая слезы, она заморгала и вдруг совсем по-девчоночьи всхлипнула. Испуганно обернулась, не заметил ли Бодров, но Бодров ничего не заметил, он слушал кого-то по телефону.

— Нет, — наконец сказал он. — Нет, — повторил еще раз и положил трубку.

Потом взглянул на стоящую у окна женщину, на скучный ее костюм в полоску, на тщательную прическу с волнами химической укладки… Тут же заменил жакет на расшитую кофту. Подумав, сделал на кофте более широкий вырез, волосы собрал в узел. Теперь перед ним стояла уже зрелая, но еще прекрасная женщина с пышными плечами, высокой грудью и тонкой талией. Бодров не мог не улыбнуться этой красивой и яркой женщине.

А женщина нахмурилась. Ее раздражал внимательный взгляд Бодрова. Она застегнула пуговицу на жакете и скучно сказала:

— Продолжим, Сергей Васильевич.

— Продолжим, — согласился Бодров и вздохнул.

Фабрика работала. Со склада по транспортерам в раскройный цех поступали рулоны материи. Потом эта рулоны раскатывались на гигантских столах, и раскройщики приступали к своему математически точному делу. Отсюда начинало движение будущее фабричное изделие.

…В кабинете директора фабрики Лыхиной Людмилы Сергеевны было шумно. Входили люди, чтобы подписать документы, звонили телефоны. Лыхина подписывала, отвечала по телефонам, отдавала распоряжения.

Бодров посидел, подождал и пошел к выходу.

— Сергей, ты мне нужен, — вскинулась Людмила Сергеевна.

Бодров вернулся. А поток людей не прекращался, и телефоны трезвонили непрерывно. Подождав еще немного, Бодров нажал кнопку на директорском пульте и сказал:

— Лена, попросите всех входящих обождать пять минут. Эта просьба касается и телефонных абонентов.

И почти сразу же в кабинете наступила тишина. Лыхина по инерции потянулась к телефонной трубке, но телефон молчал.

— Сережа, — Лыхина улыбнулась. — Я пробовала уже по-разному. И чтобы предварительно записывались, и чтобы заместители решали, все равно идут. У каждого свой стиль. У меня такой. Я решаю на ходу и без волокиты. И я его менять не буду! Так что приноравливайтесь ко мне.

— Извините, Людмила Сергеевна, — сказал Бодров почта робко. — Наверное, по молодости да по неопытности я на ходу еще решать не могу, Мне надо сосредоточиться, Поэтому, когда я вам буду нужен, заходите ко мне в фабком. — И Бодров поднялся.

— Но сейчас тебе никто не мешает сосредоточиться, поэтому посиди, — усмехнулась Лыхина. — Давай поговорим серьезно. С сегодняшнего дня ты выступаешь в новом качестве, как руководитель, и, соответственно, тебе надо многое пересмотреть. Во-первых, никакого панибратства. Никаких Лена, Маша, Катя.

Бодров улыбнулся.

— Поняла, поняла, — заверила его Лыхина. — И хоть я тебя знаю с рождения, ты для меня теперь только Сергей Васильевич.

— Почему только теперь? — спросил Бодров. — Я ведь давно взрослый.

— Ладно, ладно, — сказала Лыхина. — Но когда мы будем один на один, тебя ведь можно будет называть просто Сережей?

— А тебя просто Люсей, можно? — спросил Бодров.

— Как это Люсей? — изумилась Лыхина. — Ну и зануда же ты… Ладно. Я ведь по делу тебя вызвала. Сам знаешь, мы второй квартал план по реализации не выполняем.

— Знаю, — подтвердил Бодров.

— Сейчас все с ума посходили на джинсовом. Мы можем увеличить пошив костюмов раза в три. Ярмарка в следующем месяце. Я творила с министерством, нам пойдут навстречу, сейчас джинсовка уже не дефицит Закупим дополнительно тысяч триста. А все, что не пользуется спросом, снимем с потока.

— Пусть службы дадут свои обоснования, проконсультируемся с торговлей, — ответил Бодров.

— Какие обоснования? — удивилась Лыхина. — что, газет не читаешь? Весь мир хочет ходить в джинсах. Так дадим меру эти проклятые джинсы, в которых летом жарко, а зимой холодно. В швейной промышленности надо перестраиваться на ходу. Мода живет по своим законам. Мода — как беременная баба: если ей хочется кислого, дай ей кислого, потому что сладкого ей захочется позже… А вообще я рада, что у меня молодой председатель фабкома. Молодость — эхо всегда напор, энергия!

Спокойный и медлительный Бодров улыбнулся.

— Правда, напору в тебе никогда не хватало, — добавила Лыхина. — Но ничего, начнут жать со всех сторон — закрутишься. Закрутишься вместе со всеми…

Бодров услышал в коридоре возбужденные женские голоса. Через мгновенье дверь распахнулась и в кабинет буквально ворвались две молодые женщины: мастер и бригадир.

— Я до ЦК дойду, — запальчиво заявила бригадир. — Но она у меня в бригаде работать не будет.

— Нет, будет! — выкрикнул мастер. — Легко жить хочешь!

— Я легкого житья не ищу, — взвилась бригадир. — Но этой авантюристки в моей бригаде не будет.

Бодров взял листок бумаги и начал отрывать от него мелкие лоскутки.

— Будет — не будет, будет — не будет, — бормотал он.

Удивленные женщины затихли.

— Будет, — сказал Бодров, но листок еще не кончился, он разорвал его пополам. — Не будет, не будет… Слушаю вас.

— Сергей Васильевич, — начала бригадир. — Мне ее навязали.

— Она прекрасная работница, — перебила ее мастер.

— Навязали, но она прекрасная работница, — подвел первый итог Бодров, — Что же дальше?

— Она портит нам все показатели, — быстро заговорила бригадир. — Вечно опаздывает, дважды прогуливала, а сейчас в милицию попала. Она мне всю бригаду разложит.

— А ты воспитывай ее, — вставила мастер.

— Она на пять лет старше меня. У нее уже ребенок. Ее школа не воспитала, родители не воспитали — почему я должна воспитывать? А потом, по научной организации труда в коллективе должны работать единомышленники. А она другого поля ягода. Мы на выставку всей бригадой, а она на танцы.

— А на танцы нельзя? — спросил Бодров.

— Причем здесь танцы! Мы не хотим с ней работать. — И бригадир зарыдала.

Бодров открыл ящик стола, там у него лежала стопочка чистых носовых платков. Достал один, подошел к женщине и вытер ей слезы. Потом подал стакан воды.

— Вы идите работать, — сказал Бодров. — Я потом подойду, обсудим проблему вместе с бригадой.

— Вот это правильно, — согласилась бригадир, — Вам все про нее скажут. — И, всхлипывая, ушла.

— Нет, — сказала мастер. Нечего обсуждать на бригада. Марина и так травмирована. Я в милицию звонила, она не виновата. Ее парню милиционер сделал замечание, а тот ответил, ну, милиционер и забрал его. Она, конечно, пошла с ним и защищала его. Да если бы моего мужа стали забирать, я бы глаза выцарапало всей милиции.

— Нет, — сказал Бодров. — Нашей милиции нужны глаза, поэтому выцарапывать их не надо.

— Да я так, — отмахнулась мастер. — Марина прекрасная работница. Если хотите знать, у нее талант. Если бы она училась, она бы классным модельером была. Характер у нее, конечно, не сахар. Так воспитывай!

— Ты права, — сказал Бодров.

— А я о чем? — обрадовалась мастер. — А то научная организация, в бригаде должны работать единомышленники!

— И она тоже права, — сказал Бодров. — Когда в бригаде никто не раздражает, производительность выше. Это давно замечено.

— Так кто же прав? спросила мастер.

— Вы обе правы.

— А что же будем делать?

— Не знаю, — признался Бодров. — Давай думать…

Взвинченная женщина дергала «молнию». «Молния» не закрывалась. Она схватила другую. Эта дошла до половины и тоже застряла.

— Брак! Сплошной брак.

Мастера молчали.

— Оформляйте как брак, — сказал Бодров.

— А что ставить? — спросила его начальник цеха.

Бодров молчал.

— Уйду, к черту, в ателье! — закричала работница. — Невозможно! Уйду! Уйду!

— Пожалуйста, не уходите, но, честное слово, я пока ничем вам не могу помочь. — Бодров грустно улыбнулся, и она затихла.

Марина Волобуева — молодая, стройная женщина — вошла в фабком, села, положив ногу на ногу:

— Так я пришла.

— Мария, — начал Бодров.

— Марина, — поправила та.

— Маруся, — сказал Бодров.

— Маша, — ответила Марина.

— Маня, — сказал Бодров.

— Ладно, — улыбнулась Марина. — Начинайте воспитательную работу.

— Понимаешь, время от времени в бригадах возникают конфликты.

— Не только в бригадах, но и в очередях тоже, — вставила Марина.

— Это уж конечно, — согласился Бодров. — Самые крикливые скандалы в очередях. Так вот, — продолжал он. — Девчонок выпирают из бригад, и они болтаются без настоящего дела. Все они, конечно, не без недостатков.

— Конечно, — улыбнулась Марина. — А у кого нет недостатков?

— И руководить ими, конечно, должен человек волевой, мастер своего дела.

— Это уж само собой, — улыбнулась Марина. — Лучше, чтобы мастер золотые руки, сейчас это модно.

— Так вот есть такое мнение: организовать бригаду из этих девчонок и бригадиром назначить тебя.

— Меня?! — изумилась Марина. — Так меня же саму из бригады выставили.

— Будем считать это недоразумением, — сказал Бодров. — По отзывам, ты прекрасный работник.

— Так я же прогуливаю, — растерянно сказала Марина.

— Так не будешь прогуливать, — сказал Бодров.

Был конец рабочего дня. Через проходную шли работницы. Это всегда завораживающее зрелище, когда одновременно выходят сотни женщин: блондинок, брюнеток, рыжих, в платьях всех цветов радуги. Мужчин — единицы. И среди них Бодров-младший.

В провинциальных городах, даже больших, улицы в основном заполняются вечером. Днем люди работают. Бодров-младший шел в потоке женщин с фабрики, который все редел и редел, растекаясь по магазинам, скапливаясь у лотков с первыми овощами, У женщин начиналась вторая, домашняя, смена, они шли от магазина к магазину, от лотка к лотку, все обильнее нагружаясь покупками.

Бодров шел по улицам, рассматривая прохожих. У магазина одежды он остановился, подумал и вошел внутрь. Здесь целая секция была отведена его родной фабрике — вдоль секции тянулся плакат: «Продукция фабрики „Коммунарка“». Но этой продукцией, как видно, не очень-то интересовались. Женщины подходили к прилавку, неохотно перебирали десяток пестрых платков и отходили.

У прилавков с джинсовыми костюмами толпились молодые парни. Они рассматривали куртки, пробовали «молнии» на брюках. Один было решился купить, но его остановил другой:

— Не бери. В конце месяца выбросят чешские или венгерские.

— А если не выбросят? — засомневался первый.

— Куда они денутся! Им план выполнять надо.

— А как на мне? — к продавщице обратился толстяк, который с трудом влез в джинсы и сейчас усиленно одергивал короткую курточку.

— Вам нужна куртка подлиннее. Ниже пояса, — посоветовала продавщица.

— А где ее взять — ниже пояса? Где? Что хотят, то и делают! — возмутился толстяк. — Раньше чесуча была, теперь-то куда делась? Чего надо, не найдешь. Мне тосол нужен для машины. Полгода ни в одном магазине нет. И что удивительно, нигде нет, а машины ходят. Сколько себя помню, все чего-нибудь достаю. Сегодня весь день костюм ищу. Летний, легкий. Так нет ведь!

— Зимой завезут, — посмеиваясь сказали парни.

— Видите? — спросила продавщица Бодрова.

— Вижу, — ответил Бодров. — А что, и джинсовые не очень идут?

— Спад, — пояснила продавщица. — Первый спрос удовлетворили. Мы торг предупредили, чтобы нам больше пока не завозили. Весь склад уже забит. А село совсем отказывается от джинсовых.

— Как отказывается? — удивился Бодров.

Продавщица пожала плечами.

— Я говорю, что слышала. И вообще, Сергей Васильевич, лучше бы секцию ликвидировать — не очень-то идут ваши изделия. Может, если вперемежку с другими фабриками, то не так будет заметно…

Поздно вечером Бодров возвращался домой. Он вошел в полупустой автобус и сел на переднее сиденье, спиной к кабине водителя.

Перед ним был весь салон, и он по привычке начал рассматривать людей. Двоим парням укоротил волосы, пожилому толстяку заменил френч с глухим воротом на легкий пиджак-блузу и занялся сидящей напротив девушкой. Девушка была худовата, с длинной шеей, которая казалась еще длиннее от глубокого выреза на платье. Сначала Бодров приделал к ее платью воротничок, прикрыв излишки шеи. Но, подумав, заменил простой воротничок на кружевной, высокую прическу снизил, потом удлинил и заузил платье. И девушка стала намного привлекательней и элегантней. Бодров остался доволен и переключился на следующую.

Эта была красивой, Встретившись с взглядом Бодрова, она улыбнулась. И тут Бодров узнал — это же Марина! Она сидела одна. Он решил уже подсесть, но автобус остановился и ему надо было выходить. Он улыбнулся Марине и вышел. Но вышла и Марина. Она медленно прошла вперед и остановилась, будто поджидала Бодрова. Остановился и Бодров, Так они постояли некоторое время, но ему надо было идти в противоположную сторону, и он, помахав ей, двинулся к своему дому. Правда, он все-таки не удержался и оглянулся. Марина стояла на прежнем месте и смотрела ему вслед.

— Да, — вздохнул он. — А ты тюфяк, Бодров…

Утром Бояров пришел на фабрику раньше всех. Он прошел по пустым еще цехам. На одном из переходов услышал голоса. В учебной комнате, где стояло несколько швейных машинок, сидела бригада Марины. Марина показывала, как надо заделывать угол воротника. Потом за машинку села одна из девушек. У нее опять не получилось.

— Смотри.

Марина стала снова показывать. Она была спокойна и доброжелательна. Бодров улыбнулся и пошел дальше.

Как всегда не торопясь, он спустился вниз по лестнице. Перед дверью с надписью «Общественный отдел кадров», сидели женщины. Те, что постарше, ждали привычно, терпеливо, молодые нервна вышагивали, поглядывая па часы.

Бодров зашел а кабинет и тихо присел с краю. У стола несколько пенсионеров перебирали заявления и личные дела. Доносились реплики:

— Коргопольцеву Людку надо поуговаривать.

— А как ее уговорить? Ей ездить далеко.

— А что с Сименковой?

— Сименкова пусть идет… Скатертью дорожка.

— А с Красновой?

— Тоже не работница.

— Так пробросаемся. Надо, чтобы в третий цех перевели.

В кабинет заглянул начальник отдела кадров — пожилой мужчина.

— Бабоньки, — обратился он к пенсионеркам. — Прошлый раз плохо сработали. Помните: у нас двести душ и так не хватает.

Бодров тихо поднялся и пошел к выходу.

— Сергей Васильевич. — Начальник отдела кадров это тут же приметил. — Предводитель фабкома у нас всегда присутствует.

— А зачем? — спросил Бодров.

— Когда начальство уговаривает, к начальству прислушиваются.

— Уговаривать — это последнее дело. — сказал Бодров.

— А какое первое? — ехидно спросил начальник.

— Пока не знаю, — признался Бодров и пошел прочь.

А в республиканском Доме моделей шел дневной показ. Выходили манекенщицы. Прекрасные женщины в прекрасной одежде. Зал затихал. Манекенщицы были то по-дневному свободными и спортивными, то вечерне строгими, торжественными.

Рядом с Бодровым сидела полная дама. Она пыталась набрасывать силуэты, делала заметки, но потом отложила листок.

— Это не про нас, — сделала она вывод и, достав из сумки шоколадку, затрещала серебром обертки.

В конце демонстрации был традиционный парад. На помост вышли сразу все манекенщицы и манекенщики. Довольные зрители аплодировали в такт музыке. Самые нетерпеливые, как всегда, начали пробираться к выходу.

По всему было видно, что Бодров хорошо ориентировался в Доме моделей. Здесь был свой быт. Куда-то несли вороха одежды, никто не обращал внимания на полуодетых манекенщиц.

Средних лет женщина покрикивала:

— Девочки, вечерний показ в девятнадцать! Прошу не опаздывать! — И тут она увидела Бодрова, улыбнулась: — Сереженька, я рада тебе.

— Я тоже рад, Анна Павловна.

— Какие у тебя проблемы?

— Их много… Как насчет пообедать?

— С удовольствием. Сейчас только…

— Решат без вас. Не зажимайте инициативу подчиненных. — Бодров взял директрису под руку.

… Они шли по улицам города: стареющая уже женщина и молодой мужчина. И на них обращали внимание. Что-то их отличало от остальных — может быть, свобода в движении. Они легко себя чувствовали в удобной одежде. Директриса к тому же умела ходить, сказывался прошлый опыт манекенщицы.

Завернули за угол и зашли в кафе.

— Творог, яичницу, кофе, — заказал Бодров.

Директриса кивнула.

— Я очень рада, что тебя избрали председателем.

— Анна Павловна, еще немного, и ваши студенты займут большинство руководящих постов в Легпроме.

— Конечно, займут, — согласилась директриса. — Но не очень скоро. Мое поколение так скоро своих позиций не сдаст. Мы ведь из того времени, когда пели: «Чужой земли мы не хотим и пяди, но и своей вершка не отдадим».

За соседний столик сели четыре женщины. Было обеденное время, и кафе заполняли служащие. Женщины были плотные, с широкими плечами, без талий, одетые в кримпленовые платья. Они посматривали на Бодрова и директрису с явным неодобрением, А одна громко и пренебрежительно фыркнула. Директриса помрачнела. Бодров положил свою ладонь на ее руку.

— Не обращайте внимания…

— Не могу не обращать. Я ведь представляю, что они думают. Сидит старая дева с молодым парнем. Значит, у них что-то такое. А ведь сидят председатель фабкома фабрики, мой бывший студент, и директор Дома моделей. Деловая встреча.

— Хотите, я пойду и скажу им об этом?

— Еще чего! — возмутилась директриса. — Так мне пришлось бы объясняться по десятку раз в день. Нет! Это невозможно! Вы посмотрите, что они заказали! После такого обилия они же работать не смогут. Знаете, Сережа, когда я бываю за рубежом, я наших женщин узнаю по объемам и безвкусице в одежде.

— Я думаю, что такой общности, как наши женщины, не существует. И наши женщины, и наши мужчины очень разные.

— Но ведь эти — совсем молодые!

— Лет по сорок пять, наверное, — предположил Бодров.

— Что вы, — не согласилась директриса. — От силы тридцать семь-тридцать восемь! Обратите внимание на их кожу. Молодые же женщины!

— Значит, тридцать девятый год рождения? Голодное военное детство и не очень сытая послевоенная юность. А потом, когда представилась возможность есть досыта…

— Они стали наедаться, — вставила директриса.

— Да, — спокойно согласился Бодров. — Их можно понять. Но теперь мы такие сытые, что пора начинать худеть. И одеваться пора со вкусом, у нас для этого все есть. И это зависит и от нас с вами.

— Не все от нас зависит, — вздохнула директриса. — И чего это я с вами спорю, — удивилась она. — Конечно, они не виноваты, что одеваются дорого и безвкусно. Их этому не учили. Да и какое время было — десятилетиями перешивали обноски. Бедно жили. Это глупость, что бедность украшает человека, бедность уродует людей, и тела их, и души.

В кафе вошли девушки, по-видимому, продавщицы из соседнего магазина — рослые, длинноногие и уверенные.

— Вы посмотрите на них, — восхитилась директриса. — Красивые! Эти росли уже не в бедности. Посмотрите, как одеты. Каждая — индивидуальность, даже в одинаковых халатах. Вот для них будет интересно работать. Удивительно красивое поколение растет… Кстати, к нам приезжали французы.

— Я читал в газете, — сказал Бодров.

— Так вот, директор фирмы месье Бюфор очень удивился, почему женской модой у нас занимаются только женщины. Это же противоестественно. Только мужчина может оценить красоту женщины. И одеть ее, и придумать ее. Может быть, он прав? Мы, бабы, завистливы и субъективны. Во всем мире одеждой женщин занимаются мужчины. Во всем мире, только не у нас. Наши мужчины варят сталь.

— У нас есть движение вперед, — улыбнулся Бодров. — Половина нашего курса в институте состояла из парней.

— Дай бог… Кстати, как поживает царица Лыхина?

— Думаю, что хорошо, — сказал Бодров.

— Ну, я тебе не завидую.

— По-моему, она хороший руководитель, — возразил Бодров.

— А я разве говорю, что плохой? — директриса пожала плечами. — Она и человек хороший. Я ее знаю почти сорок лет. Она приехала из деревни Лаптево, у них там все Лаптевы или Лыхины, и еще перед войной получила орден Ленина. Ее имя гремело тоща — передовая ткачиха республики! Во время войны стала директором швейной фабрики. А шили мы тогда в основном солдатские шинели.

— Модный нынче силуэт, — вставил Бодров.

— Да… Она, наверное, хороший руководитель. Но ведь от нее зависит очень многое и будет зависеть еще больше. И эти люди, — директриса обвела жестом сидящих в кафе, — даже и не предполагают, что сидит где-то Люся Лыхина и решает, что им носить, что модно и что не модно, хотя и осталась все той же Люськой, со своими вкусами и привязанностями.

— Ну почему же… — попытался возразить Бодров.

— А потому, — директриса была непреклонна. — Человек может получить три высших образования, но вкуса у него от этого может и не прибавиться. Потому что вкус — это не знание и даже не логика, это эмоции. Это как дар писать стихи. А Лыхина берет наши модели и вытравляет из них все оригинальное. Ей хочется чего-нибудь попроще, и она уверена, что этого хотят все. Если бы мы делали электрические выключатели, черт с ними, они чем проще, тем лучше, но ведь мы ищем направление.

— Я как раз и хотел посоветоваться с вами именно по этому поводу, — сказал Бодров.

Бывая в центре, Бодров всегда заходил в республиканский художественный музей. Сейчас было лето, и по музею бродили в основном школьные экскурсии и солдаты.

Бодров медленно шел по залу. Его заинтересовал портрет молодой женщины, восемнадцатый век. И он занялся этой картиной. Сначала он заменил женщине пышные юбки на узкие джинсы, потом убрал лишние, на его взгляд, одежды с плеч. И перед нами предстала юная современница, в одежде которой было три основополагающих пятна: синее, красное и зеленое. Бодров достал из папки цветные фломастеры и сделал наброски.

В следующем зале было совсем пусто. Только у одного полотна, которое было упрятано в нишу, толпилось не менее полувзвода солдат. Бодров подошел. Полотно называлось «Римлянки в бане». Нагие римлянки восседали на мраморной скамейке, вероятно, после парной. Солдаты стояли перед картиной в благоговейном молчании.

И Бодров занялся римлянками. Он их начал одевать. Появились современные платья, юбки, джинсовые сарафаны, сумки. Теперь они напоминали сегодняшних студенток на отдыхе. Мешал только голый младенец. Бодров попытался и его одеть, но, подумав, убрал совсем. Одной из студенток он дал небольшой транзисторный приемник и включил ритмичную музыку.

… Потом Бодров звонил кому-то из телефона-автомата. Потом он зашел в гастроном и взял бутылку коньяку. Потом подошел к новому двенадцатиэтажному дому, проехал в просторном лифте и нажал на кнопку звонка. Дверь открыл молодой человек. Назовем его Викторовым.

— Привет науке, — сказал Бодров.

— Здравствуй, учитель! — ответил Викторов.

— А почему учитель? — удивился Бодров.

— Потому что профсоюзы — школа коммунизма. Мы в институте только так профорга и называем. А как тебя зовут, уже знаешь?

— Сережей. Говорят: идем к Сереже.

— Ну, это панибратство, — рассмеялся Викторов. — С этим надо бороться беспощадно.

Викторов раскупорил коньяк, достал лимон, сыр.

— Удобно живешь, — заметил Бодров, осматриваясь.

— За то и боролись, — ответил Викторов.

— А как Вера? — спросил Бодров. — Сходиться снова не собираетесь?

— Она уже вышла замуж.

— Не жалеешь?

— Ты же знаешь, я никогда не завидовал чужим успехам. Лучше расскажи о себе. С чего начал на новом поприще?

— Я ведь только приступил, А фабрика в большой дыре… Заговариваемся…

— Как известно, все начинается с идеи. Начни шить что-нибудь такое, чтобы слух пошел по всей Руси великой. Чтобы о твоих изделиях узнали во Владивостоке, чтобы твои изделия спекулянтами перепродавались втридорога. Короче, создай фирменную одежду. Фирму, как говорят нынче некоторые, и чтоб такой ни у кого не было.

— Попробуем. Лыхина хочет увеличить в три раза пошив из джинсовки.

— Почти наверняка прогорите.

— Почему?

— А сам не знаешь? Наша джинсовая на сегодняшний день ни к черту не гадится. Есть два-три комбината, которые соответствуют, но вы эту ткань еще не скоро получите. По мировым стандартам джинсовая ткань должна быть не менее пятисот граммов на метр. У нас и трехсот не наберется. Слишком легкая. Не будут брать. Если только деревня.

— И деревня не особенно берет, — заметил Бодров.

— Туго тебе придется, туго, — вздохнул Викторов. — И, понимаешь, я почти не вижу выхода на ближайшее десятилетие.

— Выход всегда есть, — не согласился Бодров. — Его надо только не закрывать самому. А как у тебя-то?

— У меня все путем. Исследуем. Правда, эти исследования никому не нужны.

— Почему?

— Откуда я знаю? Три месяца сидели на фабрике «Первое мая». Руководство прочитало, поахало и положило в стол.

— А чего ахали? — заинтересовался Бодров. — «Первое мая» — почти как наша «Коммунарка». Условия сходные. Поделись.

— Картина, в общем-то, знакомая. Все наши опросы и анкетирования показали, что многие женщины на первое место ставят семью, что бы мы там ни говорили об удовлетворенности работой, возможностях карьеры, совершенствовании. И это надо учитывать в первую очередь.

У тебя есть эти исследования? — спросил Бодров.

— Есть.

— Дай посмотреть.

Викторов нашел стопку сброшюрованных листов, и Бодров углубился в их изучение.

— Ты все будешь читать? — спросил Викторов.

— Все. — Бодров завалился на диван. — Мне это очень интересно. У нас почти одинаковые условия.

— Ну, у меня тоже есть что почитать, — оказал Викторов и тоже лег на тахту и раскрыл другую папку.

Некоторое время они лежали молча, слышен был только шелест переворачиваемых страниц. Потом Викторов приподнялся и удивленно спросил:

— Что случилось?

— А что? — не понял Бодров.

— Есть квартира, выпивка, музыка, почему мы не звоним девчонкам и не проводим время в вихре танца, как в недавние прекрасные времена?

— Действительно, почему?… — спросил Бодров. — Впрочем, нет, никаких звонков! У меня электричка в одиннадцать, а мне все надо успеть прочесть. А потом подумай: одно дело, когда я мог представиться: Сергей Бодров, студент технологического института, будущий знаменитый художник-модельер. Другое дело, я скажу: Сергей Васильевич Бодров — председатель фабкома, и добавлю, как в прошлые времена: пойдем, крошка, спляшем. Ты представляешь, какие у них будут глаза?

— Думаю, что круглые, — рассмеялся Викторов.

На двери фабкома висело объявление: «Просьба не входить. Идет заседание фабкома».

Бодров заканчивал свое выступление:

— Я вам привел данные о реальном положении фабрики. Положение, как вы видите, не блестящее. На отчетно-выборном собрании было намечено стратегическое направление, в каком будет работать и работает наша профсоюзная организация, Но есть еще и тактика. На сегодня у нас самая сложная ситуация с кадрами. Коллектив у нас специфический — женский. А женщина остается женщиной, куда ее ни помести: в космос, под воду или на швейную фабрику. Я привел вам данные исследований по фабрике «Первое мая». Я не знаю, к счастью или к сожалению, но главным все-таки на сегодня для женщины остается дом, семья и дети. Так что мы можем сделать для наших женщин? Сделать сегодня, чтобы фабрика помогала оставаться им женщинами. Прощу вносить предложения.

— Сергей Васильевич, — тут же начала Лыхина. — У нас есть социальный план развития коллектива, и я вам советую с ним познакомиться.

— Я знаком с планом, — заверил ее Бодров. — Но одно не исключает другого. План — это перспектива на годы, а я прошу предложения, которые можно реализовать в ближайшее время.

— Все женщины причесываются. Хорошая прическа — это хорошее настроение, — начала одна из членов фабкома. — И почему бы нам на фабрике…

— Понятно, — сказал Бодров. — Парикмахерская. Пожалуйста, только предложения.

— В городе в салон не попадешь.

— Записываю, — сказал Бодров. — Косметический кабинет.

— Заказы чтобы приносили. И мясо, и кондитерские…

— Записано.

— А почему у нас только гинеколог и терапевт в санчасти?

— Прошу конкретно, — напомнил Бодров.

— Процедурные кабинеты.

— Ингаляторий.

— Зубной.

— Сапожника хоть одного.

— А я предлагаю установить контакт с мужским предприятием, — предложила средних лет женщина. Хотя бы с литейным. У них одни мужики, у нас одни бабы, у нас их больше двух тысяч, незамужних и матерей-одиночек.

— Записываю, — сказал Бодров.

— В министерство обороны обратиться, чтобы полк хоть один в наш город перевели. Лучше, чтобы летчиков.

— А почему летчиков? Лучше тогда моряков.

— Каких же моряков? У нас же моря нет.

— Замечание верное, — сказал, подумав, Бодров. — Моря у нас нет…

Бодров разговаривал с директором завода литейных машин, моложавым плотным мужчиной.

— А как вы себе представляете эти контакты? — спрашивал директор.

— У вас есть свой дом отдыха, у нас свой. Пока обменяемся путевками. Половина ваших поедет к нам, а половина наших к вам.

— Это можно, — согласился директор и тут же усомнился! — Предположим, контакты установятся. Но наш поселок от города далековат. Опять же: или мои к вам будут перебираться и бросать завод, или ваши к нам, тоже утечка. А регулировать здесь почти невозможно.

— Ну почему же? — не соглашался Бодров. — Нажмем на горисполком, пустим автобус. Вообще давно пора связывать город с поселком.

— Это мысль, — тут же схватился хозяйственный директор, — Если контакты не установим, то хоть автобусы выбьем.

Потом Бодров был на окраине города в новом, строящемся микрорайоне. Он зашел в полупустую парикмахерскую и двинулся в женский зал. Незанятые мастера рассматривали его с любопытством.

— Будьте любезны, попросите Марию Веригину.

Ее попросили. К Бодрову вышла молодая полная женщина и недоуменно подняла брови.

— Машустик, — сказал Бодров.

— Ой, Сережа, — обрадовалась она. — Тыщу лет тебя не видела. Ты что, в этом районе живешь?

— На прежнем месте я живу, — Бодров оглядел скучающих мастеров. — Как вижу, работы немного.

— Сдуру согласилась. Говорили, новый район, отбою не будет. А этот район будут строить еще лет десять.

— А обратно в центр хочешь?

— А ты можешь устроить?

— Мы на «Коммунарке» салон открываем. Четыре тысячи клиенток.

— Конечно хочу, Это же почти рядом с моим домом.

— Значит, договорились. Еще подбери двух-трех мастеров. Потом будем расширяться. А тебя заведующей сделаем.

— А чего? — сказала она. — Я четырнадцатый год работаю, справлюсь.

— Значит, завтра жду на фабрике… Пока.

Бодров и Федяева сидели в кабинете Лыхиной. А по кабинету расхаживала разгневанная заведующая горздраводелом.

— Мы и так пошли им навстречу. Оборудуем кабинеты. Выделили аппаратуру. Дали зубного. Так теперь он «перетащил у нас дерматолога. Вам, значит, нужен косметический кабинет, а то, что в городе не хватает кожников, вас не касается! Посулил, запудрил мозги девчонке: новое дело, можете проводить исследования, защитите диссертацию.

— Что скажете, товарищ Бодров? — спросила Лыхина.

— Это безобразие, — подтвердил Бодров. — Каждый год институты выпускают тысячи врачей, а в городе не хватает дерматологов. Это явная недоработка горздравотдела.

— Это не ваше дело, — возмутилась заведующая. — Чтобы завтра Клементьева вышла на прежнее место работы!

— Завтра невозможно, — ответил Бодров. — По закону только через две недели после подачи заявления, она ведь у нас оформлена на работу. А профсоюзы должны строго следить за соблюдением законов о труде. И еще: уйдет она от нас, если вы сами лично уговорите ее вернуться назад.

— Что значит — уговорите? Это не метод работы — уговаривать! — возмутилась заведующая горздравотделом.

— Я с вами согласна, — сказала Федяева. — Мы приносим вам свои извинения.

— Давно бы так, — сказала заведующая. — Завтра пусть выходит на работу в поликлинику.

— Так ты ее и получишь, — сказала Лыхина, когда заведующая вышла из кабинета. — Ничего, утрешься. А ты, Сережа, молодец.

— Нет, — сказала Федяева. — Не молодец. То, что в городе не хватает дерматологов, упущение горздравотдела. Я как депутат горсовета буду этот вопрос ставить на исполкоме. Но сейчас люди от этого страдать не должны. Сергей Васильевич, как вы ее уговорили прийти к нам, точно так же уговорите ее вернуться в поликлинику. А у нас она может работать на полставки. Это будет по-справедливому.

— Ладно, — сказала Лыхина. — Я в цеха, а вы тут разберитесь сами. Но если хочешь знать мою точку зрения, то я на стороне Сергея. Он старается для коллектива, а не для себя. А горздрав пусть в следующий раз ушами не хлопает.

Лыхина ушла, а Федяева прошлась по кабинету и молча остановилась у окна.

Бодров смотрел на нее. Волосы пучком собраны на затылке, точеный профиль красивого и одновременно чуть стертого лица, скромная кофточка, серая неброская юбка. Бодров изменил парторгу прическу: челка прикрыла высокий лоб, кофточку он заменил батником, расстегнул на нем верхнюю пуговицу, открыв красивую шею.

— Сережа, — сказала Федяева. — Давайте договоримся раз и навсегда…

Но Бодров ее не слушал. Цветными фломастерами он набрасывал профиль Федяевой с измененной прической.

Федяева подошла, заглянула через его плечо.

— Что это?

— Это вы, — сказал Бодров. — Вам надо изменить прическу. На сегодня это оптимальный вариант. — Бодров протянул ей листок. — Покажите Веригиной из нашей парикмахерской, она великолепный мастер.

— Вы считаете, что так будет лучше? — засомневалась Федяева.

— Я уверен в этом. Умоляю, попробуйте. А насчет косметолога вы правы. Я поступил как жлоб. Извините.

Автобус с „Коммунарки“ несся среди полей. Женщины пели. Так, с песнями, автобус и зарулил на территорию дома отдыха литейщиков. И тут женщины притихли — на площади толпилось не меньше сотни молодых мужчин.

— Ой, сколько их, — протянул кто-то испуганно.

Автобус остановился, но женщины не выходили.

— Ну, чего вы! — крикнула Марина. — Мужиков, что ли, никогда не видели? — И первая ступила на подножку.

Литейщики встретили прибывших швей оживленным гулом.

… Потом коммунарки устраивались. Переодевались для пляжа. Озеро было рядом с домом.

Бодров тоже переодевался. Его поселили в двухместном номере, в котором, судя по разбросанным вещам, уже кто-то жил.

И тут заскочил его сосед.

— Здорово! — сказал он Бодрову. — Ты чего чухаешься? Ткачих привезли.

— Не ткачих, а швей.

— Все одно — бабы. — И сосед ошалело заметался по номеру в поисках плавок.

Поначалу коммунарки выбрали место подальше от литейщиков. Но скоро все смешалось. И забренчали гитары, заголосили транзисторы, смеялись женщины, похохатывали мужчины. Чтобы не смущать своим присутствием фабричных, Бодров пошел на самый край пляжа, но здесь загорала женщина, и он вернулся обратно.

— Профсоюз! — окликнули его. — Здесь хватит места и на двоих.

Это была Мерина.

— Пива хочешь? — спросила она.

— Хочу, если есть.

— Не было бы, не предлагала бы, — Марина разрыла песок и достала запотевшие бутылки. Из сумки появились сушеная рыба, помидоры, черный хлеб.

— А вы запасливая, — похвалил Бодров.

— Ужасно. Даже самой противно, — усмехнулась Марина.

— Нет, это хорошо, — не согласился Бодрое, Он выпил пива и встал. — Я, пожалуй, пойду, чтобы не распугивать ваших кавалеров.

— А я люблю одиночество, — сказала Марина.

— Тогда тем более…

— А самое лучшее одиночество вдвоем… Оставайся, Сергей Васильевич, если, конечно, у тебя свидание ни с кем не назначено…

— Да нет…

— Тогда посиди со мной. Просто невозможно как мужики пристают. Между прочим, почему вы нас за людей не считаете?

— Как это? — не понял Бодров.

— А так. Если у женщины чуть побольше спереди и сзади, как у меня, например, сразу прилипают. А может, я дура дурой?

— Как вам сказать? — Бодров задумался. — Вы, конечно, правы. Но я и сам такой. Обращаю внимание на то же самое.

Марина рассмеялась:

— Это я так. Между прочим, ты пользуешься успехом на фабрике.

— В каком смысле? — смутился Бодров.

— А в том, что лепишь все, что думаешь, То ли дурак, то ли очень умный. На фабрике еще не помяли. Но интересно…

Вечером прямо на пляже были танцы. Марина танцевала с Бодровым.

— Слушай, — говорила она Бодрову, — а чего ты не спросишь, как у меня в бригаде?

— Я знаю, — сказал Бодров. — Хорошо.

— А ты знаешь, я эту суку, бывшую бригадиршу, на соревнование вызвала. Мои девки, как львы, работают.

— Может, как львицы?

— Ну как львицы. Мы уже по всем показателям впереди, а если на военно-патриотическом слете выиграем, первое место наше.

— Надо ещё выиграть, — скачал Бодров.

— Выиграем, — пообещала Марина. — Мы каждый день на стадион ходим, перевязки учимся делать, а я рацию за десять секунд настраиваю. Ты молодец, что бригаду из отпетых организовал. Многие, знаешь, не верили, что толк получится. Слушай, а ты, наверное, все таки умный.

— Не знаю, — сказал Бодров.

— Повезет же той, на которой ты женишься, — вздохнула Марина.

На следующий вечер разъезжались. Бодров пересчитал своих коммунарок и объявил:

— Пятерых не хватает.

— Они с литейщиками поедут, — сказали ему.

— Что значит — поедут! — возмутились другие. — Вместе приехали, вместе надо уезжать.

— Среди нас все совершеннолетние, — решил Бодров, — Могут ехать с кем хотят.

В автобус вошли трое мужчин.

— Может быть, подбросите? — спросил один.

Женщины молчали. Одна, положив рядом с собой сумку на свободное место, потупила глаза.

— Садитесь, — разрешил Бодров.

И женщина тут же убрала сумку на колени.

В городе Бодров провожал Марину. Они остановились у длинного одноэтажного дома.

— Если хочешь, можешь зайти, — сказала Марина.

— Хочу, — сказал Бодров.

— Только я пойду первой, а потом открою тебе окно. Здесь низко, заберешься.

— Через окно я не пойду, — сказал Бодров. — Завтра на фабрике всем будет известно, что председатель фабкома по окнам лазит.

— Так ты же во полезешь как председатель, — рассмеялась Марина. — Ты полезешь как мужик.

— Нет, — сказал Бодров. — Я привык входить через дверь.

— Да, примем меры. Разберусь лично. — Фадеева положила телефонную трубку, мгновенье подумала, теребя искусно зачесанную челку на лбу, и бросилась и кабинет Лыхиной.

— Ты чего такая заполошная? — спросила директриса.

— Только что звонили из горкома. В универмаге какой-то скандал из-за наших сорочек. Милицию вызвали. И вообще они просили выяснить, что это за подпольная торговля в театре и на телевидении.

— Послушай, разберись сама. Это все, наверное, из-за опытной партии. Я же их предупреждала. Съезди в универмаг, как бы они чего-нибудь на нас не написали.

… Выйдя из машины, Федяева увидела напирающую толпу, которую сдерживали три милиционера. А над толпой, встав на ящики, возвышался Бодров.

— Товарищи! — надрывался Бодров. — Сорочки кончились. Но мы их скоро запустим в серию.

— Когда — скоро? Привезите еще, мы почти час в очереди отстояли! требовали из толпы.

— Товарищи! — надрывался Бодров. — Я вам обещаю. Очень скоро вы сможете приобрести эти и даже лучшие сорочки. — Туи он заметил Федяеву и радостно ей улыбнулся, Федяева кивком попросила его подойти.

— Что происходит? — строго спросила она. — Вы что, тоже торговали сорочками?

— Торговал! — радостно сообщил ей Бодров. — Увлекательное занятие!

— Об этом занятии вы объясните на парткоме.

— Виктория Васильевна, да вы что? — удивился Бодров.

— А то, Сергей Васильевич, что с детством пора кончать, — раздраженно ответила Федяева. — Вы руководитель. Вы председатель фабричного комитета. Представьте, я, секретарь партийной организации фабрики, стала бы торговать рубашками.

— Ничего в этом плохого не вижу, — возразил Бодров. — Замполит армейской роты стреляет вместе со всеми, а в столовой так же, как и все, варит борщи. И смущаться надо не от этого, а оттого, что нашу продукцию не берут. Если хотите знать, я радуюсь, что собралась такая очередь. Значит, мы можем шить интересные веши Теперь я сам убедился, что опытную модель можно запускать в серию.

— А ничему опытную модель продавали на телевидении и в театре? Что это за подпольная торговля?

— Это я предложил, — сказал Бодров. — А как проверить, насколько будет пользоваться спросом продукций? Нужны контрольные группы. Нужны люди, которые постоянно находятся я контакте с другими людьми. А кто они? Артисты театра, работники телевидения, работники горкома партии. Там мы тоже устроим продажу.

— В горкоме не надо.

— А почему?

— Не надо, и все, — отрезала Федяева. — И вообще, можно было обойтись без этого ажиотажа.

— Наоборот, — возразил Бодров. — Чем больше ажиотажа, тем лучше пойдет продукция. Сегодняшняя очередь — это же лучшая реклама.

— Не знаю, не знаю, — засомневалась Федяева. — Пройдем в универмаг, выслушаем и их мнение…

Федяева открыла ключом дверь квартиры, вошла в переднюю. В передней она остановилась перед зеркалом. Новая прическа была к лицу, но к ней еще надо было привыкнуть.

— Мать, молоко я купил, — в переднюю выскочил ее пятнадцатилетний сын и остановился в изумлении. — Ну, ты дашь! Ты ж совсем другая!

В переднюю вышел муж и тоже начал ее молча рассматривать.

— Чего вы уставились? — Федяева улыбнулась, — Давайте ужинать…

… Потом сидели за столом.

— Включи телевизор, — попросила Федяева. — Сейчас городские новости.

На экране возник местный диктор. Сын насторожился.

— Ма, посмотри на его рубашку, — обратил он внимание матери. — Самая последняя мода. Воротничок на пуговицах. А стойка какая, а? Ну, ты мне скажи, откуда они такие берут?

— Мы такие шьем, — спокойно ответила Федяева.

— Да твоей „Коммунарке“ еще лет десять такого не осилить, — пренебрежительно сказал сын.

— Это сорочки нашей фабрики, — повторила Федяева, — Опытная модель.

— А почему опытная? — спросил сын, — Когда же будут не опытные? Когда?

— Через две недели. Хотя я и не в восторге от этой модели.

— Да что ты понимаешь! — возмутился сын. — Ты меня спроси. Это же шик! Если хочешь идти в ногу с модой, ты советуйся со мной.

— Непременно, — пообещала Федяева.

На дверях фабкома висело объявление: „Идет заседание фабкома. Просим подождать“.

— Вопрос следующий, — говорил Бодров. — Вы все знаете, что у нас не хватает более двухсот работниц. Положение тяжелое во всех цехах, но, кажется, есть возможность кое-где перехватить, если мы будем оперативны. Сейчас закончились экзамены в институтах. Из каждых десяти абитуриентов поступили трое. А вот семеро сейчас прогуливаются по городу и присматриваются, куца бы определиться. Я узнал в исполкоме, на сегодня у нас в городе образовался резерв примерно из тысячи никуда не поступивших выпускников. Какие у нас есть преимущества? Об этих преимуществах мы сообщим в газетах и по телевидению.

— У нас неплохо зарабатывают, — после паузы раздался голос из зала.

— Значит, так, — сформулировал Бодров. — Приходите к нам. Средний заработок работницы на фабрике сто десять рублей.

— Так и побегут, — тут же возразили ему. — Да эта деньги в любом месте можно заработать.

— У нас косметический кабинет.

— Косметику можно и в городе навести.

— Все-таки надо записать. Это привлечет. Не везде своя косметика, своя парикмахерская, заказы прямо в цеху.

— Записал, — подтвердил Бодров.

— По сводке отдела кадров у нас семьдесят процентов инженеров вышли из работниц, а теперь стали руководителями.

— А чего — неплохо! Сфотографируем их. И под фотографией пояснения. Начинала обмеловщицей, а сейчас главный инженер.

— Глупости это, — сказала главный инженер.

— Но почему же, Вера Петровна?

— Кому интересно смотреть, извините, на фотографии грымз. Посмотрит девчонка на эти седины и скажет: нет уж! Чем к старости такого достичь, лучше я десять раз проваливаться буду, и то быстрее инженером стану.

— Тогда давайте без фотографий.

— А почему без фотографий? У нас молоденькие инженерши. Реброва, например, из планового. Красивая, как кинозвезда.

— И бездельница, — тут же вставил кто-то. — А вообще, почему красивых? А некрасивые, что же, — не достойны? Если хотите знать, я давно заметила: чем красивее, тем хуже работает.

Бодров до этого молча записывал, но, видя, что заседание начинает уходить в сторону, поднялся:

— Все предложения хорошие. Но нет главного. Основной, так сказать, идеи… — Он обвел взглядом всех членов фабкома и остановился на самой пожилой. — Нина Ивановна, а вот почему вы пошли в швеи?

— Так это когда было… — смутилась работница. — Сразу после войны. Семья большая. Думала, научусь, всех обшивать стану. А потом, портниха — профессия вечная. Люди голыми никогда ходить не будут.

— А почему вы стали швеей? — тут же спросил Бодров самую молодую из членов фабкома.

— А я всегда любила шить. С такой профессией не пропадешь. Да и вправду — люди никогда не будут ходить голыми.

— А вы знаете, мы нашли главную идею, — сказал Бодров, и он от удивления даже засмеялся. — Так и напишем: люди никогда не будут ходить голыми. Вечная профессия. Если вы хотите научиться шить, за год вы сможете стать первоклассной портнихой.

— За год не получится, — возразили ему — Года два-три надо.

— За два года, — согласился Бодров. — Значит; так и начнем: „Люди никогда не будут ходить голыми“.

Бодров шел по цехам фабрики. По подготовительному, раскройному, швейному Было жарко. Не спасали ни раскрытые окна, ни гигантские лопасти вентиляторов, подвешенных под потолком.

Женщины работали в легких платьях. А у гладильных прессов, где было особенно жарко, несколько девушек были просто в купальных костюмах, и только появление Бодрова заставило их накинуть халаты. И почти каждая провожала Бодрова взглядом. Может быть, как нового председателя фабкома, может быть, просто как мужчину, которых в цехе почти не было.

… Бодров шел по цеху. Марина увидела его еще издали и опустила голову, но потом не выдержала и все-таки повернулась в его сторону. Бодров стоял перед нею и улыбался. И она заулыбалась тоже.

— Ты что делаешь вечером? — спросила она.

— Ничего не делаю.

— В кино пойдем?

— Пойдем.

И Бодров отошел. И тут же Марину окликнул мастер:

— Тебя на площадке Виктор ждет.

Марина вышла на лестничную площадку.

— Здорово, — сказал ей высокий плотный парень. — Я сегодня к тебе зайду.

— Сегодня меня не будет дома.

— А где будешь?

— К сыну поеду.

— Ну, тогда завтра зайду, — сказал парень.

— Заходи завтра, — согласилась Марина.

— Чао, — парень поболтал в воздухе ладонью и пошел вниз.

Марина проводила его взглядом и задумалась. Потом оглянулась по сторонам и закурила, торопливо и жадно затягиваясь. Услышав, как хлопнула дверь, тут же загасила сигарету.

Заместитель редактора городской газеты просматривал объявление, принесенное Бодровым.

— Да вы что?! — сказал он в недоумении. — „Люди никогда не будут ходить голыми“…

— А вы думаете, что будут ходить голыми? — спросил Бодров.

— При чем тут голые?! Это же газета. Напишите просто: фабрике „Коммунарка“ требуются такие-то профессии.

— И вы уверены, что придут? — спросил Бодров.

— Ну в этом никто не может быть уверенным…

— А мы должны быть уверены. Я вас прошу: напечатайте наш текст. Мы с таким трудом нашли эту идею.

— Нет, — сказал заместитель редактора. — Не пойдет. Это западная реклама, а у нас все по-другому.

— А как у нас? — спросил Бодров.

— А никак, честно говоря, — подумав, признался заместитель редактора.

— Так в чем же дело? — спросил Бодров, — Давайте искать.

— Давайте все-таки дадим обычное объявление.

— А почему обычное? Обычно у нас не хватает до пятидесяти работниц, а сейчас больше двухсот. Ситуация у нас необычная.

— Сходите к главному, может, он решит.

— Я уже был у литсотрудника, у завотделом, теперь у вас. Я уже потерял два часа. А казалось бы, чего проще! Нам нужны работницы, мы даем объявление, оплачиваем его. Всем выгодно. Но все говорят: „нет“. Почему?! Ну пришел бы я к какому-нибудь бюрократу, но ведь я пришел в газету.

— И все-таки пойдите к главному…

— Ох, и послал бы я вас знаете куда… Но не пошлю, очень уж нам нужны работницы…

В управлении торговли шло совещание представителей торговли и фабрики, на котором присутствовали Лыхина и Бодров. Выступала молодая напористая женщина.

— Нет, — творила она, — больше мы ваших джинсовых костюмов не берем.

— Простите, — улыбнулась Лыхина. — Давайте уточним. Не берете в этом месяце?

— Нет, до конца года. Судя по темпам продажи, нам запасов хватит с лихвой. А на следующий год мы не возьмем и половины. По-прежнему будем брать все из байки: детское, мужские сорочки… Кстати, поставки новой модели просим увеличить в три раза… Женские платья возьмем только из хлопка. Так же просим увеличить до ста тысяч пошив хлопчатобумажных мужских костюмов. Село нас завалило заявками.

— А вот этого не будет. — Лыхина вскочила, выдернула из груды одежды на столах серенький в полоску костюм. — Это позор! Это позор — в наше время шить и продавать такие костюмы. Да вы же знаете, сколько было фельетонов именно по этому поводу… Такие мы шили даже не в тридцатые, а в двадцатые годы. Но сейчас — конец семидесятых! Вы здесь говорили, что деревня не берет кошмы из джинсовой ткани. Но деревня консервативна. Сегодня не берёт, завтра присмотрится, переварит и начнет требовать, а мы свернем производство. — Лыхина развернула серенький, невзрачный, то, что мы зовем стариковским, костюмчик и убежденно закончила: — Как хотите, но это позор — шить такие вещи в наше время.

— Наверное, позор, — согласился одни из представителей торговли. — Но требуют.

— Так не будем потакать этим отсталым требованиям! — признала Лыхина.

— Ладно, потакать не будем, — снова согласился представитель торговли. — Чем только торговать будем?

— А вы что молчите? — обратилась Лыхина к Бодрову.

— Я поддерживаю Людмилу Сергеевну, — сказал Бодров. — Это действительно позор — шить в наше время такие костюмы. Вкус покупателя надо воспитывать, а на таких костюмах мы его не очень скоро воспитаем.

Дома у Бодровых был гость — из деревни приехал брат отца, крепкий мужчина лет пятидесяти.

Дядя и племянник по-родственному похлопали друг друга по спинам.

— Садись ужинать, — сказал отец.

— Я не буду, — сказал Бодров. — Ухожу.

— Мог бы и посидеть, родственники не каждый день приезжают.

— У меня дела.

— После дел-то ночевать домой придешь? — мрачно спросил отец.

— Не знаю, — ответил Бодров.

— Дело молодое, — сказал дядя. — Еще повидаемся, я же только завтра уеду. Но у меня к тебе задание. — Дядя принес из передней сверток, развернул его и извлек полосатенький костюм, о котором столько было споров на недавнем совещании. — Достань мне таких пять штук. Ни в одном магазине нет.

— А зачем пять? — удивился Бодров.

— Заказы. Для бригады и для соседа Копылова.

— Мы такие больше не шьем, — сказал Бодров.

— А чего так? — удивился дядя. — Хорошая же вещь!

— Ничего хорошего. Сплошное уродство.

— Какое же уродство, — не согласился дядя. — На подкладке. Летом не жарко. А зимой ватничек накинешь, тепло, в самый раз. И движение есть, и вентиляция. И дешевый для работы. Пока новый — в клуб можно сходить, а замаслишь, выбросить не жалко. Нет, без таких костюмов нельзя. Вот недавно нам джинсы завезли. Курточка — во! — он показал выше пупка, — поддувает. На тракторе кабины пока без герметики. Значит, радикулит. А штаны какие узкие! Я уж не говорю, что ничего в них не помещается, а если куда подлезть, так ведь лопнет по швам.

— Понимаешь, — начал объяснять Бодров, — Раньше такие шили от бедности.

— А я не от бедности, — возмутился дядя. — У мена два парадных есть. Бостоновый и из синтетики. А это для работы. А потом — почему? Раз мы такие желаем — дай нам их, Я лично и мои сверстники к таким привычные. А мы еще лет двадцать на земле поработаем.

— Значит, еще двадцать лет шить такое уродство?

— А что! — гордо сказал дядя. — И будешь шить, пока мы не перемрем. Мы городу хлеб даем, так дайте и нам костюмы, какие мы хотим!

Бодров взял серенький пиджак с мятыми лацканами, внимательно осмотрел его.

— Да, — протянул он, не скрывая замешательства.

Начинался рассвет… Марина и Бодров лежали вместе.

— А ты знаешь, что у меня есть сын? — спросила Марша.

— Знаю, — спокойно ответил Бодров.

— А ты детей любишь?

— Конечно люблю.

— Если бы я была замужем, — признаюсь Марина, — я бы родила еще троих или четверых, а может, даже пятерых Я для этого дета очень приспособлена, ты посмотри.

— Родить — дело нехитрое, — сказал Бодров. — Главное — воспитать.

— Не хуже других воспитала бы.

— Наверное, — согласился Бодров. — Хоть ты свое воспитание слишком рано закончила.

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась Марина.

— Могла бы еще учиться.

— У меня, между прочим, среднее образование. И я обо всем могу поговорить не хуже других. У меня по литературе всегда пятерка была. Хочешь, о Горьком поговорим?

— Сейчас не хочу, — улыбнулся Бодров.

— А о ком хочешь?

— О тебе.

— Чего обо мне говорить, — отмахнулась Марина. — У меня сейчас неудачная полоса идет. Первый раз влюбилась, так он в армии женился, второй раз влюбилась — сын родился, а он куда-то на север умотал. А сейчас ни то ни сё.

Бодров молчал.

— Ты чего? — забеспокоилась Марина. — Я все понимаю. Ты на виду. Никто ничего знать не будет. Я тебя ни в чем не подведу.

— Ты это о чем? — спросил Бодров. — Я ничего скрывать не собираюсь.

— Дальше будет видно, а пока топай домой. — Марина накинула халат и включила электроплитку. — Сейчас только чаем напою.

… Бодров, уже одетый, прошелся по тесной комнате Марины, в углу которой стояла швейная машинка, а рядом была навалена еще не законченная одежда. Она-то и заинтересовала Бодрова. Были здесь и жилет» и джинсы, платья и пиджаки. В большой коробке лежали пуговицы и «молнии».

— Откуда пуговицы? — спросил Бодров. — Это же заводские пуговицы.

— А как же! — с гордостью ответила Марина. — Фирма. Литье. Петь с гербами, с орлами, со львами, с надписями разными.

— Из-за границы?

— Какая граница! Ребята на литейном наладили. В продаже таких нет. А они, как только модное появляется, тут же переналаживают.

— Но это же все ворованное, — пожал плечами Бодров. — Из государственных материалов.

— Конечно, из государственных, — подтвердила Марина. — У нас все государственное, частного нет.

— А «молнии»? — спросил Бодров.

— С сапожной фабрики. Для сапог они плохие, а для брюк в самый раз.

— А материал откуда такой?

— Это же парусина. Цвет вытравляется, потом перекрашивают заново.

— Кто же это делает?

— Сама освоила.

— М-да, — протянул Бодров.

— А чего «да»? Уважающий себя человек коммунарское не наденет. Ну чего насупился? Жизнь есть жизнь.

Бодров молча пил чай.

— Да, — вспомнила Марина. — Завтра я занята. Послезавтра встретимся.

— Марина, — сказал Бодров. — Я бы хотел, чтобы ты решила все со своим парнем. Его, кажется, Виктором зовут?

— А вот это уже мое дело.

— Это наше дело, — поправил Бодров.

— У тебя что, серьезные намерения? — спросила Марина.

— Ты мне нравишься, — сказал Бодров. — И я хочу, чтобы в наших отношениях с самого начала была полная ясность.

— Как ты мог заметить, — Марина рассмеялась, — у нас с тобой с самого начала все ясно. — Она кивнула на расстеленную постель, но, встретив напряженный взгляд Бодрова, притихла, робко закончила: — Как ты скажешь, так и будет.

Утром Бодров снова был на фабрике.

В приемной директора толпился народ. Секретарша Лыхиной перекрывала вход в кабинет:

— Нет, не будет принимать. Неизвестно когда. Сегодня не приходите.

— Чапай думает, — вздохнула пожилая работница с каким-то заявлением в руках. — Придется ждать до завтра.

— А что случилось? — спросил Бодров.

— Неприятности у нее какие-то, — сказала работница. — Когда у нее неприятности, она всегда закрывается и чего-то там соображает, даже обедать не ходит.

Бодров молча направился к директорской двери. Секретарша заступила было дорогу, но Бодров приподнял девушку, отставил чуть в сторону и вошел в кабинет.

Директриса сидела не в своем кресле, а у стола заседаний в самом дальнем углу и от этого казалась совсем маленькой.

— Я не принимаю, — мрачно сказала Лыхина.

— А я не на прием. — Бодров сел радом.

Они помолчали.

— Я не знаю, что делать! — призналась Лыхина. — Никогда такого не было. Все, что шили, все брали. Ну скажи, что делать?

— Давайте соберем совет, обсудим.

— На совет надо выходить, когда есть предложения. А предложений у меня нот…

— Думаю, что все не так страшно, — спокойно сказал Бодров. — Первое, что нам надо решить: закупать или не закупать? Закупать то, что нам предлагают, бессмысленно. Затоваримся. Спрос упал до минимума. Значит, не покупаем. Первое решение.

— Что ты предлагаешь?! — Лыхина вскочила и забегала по кабинету. — У нас из джинсовой половина продукции. Сейчас все ориентировано на джинсовую: и модели, и разработки. Если откажемся, представляешь, что будет?

— Будет скандал, — спокойно согласился Бодров. — Переживем. Я понимаю, в министерствах сверстаны планы. Переверстают.

— А что будет на фабрике, представляешь? — хмыкнула Лыхина. — Переходить на новое! Значит, срочные разработки, внедрения… Заработок рабочих — вниз, премии — ноль!.. У нас и так неважно с кадрами, а тут начнут уходить не десятками, а сотнями… Может, все-таки закупим? — с надеждой спросила Лыхина. — Может, это временный спад? Не будут покупать у нас, перебросим в другие республики. Год перебьемся, а там видно будет, а?

— Это не выход, — сказал Бодров.

— А где выход? — выкрикнула Лыхина. — Где? Мне этот выход нужен не завтра, не через месяц, а сейчас. — Она протянула Бодрову телеграммы: «Покупать или не покупать. Митина», «На меня жмут со всех сторон. Митина», «Умоляю. Что мне делать? Митина».

Бодров сошел с трала самолета в московском аэропорту Внуково. Весь багаж состоял из легкого плаща и небольшого полупортфеля-получемоданчика, какие вначале были модой, а очень скоро стали необходимостью для деловых командировок.

Бодров проделал обычный путь на автобусе до аэровокзала, спустился в метро, его несколько раз толкнули, но он очень быстро переключился с провинциального на столичный ритм и вскоре выскочил на нужной остановке, пронесся через гулкий холл, стремительно поднялся по гостиничной лестнице и постучал в дверь нужного ему номера.

— Войдите, — испуганно ответили ему.

Он вошел. В кресле сидела молодая женщина.

— Вы, Сергей Васильевич! — обрадовалась она. — Слава богу…

— Не богу, а Лыхиной, — поправил Бодров и сел. — Ну что же, умоляющая Митина, рассказывайте…

— А чего рассказывать, — затараторила Митина. — Я третий день уже не хожу на ярмарку… Боюсь. Чуть ли не с ножом к горлу приперли: покупай, и все. Я даже в номер без телефона перебралась, чтобы из министерства не достали.

— Значит, трогает жизнь, достает? — спросил Бодров.

— Ой достает, Сергей Васильевич, — горестно согласилась Митина.

Залы ярмарки были густо забиты торговым народом, У каждого комбината был свой стенд. У одних стендов почти никого, у других толпились представители швейных фабрик.

Многоцветье и обилие тканей, наверное, поразило бы покупателей, но не швейников, Они рассматривали ткани, мяли их, растягивали, чуть ли не жевали, Собирались в небольшие компании по два-три человека и, разложив деловые бумаги на столиках, пили кофе, вели переговоры. В блокнотах появлялись цифры с многочисленными нулями. Пожилой мужчина приготовил школьные пластмассовые счеты, молодая женщина достала т сумки миниатюрную счетную машинку, и оба углубились в расчеты.

Митина на этот раз отдыхала, На ярмарке был показ мод. Комбинаты, которые подготовили новые ткани, демонстрировали их возможности. Новые модели, новые ткани, переливы красок. Все это демонстрировали манекенщицы под музыку, и это оттянуло швейников от стендов.

Бодров шел почти по пустым залам. Мимо одних стендов проходил почти не задерживаясь, у других, осмотрев материю, делал пометки в блокноте. И вдруг его заинтересовал стенд, один из самых непривлекательных на выставке.

Представитель комбината, сидящий возле стенда, с удивлением взглянул на Бодрова и снова углубился в чтение «Крокодила».

… Демонстрации мод продолжались. А Бодров и представитель комбината перекусывали в буфете сосисками и вели переговоры.

— Ничего у вас не получится, — говорил представитель комбината.

— Почему? — спрашивал Бодров.

— Вы что, первый день в легкой промышленности? Да ярмарка же — формальность, в министерстве все расписано заранее. Мы могли сюда и не выезжать. Еще с начала года было известно: что, кому и сколько мы должны поставить. Да и не разрешат вам шить из нашей плащевки.

— Почему? — спросил Бодров.

— А потому, что вас за идиотов будут держать. Чтобы из такого материала, да одежду шить! С ума сошли? На спецовки, на упаковку, на обшивку — дело другое. Да и шить из нее трудно, не каждая машина возьмет. Хотя у нас в городе шьют, особенно молодежь, джинсы. Из такого материала их в угол можно ставить, стоят как железные. Говорят, сейчас это модно. Рад бы помочь, но не получится, все расписано по договорам.

— Я понимаю, — сказал Бодров. — Договоры надо выполняв. Но ведь можно, наверное, найти резервы. Ведь что-то вы нам можете продать?

Представитель достал блокнот и записал несколько цифр, пояснил:

— Это за счет увеличения мощностей.

— А за счет соревнования? — спросил Бодров. — Ведь наверняка выпустите сверх запланированного.

Представитель полистал свои записи и написал еще одну цифру.

— Это по данным прошлого года.

Бодров углубился в расчеты, достав из кармана пиджака миниатюрную счетную машинку.

— А опытную партию можете нам дать через месяц? — спросил Бодров. — Совсем немного. — Он показал расчеты представителю комбината.

— Надо связаться с комбинатом.

— Давайте свяжемся.

— Давайте, — без энтузиазма сказал представитель.

— Тогда пошли, — сказал Бодров.

— Куда? — спросил представитель.

— На узел связи.

— Прямо сейчас, что ли?

— Прямо сейчас. — И Бодров, взяв под руку представителя, потянул его к выходу.

Мария Петровна — заместитель начальника главка в министерстве, женщина средних лет в темно-синем платье с белым воротником, напоминающая располневшую школьницу, просматривала бумаги, принесенные Бодровым.

— За габардин хвалю, — сказала она, Габардин опять входит в моду, в накладе не останетесь. Фланель тоже хорошо. — И вдруг насторожилась; А что у вас с джинсовой?

— От того, что заказали дополнительно, мы отказываемся. А от запланированного возьмем половину, И то, если договоримся о ленинградским фурнитурным объединением, — пояснил Бодров.

— Как понимать ваш отказ? спросила Мария Петровна.

— Эта ткань у нас не пользуется опросом.

— Везде, значит, пользуется, а у нас не пользуется?

— Вот и хорошо, — заметил Бодров. — Пусть берут те, у кого пользуется. Кстати, и эту половину мы хотели бы получить с московского комбината, а не с веригинского.

— А кому давать с веригинского?

— Никому, — ответил Бодров. — Она слишком плохого качества. Ее надо немедленно снимать с производства.

— Комбинат закрыть, а рабочих уволить, верно?

— Нет, ответил Бодров. — Рабочих оставить, уволить руководство. Это руководство уже пять лет не может вывести комбинат из прорыва.

— Сергей Васильевич, — иронически улыбнулась Мария Петровна. — Если так подходить, то многих в отрасли можно поувольнять.

— Так за чем же дело? — спросил Бодров. — Начинайте, а мы вас поддержим.

Марии Петровне позвонили по телефону. Она выслушала, посмотрела на часы и сказала:

— Буду через пить минут… Так вот, — повернулась она к Бодрову. — Все понимаю. Но ничем помочь не могу. План закупки дало республиканское министерств. С ним и решайте.

Бодров был в другом кабинете. И перед ним сидела другая женщина, очень напоминающая первую своим перманентом и синим платьем с белым воротничком. Назовем ее Верой Петровной.

— Мы не будем покупать эту ткань, — стоял на своем Бодров.

— Но вы войдите в их положение, — терпеливо объясняла Вера Петровна.

— Дело это новое, — сказал Бодров. — Эту ткань начали выпускать еще в прошлом веке. И вообще я не понимаю, зачем вы оправдываете выпуск плохой ткани, больше того, — заставляете покупать эту плохую ткань, шить из нее плохие костюмы и продавать их советским людям. Все постановления правительства говорят, что этого делать нельзя. Значит, это ваша личная инициатива.

— Вы что, Бодров, того? — Вера Петровна крутанула пальцем у виска, — Какая моя личная инициатива? Нет, вы явно не того. Знаете, у меня есть знакомый психиатр, могу устроить сеанс психотерапии.

— С удовольствием, — сказал Бодров. — Только пусть это будет сеансом групповой психотерапии — вместе с работниками министерства. Извините, Вера Петровна, но я не понимаю: мы хотим шить хорошую, модную одежду, а вы нам не даете. Почему?

— Все хотят хорошего. Вы — хорошую ткань, текстильщики — хороший хлопок и хорошие красители. Где только добыть это хорошее?

— Очень просто, — ответил Бодров. — Не надо брать плохого. Текстильщики не берут плохой хлопок и плохие красители, мы не берем плохую ткань, торговля — плохую одежду. А вы планируете выпуск хорошей ткани из хорошего хлопка с хорошими красителями, И мы шьем хорошую, модную одежду.

— Ладно, — устало сказала Вера Петровна. — Я не буду возражать, если это санкционирует Зинаида Петровна.

Теперь Бодров был в кабинете Зинаиды Петровны, полной женщины с перманентом, в темно-синем платье с белым воротничком. От двух предыдущих начальниц ее отличал не шелковый, а кружевной воротничок.

— И что же вы собираетесь шить из этой так называемой ткани? — спрашивала Зинаида Петровна.

— Одежду для молодежи. Костюмы, брюки, жакеты, юбки, сарафаны, платья.

— Ну если вы сумасшедший, то я пока в здравом уме. Нет, нет и нет. Мы не позволим пускать на ветер государственные деньги. Вы думаете, кто-нибудь согласится покупать эту брезентуху?

— А почему не согласится? Натуральный хлопок, чрезвычайно прочный…

— Зинаида Петровна, подпишите. — В кабинет вошла миловидная девушка лет семнадцати, из тех выпускниц, которые, провалившись в институт, зарабатывают рабочий стаж должностью курьера или лаборанта.

— Здравствуйте, — улыбнулся ей Бодров и представился: — Меня зовут Сергеем Васильевичем.

— А меня Таней, — несколько удивленно промолвила девушка.

— Таня, — сказал Бодров. — У нас с Зинаидой Петровной принципиальный спор. Помогите разрешить его. Сколько стоят ваши джинсы?

— Смотря где, — сказала Таня. — Вообще — рублей сто пятьдесят.

— И вы купили за сто пятьдесят?

— Ну что вы! — засмеялась Таня. — Таких денег я еще не зарабатываю, Папа привез из Америки, он там в командировке был.

— А кем работает ваш папа? — спросил Бодров.

— Начальником главка. Зинаида Петровна его знает. А что?

— Спасибо, Таня, — сказала Зинаида Петровна. — Я подпишу чуть позже. Идите… Ну и что? — спросила она Бодрова, когда Таня вышла.

Бодров достал образец ткани.

— Вы думаете, это очень отличается от материала на Таниных джинсах? Окраской только, Видите ли, Зинаида Петровна, Танин отец имеет возможность ездить в командировку в Америку, а у миллионов мальчишек и девчонок отцы в такие командировки не ездят. Да и не надо ездить за штанами так далеко. Их можно шить у нас, и будут они не дороже пятнадцати рублей за пару. Однако ведь не шьем. Вы никогда не задумывались: кто в этом виноват?

— Кто? — спросила Зинаида Петровна.

— Мы с вами.

— Вот что, Бодров, — зло проговорила Зинаида Петровна. — Вы на меня ярлыков не навешивайте. Я лично ни в чем не виновата, Я работаю честно…

Вечером по главной улице города шли Бодров, директор Дома моделей Анна Петровна и Викторов.

В этот час город был заполнен молодежью. Девушки в ярких блузках, брюках, длинных юбках, парни в цветных рубашках, джинсах. А рядом шло среднее поколение в привычных костюмах и привычных платьях.

У кафе и ресторанов тянулись очереди.

— Сколько себя помню, — сказал Викторов, — всегда были очереди. Всегда, везде, во всем.

— Не преувеличивай, — сказала Анна Павловна. — Ты, например, уже никогда не видел очередей за хлебом, а я в них простояла не один год. И наверняка ты не помнишь, какие очереди выстраивались за телевизорами.

— Действительно, не помню, — признался Викторов.

— А сколько выстаивали за одеждой! Сережа мечтая бы, чтобы за одеждой его фабрики толпилась очередь. Так ведь не толпятся. Приходи, покупай! А покупать не хотят. Даже среднего не хотят, только хорошее.

Они сели за столик на открытой веранде. Бодров принес бутылку вика и мороженое. Се был мрачен и молчалив.

— Сережа! — сказала Анна Павловна. — Ну улыбнись же, все не так уж плохо. Мы вас обеспечим прекрасными моделями, а вы по ним сошьете прекрасные одежды.

— Если меня в ближайшее время не выпрут с фабрики, — усмехнулся Бодров.

— Выпереть тебя нельзя, — заметил Викторов. — Тебя можно не избрать.

— И все-таки не понимаю. — Бодров в раздражении стукнул ладонью по столу. — Ну почему все говорят «нет»? Почему никто не хочет рисковать?

— А зачем рисковать? — сказал Викторов. — Вот если бы рискнул — и выиграл тысячу. А выиграть можно двадцать рублей премии. Стоит ли рисковать из-за двадцатки?

— Дело не только в деньгах, — заметила Анна Павловна.

— И в деньгах тоже, — не согласился Викторов. — Вы знаете, что я заметил? Когда я прихожу решать какие-то проблемы к трем Петровнам, я инстинктивно одеваюсь поскромнее. Эти начальницы, от которых зависит, быть или не быть модной одежде, терпеть не могут, когда люди одеваются модно. У них же психология людей, которым ситец выдавали по карточкам, и они радовались и считали, что это нормально.

— Да, — согласились Анна Павловна. — Так считали еще совсем недавно, И вообще, одеваться красиво и модно считалось неприличным. Да и не было у большинства таких возможностей, Теперь возможности появились, но люди ведь меняются не так быстро и легко, как мода. Они живут рядом с нами и отстаивают свою точку зрения, а вы отстаиваете свою. Чтобы внедрить самую передовую технологию, произвести самые совершенные материалы, в наше время надо два-три, ну пять лет, а попробуйте что-нибудь внедрить в сознание человека за пять лет. Нет, на такое иногда не хватает и десятилетий. Вот вы сегодня предпочитаете куртки, джинсы — все, что спортивно и функционально, а лег через двадцать, когда вы сами будете руководить главками и министерствами, люди решат снова носить фраки и сюртуки. И вы наверняка будете против, станете доказывать, что во времена вашей молодости…

— Мы будем терпимее, — не согласился Викторов.

— Поживем увидим. Но давайте думать о сегодняшнем дне. Сережа, предположим, ты внедришь свою парусину и костюмы из нее пойдут нарасхват. А что дальше?

— Дальше специализация именно на молодежной одежде. Надо создавать фирму, чтобы все было в одних руках. И одежда, и обувь, и головные уборы. Во всяком случае, я этот вопрос буду ставить.

Бодров со своим портфелем-чемоданом и большой плоской коробкой в руках сошел с автобуса у дома Марины. Было воскресенье, и двор был полой людей. Были тут и фабричные. Он здоровался с ними, и с ним здоровались. Женщины не скрывали любопытства. Так, под перекрестными взглядами Бодров и вошел в дом.

Услышав шаги в коридоре, выглянула соседка Марины и от удивления так и осталась стоять в проеме двери. И с ней поздоровался Бодров. Поздоровался очень приветливо.

Марина стирала. На полу возился, что-то мастеря, ее пятилетний сын.

— Здравствуйте, — сказал Бодров и протянул мальчишке руку: — Меня зовут Сергеем Васильевичем.

— Я Александр, — представился мальчишка и добавил: — А зовут Сашкой.

— Я тебе привез самолет.

— У меня их шесть.

— Такого у тебя нет…

— У меня есть все.

— А ИЛ-шестьдесят два нет, не спорь.

— Правда, нет. А как ты узнал?

— Пока секрет. На. Начинай курочить.

— Не курочить, а собирать надо. Давай, я прямо сейчас начну. — И мальчишка туи же развязал коробку, вывалил детали на пол и развернул схему.

— Ты зачем пришел? — спросила Марина. — Тебя же все видели. Не мог до вечера подождать?

— Не мог. Я очень хотел тебя видеть, — ответил Бодров.

… Марина переодевалась перед зеркалом. Бодров терпеливо ждал.

— Ой, страшно, — сказала Марина и села.

— Да ты же моих отца с матерью всю жизнь знаешь, — рассмеялся Бодров.

— То-то и оно, — сказала Марина. — Так ведь и они меня знают почти всю жизнь. Не знали бы, пришла бы такая скромненькая, глазки потупила. А скромненькие старикам нравятся. Вот у меня приятельница есть, в магазине «Подарки» работает, из Курска она. Так та три раза замуж выходила, а приехала сюда — и снова в девушках.

— Что же, — сказал Бодров. — Не везло, значит, а тут, может, повезет.

— А вдруг и вправду повезет? — с надеждой спросила Марина. — Выигрывают же люди в лотерею! Ладно, пошли.

Они шли по улицам города. Бодров посмеивался, видя, как мужчины провожали взглядами Марину.

— Интересно, — спросил он, — что ты чувствуешь, когда тебя так рассматривают?

— А пусть рассматривают. Мне от этого ни холодно, ни жарю.

— Ну а тебе все-таки приятно?

— Конечно, приятно. Каждой женщине приятно, когда она нравится.

На скамейке перед домом Бодрова, как всегда, сидели старухи. Под их взглядами они прошли к подъезду. И тут Марина заколебалась:

— Может, в кино сходим? А к твоим зайдем в следующий раз?

— Пошли, пошли, — и Бодров взял Марину под руку.

Обедали молча. Молчал Бодров-отец, молчала мать, а Бодров-сын слишком проголодался и поэтому тоже молчал.

— Так у вас это серьезно? — спросил Бодров-старший.

— Серьезно, — ответил сын.

— Ну, тогда я свое выскажу.

— Но надо, Вася, — предостерегла мать.

— Выскажи, выскажи, — поддержал Бодров-младший.

— Я против, — сказал Бодров-отец.

— А я за, — сказал Бодров-сын.

— Ты, конечно, знаешь, что у нее до тебя с Витькой роман был?

— Знаю.

— Так вот, он продолжается. Ничего в нашем городе не может быть тайным, что не стало бы явным. Пока ты материю закупал, к ней Витька снова заходил.

— Я знаю об этом, — сказал сын.

— Но ты не знаешь другого. Он пришел вечером, а ушел только утром. Ну-ка, Марина, объясни, — потребовал отец.

— А почему она должна тебе объяснять? — спросил сын. — Даже когда она станет твоей снохой, она будет объяснять только мне. А мне она объяснила.

— Что они всю ночь газеты читали? — усмехнулся отец.

— Я ведь знаю, что тебе все Любовь Николаевна, ее соседа, рассказала, Так вот, передай ей, что она ошиблась. Виктор проходил к Марине вечером и еще утром забегал перед сменой. Она ему костюм шила.

И вдруг Марина зарыдала…

— Ну, я Любке выскажу…

— Успокойся, — сказал Бодров-младший Марине.

Марина, всхлипнув, бросилась к двери. Бодров-старший растерянно развел руками.

Потом Бодров провожал Марину. Они шли молча. Марина свернула в небольшой скверик и села на скамью. Бодров стоял.

— Садись. — Марина, достав из сумочки пачку сигарет, закурила и протянула пачку Бодрову.

— Ты же знаешь, я не курю.

— И здесь ты впереди, — почти весело сказала Марина. — Чего ж не расспрашиваешь?

— Если захочешь, сама расскажешь. Ты не обязана передо мною отчитываться.

— Но это же все равно между нами будет стоять.

— Будет, — согласился Бодров.

— Тогда поставим точки… Как ты понимаешь, я с Витькой не газеты ночью читала.

— Вот этого я не понимаю. Зачем ты это сделала?

— Вообще-то, не пойман — не вор. Мать мне всегда так говорила. И я могла тебе сказать: ничего не было! А там думай как хочешь. Не было, и все… Но я тебя ни разу ни в чем не обманывала… А как получилось, не знаю… не знаю. Я его гнала. А он прилип. Я ему все про тебя сказала. Я понимаю, такое не прощают, за такое в деревнях раньше кнутом лупили. Теперь, конечно, ничего не воротишь. Будем считать, что не повезло. Ладно. — Марша махнула рукой, встала и пошла прочь, ссутулив плечи и опустив голову, будто ожидая, что ее догонят к ударят.

Федяева вела заседание парткоме. Как член парткома присутствовал на заседании и Бодров. Выступала Лыхина. Она обвела взглядом членов парткома, вздохнула и призналась:

— Я не снимаю с себя вины. Да, я виновата. Именно я доверила Сергею Васильевичу самостоятельно принять решение, в результате мы имеем: первое — скандал на всю отрасль, второе — минимум на полгода мы не обеспечены материалом. Теперь нам придется брать по принципу: дай боже, что им не гоже.

— Но ведь закупили же материю кировского комбината, — подали реплику.

— Да, закуплен брезент, — подтвердила Лмхмнв. — Но сделку придется аннулировать. Я думаю, нормальный человек спецовку для пожарников носить не будет. Боюсь, и пожарники не возьмут. Придется аннулировать и договор о поставке хлопчатобумажной ткани для пошива пестреньких мужских костюмов. Я не позволю позорить доброе имя фабрики, И это еще не все. Товарищ Бодров отказался от поставок некачественной фурнитуры зеленоградского объединения. Но другой фурнитуры нет. Хотим мы этого или нет, но прядется брать фурнитуру этого объединения. Результат, как видите, плачевный. Конечно, наш новый председатель фабкома провел определенные мероприятия. На фабрике работает косметолог, кухня стала выпускать более вкусные пирожки, но все-таки главная наша задача — выпускать одежду. А здесь вся помощь профсоюзной организации — нереальные проекты. Жизнь есть жизнь, и надо быть реалистами. Вот и надо признать поверьте, мне больно это признавать, — что мы ошиблись, избрав товарища Бодрова председателем фабкома. Как это ни огорчительно, ошибку придется исправлять. — Лыхина закончила и села.

— Прошу высказывать мнения… — сказала Федяева.

Но все молчали. И молчание затягивалось. Никто не ожидал такого поворота.

— Можно мне? — Бодров встал. — Свою позицию — почему мы заключили одни договора и отказались от других — на парткоме я объяснил. Я считаю, что кустарные методы Людмилы Сергеевны Лыхиной в принятии кардинальных решений привели к тем трудностям, которые сейчас переживает фабрика. Как член парткома я считаю, что необходимо поставить перед министерством вопрос об освобождении ее от обязанностей директора.

Все замерли.

— Что, что? — Задыхаясь, Лыхина вскочила со своего места. — Нет, вы слышали, что он сказал?

— Я думаю, что все слышали, — подтвердила Федяева и добавила: — Занесите в протокол предложение члена парткома Бодрова, мы это предложение тоже обсудим.

Лыхина усмехнулась и, не садясь, начала собирать разложенные бумаги.

— Поговорим в другом месте, Викторя Васильевна, — сказала она и начала выбираться из-за стола заседаний.

— Людмила Сергеевна, — предупредила Федяева. — Заседание парткома не окончено. Я прошу вас остаться.

Лыхина попыталась снова усмехнуться, но встретившись с непривычно решительным взглядом Федяевой, тихо опустилась на свое место и прикрыла глаза ладонью.

— Положение на фабрике чрезвычайное, — спокойно продолжила Федяева. — Торговля не берет нашу продукцию. Решение Лыхиной о закупке плохой джинсовой ткани, мягко говоря, было непродуманным. Инициатива Бодрова о закупке тканей кировского комбината тоже ясности не вносит. Будет ли пользоваться спросом продукция из этой ткани — неизвестно.

— Давайте попробуем пошить опытную партию, — предложила пожилая работница. — Пока не попробуешь, не узнаешь…

— Думаю, что это единственный выход, — сказала Федяева…

Дома Бодров и отец молча сидели друг против друга.

— Лыхина теперь тебя съест, — сказал отец.

— Может быть, — ответил Бодров-младший. — А может, и поперхнется.

— Ну а что с Мариной?

— Не знаю.

— Я бы на твоем месте, — начал отец, — послал бы ее…

— Я бы на твоем — тоже. А вот на своем мне туда ее посылать не хочется.

— Жена должна быть верной, — заявил отец.

— Жена — да, — согласился Бодров. — Но она мне не жена еще.

— Твоя мать меня с войны четыре года ждала. А мы еще и женаты не были.

— Тебе повезло… А что делать мне? Я все время о ней думаю. А если я больше не встречу такую?

— Встретишь другую.

— А если мне другой не надо? Я знаю, что я о ней буду жалеть всю жизнь. Жизнь-то у меня одна. И почему нельзя простить? Вот если бы у меня случилось такое и она меня бы простила, я бы ей был благодарен всю жизнь и, наверное, никогда больше такого не сделал. Почему обязательно надо рубить с плеча?

— Я не знаю почему, но так надо, — заявил отец.

— Кому надо? Ни мне, ни ей этого не надо. Кому же тогда надо, а?… Извини, я пойду.

— Куда? — спросил отец.

— Не знаю, — ответил Бодров.

Потом Бодров в одиночестве сидел в ресторане. За столиками были молодые пары. Заиграл оркестр, и пары вышли танцевать. Бодров отметил в толпе танцующих полную женщину в юбке, туго затянутую кушаком. У нее почти не было талии, а кушак это только подчеркивал. Бодров убрал кушак, расклешил юбку, и у женщины исчез живот, сузилась талия, и она даже двигаться стала быстрее и раскованнее.

Бодров поднялся, вышел из зала в холл, позвонил по телефону-автомату и вернулся за свой столик.

Напротив сидели две девушки. Одна была с непропорционально широкой и высокой грудью. Бодров машинально уменьшил ее, пустив на блузке вертикальные линии отделки. А соседке, чуть сутуловатой и в очках, он поправил спинку на платье, сделав ее на кокетке. Потом добавил карманы, подрезы у линии плеча, и сутулость исчезла. Перед ним была теперь стройная девушка.

— Здравствуй. — Перед столиком Бодрова стояла Марина. — Зачем вызвал? Между нами ведь все копчено, мы с тобой больше не знакомы, И не нужно нам видеть друг друга.

— В нашем не таком уж большом городе это невозможно, — сказал Бодров. — К тому же мы с тобой работаем на одной фабрике.

— Но ведь ты меня не простил.

— Нет, — ответил Бодров. — Не простил.

— Как же дальше будет?

— Не знаю.

— А что мне сейчас-то делать? — спросила Марина.

— Для начала давай сядем. Я закажу тебе что-нибудь повкусней. А там будет видно.

Людмила Сергеевна Лыхина шла по коридорам управленческого корпуса. При се приближении стихали разговоры на площадках и у кабинетов. Уж очень она была значительна в парадном светлом костюме с орденами, А орденов было много.

Она прошла в свой кабинет, села за стол и включила подсветку у стенда со знаменами, полученными фабрикой.

Такой ее и застал Бодров, Поздоровался. Лыхина вежливо ответила.

— Поступила первая партия материала с кировского комбината, — сказал Бодров. Можно создавать экспериментальную группу.

Лыхина кивнула, рассматривая Бодром. Молчала. Бодров, не дождавшись ответа, вышел из кабинета. Лыхина нажала кнопку вызова. Вошла секретарша.

— Закажи Совет Министров, — сказала Лыхина. — Виктора Семеновича. И выпиши командировку.

— Всё-таки поедете? — спросила секретарша.

Лыхина кивнула. И было во всем ее облике столько непримиримости, решительности, что секретарша почему-то пошла на цыпочках к двери, хотя ее шаги и так были не слышны на ковровой дорожке, которая пересекала весь кабинет.

Бодров сидел в кабинете фабкома. Вошла Марина, поздоровалась, села:

— Вызывали?

— Тебе придется перейти в экспериментальный цех, — сказал Бодров.

— Хорошо, — сказала Марина. — Когда?

— А почему ты не возмущаешься? — удивился Бодров. — Не спросишь хота бы, почему в экспериментальный?

— Я раньше все хотела на своем настоять, но с тобой этого не получается. Все равно выходит, как ты хочешь. Я и решила теперь: как осажена, так и будет.

— А если я тебе скажу: стойку на голове сделай?

— Сейчас? — спросила Марина.

— Сейчас, — подтвердил Бодров.

Марина молча поднялась, осмотрелась, выбрала место на ковровой дорожке и сделала стойку, при этом платье задралось, продемонстрировав ее ноги во всю длину.

В комнату кто-то заглянул, но, увидев такое, поспешно закрыл дверь.

— Спасибо, — сказал Бодров. — Садись, и я расскажу, почему тебе надо перейти в экспериментальный.

— А я и так знаю, — спокойно ответила Марина, сев и поправив платье. — На ярмарке плащевку закупили. А ты видел, что я из такой костюмы шью.

— Ну и информации, — удивился Бодров. — Вчера же только на парткоме решили.

— Это еще что, — пояснила Марина, — Когда решили, все просто. У нас на фабрике даже если еще и не решили, все равно знают, какое решение будет принято.

— А в каком цехе у литейщиков станок… Ну, этот, на котором пуговицы штампуют? — спросил Бодров, — Я хочу договориться с их директором, чтобы они нам изготовили партию.

— В пятом, — сказала Марина.

Бодров сидел в кабинете директора завода литейных машин.

— Нет, — сказал директор.

— Почему? — спросил Бодров.

— Это противозаконно.

— Было противозаконно, — возразил Бодров. — А мы узаконим. Зачем что-то придумывать, если это уже придумано? — Бодров собрал в ладонь рассыпанные по директорскому столу пуговицы. — Это же из отходов, а вы план по ширпотребу не выполняете. Всем ведь выгодно.

— Нет, — сказал директор и вновь повертел в руках пуговицы. — Черти! Не отличишь от фирменных.

— Хорошо сделаны, — согласился Бодров, — А теперь мы будем на этом станке штамповать знак своей фирмы.

— Пошли, — сказал директор. — Это может быть только в пятом цехе.

… Директор и Бодров шли по цеху. К ним бросился было один из мастеров, но директор жестом остановил его.

Директор, по-видимому, хорошо знал цех. Он затянул в один закоулок, в другой, в одном месте отодвинул ящики, в другом сдернул брезент, и перед ним открылся крохотный полуавтомат.

— Так, так! — директор осмотрел и хмыкнул. — А неплохо продумали. Кулибины!

К ним подошел начальник цеха.

— Николай Николаевич….. — начал он.

— Уничтожить, — приказал директор. — Немедленно. Виновных наказать. Лишить месячных в квартальных премий и тринадцатой зарплаты. Уничтожить немедленно и забыть. И вы забудете, Сергей Васильевич. Не было всего этого. — И директор зашагал прочь.

— Разбить, — приказал начальник цеха мастеру и бросился за директором.

— Тащи кувалду, — сказал мастер рабочему.

Тот принес кувалду.

— Не надо, — попросил Бодров. — Час вы можете подождать? Я за час все улажу.

— Я бы дал, — сказал рабочий. — Но ведь приказано… — Он с сожалением оглядел полуавтомат. — Хорошую штуку придумали. — Поднял кувалду, еще секунду поколебался и опустил кувалду на полуавтомат. Станок рассыпался.

Бодров и Федяева беседовали в парткоме.

— Вот такие пироги, — грустно сказал Бодров. — Пуговиц не будет.

— Ну почему же, — возразила Федяева. — Станка нет, но ведь остались люди, которые этот станок придумали. Вот что, — сказала она. — Поехали в горком партии. И будем это решать на уровне первого секретаря.

… Машина с Федяевой и Бодровым подкатила к зданию горкома партии. Федяева стремительно начала подниматься по лестнице. Бодров едва за ней поспевал.

Первый секретарь горкома партии — мужчина средних лет в строгом сером костюме и при галстуке — с интересом рассматривал пуговицы, принесенные Бодровым и Федяевой.

— Это противозаконно — делать из государственных материалов, на государственном оборудовании левую продукцию. За такое противозаконие судят, — вполне определенно заявил секретарь.

— Так давайте дело узаконим, — сказала Федяева. — Молодежь хочет иметь такие пуговицы, пусть их выпускает государство. И все довольны.

— А что, от пуговицы так много зависит? — удивился секретарь и посмотрел на пуговицы своего пиджака. — Я, например, никогда не обращаю внимания на пуговицы, лишь бы были пришиты и застегивались. Это же пустяк.

— Исследования показали, что почти пятьдесят процентов покупателей берут вещь именно из-за интересной отделки. Этот так называемый пустяк оборачивается для страны миллионными убытками, — горячо говорила Федяева. — Выросло повое поколение. Хотим мы этого или не хотим, но мы должны с этим считаться. Раньше носили, что есть, сегодня хотят носить, что хочется.

— Например, пестренькие бумазейные костюмы, о которых фельетонисты уже устали писать, а вы их собираетесь снова шить, вставил секретарь.

— Да, собираемся, — согласился Бодров. Потому что и этого хотят люди. Целая прослойка населения к ним привыкла. Да, это старомодно. Но вот что удивительно. Мы не шьем ни старомодного, ни остромодного, Мы шьем черт знает что, что-то среднее, на какого-то среднего человека. А нет ведь среднего человека!

— И все-таки проблема пуговицы, наверное, не самая главная в жизни человека, — возразил секретарь.

— Согласен, — сказал Бодров. — Так если это не главное, зачем же из этого делать проблему? Хочется человеку, пусть зайдет в магазин и купит. Человек должен одеваться мимоходом. А получается, что человек все время чего-то ищет и не находит. Это же бездарно потерянное время — искать те же пуговицы.

— Значит, конфликт директора фабрики и председателя фабкома из-за пуговицы? — спросил секретарь.

— А никакого конфликта нет, — возразила Федяева. — Это же лыхинская идея специализироваться на молодежной одежде. Сергей Васильевич пытается ее развить.

— Вы имеете это в виду? — секретарь открыл ящик стола и достал образец материала, закупленный Бодровым на ярмарке. — Думаю, что люди из такой материи одежду носить не будут.

— Но почему? — не выдержал Бодров. — Надо хоть немного сшить и предложить торговле. Кстати, я не вижу в этой материи ничего плохого. Удобно и прочно. Такие брюки будут носить лет пять. Это же мечта для молодых людей, еще обеспеченных в жизни, — чтобы было модно и долго носилось. Мы эту мечту поможем осуществить завтра. И вообще я не понимаю. Сшить хорошие штаны не так уж сложно, однако все говорят — нет. Почему? Вот нам сейчас нужен позарез этот пустяк — пуговицы. Мы начали готовить опытную партию одежды для молодежи. Сделаем выставку-продажу с обсуждением на заводах, в институте, потом — в серию. Но теперь я понимаю: ничего не выйдет. Эту стенку мы не пробьем своим лбом…

— Хорошо, — сказал секретарь. — А что, если Лыхина окажется права и одежда из этой материи не пойдет? Убытки будут исчисляться не одной сотней рублей.

— В нашем деле, даже при самом твердом расчете, всегда есть риск. А кто не рискует, тот не выигрывает, — сказал Бодров.

— Но и не проигрывает, — сказал секретарь.

— Проигрывает, — не согласилась Федяева. — И еще как! И не только экономически. Если мальчишки и девчонки тратят время не на книги, не на учебу, а на поиски штанов фирмы «Левис», потому что мы им такие дать не можем…

— Кстати, вы когда-нибудь обращаете внимание, как одевается молодежь? — вклинился Бодров.

— Вроде обращаю, — неуверенно признался секретарь.

— Я вас прошу, пройдите сегодня по главной улице. И вы увидите, что на каждом третьем костюм именно из этой материи. Их шьют сами, доморощенные портные. Изготавливают свои краски и вытравляют фабричные, чуть ли не дома штампуют пуговицы. Почему? Потому что нет такого в магазинах. Говорят, музыку сочиняет народ, а композиторы ее только аранжируют. Так моду тоже создает народ, а мы ее только моделируем. Это же глупо, бесхозяйственно, если появилась тенденция, не развить ее, не поставить на промышленную основу. Мы же теряем миллионы, потому что кому-то кажется, что только он прав. Но может быть, другой прав еще больше.

— Доказывайте, — сказал секретарь. — Делом.

— А если не дают этой возможности доказать? — спросил Бодров.

— Хорошо, — сказал секретарь. — С пуговицами мы попробуем вам помочь. А на эту выставку-продажу я приду, чтобы лично убедиться, кто прав: вы или Лыхина.

— И возьмите свою дочь, — сказала Федяева.

— Думаю, ее мнение в этом вопросе не главное.

— Думаю, вы заблуждаетесь, — возразила Федяева. — Кроме того, что она ваша дочь, она еще и наша потенциальная покупательница. А в торговле есть принцип — покупатель всегда нрав. До свидания. Ждём на выставке.

— Приду обязательно, — пообещал секретарь.

И когда Федяева и Бодров были уже у двери, секретарь сказал:

— Виктория Васильевна, на минуту задержитесь… Сегодня звонили из ЦК. Там обеспокоены положением на фабрике. Промышленный отдел горкома этим займется. Но меня интересует вата точка зрения. Кто прав в этой истории — Лыхина или Бодров?

— Они оба правы и неправы одновременно, — сказала Федяева. — На парткоме их высекли обоих. Лыхина прекрасный организатор, но она не всегда улавливает тенденции моды, А у Бодрова, я не знаю, как эго охарактеризовать, то ли предчувствие, то ли такой талант к этим тенденциям. Если бы они сработались, им бы цены не было.

— Так надо, чтоб они сработались, — сказал секретарь.

— Я стараюсь, — вздохнула Федяева, — Но трудно.

Веселый Бодров шел по городу. У щита с объявлением о предстоящей выставке-продаже новых моделей одежды «Молодежная мода» толпились девушки и парни. Бодров тоже постоял с ними. Художник очень красочно нарисовал новые модели костюмов.

… Веселый Бодров зашел в партком. Федяева сидела в одиночестве. Лицо было печальным.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил Бодров.

— Пуговиц не будет, — сказала Федяева.

— Но ведь на литейном согласились.

— Согласились, — подтвердила Федяева. — А теперь отсрочили. Им нужен еще месяц, чтобы все обсчитать, согласовать с их министерством.

— Где просят месяц, там растягивается на полгода. А выставка у нас через неделю. Что же делать?

— Не знаю, — призналась Федяева. — Я уже все испробовала.

В кабинет затянула Марина.

— Виктория Васильевна, у нас всё готово. Можем начинать.

— Нет пуговиц, — сказала Федяева. — И раньше чем через месяц не будет.

— Чего там месяц делать? — удивилась Марина. — Да такой станок за смену можно изготовить. Вот что, давайте так: я попрошу, они нам без согласия ихнего начальства за сутки сделают.

— Нельзя, — сказала Федяева. — Это противозаконно.

— Так мы же им заплатим, — удивилась Марина.

— Все не так просто, Марина.

— А чего сложного? — спросила Марина. — Они нам делают, мы им платим…

Был поздний вечер. Бодров работал у себя в фабкоме. В приемной директора маялась секретарша, потому что Лыхина тоже еще сидела в своем кабинете.

В экспериментальном цехе шили опытную партию костюмов, сразу пять моделей.

В фабкоме зазвонил телефон. Бодров снял трубку, выслушал и молча спустился к проходной.

У проходной стоял молодой человек с ящиком.

— Спасибо, сколько я вам должен? — спросил Бодров.

— Нехорошо, товарищ председатель, — обиделся тот. — Ты попросил для дела, я и сделал для дела. Я не ханыга. Если у тебя получится, может быть, мой станок ППК-1 по всей стране будет работать.

— А почему ППК-1? — спросил Бодров.

— Петр Петрович Кузнецов, модель первая.

— Будем надеяться, Петр Петрович, что так и будет. — Бодров взвалил на плечи тяжелый ягцик.

— Дотащишь? — поинтересовался Кузнецов.

— Своя ноша не тянет, — утешил его Бодров и начал подниматься по лестнице.

В цеху он опустил ящик на пол, и мастера начали рассыпать пуговицы в лотки.

В кабинете Лыхиной зазвонил телефон. Она сняла трубку.

— Да, — ответила она. — Спасибо тебе. Сейчас они свое получат. — Лыхина положила трубку, улыбнулась, довольно потерла ладонями и решительно вышла из кабинета.

В цехе она сразу направилась к Бодрову.

— Так, — сказала она. — Значит, опять контрабанда?

— Да, — признался Бодров. — Другого выхода я не нашел.

Увидев Лыхину, на помощь к Бодрову тут же двинулась Федяева.

— Так знайте же! Завтра об этом будут знать в милиции и, надеюсь, в горкоме партии. — Лыхина со значением взглянула на Федяеву.

— Разумеется, — подтвердила Федяева.

— А вы за это ответите в первую очередь. — Лыхина повернулась к Бодрову.

— Отвечу, — без энтузиазма сказал Бодров.

— А чему ты так радуешься? — вдруг спросила Федяева Лыхину. — Мы что, для себя это делаем?

— А это совсем неважно, для кого, — возразила Лыхина.

— Нет, — сказала Федяева. — Только это и важно: для кого. Пошли, Сережа, — сказала она устало Бодрову.

— Ну мы это обсудим в другом месте, — пообещала им вслед Лыхина и вышла из цеха.

Начальник цеха озабоченно поскреб в затылке:

— Можем не успеть. Не хватает людей. Может, снимем пока пару моделей?

— Нет, — сказал Бодров. — Для покупателя нужен выбор.

Он двинулся по проходу. Некоторые столы были пустыми. Бодров поговорил с мастером, прошел к свободному столу. Мастер принесла ему груду заготовок, объяснила. И Бодров включил швейную машину. Теперь он шил вместе со всеми.

В цех затянула Лыхина. Осмотрелась, увидела Федяеву, которая работала на гладильном прессе, задумалась, несколько секунд она еще поколебалась, потом тоже села за свободный стол и включила машину. В отличие от Бодрова, она сразу набрала темп, будто никогда и не отходила от швейной машинки к директорскому столу. Теперь шили все: Марина, начальник цеха, Лыхина, Бодров, швеи, модельеры, конструкторы, технологи. Были видны только склоненные головы, а цех заполнялся гулом работающих машин…

― НЕЗАКОНЧЕННЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О ДЕТСТВЕ ШОФЕРА МЕЖДУГОРОДНОГО АВТОБУСА ―

1

Буслаев собирался в рейс. Положил в чемодан полотенце, механическую бритву «Спутник» и рубашку для смены…

Он жил в старом доме у Крестовских переулков, невдалеке от станции метро «Рижская» и церкви Трифона-мученика. После смерти тетки он остался один в комнате большой коммунальной квартиры, без ванной, с телефоном, подвешенным на стене в конце длинного коридора, рядом с его комнатой. После рейса он уставал, ему ничего не хотелось делать, он лежал и слушал разговоры по телефону.

Буслаев работал водителем междугородного автобуса. В тот день был обычный рейс. Когда он подогнал автобус, сорок человек дисциплинированно толпились на отведенной для пассажиров площадке. Большинство из них ехали отдыхать, летом всегда было много отпускников.

Сейчас возникнет очередь, подумал Буслаев, открывая дверь автобуса. Все было, как всегда. Пассажиры бросились к автобусу, началась обычная толчея, входили поспешно, бросались в проход, отыскивая свои места. Вначале Буслаева это удивляло: на билетах указывались номера кресел, и все-таки люди боялись остаться без места. Сегодняшняя нервозность была особенно понятной, ехало много женщин. Может быть, это от военных лет, подумал Буслаев, когда приходилось штурмовать вагоны и захватывать свой кусок полки, а может быть, от страха перед неразберихой, что кассир продаст больше билетов, чем имеется мест в автобусе. И хотя давно автобусы ходят по расписанию и кассиры не ошибаются, люди помнят самое худшее, а в соседней комнате старухи, услышав по радио о маневрах НАТО, запасаются солью и спичками.

Места заняты, теперь все выйдут. Пассажиры вышли. Буслаев помог им уложить чемоданы в грузовой отсек. Полный мужчина со значком горного инженера включил транзистор. Диктор читал очерк о пограничниках, которые первыми вступили в войну. Сегодня же 22 июня, вспомнил Буслаев. С утра все радиостанции передавали песни военных лет. Ночью он повернет на шоссе, по которому они шли с матерью в 1941 году. Теперь это шоссе перестроили, и оно стало четырехрядным. Буслаев отошел от автобуса и закурил.

— Я могу тебе выслать только двадцать рублей, — сказала девушке пожилая женщина.

Девушке лет двадцать. Платье ярко-желтое, с красными крупными декоративными розами, модная расцветка в это лето. Он не знал пассажиров, которых возил, почти никогда с ними не разговаривал и разделял их для себя по услышанным репликам, по незначительным, едва уловимым деталям, заметным человеку, которому больше приходится смотреть, чем говорить.

— Хорошо, мама, я постараюсь, чтобы мне хватило.

Рядом с девушкой стоял очень молодой лейтенант. Наверное, студентка, подумал Буслаев. Могла бы быть женой. В последнее время он все чаще разделял женщин только на две категории: которые могли быть женою и которые не могли. Иногда в метро он придумывал игру. Спускаясь вниз по эскалатору, он рассматривал уплывающих вверх женщин и отделял: «может — не может…». И никак не мог понять: почему ему нравились одни, совсем не обязательно красивые, и не нравились другие?

— У тебя выйдет по два рубля в день, — сказала пожилая женщина. Студентка посмотрела в сторону лейтенанта.

— Мама, я все поняла…

«Может!» — подумал Буслаев. Рядом с нимостановилась сухопарая девушка в брюках и белой кружевной кофточке. Девушке было за двадцать пять. Тонкие решительные губы, внимательные глаза за очками в светлой металлической оправе, через руку переброшена курточка с потускневшим университетским значком. Наверное, учительница, химик, биолог. Такую будут обязательно слушаться. И в лаборатории, и дома, и в классе. Учительница. К учителям Буслаев и сейчас относился с уважением и некоторым страхом, они хорошо решали задачи и знали наизусть все исторические даты. «Не может!» — решил Буслаев.

— Надо было на самолете, в автобусе жарко и утомительно, — сожалеюще сказала старушка представительному старику в белом чесучовом френче с накладными карманами. Чем-то он напоминал его сибирского деда. Такой же френч с накладными карманами и маленькие, твердо смотревшие глаза. Рядом со стариком стоял мальчик лет пяти, белобрысый, полный, в синем матросском костюмчике, Такой же костюмчик был и у него в детстве, только вместо белых были красные полосы на воротнике. И старик и мальчик в синей матроске вдруг напомнили Буслаеву то далекое время, когда он впервые познакомился с дедом, отцом его отца.

2

Пассажиры смотрели в окна. Проносились коробки домов, опоясанные снизу витринным стеклом магазинов. Выступали пятнами красные и желтые балконы на фоне серых блоков стен. На окраинах Москвы все реже встречались светофоры.

Стрелка спидометра, подпрыгивая, подползла к цифре «80». Отставали машины. Буслаев видел, как пригнулся за рулем шофер «Волги», переключая скорость. «Волга» мгновенно ушла вперед метров на двести. На повороте «Волга» стала жаться к правой стороне. Обгоню при спуске, подумал Буслаев и тоже сбросил скорость. Мотор работал безукоризненно. В салоне пассажиры достали книги, приготовленные в дорогу. Старик в чесучовом френче читал газету.

…Со своим сибирским дедом Семен познакомился перед войной. Тот специально приехал из Сибири, чтобы познакомиться со снохой и посмотреть на внука. В суконном френче с привинченным орденом Красного Знамени дед ходил по комнате и рассказывал, как он был шахтером и делал революцию в Сибири. Семен ему не поверил. В кино шахтеры были измазанные и худые, а дед был подтянутый и ухоженный. Семен поделился своими сомнениями с отцом: может быть, дед не шахтер, а вредитель? Дед долго и раскатисто смеялся и что-то говорил о классовом сознании внука. Этот старик в салоне и сибирский дед Семена все-таки были очень похожи друг на друга. Целое поколение стариков донашивало полувоенную форму. Их жизнь начиналась с войны, а перерывы между войнами были такими короткими, что они так и не привыкли к штатской одежде.

Рядом со стариком в автобусе сидел его внук и читал детскую книжку. Он читал сосредоточенно, нахмурив брови, шевелил губами, изредка поглядывая не пассажиров, видят ли они, что он читает по-настоящему.

В пять лет Семен еще не умел читать, но знал очень много. Что наган — это не только револьвер, но еще и фамилия того человека, который изобрел наган. Красноармейцы удивлялись, когда он рассказывал о человеке Нагане. Параграфы из БУПа — боевого устава пехоты — он помнил и сейчас.

Семен родился в военном городке на южной границе, потом отца перевели на западную. Отец носил в петлицах две эмалевых темно-вишневых шпалы и суконные красные звезды на рукавах гимнастерки. Отец постоянно учился. Вечерами он сидел, обложенный книгами и картами, а строчки в книгах подчеркивал красным карандашом. Раньше почему-то чаще подчеркивали строчки, старые учебники все подчеркнуты. Отец в молодости тоже был шахтером.

Перед войной отец учился в академии. Семен хорошо запомнил приезд отца.

— Буслаев прибыл! — крикнули со двора.

Семен побежал встречать. Отец вынимал из машины чемодан. Семен получил подарки — желтую коробку мармелада и револьвер-пугач с запасными пистонами в круглых картонных баночках.

Мать радовалась новому платью, крепдешиновое, вспомнил Семен название материала, очень дорогое. С розами, почти с такими же, как вот сейчас у студентки. Мать все время старалась ходить мимо зеркала, чтобы видеть себя в новом платье.

Отец уходил очень рано, а приходил все позже и позже. Как-то Семен не видел отца три дня. Он дал себе слово обязательно проснуться при возвращении отца. И он проснулся, потому что отец пришел с лейтенантом, который топал сапогами, и мать сказала ему:

— Тише, разбудите ребенка.

Семен знал этого лейтенанта, он пел песни на украинском языке, получалось очень смешно, почти все понятно, а не по-русски.

Отец стал куда-то звонить.

— Да, неспокойно, — говорил он. — По-видимому, подтягивают танки.

Потом отец позвонил командиру полка Ивану Анисимовичу. Командир полка быстро пришел, он жил в соседнем доме. Они разложили на столе карту. Карта была совсем новой и хрустела, когда ее двигали по столу.

— Тише вы! — говорила мать.

Семену было смешно смотреть, как взрослые ходили вокруг стола на цыпочках, они не знали, что он проснулся, он даже зажал рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

— Давай посыльных к командирам. На завтра увольнения отменяются! — скомандовал командир полка лейтенанту. И лейтенант ушел.

3

Вдоль трассы тянулась густая поросль кустарников. Сейчас будет аэродром, подумал Семен. Летом из-за изгороди кустарника его не видно, зимой сквозь голые ветви видны капониры, заслоняющие самолеты от взглядов с шоссе.

Раздался шершавый грохот. Грохот перешел в пронзительный тоскливый свист — истребитель шел на посадку. Он перемахнул через шоссе, выпустил слегка растопыренные шасси. Так кот выставляет лапы, когда его сбрасываешь с дерева, подумал Семен. Низко летящие самолеты всегда ему напоминали начало войны.

…Противный, на высоких нотах вой, только без этого реактивного присвиста. Грохнули бомбы. Над крышами пронеслись самолеты с раздвоенными крестами, желтыми и черными. Отец, кряхтя, натягивал сапоги.

— Война, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

В комнату вбежал толстый начальник штаба в рубашке, галифе, тапочках и с пистолетом. Отец налил во флягу оставленную с вечера минеральную воду и сказал начальнику штаба:

— Идите оденьтесь. — И добавил: — Пистолет уберите, детей напугаете.

С тех пор Семен никогда больше отца не видел. Даже на фотографиях: фотографий не сохранилось. Сколько же ему было тогда лет? Немного больше тридцати. Сейчас они почти ровесники.

Запомнились больше ночи. Днем дороги бомбили и обстреливали с самолетов, поэтому отсиживались в лесах. Красноармейцы шли не строем, и никто не козырял друг другу. Потом они встретили лейтенанта с перебинтованной головой. Он был похож на великого визиря в чалме из книги «Арабские сказки». Семен сказал ему об этом. Лейтенант рассмеялся и тут же сморщился от боли.

— Скорее я калиф на час, чем великий визирь.

Лейтенант остался с ними. Теперь в обозе жен командиров был мужчина, хоть раненый, но мужчина. Женщины повеселели и впервые за эти дни подкрасили губы. Мать отозвала лейтенанта. Они прошли за деревья и сели на корень сосны. Семен незаметно прокрался и стал слушать.

— Как все было? — спросила мать.

— Обыкновенно, — сказал лейтенант. — Стреляли.

— Кто из наших погиб? — спросила мать.

— Не знаю, — сказал лейтенант.

— Не надо, — попросила мать. — Мне можешь сказать.

— Мы держались десять часов. Последними.

— А комиссар?

— Там в восемь утра все кончилось. На них пустили танки.

— Понятно, — сказала мать.

— Я не знаю, — стал оправдываться лейтенант. — Знаю, что убиты Бобров, Царенок, Иван Анисимович. Я забрал их документы. А про комиссара не знаю.

Мать легла на повозку, укрылась платком и долго плакала. Семен видел, как у нее под платком вздрагивали плечи. Тогда он не придал этому разговору особого смысла. Лейтенант ведь ясно сказал, что он ничего не знает про отца. А что убиты политрук Царенок и Иван Анисимович, так это временно; когда они играли в войну, по правилам обязательно должны были быть убитые, но потом ведь все оживали, когда заканчивалась игра, а некоторым разрешали оживать и раньше, если не хватало сражающихся.

Мать ведь понимала: комиссар наверняка был вместе с командиром полка.

Вспоминая сейчас, Семен Буслаев подумал, как это было, наверное, страшно, узнать в первые дни о гибели. Война только что начиналась, а ждать уже некого.

Перед Минском все остановилось. Семен узнал еще два новых слова: «десант» и «окружение». Впереди горел большой город. Мужики оттуда везли полные телеги солдатских ботинок и одеял.

— Худо, если склады грабить начали, — сказал лейтенант.

Налетели самолеты. Красноармейцы стали разбегаться. Они быстро расползались между грядами огородов. Лейтенант в чалме из бинтов шагал по грядам и кричал:

— К пулеметам, к пулеметам!

Все-таки он заставил подняться, и пулеметы начали стрелять. После бомбежки лейтенант собрал оставшихся красноармейцев и заставил их вычистить винтовки и подшить на гимнастерки подворотнички. Красноармейцы бегали по деревне и просили материю. Женщины им дали простыню. Потом все построились, и лейтенант заставил их маршировать по улице.

— Запевай! — приказал лейтенант. Строй молчал.

— Запевай! — снова приказал лейтенант.

Строй тяжело топал по пыльной деревенской улице и молчал. И тогда запел лейтенант. У него был звонкий и веселый голос. Лейтенант пел один. Он шагал впереди, как на параде, четко печатая шаг, и пел куплет за куплетом. Наконец из строя взвился еще один голос, такой же молодой и бесшабашный. И в строю запели, вначале хрипло, не очень громко, потом все громче, и строй с присвистом подхватил припев.

Возле плетней стояли женщины и плакали. А мимо маршировали грязные, обросшие красноармейцы с чистыми воротничками и пели.

Потом, когда Семен сам служил в армии, он спросил полкового дирижера, что за песня с таким лихим присвистом, он напел, как запомнил, мелодию. Дирижер был молодым и не знал старых песен. Теперь в армии пели другие песни.

4

Лейтенант подошел к перегородке, отделяющей Семена от пассажиров. Несколько минут он стоял молча. По-видимому, хотел о чем-то спросить, но не решался.

— Курить в автобусе можно? — наконец спросил лейтенант.

— Как пассажиры…

— Я осторожненько, — сказал лейтенант.

Лейтенант курил, как курят школьники, спрятав сигарету в ладони. Он быстро затягивался и приседал, стараясь выпустить дым в щель между створками двери, не забывая при этом коситься на пассажиров, готовый, наверное, при первом же недовольстве затушить сигарету. Рейс только начинался, пассажиры были настроены благодушно, и никто не делал емузамечания.

— В отпуск? — спросил Семен.

— В отпуск.

— Давно служишь? — спросил лейтенанта Семен, хотя знал почти точно, что лейтенант служит совсем немного. На лейтенанте был новенький, безупречно подогнанный по фигуре мундир, так точно шьют только портные, которые до этого мундира сшили уже сотни других мундиров для всех выпусков училища. Такие мундиры шьются неторопливо, со многими примерками, за полгода до выпуска из училища.

— Только что из училища. — Лейтенант улыбнулся. — Еще по-настоящему и не служил.

Лейтенанту было чуть больше двадцати. Родился после войны, когда отец вернулся с фронта. Семен подумал, что в армии остается все меньше и меньше офицеров, которые знают, что такое настоящая война, когда стреляют в тебя и хотят убить и ты стреляешь, чтобы убить. Лейтенант, конечно, военный, думал Семен, но пока только выполняет упражнения по огневой подготовке, и за это ему, как в школе, ставят отметки. Семен прикинул возраст того лейтенанта — времен войны. Тому тоже было немногим больше двадцати.

…Лейтенант построил красноармейцев. За околицей уже слышался шум танковых моторов.

— Немцы…

Красноармейцы бледнели, но стояли в строю. Лейтенант медлил. Женщины толпились около него и плакали. Лейтенант говорил о военных законах, которые запрещают трогать женщин и детей. Потом он снял фуражку и признался:

— Простите меня. Я ничем не могу вам помочь. Продержитесь. Через несколько дней мы их погоним. Я вам обещаю.

Лейтенант скомандовал, строй развернулся и зашагал к лесу.

— Скорее идите! — крикнул кто-то из женщин. Рев моторов слышался уже на соседней улице.

Лейтенант шагал неторопливо, размеренно.

— Раз, раз, раз, два, три, — медленно, растягивая слова, командовал лейтенант.

Красноармейцы оглядывались, но, подчиняясь команде, шли неторопливо, спокойно, даже несколько враскачку. Они не успели скрыться в лесу, как на деревенскую площадь выскочил мотоциклист с коляской. Мотоциклист описал несколько окружностей по площади и помчался дальше. Не останавливаясь, прогрохотали по улице танки: пятнистые, с грязными потеками масла на корпусах. Семен решил, что наши танки красивее, они всегда были зелеными и чистыми. Это его успокоило.

Женщины посовещались и решили разделиться: большой обоз привлек бы внимание. Мать разбудила Семена на рассвете, теперь они шли только вдвоем. Мимо проносились машины, немцы играли на губных гармошках, было весело и жарко.

5

Пока Семен шел до столовой, он успел подсчитать очередность смен. Выходило, что дежурила Ася, маленькая, белесая, ее все считали девочкой, хотя ей было тридцать девять лет и она была бабушкой.

— Очень крепкий чай, — сказала она своей помощнице, когда вошел Семен. У нее было хорошее настроение. Пожалуй, его здесь всегда хорошо встречали. На обратном пути он привозил груши. Этого ритуала он придерживался шесть лет, почти столько, сколько работал на этом маршруте. Груши он брал у знакомого старика на окраине села, старик знал особый секрет хранения, груши у него оставались от урожая до урожая. Старику традиция нравилась, и он всегда спрашивал о поварах в столовой, в которой никогда не был. Повара знали, что приезжал Семен, потому что каждому сменному повару передавалось по груше.

— Бифштекс? — спросила Ася.

— По-гамбургски, — сказал Семен.

— Научил бы, как готовить, — сказала Ася.

— А я и сам не знаю.

— Не женился? — спросила Ася.

— Скоро.

— Скажи, торт испечем.

— Скажу.

Семен занял столик с табличкой «Водительский состав». Табличку установил шофер Бурляк из Минска. Такие таблички стояли в нескольких столовых по трассе. В авиационных столовых всегда есть традиционные столики для летчиков, а он бывший летчик.

Пассажиры вытянулись очередью у раздаточного окна. Семену хотелось увидеть, что закажет студентка, ведь у нее жесткая норма. Винегрет, два чая. Укладывается, расчет вступил в действие. Учительница и полный мужчина со значком горного инженера заказали сметану и бифштексы. Их места в автобусе были рядом. Они подошли к столику с табличкой, мужчина заколебался, и они перешли к соседнему.

— Единственная привилегия шоферов, — сказан мужчина. Не единственная, хотел возразить ему Семен, но промолчал: не хватало еще вступить в ссору с пассажирами. Ему было неприятно, что они так быстро сошлись, у него никогда так не получалось.

— У нас места только для черных, — сказал мужчина.

У него плохое сердце, думал Семен, не ешь так много, хотелось ему сказать горному инженеру, такие нагрузки вредны для твоего мотора. Но ничего не сказал.

Ася улыбалась пассажирам. У нее взрослый сын, если она бабушка. Впрочем, не очень, ведь еще три года назад он привозил ему школьную форму из Москвы.

— А ведь наша жизнь в его руках, — сказала учительница.

— Не только в его, — ответил многозначительно инженер.

Учительница и горный инженер понизили голоса. Говорили явно о нем.

— О чем он думает? — спросила учительница.

— Надо знать хоть что-то о нем, чтобы предполагать…

— Может быть, о жене, — предположила учительница.

— Что она делает сейчас? — подхватил горный инженер. — А вдруг рядом с нею другой, и нельзя вернуться домой. Вы можете, я могу, а он не может.

— А может быть, о ботинках, которые надо купить, — сказала учительница.

— А может быть, об этой моложавой поварихе? — сказал инженер, и они засмеялись.

Семен встал, и они замолчали.

— Через четыре минуты выезжаем, — громко сказал он, чтобы все слышали.

Пассажиры заторопились. Задвигали стульями. Ася вышла из кухни.

— Знаешь, меня сватают, — сказала она.

— Кто? — спросил он.

— Бурляк.

— Летчик?

— Да, он капитаном в армии был, — Ее глаза сияли.

— Скажи, когда свадьба.

— Скажу, только я еще не решила.

Ты все решила, подумал Семен, все ты решила. Тебе тридцать девять лет, и у тебя никогда не было своего капитана, даже бывшего. Был муж — губастый и кучерявый парень, он видел его фотографию. Погиб через два месяца после свадьбы, на лесоповале.

— Боязно начинать старухой сначала, — вздохнула Ася.

— Мне бы такую старуху, — сказал Семен. — Выходи и не сомневайся. Мужик он крепкий, у сына своя семья, пора и тебе устраиваться. — Он сказал так, как ей хотелось, как ей говорили подруги, да так он и думал.

— Спасибо, — сказала она. — Может, что положить на дорогу?

— Не надо, — сказал Семен и только теперь заметил ее прическу, мелкий барашек завивки, а под халатом синее праздничное платье. — Ждешь?

Она кивнула. За ними наблюдала учительница. Она поощрительно дернула бровью: давай, давай, шофер. Семена это так разозлило, что, сев в кабину, он нажал на клаксон. Мужчины торопливо бросали сигареты, он понимал, как необходимы им эти несколько затяжек после ужина, но никак не мог унять расходившуюся злость.

— Быстрее, быстрее! — крикнул он совсем неповинным пассажирам.

6

За поселком он увеличил скорость. Мелькали телеграфные столбы, мочила — квадратные пруды, в которых мок лен.

…И тогда были такие же квадратные пруды, он хотел напиться из такого, успел зачерпнуть, и мать его отшлепала, он это запомнил.

После окружения они шли днем, а вечерами останавливались на ночлег в деревнях. Вместе с платьями в узле матери лежал кусок карты, она нашла его, когда однажды ночевали в школе. Семен никак не мог понять, как по карте без компаса можно найти дорогу, ведь у военных, кроме карты, всегда был и компас. Он собирался, но не успел спросить. Семен запомнил, что они шли весь день, а к вечеру он хотел спать. Мать достала карту, травинкой ткнула в сплетение красных, черных и синих линий.

— Мы вот здесь. Завтра к ночи будем у деда.

И снова он плелся за матерью, поднимая ногами клубы пыли, играл в артиллерийский бой. Сзади показалась машина. Мать обеспокоенно огляделась: в этот вечерний час шоссе было пустым. Машина обогнала их и остановилась. Из кабины вышел солдат с серебряными нашивками на рукаве мундира — фельдфебель, как потом объяснили Семену. Фельдфебель покачивался на широко расставленных ногах и рассматривал мать. Из кузова выглянули еще двое солдат. Один из них показал Семену язык. У матери дрожали руки.

— Гут, — сказал фельдфебель.

Солдаты в кузове захихикали. Один из них выпрыгнул. Морщинистая кожа топорщилась у него на кадыке небритой щетиной. Солдат протянул Семену жестяную банку с леденцами.

— Возьми, — сказала мать.

Прижимаясь к обочине, не глядя на солдат, прошмыгнул босой старик с поршнями через плечо. Мать позвала его:

— Василий Степанович?

— Какой я Василий, Николай я! — отмахнулся старик.

— Ради бога, скажите, что я ваша дочь, — торопилась сказать мать.

Старик, не оглядываясь, мелко трусил по дороге. Неожиданно фельдфебель присел, перевалил мать через плечо и побежал к машине. Шофер остервенело начал крутить рукоятку. Фельдфебель крикнул непонятное резкое слово, и долговязый солдат, подчиняясь команде, начал карабкаться в кузов. Ноги у него срывались, скользили по доскам борта. Солдат напомнил ему соседского мальчишку Петьку, который воровал яблоки и, когда за ним погнался хозяин, от страха никак не мог перелезть и так же царапал ботинками доски забора.

На миг показалось из кузова лицо матери. Семен подпрыгнул, ухватился за кромку борта и подтянулся на руках. Долговязый солдат пытался столкнуть его липкими от пота ладонями. Из глубины кузова показалось взбешенное лицо фельдфебеля. Буксуя на песке, дергалась машина. Фельдфебель упал на спину и занес ногу. Семен увидел стертую подковку с тремя шляпками медных гвоздей.

Потом Семен бежал, раскрыв рот, так меньше болели разбитые губы. Ему казалось, что все это неправда, что ему снится. Вот он догонит машину и проснется.

Машина выбралась на твердый грунт и за хвостом пыли исчезла. Семен бежал и думал, что за поворотом машина обязательно остановится и мать скажет, что его просто решили попугать.

За поворотом машины не было. Семен побежал быстрее…

…В прошлый приезд Семена в отпуск ему показали место, где нашли мать. Ее не застрелили, вероятно, сбросили из машины на полном ходу или она выбросилась сама. Показал Осипов…

7

Лейтенант теперь стеснялся меньше. Он закурил и предложил Семену:

— Закурите? С фильтром, болгарские.

— Спасибо, только что покурил.

— А я втянулся, — сказал лейтенант. — До училища не курил. И, что любопытно, я стал разбираться в табаках. Раньше не верил, что есть знатоки, думал, притворяются. Хочется — куришь, а какой — не так и важно. А теперь любой не закурю. И что любопытно, табаки мне кажутся цветными. Есть желтые, красные, коричневые. Мне нравятся светло-коричневые. Вот «Беломор» для меня желтый, а польские «Спорт», черные, не могу курить.

— Мне тоже иногда так кажется, — сказал Семен.

— Правда? — удивился лейтенант. — Оказывается, у всех так. Лейтенанту хотелось поговорить, он молча просидел несколько часов. Его соседка, пожилая женщина, уснула сразу, как только выехали из Москвы.

— К родителям? — спросил Семен.

— К родителям, — подтвердил лейтенант.

— Отцу будет приятно, что сын — офицер.

— Отца у меня нет, умер после войны. Израненный пришел. Все кашлял, легкое прострелено было. Осталась мать и еще сестренки. Двойняшки, Десятилетку закончили.

— Мать работает? — спросил Семен.

— А кому еще работать? Учетчица в колхозе. Сейчас ноги стали болеть. Пухнут к вечеру. Надо хорошему врачу показать. И девок надо учить. Это мнепридется взять на себя, — сказал лейтенант совсем по-взрослому.

— Трудно будет, — сказал Семен.

— А нам легко еще не было. Вот неделю назад часы купил. Первые часы в своей жизни. Сейчас мальчишки часы носят с пятого класса. Ничего, прорвемся.

Лейтенант затянулся сигаретой. Огонек осветил контур танка на петлице. Наверное, повторяет выражение кого-то из офицеров училища, подумал Семен.

— Ну, привет, — сказал лейтенант.

— Привет, — ответил Семен и взглянул на стрелку спидометра, вздрагивающую у цифры «100». Впереди показался город, и он убавил скорость. Пунктирные линии электрических ламп вычерчивали улицы, квадраты площадей.

Для него этот город — бензоколонка, и еще здесь всегда сходят пассажиры. Для него этот город всегда ночной. Ночной летний, зимний, осенний, в этом городе он никогда не был днем.

Здесь он знает буфет на железнодорожной станции, потому что буфет работает круглые сутки. В городе есть музей, училище медицинских сестер, кинотеатры «Октябрь» и «Колос», об этом он прочел на рекламном щите возле заправочной.

Из салона постучали в стекло кабины. Он кивнул. В зеркало он видел сосредоточенное лицо пожилой женщины. Может быть, и у нее давным-давно погиб муж, потому что погибли многие. Погибли молодые мужчины, а женщины уже без них стали старыми. Его матери сегодня тоже было бы больше пятидесяти.

…Он вспомнил, как долго бежал по следам машины, потом на асфальте следы пропали. Уже темнело, когда он вошел в деревню. Пахло навозом и дымом из труб. Гулко ударила ногой по подойнику корова, и жестяной звон разнесся по всей деревне.

— Чтоб ты сдохла! — крикнула женщина.

Ему очень хотелось съесть кусок хлеба с маслом, и он пожалел, вспомнив, как однажды выбросил, не доев, большой кусок.

Никто не обратил на него внимания, только в самом конце деревни окликнул старик с завалинки. Старик долго его расспрашивал.

— Дед Кирилл, говоришь? А мать как звали?

— Анна Кирилловна.

— Нюрка, значит. А отец кем был?

— Комиссар, — похвастался Семен.

— Сейчас все рядовые, — сказал старик и провел Семена в дом.

Семену дали молока и большой теплый ломоть черного хлеба, намазанного маслом. Масло таяло на хлебе. Он рассказал все подробно, женщина вытирала слезы передником и вдруг заплакала в голос, а старик на нее цыкнул.

На следующее утро старик запряг лошадь.

— Дед твой при новой власти большой человек, — сказал он и непонятно хмыкнул.

Вечером он вернулся с дедом. Семен и своему деду все рассказал подробно и про мать и про лейтенанта, который ходил по огороду с пистолетом. У деда тоже был наган в блестящей желтой кобуре, а на рукаве повязка с надписью по-русски и по-немецки.

Всю ночь старики ругались. Семен просыпался и слышал, как старик говорил:

— Велика Россия, Кирилл, всю не пройдут.

— Поживем — увидим.

— Вернутся наши.

— Однова живем, — говорил дед Кирилл.

— Сволочь ты продажная.

— Вот я тебе смажу, — пообещал дед Кирилл.

— Куда я против. Ты же Гитлером вооруженный.

— Не растравляй, — пригрозил дед Кирилл.

— Вернется зять, спросит…

Старики все-таки подрались, смыли кровь под умывальником, а на следующее утро Семен с дедом уехали из этой деревни.

В городе они зашли в полицию. По двору полиции ходили мужчины в одинаковых синих пиджаках, как потом Семен узнал, эту форму реквизировали для полицейских в местном универмаге. У всех, как у деда, на рукавах были повязки. В дежурной комнате висел портрет Гитлера, а под портретом, задрав хобот, стоял станковый пулемет.

Здесь же впервые он увидел Осипова. Осипов улыбался золотыми зубами, и все на нем поскрипывало: сапоги, портупея, кожаная куртка. Дед отозвал его в сторону.

Потом они поехали в полевую жандармерию, и Семен долго ждал в приемной на плюшевом диване. За дверью говорили по телефону, и Семен несколько раз слышал, называли его мать — Буслаева Анна Кирилловна. Вместе с дедом и Осиповым из кабинета вышел офицер с витыми, как крем, на пирожных, погонами, потрепал Семена, по щеке, дал ему плитку шоколада и улыбнулся:

— Мальчик, все будет хорошо.

— Что ж хорошего? — буркнул дед.

8

Семен сбросил скорость. Впереди было село. Автобус по селу идет две минуты. Семен давно подсчитал: село от окраины до окраины — четыре километра. На этот раз он отметил по спидометру: точно четыре километра. На обратном пути Семен проезжал село днем. Село запомнилось по велосипедам. Днем сотни велосипедов стояли у конторы, школы, домов. Года два назад появилось много велосипедов с моторами, наверное, был хороший урожай. На трассе Семен знал многих. Рядом с автовокзалом стоял дом. Там жил старик. Шесть лет Семен здоровался со стариком. Старик всегда встречал автобус. Он подходил и рассматривал пассажиров светлыми, выцветшими от старости глазами. Старик и зимой и летом носил куртку из серого шинельного сукна. Полгода назад старик перестал приходить к автовокзалу. Семен прождал его несколько рейсов и зашел в дом.

— Помер старик, — сказала ему неряшливая женщина и облегченно вздохнула. — Чудить стал на старости лет. Все ехать куда-то собирался. Помер. А вы кто ему будете?

Семен не стал ей объяснять, да и объяснять было нечего. Женщина подозрительно проследила за ним, пока Семен не закрыл калитку.

Они жили с дедом Кириллом вдвоем. Дед вставал на рассвете, доил корову и выгонял ее в поле, бабка умерла перед войной. Они сами варили щи, и Семен помогал деду крутить мясорубку. Вечером дед обычно рассказывал Семену о своей жизни. Выходило, что дед был героем, потому что воевал с белыми и был командиром.

— Ты немцев боишься? — спрашивал дед.

— Боюсь, — признался Семен.

— А ты не бойся, и все, — убеждал его дед. — Немец, он, конечно, не дурак, потому ему умирать тоже неохота. Ты видел наши танки?

— Видел.

— И все. Не бойся. У нас тоже есть танки. Мы еще им дадим под… — Дед выругался.

— Почему под…? — спрашивал Семен.

— Потому… — Дед обдумывал ответ. — Но ты плохих слов не употребляй, это некультурность. Но так их за ногу, их матерей…

Семен от деда выучил много новых слов. С тех пор прошло больше двадцати лет, и однажды, когда его разозлили слесаря в автопарке, Семен выругался дедовым ругательством так, что слесаря долго просили повторить, они никогда такого не слыхали.

Однажды заехал Осипов.

— Стрелять надо, а я для них хлеб собираю!

— Замолчи! — тоже крикнул Осипов. — Тебе ответственное дело поручили!

— А я на это дело!.. — Дед вставил свое любимое выражение.

— Ты красный командир в прошлом и обязан подчиняться дисциплине! — кричал Осипов.

— А я на такую дисциплину!.. — Дед и дисциплину охарактеризовал своим любимым выражением.

Семену было скучно в деревне. И еще ему очень хотелось сладкого чаю, а сахара не было. И Семен попросил деда:

— Купи конфет.

Дед странно посмотрел на него, повздыхал, но через два дня привез из города коробку фруктового немецкого мармеладу.

Еще раз приезжал Осипов, они долго шептались с дедом, ночью они уехали вместе, а утром дед привез брезентовый тюк. Весь день он строгал рубанком доски, и к вечеру был готов гроб. Ночью гроб вывезли, а через несколько дней дед привел Семена на кладбище, снял шапку перед новой могилой и сказал:

— Здесь лежит твоя мать и моя дочь. — Борода у деда стала мокрой от слез. Он шмыгнул носом и добавил: — Убивать будем, как сук. Мы для них не люди.

А еще через несколько дней в деревню приехал грузовик с офицером и тремя солдатами. Офицер зашел к ним в дом, долго сверял по спискам и кричал на деда:

— Пьяная свинья! Не будет шерсти, через два часа сбрею тебе бороду.

— Может, этот… мать? — спросил дед, когда офицер ушел.

— Тот был толстый.

— А какая разница? — сам себе сказал дед. Он надел чистую, стираную рубаху и принес автомат. Щелкнул затвором, открыл крышку диска, пересчитал патроны и позвал Семена.

— Будешь жить у Марьи Трофимовны. Если что, Понял?

— Понял.

— За мною не ходи.

Но Семен пошел, прячась у забора. Дед подошел к грузовику, снял автомат с плеча и стал стрелять очередью.

Один солдат упал сразу, второй попытался спрятаться за радиатором, но не успел и упал у колеса, третий солдат торопился достать винтовку из кузова. Дед подошел к нему и выстрелил в упор одним патроном.

Офицер выскочил из сельсовета с пистолетом. Дед поднял автомат, и Семен услыхал, как впустую щелкнул затвор.

Дед отбросил автомат, стал расстегивать кобуру нагана, и тут офицер выстрелил. Дед упал на колени.

Офицер выстрелил еще раз. Дед упал на бок, с трудом приподнялся, прислонился к колесу, согнул левую руку и положил на нее наган. Офицер выстрелил сразу три раза, закричал, бросился в сельсовет, и тогда выстрелил дед.

В деревне стало тихо-тихо.

У грузовика лежали трое солдат, а на крыльце то кричал от боли, то замолкал офицер. Он попытался сползти по ступенькам, дернулся несколько раз и затих.

9

Свет фар выхватил частокол ограды. Из темноты шагнул цементный солдат с автоматом под цементной плащ-палаткой. Братская могила. Под Гродно стоит такой же цементный солдат. У него под сапогами на постаменте привинчена бронзовая доска. На ней сто двадцать бронзовых фамилий. Первый сверху — его отец — Буслаев. Он старший по званию, поэтому на доске первый. Три года назад Семен приезжал в те места.

Маленький городок с новой школой под черепичной крышей, новый клуб с колоннами и старый костел с глубокими царапинами на камне — осколки снарядов от скорострельных авиационных пушек. Костел был единственным напоминанием о войне.

Мычали сытые коровы, возвращаясь с поля. По улицам гоняли на велосипедах мальчишки. Он посидел у памятника, выкурил сигарету. Ему очень хотелось, чтобы кто-нибудь пришел к памятнику. Можно было рассказать, что под ним лежит его отец, комиссар полка Буслаев.

В тот вечер он впервые отчетливо представил, сколько было смертей и сколько смертей он видел сам. Он снова вспомнил день, когда дед убил немцев. Тот день запомнился особенно отчетливо. Ярко светило солнце. Семен вначале оглох от стрельбы, потом услышал, как скулил перепуганный щенок и не ко времени раскукарекался петух. Он долго еще сидел у забора и боялся идти домой. Никак не мог себя заставить встать и пойти.

Старший брат деда, дед Трофим, подполз к нему, и они побежали к дому Марии Трофимовны, дочери деда Трофима.

Мария Трофимовна посадила Семена в подвал за бочки с квашеной капустой. Он и сегодня помнил запахи этого подвала. Влажный — прошлогодней, с гнильцой картошки, острый, почти уксусный — капустный.

Семену очень хотелось есть. Он попил молока из крынки, пожевал сала. Сало было такое соленое, что тоже запомнилось на всю жизнь. Теперь, когда он ел сало, всегда вспоминалось то, из подвала.

Потом в деревню приехали немцы. Быстро протрещали мотоциклы, и еще что-то прогрохотало с тракторным лязгом.

В дом к Марии Трофимовне пришли не сразу, он успел поспать и проснулся от мужского медленного голоса.

— Где мальчик, внук Кирилла Гребнева?

— Испугался. Залез в подвал. Не хочет выходить, — быстро говорила Мария Трофимовна. — Я ему говорю, выходи, а он забился в угол и не выходит. Маленький ведь, пять лет только.

Когда приподняли крышку подвала и позвали его, Семен уже не боялся. Он поспал и поел, и ему было не страшно.

В комнате стояли офицер и солдаты в черной форме. Вместе с офицером и солдатами Семен прошел к дому деда. У крыльца лежали убитые немцы, трое солдат вместе, укрытые брезентом, и офицер отдельно, и неукрытый дед, задрав кверху бороду. Во дворе было еще несколько офицеров. Здесь же стоял Трофим.

Один из офицеров сел на принесенный из дома стул и начал допрос Трофима. Сегодня, через двадцать пять лет, Семен мог повторить каждый вопрос и каждый ответ Трофима. Офицер, ткнув в сторону задранной дедовой бороды, спросил:

— Кирилл Гребнев?

— Он самый, — ответил Трофим и вытянул руки по бокам.

— Вы знали, что Кирилл Гребнев имел намерения убить немецкого офицера и немецких солдат? — медленно спрашивал офицер.

— Кто ж о таких намерениях говорить будет? — ответил Трофим.

— Без философий, — сказал офицер. — Мой вопрос, ваш ответ. Да, нет, да, нет.

— Нет, — сказал Трофим.

— Вы давно знаете Кирилла Гребнева? — спрашивал офицер.

— Как же не знать? Братан. С детства вместе.

— Повторяю: отвечать — да или нет, — предупредил еще раз офицер.

— Да, — сказал Трофим.

— Кирилл Гребнев был офицером русской императорской армии? — спрашивал офицер.

— Да, — сказал Трофим. — Прапорщик. Вроде нынешних лейтенантов. Ну, а после революции в Красной Армии служил.

— Кирилл Гребнев был раскулачен и выслан в Сибирь в тридцатом году. Мои факты правильные?

— Правильные, — подтвердил Трофим. — Не хотел в колхоз. Хозяйство крепкое. Шесть дочек, рук хватало.

Рядом плакала Мария Трофимовна. Офицеры поговорили по-немецки и стали собираться. Семена и Трофима посадили в бронетранспортер на гусеничном ходу, погрузили убитых и поехали в город. Мария Трофимовна осталась в деревне.

10

Пассажиры спали. Мужчины изредка пробирались к передней двери покурить. Семен, не оборачиваясь, мог определить, кто подошел. Горный инженер пользовался газовой зажигалкой. С тихим шипением вырывался сноп огня, инженер каждый раз пугался такого обилия света, поспешно дул на огонь, наверное, купил зажигалку недавно и еще к ней не привык. Старик закуривал умело, пряча огонек спички в ладонях, и всегда глубоко выдыхал, прежде чем затянуться. Зажигалка лейтенанта металлически щелкала, но огня Семен никогда не видел, лейтенант нагибался к самому полу и загораживал огонь телом.

По щелчку зажигалки Семен определил, что подошел лейтенант.

— Не спится?

— Не спится, — сказал лейтенант. — Поломал распорядок, поспал на автовокзале.

— Послушай! — сказал Семен. — Война будет? Вам, военным, ведь виднее. Информации, как сейчас говорят, получаете больше.

— У военных об этом спрашивать бессмысленно, — сказал лейтенант. — Мы всегда должны быть готовы.

— У меня отец был военным, — сказал Семен. — Всю жизнь готовился, учился в академии, а погиб в первый день войны.

— Кто в первый, кто в последний день войны, а кто и без войны. У нас в городке недавно пьяный полез в пруд купаться и утонул. И только в одном месте посередине было метр девяносто, а везде чуть больше метра. Так он отыскал именно это место. Простите, вы не знаете, кто сидит на шестом кресле? — спросил лейтенант. Сразу от вопроса о войне лейтенант перешел к тому, что, видимо, его больше занимало в эту минуту.

— Девушка, — сказал Семен. — Думаю, что студентка.

— Да, — озабоченно протянул лейтенант.

— А ты поменяйся местами, — предложил Семен.

— Как-то неудобно, — сказал лейтенант.

— Чего тут неудобного?

В прошлом году они с Наташкой впервые ездили в отпуск вместе. В поезде она проспала всю ночь. Он разбудил ее перед самым прибытием на станцию.

Наташка спрыгнула, она спала наверху, как спрыгивают спортсменки с параллельных брусьев, приседая и вытянув руки в сторону, в школе она занималась гимнастикой, и еще она училась играть на пианино.

— Отвернись, — попросила она.

Он не отвернулся, и она не настаивала, снимала пижаму и надевала юбку, сердиться не было времени.

— Кстати, кем ты мне доводишься? — спросила Наташка.

— Женихом. Ты же знаешь.

— Женихом, так женихом, — согласилась она. — Только, пожалуйста, запомни: состояние невесты мне может надоесть.

На перроне в несколько минут она растеряла всю свою уверенность, старалась встать рядом и держаться за рукав его пиджака. Семен обнял ее за плечи и увидел Марию Трофимовну.

Мария Трофимовна стояла в нескольких шагах и смотрела в конец состава. Она сосредоточенно всматривалась из-под руки, так в кино матери встречают долго отсутствующих детей. На ней был коричневый костюм с серой облицовкой на воротнике и рукавах, удобный и модный покрой для пожилых и полных женщин, сшитый в ателье первого разряда в Ленинграде, куда она ездила на каникулах. Сейчас она подойдет, поцелует его и Наташку, отвернется, вытрет глаза кружевным платочком и аккуратно заложит его снова в карман, чтобы выглядывал кончик. Все произошло именно так.

На вокзале стояла полуторка, наполовину заполненная сеном. Теперь Мария Трофимовна скажет, конечно, это не такси, но приятно проехать городскому жителю на свежем сене по сельским дорогам. Она сказала именно так и сказала бы точно так же, если бы с Семеном приехал любой другой.

Наташка стояла у кабины, оглядываясь на Семена и Марию Трофимовну и улыбаясь им. Мария Трофимовна рассказывала о деревенских новостях. А Семен думал, что она чем-то озабочена, она без особенного энтузиазма вскакивала и объясняла названия деревень, мимо которых они проезжали.

— Я думала, ты приедешь с товарищем. Дня через три здесь будет Таня, — сказала Мария Трофимовна.

Теперь стала понятна ее сдержанность. При слове «Таня» Наташка обернулась.

— Племянница Марии Трофимовны, — пояснил Семен.

За последние годы он виделся с нею редко. Тане тридцать лет. Она грузная, с большими глазами, с фарфорово-чистым лицом. Она продавец. Мужчины, которым больше тридцати, подолгу рассматривают консервные банки в ее отделе. Подруги ей говорят: дура, тот, в серой шляпе, отличный мужик. Она снисходительно улыбается, это не самое лучшее, подождем, и ходит на танцы в клуб офицеров, как и одиннадцать лет назад. Тогда она вышла замуж за офицера-летчика, а он разбился. Через год она вышла за его друга, а через два года и он разбился. Теперь она прядь волос красит в седину. Но летчики суеверны, и на ней никто не пытается больше жениться. Надо будет ей посоветовать переехать в другой гарнизон, если она так любит летчиков. Пять лет назад они встретились в деревне, и Мария Трофимовна решила, что они подходящая пара.

Семен знал обоих ее мужей: капитана и майора. Она всегда казалась ему очень взрослой женщиной, которая создана для взрослых капитанов и майоров. Жениться на ней — это все равно, что жениться на учительнице, которая учила его в четвертом классе и которая еще не вышла замуж.

— Вот наша деревня, — сказала Мария Трофимовна.

Сейчас скажет: «Вот наш дом родной», — подумал Семен.

— Вот наш дом родной, — сказала Мария Трофимовна. Теперь она жила в доме его деда.

11

Семен увеличил скорость. За годы работы шофером он хорошо изучил себя. Еще часа два он будет чувствовать себя особенно хорошо. Потом, перед рассветом, начнется усталость. Серый предрассветный цвет притупляет зрение. Можно видеть дорогу и засыпать. К этому моменту надо готовиться заранее.

Семен достал термос, выпил несколько глотков терпкого, очень крепкого чаю, приготовленного Асей. Это всегда помогало. После чая захотелось курить. Он закурил, включил радио, поискал «Маяк». Выпуск был посвящен партизанам. Выступал генерал Сабуров. Голос уже старческий, с тяжелыми придыханиями. Генерал рассказывал, как партизаны освобождали город Овруч. Семен видел генерала в партизанском отряде. Тогда он был молодым. Генерал ездил на лошади в кубанке и длинной кавалерийской шинели. Семен каждое утро бегал к землянке генерала и ждал, когда он будет садиться на лошадь.

Семену очень хотелось увидеть генерала с саблей, как у Чапаева, но генерал брал с собой только немецкий автомат с коротким стволом. Нынче весной он встретил генерала на площади Восстания. Генерал поднимался по лестнице, ведущей к высотному дому. Через каждые несколько ступенек он останавливался и отдыхал.

— Слава советским партизанам и партизанкам, которые в трудные годы борьбы с фашизмом… — Генерал заканчивал выступление.

…Семена с Трофимом привезли в школу и провели в большой класс, в котором сохранилась еще черная доска и портреты Гоголя и Толстого, он их сразу узнал, как только сам начал учиться в школе. В классе было человек пятьдесят, но было довольно просторно посередине, потому что все сидели и лежали возле стен. Каждый что-нибудь дал Семену. Он поел курицы, вареных яиц, домашней колбасы, и еще ему дали восемь кусков сахара, до десяти тогда он уже умел считать. Весь сахар он не стал есть и оставил три куска на потом.

На следующее утро Трофима вызвали на допрос. Он вернулся с разбитыми губами и вытирал кровь подолом рубахи, платка у него не было. Семен это хорошо запомнил, потому что мать всегда давала ему платок и сердилась, если он рот вытирал ладонью или рукавом.

Трофим шепотом сказал Семену, чтобы он попросился в уборную. Семен отказался, потому что утром их выводили всех и он еще не хотел, тем более, что сейчас он играл с мужчиной в футбол. Они начертили мелом на полу ворота и гоняли скомканную бумажку. Когда он не послушался, Трофим больно дернул его за ухо, и Семен согласился. Трофим постучал в дверь и сказал, что мальчик хочет в уборную.

Его вывел высокий полицейский. У полицейского была потная теплая ладонь. Семену хотелось выдернуть свою ладонь и вытереть, но полицейский держал его крепко. В коридоре стоял Осипов. Семен его узнал сразу. На нем были все те же блестящие сапоги, на желтых скрипучих ремнях висела кобура с пистолетом. Семен с ним поздоровался, а Осипов отвернулся, и Семен обиделся, потому что Осипов смотрел в его сторону, и Семен громко сказал ему «здравствуйте».

Во дворе им встретился офицер. Полицейский, криво улыбаясь, сказал:

— Герр гауптман, мальчик ка-ка, — и стал тужиться, Семену стало смешно, он же ведь не маленький. Полицейский подвел Семена к забору, отодвинул доску и зашептал: — Подползешь под проволокой. Не вставай, ползи и ползи. Понял, понял? — говорил шепотом полицейский.

— Понял, — сказал Семен.

— А там тебя ждет старуха. Понял?

— Понял, — сказал Семен, хотя пока еще ничего не понимал.

Он прополз под проволокой, и в лопухах его действительно ожидала старуха. Они побежали, и у реки, в осоке, Семен порезал палец об острую травину.

— Пососи, — сказала старуха.

Старуха перекрестилась, пошамкала ртом и начала рассказывать:

— А я твою мать Нюрку знала, жила у меня, когда на учителку училась. И отца твоего знала. Бедовый мужик. — Старуха улыбнулась. — Потеха. У Нюрки был другой хахаль, а твой-то раз и увез. — Старуха рассмеялась. Во рту у нее был один очень длинный зуб, она косила глазом и хромала. Потом, когда он прочел свою первую сказку о Бабе Яге, ему приснилась эта старуха, и было совсем не страшно. И вообще все сказки ему казались выдуманными и нестрашными.

От старухи Семена забрал мужчина, у которого была одна нога, к обрубку другой был пристегнут костыль. Он приехал утром и стал Семена учить новой фамилии.

— Запомни. Теперь твоя фамилия Тихомиров, а зовут Петькой, а я твой батька.

— Не батька, а папа, — поправил Семен.

— Нет, батька. В деревне говорят не «папа», а «батька».

Семен подумал и решил согласиться, у него был свой папа, а этого он мог звать и батькой. Они ехали, не торопясь, хотя лошадь совсем не устала, и его батька время от времени спрашивал:

— Как твоя фамилия?

— Тихомиров, — отвечал Семен. Потом они свернули в лес, из-за деревьев вышел Осипов и сказал:

— Здорово, Буслаев!

Семен на него обиделся еще во дворе школы и решил не отвечать.

— Ты что, меня не узнал? — спросил Осипов.

— А вы разве меня не узнали в школе? — спросил Семен.

— Нельзя мне было тебя узнавать, а теперь вот можно.

У Осипова на груди висел немецкий автомат. Семену очень хотелось потрогать автомат, так близко немецких автоматов он еще не видел.

— Если что, — сказал человек с деревянной ногой, — дашь мне автомат. Я задержу.

— Почему ты? — возражал Осипов. — Я сделаю это лучше. Я это очень хорошо сделаю.

Семен никак не мог понять, о чем они говорят и что собираются делать, но спросить стеснялся.

— С одной ногой я не уйду далеко, зачем мальцу пропадать.

— Обойдется, — сказал Осипов. — Здесь поста не должно быть.

Дальше они ехали молча. Семену хотелось, чтобы Осипов с ним заговорил, он уже почти простил его, но взрослые молчали.

— Обожди, — попросил Осипов. Он раздвинул кусты и стал что-то высматривать.

— Ну что? — спросил одноногий.

— Заметят, если с подводой, — сказал Осипов.

— Из пулемета не достанут, а пока через болото переберутся, далеко будем.

— Если у них мотоцикл, то в обход догонят… Лошадь придется бросить.

— Жаль, хорошая трехлетка.

— А жизни тебе не жаль?

Лошадь привязали за вожжи к дереву, и она тут же стала щипать траву, отмахиваясь от многочисленных слепней. Семен с одноногим пошли лесом, а Осипов остался…

Несколько лет назад Семен вспомнил об одноногом человеке. Осипов рассказал ему, что Тихомиров ухаживал за его матерью, но она вышла замуж за отца Семена. Семену очень хотелось увидеть Тихомирова и поговорить с ним о матери. И еще он подумал, что, наверное, было опасно выводить из города мальчишку, которого искали. Если бы их узнали, Тихомиров не мог даже бежать на своем костыле, не мог он взять и оружие, потому что полицейские на постах обыскивали телеги, искали оружие, но больше надеялись найти самогон. А самогон искали очень тщательно.

В последний свой приезд в деревню Семен решил найти Тихомирова, но тот за два года до приезда Семена умер. Осипов рассказывал, что Тихомиров всегда спрашивал о нем, попросил фотографию Семена у Марии Трофимовны. Тихомиров так и не женился, и у него не было детей.

Семен вспомнил, как они шли с Тихомировым лесом почти сутки и Семен так устал, что не мог идти, потом он никогда так не уставал. Тихомиров посадил его к себе на спину, наверное, ему было тяжело нести крупного пятилетнего мальчика много часов подряд. Семену хорошо сиделось на широкой спине. Держась за крепкую спину, он поспал, а потом стал срывать листья с веток осин у себя над головой и один раз так сильно дернул за ветку, что Тихомиров потерял устойчивость и упал. Семен рассмеялся, потому что Тихомиров чуть не перевернулся через голову. Семен смеялся, а Тихомиров стал в колее, тяжело дышал и вытирал пот подолом рубахи. Теперь Семену почти всегда делалось стыдно, когда он вспоминал об этом.

12

Щелкнула зажигалка лейтенанта.

— Ну что? — спросил Семен.

— Через два часа мне выходить, — сказал лейтенант.

— Значит, знакомство не состоялось?

— Опоздал, — признался лейтенант. — Надо было раньше, потом неизвестно, как она посмотрела бы.

— А это никогда не известно.

— Симпатичная девчонка, — сказал лейтенант.

— Симпатичная, — подтвердил Семен.

— Вообще-то у меня есть девушка. Вернее, была, — поправился лейтенант. — Сейчас рассорились.

— Из-за чего? — поинтересовался Семен.

— Да так. Замуж не согласилась выйти. Повременим, говорит.

— Сомневается, наверное, — сказал Семен.

— Сомневаешься — не покупай, говорят у нас в деревне. Тут уж надо наверняка. Доказывать бессмысленно. Или любишь, или не любишь, особенно если дело имеешь с офицером.

— Почему именно с офицером? — спросил Семен.

— А потому. В гражданской жизни, кроме любви, есть еще у каждого свое дело. А я уезжаю в отдаленный гарнизон, жена, разумеется, со мной, в городке ее профессия не требуется, значит, только жена, только любовь и дети. Чтобы на такое решиться, абсолютная любовь должна быть. С первого взгляда. А если временить, проверять чувства, короче: сомневаешься — не покупай.

— В принципе, может быть, и верно, — сказал Семен.

— А как же, — подхватил лейтенант. — Продумано. По теории вероятности такие жены должны быть, только искать надо.

— По теории могла быть и эта студентка, — сказал Семен.

— Могла. Мне вообще трудно, — признался лейтенант. — Мне все нравятся. Как увижу девушку, так и нравится, каждая чем-то красивая. А как у вас? Как вы жену выбирали? — спросил лейтенант.

— А я как-то не выбирал, — признался Семен.

— Сложная эта штука — выбор жены, — вздохнул лейтенант. — Вот я сейчас имею возможность выбора. Офицер. Приличная зарплата. Ну и что? Какая-то кустарщина, никаких рекомендаций, никаких твердых правил…

…Наташке очень понравилось в деревне.

— Жила бы здесь всю жизнь, — сказала она, когда они сидели вечером на берегу реки. «Не жила бы», — подумал тогда Семен. Первым испытанием стала бы печь. Топить печь не так просто. Это не повернуть кран газовой плиты и поднести спичку к конфорке. Печь разжигают рано утром, обед, правда, не успевает остыть, но вечером надо протапливать снова, особенно зимою. И ходить за водою, и стирать, и топить баню, и доить корову. Он тогда ей ничего не сказал.

Наташка впервые была в настоящей русской деревне, не в дачном поселке среди берез, а просто в деревне. Обычно она ездила отдыхать с матерью на юг. Снимали комнату на двоих, обедать ходили в шашлычную. В доме Марии Трофимовны для нее все было интересным. Она рассматривала ухваты, сама попробовала достать из печи чугун и едва не опрокинула щи, приготовленные на два дня.

Мария Трофимовна давно, еще до войны, закончила учительский техникум, вышла замуж за военного и, хотя в те годы разводы были редкостью, меньше чем через год разошлась с мужем и вернулась в родную деревню. Теперь, когда она так долго прожила в деревне, она стала снова обычной деревенской женщиной, только одевалась более модно, потому что чаще ездила в районный город и не могла и не хотела отставать от таких же, как и она, учительниц.

Она держала корову, кур, поросенка, управлялась с хозяйством самостоятельно, учительская зарплата для нее была подспорьем, а не основным заработком. Не выбросив дедовых сундуков, она купила лакированный немецкий шифоньер, раскладной диван-кровать и громадный торшер, который зажигался только для гостей. За стеклом серванта у нее хранились подшивки журналов «Семья и школа» и «Пионер», на стенах были развешаны репродукции картин русских художников. Рядом висели фотографии, на деревенский манер собранные в большие рамы под стеклом, их можно было рассматривать бесконечно, как мозаику. Наташка пыталась угадывать родственников.

— Дед?

Семен подтверждал. Дед был совсем молодым, лет двадцати с небольшим. Надменно вздернутый подбородок, погоны прапорщика, на узкой груди с трудом умещались четыре георгиевских креста.

— Он был маленького роста? — спрашивала Наташка.

— Как ты угадала?

— Маленькие мужчины всегда хотят казаться выше и задирают голову перед фотоаппаратом по привычке. Ты вот высокий, поэтому, наоборот, сутулишься.

— Отец? — угадывала она.

— Нет. Муж Марии Трофимовны.

— Мать?

— Тетка, у которой я жил.

Она отыскала мать. Мать была снята на фоне полотна с нарисованными пальмами. Она сидела на высоком табурете в крепдешиновом платье с приколотой большой искусственной розой и, наверно, с трудом сдерживалась, чтобы не улыбнуться.

Больше всего было фотографий Марии Трофимовны. Они занимали целую раму, и непосвященному могло показаться, что это одна и та же размноженная фотография. На фоне школы, на лавочке сидела Мария Трофимовна, а сзади стояли мальчики и девочки. Если хорошо присмотреться, то можно было заметить: мальчики и девочки были каждый раз разными, да и Мария Трофимовна менялась. Через три-четыре фотографии на ней был другой костюм, и она все больше полнела. Семен насчитал двадцать девять фотографий. Двадцать девять выпусков начальной школы.

— Я выучила более полутысячи человек, — гордо говорила Мария Трофимовна.

Семен еще в Москве много рассказывал Наташке об Осипове. Он подарил ей книгу о партизанском движении, об Осипове в ней было написано несколько строчек… Наташка о партизанах и подпольщиках читала только в книгах, и ей очень хотелось познакомиться с Осиповым. Она захватила с собой книгу, чтобы Осипов поставил свой автограф; когда в ее библиотеке устраивали читательские конференции и выступали писатели, она всегда просила сделать на книге надпись. У нее было много книг с автографами.

Осипов теперь снова жил в районном городке, и Семен с Наташкой решили съездить к нему, Мария Трофимовна предостерегла:

— С Осиповым будь поосторожнее.

— Почему? — удивился Семен.

— Говорят… — Мария Трофимовна замялась… — не то чтобы сошел с ума, но немного тронулся.

— В чем это выражается? — спросил Семен.

— Я же тебе писала. Он теперь директором промкомбината работает. Сапоги чинят, трусы шьют, простыни… А ведь просто так из начальства не отпускают? Почти первым человеком был в области, председатель исполкома. Еще поговаривают, раскрыли какие-то дела, когда служил в полиции.

Осипова застали во дворе комбината. Он обсуждал с плотниками, как лучше сделать пристройку к сапожной мастерской. Они обнялись, и Семен почувствовал: Осипов обрадовался, что он привез показать свою будущую жену.

Наташка была явно разочарована. Осипов, наверное, ей представлялся высоким и элегантным, напоминающим наших разведчиков в немецкой форме из кинофильмов про войну.

Осипов был всегда невысоким, а сейчас казался еще ниже: за последние годы он заметно растолстел.

— Сколько дней выделяете на меня? — тут же по-деловому поинтересовался Осипов.

— Сегодня и завтра, — сказал Семен. — Дома дела.

Осипов задумался.

— Пребывание попробуем сделать насыщенным и с небольшими потрясениями. — Он заказал телефонный разговор с какой-то школой и попросил директора: — Миша, готов принять меня и двоих москвичей? Кто? Узнаешь. Один твой знакомый.

— Я его знаю? — спросил Семен.

— Знаешь.

Семен перебрал всех знакомых, среди них не было ни одного директора школы.

На «Москвиче» Осипова они добрались до деревни, раскинувшейся вдоль реки. Директор школы их ждал. Он подошел к машине, церемонно и неловко поцеловал Наташке руку, чувствовалось, что он это делает нечасто и не очень, наверное, давно. В последние годы женщинам, все чаще стали целовать руки, что-то менялось в отношениях мужчин и женщин. А может, результат статей о правилах хорошего тона, подумал Семен.

Наташка заулыбалась, теперь для нее директор стал самым лучшим и интеллигентным человеком, ей люди нравились или не нравились сразу.

— Значит, мы знакомы? — сказал директор, протягивая руку Семену.

— Знакомы, — сказал Семен. Он был уверен, что видел этого человека, только не мог вспомнить, где и когда.

— Не мучайтесь, — сказал Осипов. — Помнишь, был пятилетний мальчик, который перехитрил всю вышгородскую полицию и убежал?

— Так это вы! Такой большой! — У директора увлажнились глаза. — Не представляете, как я рад, что вы такой, так выросли. — Директор разволновался.

— Это уже не от нас зависело. Все мальчишки вырастают, — сказал Осипов.

Семен вспомнил: это же тот высокий полицейский, который вывел его из школы, он совсем не изменился, только стал еще более худым, да под глазами залегли мешки.

— Жаль, нет вашего отца, — сказал директор, — Как нам хотелось, чтобы он приехал после войны и мы могли бы ему сказать: смотри, комиссар, сына мы твоего сохранили… С вашей матерью мы вместе росли. Тихомиров любил ее, — вдруг вспомнил директор. — Красивая была женщина ваша мать, — вздохнул директор.

Семен подумал: жил и не знал, что у него есть еще один близкий человек, этот директор.

Еще в Москве Наташка сказала Семену, что обязательно устроит в своей библиотеке читательскую конференцию, пригласит писателя, который написал книгу о партизанском движении, а сама расскажет о знакомстве с одним из героев книги.

За столом вспоминали близких, Марию Трофимовну.

— Напугана, — сказал Осипов. — Всю жизнь чего-нибудь боится.

— А вы боялись в войну? — спросила Наташка, найдя момент для перехода к своим вопросам. Она вынула тетрадочку и попросила разрешения записать его слова. Осипов и директор переглянулись.

Осипов стал рассказывать о явках, диверсиях. Говорил он громко, будто был не в маленькой комнате, а в зале. Он медленно, как диктуют условия задачи, повторял сказанное, чтобы Наташка успела записать. За столом сразу стало скучно.

— А вы боялись тогда? — снова спросила Наташка, потому что Осипов не ответил на ее вопрос.

— Да, боялись, — жестко сказал Осипов. Семен чувствовал: Осипова раздражали вопросы Наташки, ее деловитость, тетрадка, разложенная на столе среди закусок.

Наташка всегда была деловой. Еще в школе она прочла книжку о какой-то английской деятельнице и решила ей подражать. У нее даже был свой девиз, вначале дело, потом женщина. Дурацкий девиз, решил сейчас Семен. И чего они так боятся стать обыкновенными женщинами, думал он, слушая разговор Наташки с Осиповым.

— Но это был другой страх, страх за жизнь своих товарищей, а не только за свою собственную жизнь? — Наташке хотелось подогнать рассказ Осипова под уже придуманную схему.

— Когда вы переходите улицу, вы больше думаете о собственной жизни или о жизни своих товарищей? — спросил Осипов.

— Я как-то об этом не думаю, — сказала Наташка. — Я просто перехожу улицу.

— Вот именно, — сказал Осипов. — Нормальный человек не думает каждый день: жизнь, смерть, победа, поражение… Он живет и делает свое дело. Меня не страх тогда мучил, злоба переполняла.

— Ненависть, — поправила Наташка.

— Наверное, ненависть, — согласился Осипов. — О терминологии мы тогда не думали. Меня лично злоба переполняла. Раньше, до войны, я и на охоту никогда не ходил. А тут мне хотелось убивать. Я стал даже бояться: не сдержусь и начну пальбу среди бела дня.

— А надо было сдерживаться, — понимающе сказала Наташка.

— Не знаю, — сказал Осипов. — Наверное, не всегда надо было…

Вероятно, это был давний спор и неразрешимый, потому что директор сказал:

— Тем, в школе, мы ничем помочь не могли. Нас было пятеро, да еще десяток подпольщиков, а в гарнизоне больше батальона.

— А может, и могли, — не согласился Осипов. — Ну, погибли бы сами.

— Это определенно, — сказал директор. — Мы с лихвой выполнили свое дело, об этом все знают.

— Да, — согласился Осипов. — Буквально вырезали их перед концом, восемь ушли из всего гарнизона, я потом по спискам сверял.

Наташка написала слово «вырезали», подумала, зачеркнула и написала: «устроили засаду и уничтожили».

— А кем стали бывшие подпольщики? Расскажите об их дальнейшем жизненном пути, — попросила Наташка. — Вот и вы были большим человеком.

— Я всегда был человеком среднего роста, — сказал Осипов.

— Я это в переносном смысле, — поправилась Наташка.

— И в переносном тоже, — сказал Осипов.

Семен сам любил рассматривать книги про героев. Трактористы и заведующие избами-читальнями — молодые люди с широкими узлами галстуков, коротко остриженные женщины со значком «Ворошиловский стрелок» на лацканах жакетов, — и рядом фотографии, они же через двадцать лет: министры и генералы, знаменитые хирурги и управляющие санаториями.

Осипов перечислил должности и звания оставшихся в живых подпольщиков, и довольная Наташка пошла спать. Они остались за столом втроем.

— Послушай, — сказал Осипов. — А твоя жена вроде большая зануда. — Семен промолчал. Он любил Наташку такой, какой она была.

— Понятно, — сказал Осипов. — Вопрос решен и обсуждению не подлежит.

— Для меня, во всяком случае, он решен, — сказал Семен.

— Правильно, — сказал Осипов. — Жену в обиду давать не надо.

— Она еще не моя жена, но обижать ее при мне не будут.

— Как сам-то живешь? — спросил Осипов.

— Хорошо, — сказал Семен. — Все в норме. Ты, пожалуйста, не обижайся, но Мария Трофимовна говорила, что ходят слухи о твоей службе в полиции.

— Ну, это и без слухов всем известно.

— А еще: ведь из начальства подобру не отпускают!

— Так я уже год на пенсии. Обыватель всегда находит свое объяснение. Подпольщик, герой, начальник, а вдруг почти сам подметки подбивает. Значит, что-то не то, может быть, морально разложился? Нет, вроде все с той же женой живет. А может быть, в полиции что?

— Отсутствие информации всегда рождает слухи, — сказал директор.

— А плевать. Я полгода рыбу ловил наудочку, больше не выдержал. Сейчас над пенсионерами посмеиваются, а никто не думает, что мы же заведенные, мы уже не можем остановиться. Если остановимся — помрем. А подметки в нашем промкомбинате хорошие подбивают. Скажи?

— Правильно, — подтвердил директор. — Бытовое обслуживание населения улучшилось с приходом Осипова.

— И то дело.

— Сложна жизнь, — сказал директор. — Ты говоришь, обыватель! А я говорю — длинная память у людей. Недавно я решил проверить первоклассников, таскают ли в школу папиросы. И знаешь, что я услышал за спиною, когда у одного вывернул карманы? Полицай! А мальчишке семь лет. Внук моего давнишнего знакомого.

— Вывод какой? — сказал Осипов. — Не служи, прохвост, в полиции.

— Люди все помнят, — сказал директор. — А может быть, ты не сразу по заданию, а только потом одумался и понял?

— Вот так, Сеня, — рассмеялся Осипов. — Запомни! Память у людей действительно длинная, долго помнят и плохое и хорошее.

— Плохое помнят дольше, — сказал директор.

13

Высветился кузов прицепа, укрытого брезентом. Лучи фар выхватили из темноты согнутую фигуру на коленях. По-видимому, шофер менял скаты. Он даже не повернул головы, занятый делом.

Семен притормозил. Ночью он никогда не проезжал мимо остановившейся машины. Это у него было с давних пор, когда он еще только начинал работать шофером. Как-то полетели подшипники, и он сидел в кабине, едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться от бессильной злобы, сам был виноват. И вдруг проходивший мимо самосвал остановился, вышел шофер и взял его на буксир.

Семен подошел к грузовику — дизельному МАЗу. Шофер разогнулся.

— Помощь нужна? — спросил Семен.

— Спасибо. Управлюсь сам. — Шоферу было за пятьдесят. «Дорабатывает до пенсии», — подумал Семен. — Сейчас редко останавливаются, — сказал шофер. — Иной раз всю ночь проковыряешься, и никто не тормознет. Много нас стало, что ли?

— На водительских курсах надо специальный предмет ввести о шоферской солидарности, — сказал Семен.

— Это какой человек, — возразил шофер. — Иной всю жизнь учится, а человека из него так и не получается.

— Бывает, — согласился Семен.

— Вот если папироской поделишься, — сказал шофер. — У меня кончились. С вечера не рассчитал.

Семен отсыпал из пачки несколько штук. Они закурили.

— Себя не обижаешь? — спросил шофер.

— Нет, — сказал Семен. — В случае чего, у меня полный автобус пассажиров и все с табаком.

— И все-таки хорошо жить дома, — вдруг сказал шофер. — Встретились, потолковали, ты меня понимаешь, я тебя понимаю, вот табачком поделились. Я после войны в наших войсках за границей служил. Знаешь, как по родным местам стосковался! Ты давно за баранкой?

— Девять лет. Шесть лет на этом маршруте.

— Почти мастеровой. А я четвертый десяток размениваю. На ГАЗ-АА начинал. Ты таких и не видел, небось.

— На картинках. Давай все-таки помогу.

— Чего тут! Делов на десять минут. Не отстань от графика, — заботливо напомнил шофер.

«Повезло какому-то парню, — подумал Семен о сыне шофера. — Отец вернулся». После войны он еще долго удивлялся, что у других мальчишек были отцы.

— Счастливо, сынок, — сказал шофер. И у Семена запершило в горле от этого слова.

— Счастливо! — Семен пошел к автобусу. Уже отъехав, он услышал длинный, напутствующий гудок МАЗа. Семен дважды коротко нажал на клаксон, чтобы не разбудить пассажиров в автобусе.

Все-таки тяжелая шоферская работа, думал Семен. Он вспомнил, как зимой, когда он ходил на дизельных большегрузах, у него под Челябинском полетели сразу два ската. Мороз был больше сорока. Он менял скаты, залезая греться в кабину через каждые пять минут, и все-таки обморозил пальцы. Потом у него заклинило мотор, и он всю ночь бегал вокруг грузовика, чтобы не замерзнуть, машины пошли только утром, и его отвезли в больницу. Но было больше приятного. Несколько лет он перегонял заказчикам машины с автозавода. Иногда он останавливался в городе, в котором раньше никогда не был, ходил в местный музей, на базар, в кинотеатр. Если ему хотелось спать, он съезжал с дороги и ложился в кузове на брезенте. Он любил ездить ночью. Не было пыли, клаксонов обгоняющих машин, велосипедистов, подвод, свистков милиционеров, школьников, поднятых рук пешеходов с вечной просьбой подвезти. Ночью воздух всегда был отфильтрованно-чистый и свежий, без примесей пыли и бензиновой гари, ночью долго не приходило утомление. Летом, когда нагретые запахи асфальта, железа и пыли заполняли комнату, ему всегда хотелось, чтобы быстрее наступило время рейса.

14

— Через полчаса выхожу, — сказал лейтенант.

— Счастливо отдохнуть, — пожелал Семен.

— Спасибо, — сказал лейтенант. — Отдыха не будет. Надо дом отремонтировать, дров на зиму для матери запасти.

— Послушай, — сказал Семен. — Почему ты не пошел в институт? Не захотел или провалился? Военным-то стал сознательно?

— Пожалуй, сознательно, — подумав, ответит лейтенант. — Профессий, конечно, много хороших, но из деревни в основном идут в три института: в педагогический, сельскохозяйственный и медицинский. Профессии эти твердые, в деревне уважаемые. Я рассуждал так: учитель — он всю жизнь учитель… Вот и буду всю жизнь объяснять. А плюс бэ в кубе. Или врач? Начал рвать зубы, так до пенсии и рвет. У нас в армии — другое дело. Через каждые три года новая звезда на погон. Есть движение вперед: взвод, рота, батальон, полк. И главное, ясно на всю жизнь. К тому же сегодня здесь, завтра там. Люблю перемену обстановки, я ведь из своей деревни до восемнадцати лет никуда не выезжал. Вот сейчас после отпуска поеду на… — лейтенант замолчал, сообразив, что выдает служебную тайну, — в общем, далеко поеду. А вы были военным? Даже, наверное, воевали?

— Нет, что вы. В войну мне было пять лет.

— Простите, — сказал лейтенант. — Вы уже такой…

— Какой? — спросил Семен. — Совсем взрослый?

— В общем, да, — признался лейтенант. — Давно служили?

— Десять лет назад.

— Сейчас все изменилось. Техника. А с техникой всегда интересно. Вот вы шофер, вам же интересно ездить всюду?

— Наверное, интересно, — сказал Семен.

Он взглянул на спидометр. Автобус шел со скоростью девяносто километров. Семену было легко, ему казалось, что он несется сам, как в детстве, когда бежишь и не чувствуешь своего тела, просто бежишь и хочется бежать бесконечно.

Он отметил тот момент, когда появилась настороженность. Еще не осознав, в чем дело, он тут же сбросил скорость. Перебрав всевозможные случаи, которые могли беспокоить, он вспомнил: скоро должен быть железнодорожный переезд. Рядом станция, на которой формируют товарные составы, и переезд часто закрыт, а это всегда портило настроение.

Он обрадовался, когда увидел поднятый шлагбаум.

Автобус качнулся, перевалил насыпь и, набирая скорость, помчался дальше. Он знал, что чувство беспокойства у него сейчас пройдет, но беспокойство не проходило, он подумал, что с этим ощущением он ходит уже несколько дней, достаточно было какого-нибудь толчка, и он об этом начинал думать.

Началось это, когда Приходько-старший сказал ему, что к ним снова заходил инженер. Приходько называл его инженером, потому что тот носил на лацкане пиджака синий институтский ромб со скрещенными молоточками. Из-за этого ромба Семен не считал инженера особенно умным человеком. Умные люди не носят значков, поясняющих их профессиональную принадлежность.

Ему очень хотелось, чтобы инженер оказался несимпатичным, скрягой, трусом или, на крайний случай, больным.

С инженером Наташка познакомилась в своей библиотеке, он готовил кандидатскую диссертацию. Семен видел его несколько раз. Подтянутый, высокий, очень спокойный, он знал, чего хотел. После окончания института поехал работать на Север, собрал материал для диссертации и деньги для кооперативной квартиры.

Вначале Семен хотел ему посоветовать отцепиться, посоветовать очень корректно, но когда его увидел, понял: такому советовать бессмысленно, такие спокойно и интеллигентно не обращают внимания на советы. Инженер приносил цветы и билеты в театр, он не скрывал, что Наташка ему нравится. Когда они встретились у нее дома, инженер не стал придумывать повода, чтобы уйти, они так и просидели вечер втроем, а ушли вдвоем. Инженер не посчитал нужным поддерживать разговор, пока они ехали в метро, и вышел, не протянув руки, кивнув на прощание. Из спортсменов, решил Семен, такие борются до конца.

Те два года, сколько Семен знал Наташку, он был спокоен, считалось, что они поженятся, как только Семен получит квартиру. Приходько-старший никогда и ни о чем не расспрашивал Семена. Когда он приходил, они играли в шахматы и говорили о делах в автопарке, где работали: Приходько механиком, а Семен шофером. И с Наташкой он познакомился, когда она пришла с отцом на какой-то вечер в их парк.

В первый год мать Наташки спрашивала его с планах, думает ли он учиться, ее, наверное, не очень устраивал зять-шофер, и вообще с ее матерью он как-то не сошелся, и теперь она не скрывала, что ей нравится инженер, и, может быть, советовала Наташке переменить пластинку.

Семен вдруг подумал, что он может лишиться Наташки, так конкретно он подумал впервые. Он вспомнил, как она улыбается, сразу всем лицом, как ее мать. Как мать, носит передник, поправляет волосы жестом матери. Когда ей о чем-нибудь рассказываешь, слушает, как Приходько-старший, прикрыв глаза ресницами. А говорит, слегка растягивая слова. Так говорит Серафима, соседка-пенсионерка по лестничной площадке. Наташка в детстве брала у нее уроки музыки. Когда он впервые поздоровался с Серафимой, он удивился, как могут два разных человека так одинаково растягивать слова. Пианистки из Наташки не получилось. Она окончила библиотечный техникум и работает библиотекарем в исследовательском институте, — в технических библиотеках платят больше. Она выросла в Старосадском переулке в большом доме, ходила в школу за углом, дружила с девочками из своего класса, брала книги из районной библиотеки, подражала своей матери, Серафиме, учительнице по литературе. Из Москвы она уезжала только на юг отдыхать. Она обыкновенная, убеждал он себя. Миллионы таких девочек выросли и стали взрослыми. И миллионы говорят о тряпках, о мини-, миди- и макси-юбках, уходят на работу к девяти и в шесть кончают, ходят в кино и сидят в кафе, не очень умело танцуют и не очень хорошо готовят. Что ж, будет другая.

Такая же или лучше.

Он представил, как возвращается из рейса, звонит Наташке, и вся квартира слушает, как он ее поздравляет с праздником. В их квартире живет одинокий старик. Каждый вечер он кого-нибудь поздравляет с днем рождения. Памятные даты у него записаны в большой амбарной книге. Очень верный и все помнящий друг, этот старик. У старика болят глаза, врачи запретили ему смотреть телевизионные передачи и ходить в кино. Каждый вечер старик устраивается с амбарной книгой у телефона и поздравляет. Потом включает радио и слушает подряд последние известия, радиопьесы, эстрадные концерты. Утром старик просыпается раньше всех, он не может дождаться, когда начнет трансляцию московское радио, и ловит сибирские и дальневосточные станции, которые начинают работать раньше московских. Семен засыпает и просыпается под сообщения о лесозаготовках, о маршрутах, дальневосточных траулеров, о выполнении суточного графика добычи нефти в Сургуте.

А может быть: сомневаешься — не покупай… Но ведь он не сомневался, скорее начали сомневаться в нем.

15

Впереди был подъем, пожалуй, самый длинный по всей трассе. Семен переключил скорость и прислушался к гулу мотора. Мотор работал ровно и тяжело. На гребне подъема он снова переключил скорость и начал спуск. Впереди был поворот, и тут он увидел легковую машину и четырех человек. Один из них поднял светящийся милицейский жезл. Нарушение правил, спуск не закончился, останавливаться нельзя, об этом знают даже новички за рулем. Проеду до конца спуска и тогда остановлюсь, решил он, но человек с жезлом встал ближе к краю дороги. Теперь его стало невозможно объехать, к тому же трое других, встав в нескольких шагах друг от друга, перекрыли всю трассу. Они стояли, широко расставив ноги, как стоят полицейские в зарубежных фильмах. Полосы подсветки на жезле предостерегающе мигнули, и Семен начал тормозить.

На человеке с жезлом была милицейская фуражка и плащ, поблескивающий от росы.

— Открой двери в автобус! — сказал инспектор. Теперь Семен рассмотрел погоны капитана.

— Документы, путевой лист, ключ! — потребовал капитан.

Зачем ключ, подумал Семен, но все-таки протянул и удостоверение, и лист, и ключ. Многолетняя работа шофером приучила не задавать милиционерам вопросы.

Милиция всегда права, Он мог не согласиться, но это никогда и ничего не меняло, особенно сразу. Он мог только просить, но просить пока было не о чем.

Трое милиционеров быстро прошли по салону, осматривая пассажиров. Один вернулся, встал у перегородки, отделяющей кабину от салона, а двое, по-видимому, начали проверять документы. Кого-то ищут.

Может быть, сбежал преступник. Он всегда читал в вечерней газете о происшествиях, Кто же из пассажиров, подумал он. Полный мужчина, сосед учительницы? И ему стало стыдно, что он плохо подумал о человеке, который, как и тот, носил инженерский значок.

— Простите, но… — недоуменно сказала женщина в салоне.

— Молчите! — приказал один из милиционеров.

У того, кого ищут, может быть оружие. А если он начнет отстреливаться? Семен решил предупредить капитана. Из-за стоявшего у кабины Семен не мог рассмотреть, что происходит в салоне. Он попытался повернуться и тут же услышал предупреждение капитана:

— Не оборачиваться!

Семен сверху посмотрел на капитана и удивился, — вместо привычной синей полосы была малиновая, такие погоны в армии носят интенданты. Как каждый, служивший в армии, он хорошо знал различия в знаках, окантовках, эмблемах. Не то, чтобы он следил за всеми изменениями, но каждое изменение интересовало, как было при нем и как стало сейчас, мужчины никогда не относятся к этому равнодушно.

В Москве милицию переодели в новую форму, совсем непохожую на эту.

Он хотел, не стеснялся спросить, почему все же малиновый кант, и тут увидел темное дуло нагана.

— Если такой догадливый, — сказал капитан, — помалкивай в тряпочку.

Семен не видел глаз капитана из-за низко надвинутой фуражки, но голос был молодой. Теперь Семен рассмотрел тонкую шею, узкие плечи, ствол нагана слегка подрагивал, кабины в автобусах подняты высоко, револьвер приходилось тянуть вверх, и у него быстро устала рука. Мальчишки, подумал Семен, насмотрелись фильмов про ограбления.

— Бросьте, ребята, — сказал он как можно спокойнее. — Такие дела не проходят.

— Даже проскакивают, — сказал капитан.

Это он напрасно, подумал Семен, устрашает только молчание, когда неизвестно, насколько велика опасность. Судя по голосу, опасности было лет семнадцать.

— Не двигаться, — приказали в салоне.

На первых креслах сидели женщины. Парализованные страхом, они сами протягивали сумочки.

До ближайшей деревни километров пятнадцать. Пятнадцать минут ходу. Надо еще найти сельский Совет или правление колхоза, где обязательно есть телефон.

Сторожа может не оказаться на месте: на рассвете они обычно уходят домой досыпать. Придется искать дом председателя. На это потребуется еще, как минимум, пятнадцать минут. Потом звонить и объяснять дежурному сержанту. Тот разбудит лейтенанта, который может спать в эти часы в одном из кабинетов, где есть диван, ведь пьяные, которых привезли ночью, успокоились, протоколы написаны.

Лейтенант позвонит в областной город дежурному по управлению майору, и тот поднимет посты в районных отделениях. Если все пойдет гладко, патрульные мотоциклисты перекроют дороги минут через сорок.

Напавшие выбрали очень удобное место и время. За сорок минут можно отъехать далеко, к этому времени начнется интенсивное движение по трассе и станет бессмысленным останавливать сотни легковых машин.

К тому же они могут выйти на ближайшей железнодорожной станции и оставить одного водителя, которого никто не видел.

Он размышлял почти спокойно, потому что понимал: это последние спокойные минуты, потом начнется паника.

На кого же можно рассчитывать? Инженер? Но он сидит у окна и зажат соседкой. Старик во френче? Слишком стар! На задних сиденьях два мальчика, то ли студенты, то ли школьники старших классов. И лейтенант…

Война для тебя уже началась, подумал Семен, без предупреждения и без твоего танка. Жаль, что у тебя нет оружия.

В отпуск с оружием ехать не положено.

Двое подошли к студентке. Она демонстративно смотрела в окно, и сумку взяли у нее с колен. Может быть женой, подумал Семен и тут же выругал себя: нашел место, кретин, о чем думать.

Двое приближались к деду. Сейчас начнется, почувствовал Семен, не может не начаться. Только кто первый?

А может быть, все ждут, что начну я? И он впервые за эти минуты испугался.

Семен посмотрел вниз, ствол нагана опустился, но по-прежнему был направлен ему под левую лопатку.

Как все это некстати. Ничего не ясно с Наташкой, надо идти в исполком насчет квартиры, надо обязательно и срочно сходить в исполком, иначе могут снова отодвинуть при распределении.

Неужели я должен первым, и никто другой?

И тут поднялся старик. Старик встал медленно, ссутулил плечи, упрямо нагнул седую голову, встал, как встают люди, готовые на все. Может быть, старик вот так много раз в своей жизни поднимался первым. И сразу же за ним встал лейтенант, выставив вперед левое плечо, как в боксерской стойке, поднялись мальчики с задних сидений.

В салоне стало совсем тихо. Эти двое попятились от надвигающегося старика.

Семен подтянул ногу, прикидывая, как лучше свалить капитана. Его теперь беспокоил только пятый, оставшийся в машине. Он неподвижно сидел за рулем и курил.

Вдруг капитан обеспокоенно оглянулся. Послышался гул машины. Он был еще тихим, но все-таки его услышали все. Грабившие застыли в проходе. Семен видел, как стали оглядываться пассажиры, бывают же совпадения! Могла быть милиция или солдаты, самое время сейчас выезжать на занятия. Он надеялся еще несколько секунд, пока не показалась машина. «Победа» — он определил по контурам сразу. Частная. Последняя «Победа» сошла с конвейера более пятнадцати лет назад и могла сохраниться только у самого бережливого. Водитель стал притормаживать, капитан махнул жезлом. Он, наверное, не надеялся, что его послушают, поэтому жезл замигал лихорадочно быстро: проезжай, проезжай. Капитан перепугался.

Машина прошла мимо. Через заднее стекло заспанно смотрела девочка с всклокоченными волосами.

Грабившие бросились к дверям, поспешно вскакивали в машину, хлопали дверцами. Капитан, засовывая документы Семена в карман плаща, тоже бросился к машине, уселся рядом с шофером. «Волга» не рванула с места, как ожидал Семен. По доносившимся возбужденным голосам Семен понял, что грабившими недовольны. Семену послышалось, что кому-то приказали выйти, приказание повторили, и наступила тишина.

Никакая сила уже не могла заставить выйти из машины этих людей.

Дверца распахнулась, из машины вылез сидевший за рулем.

Высокий, грузный, чуть косолапя, демонстрируя свое бесстрашие, намеренно не спеша, он пошел кавтобусу.

Еще один показательный урок для мальчишек. Уверенность должна внушать страх, каждый человек боится силы.

Направлял этот, теперь почти не сомневался Семен. Слишком многое учли. Посмотрю на твою уверенность через несколько минут, думал он, и ему очень хотелось, чтобы эти минуты наступили как можно быстрее. Нельзя, ни в коем случае нельзя дать им уйти.

Если им сойдет на этот раз, в следующий они попытаются повторить.

Щелкнул замок открываемого капота. Конечно, они предусмотрели и это. Перерезали приводной ремень.

Наконец «Волга» тронулась. Возможности уравнялись, почти спокойно подвел итог Семен.

Из всех вариантов остался единственный, самый непродуманный, но он уже не мог от него отказаться.

— Быстро всем выйти из автобуса! — крикнул он и выпрыгнул из кабины. В салоне было тихо. Не поняли. Новый ремень он надел за секунды. В салоне заговорили. Он слышал обрывки фраз:

— …сообщить в милицию.

— Я прошу всех выйти, — еще раз сказал Семен. — Я приказываю всем выйти! — не выдержав, крикнул он.

Пассажиры начали поспешно выходить. В салоне остался один лейтенант.

— Быстрее! — сказал ему Семен.

Лейтенант медленно пошел к двери. Выйдет, привык подчиняться, подумал Семен, ему очень хотелось, чтобы лейтенант остался, остался хоть один он.

— Быстрее! Или ты не понимаешь слов… — и Семен выругался.

— Не надо, — попросил лейтенант. — Вдвоем нам будет веселее. — Лейтенант попытался улыбнуться.

— Черт с тобой, — сказал Семен, хотя понимал, что лейтенанта все равно придется высадить.

Он спустился до конца, развернул автобус. Подъем показался ему нескончаемым. Зато при спуске он сразу набрал скорость.

— Если что, я перехвачу руль, — сказал лейтенант. — У меня есть права, в училище нам дают права шофера.

При чем здесь права, подумал Семен, никто у тебя прав не будет спрашивать и никогда они тебе уже больше не понадобятся, если ты останешься в автобусе.

За поворотом показался длинный, в несколько километров отрезок трассы. Семен обрадовался, что не увидел «Волги», пусть это произойдет позже. Он знал, как это произойдет. Он догонит машину, обойдет ее, резко повернет руль вправо. Он отчетливо увидел, как летит с откоса машина, как перепрыгивает через ограждения автобус, при ударе переворачивается, переворачивается очень медленно. Выпрыгивать на такой скорости бессмысленно, к тому же при ударе он наверняка потеряет сознание.

Почему-то вспомнился его первый прыжок с парашютом.

У люка стоял старшина, он проверял, хорошо ли застегнуты карабины парашюта; если страх был слишком явным, он вставал за спиною и подталкивал.

Через год, когда он сам стал инструктором, он научился определять страх по глазам. В первый раз боялись все. Глаза были спокойны, но страх сидел в расширенных зрачках — этот пересилит и прыгнет, некоторые закрывали глаза, будь что будет. И были пустые глаза, у этих он всегда вставал сзади.

Семен оглянулся на лейтенанта. Лейтенант смотрел спокойно.

— Послушай, — сказал он лейтенанту. — Лучше тебе все-таки сойти. Для них хватит меня одного. Начинаю тормозить.

— Прибавь скорости, — попросил лейтенант. Стрелка спидометра подползла к цифре «140».

— Зайдешь справа и ударишь в левый бампер. Руль сразу влево. Их должно занести вправо, и они ткнутся в ограждения.

Семен машинально кивнул и удивился: лейтенант точно рассчитал схему тарана. Может быть, их этому учат на танках. Наверняка учат, решил он, и ему стало легче.

Был еще один человек, который принимал решения, и теперь он мог подчиниться.

— А что дальше? — все-таки спросил Семен.

— Дальше будет видно, — сказал лейтенант.

Мальчик, подумал Семен, дальше им ничего не останется, как только стрелять. Надо останавливать автобус и высаживать лейтенанта. И в те же секунды он увидел машину.

На «Волге» тоже заметили автобус, потому что шофер сразу же вывернул машину на середину шоссе.

Расстояние стало сокращаться.

— Руль вправо! — крикнул ему на ухо лейтенант.

— Зачем? — спросил Семен. Он начал терять уверенность, не надеясь, что точно проведет таран при таких скачках «Волги».

— Сейчас будут стрелять, — сказал лейтенант. Задняя дверь «Волги» была приоткрыта.

Семен увидел бледные огоньки, выстрелов он не слышал.

— Три, — сказал лейтенант. — Бьет по скатам. Еще один. — И лейтенант весело рассмеялся.

— Ты чего? — спросил Семен.

— В нагане всего семь патронов. Четыре он использовал. Перезарядиться он не успеет, для такой старой пукалки надо время. — Лейтенант смеялся, показывая очень хорошие, белые зубы. Нашел, чему радоваться, подумал Семен.

Пуля гулко ударила в стекло справа от Семена. От отверстия разошлась паутина трещин.

— Маневрируй! — крикнул лейтенант. — Руль вправо!

Семен резко бросил автобус вправо.

— Клаксон! — приказал лейтенант. — Да нажимай же!

Семен нажал на клаксон. В утренней тишине раздался многотрубный рев. Эхо ударилось справа и покатилось впереди. Семен представил себя на месте тех, в машине. Страшно, когда на тебя на пол ной скорости надвигается многотонная махина. Они учли все варианты, кроме этого.

Если те, в машине, останутся живы, это им будет сниться всю жизнь. Наверное, они там хотели только одного: чтобы не было этого тревожного и торжествующего рева, они, наверное, молили о нескольких секундах тишины, чтобы решить, что же делать дальше.

«Волга» резко метнулась влево, перешла к центру, перекатилась вправо.

Пока в машине не знали, что шофер автобуса не боится столкновения, а сам ищет его.

Семен навел автобус в левый бампер, но «Волга» ушла вправо. Догадались!

— Справа дорога, если повернут, не догоним, — сказал лейтенант.

Справа тянулась проселочная дорога, уходящая в лес. На проселочной дороге придется сбавить скорость.

В лесу те могут остановиться. Семен представил, как, торопясь с испугу, в упор, будут стрелять по ним мальчишки.

— Руби, — сказал лейтенант. — Другой возможности нет, сейчас не до расчетов.

Семен немного отстал и увеличил скорость, чтобы ударить наверняка. «Волга» бросилась к правой стороне и почти прижалась к ограждениям. Семен пронесся мимо. Он даже не обрадовался просчету сидевшего за рулем «Волги». Теперь оставалось самое несложное. Семен сбавил скорость и довернул руль вправо, автобус оказался на одном уровне с «Волгой».

Он скорее догадался, чем увидел, как шофер «Волги» попытался вырваться вперед, до проселочной дороги оставалось не больше двухсот метров.

Семен довернул руль и почувствовал сопротивление машины, идущей рядом, ее сдерживали из последних сил.

На мгновение мелькнуло бледное лицо сидевшего за рулем.

Капитан с открытым, почти круглым ртом, остервенело крутил ручку, пытаясь открыть окно.

— Ни в коем случае, — сказал лейтенант, он, наверное, догадался, что Семен приготовился отвернуть. — Раз решились…

Семен еще довернул руль и услышал треск, как будто быстро вели палкой по доскам забора, это «Волга» билась о бетонные столбы ограждения.

Семен затормозил и оглянулся. Шофер все-таки успел в последний момент сбросить скорость и резко вывернуть руль.

Машину занесло, и она перевернулась посередине дороги.

Лейтенант выскочил через переднюю дверь.

— Быстрее! Пока не пришли в себя, надо разоружить! — Лейтенант, прижав локти, как при беге на длинную дистанцию, бежал к машине.

Семен почему-то тоже прижал локти и подумал, что глупо экономить каждое движение, когда перед тобою всего несколько десятков метров. Они поравнялись, лейтенант взглянул на Семена, наверное, он был азартным спортсменом и не мог допустить, чтобы его обогнали.

Лейтенант вдохнул воздуха и рванулся вперед. Семен услышал, как били по стеклу, и оно сыпалось на асфальт.

Из машины пытались выбраться…

Content

Валентин Черных

― МОСКВА СЛЕЗАМ НЕ ВЕРИТ ―

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

― ЖЕНЩИН ОБИЖАТЬ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ ―

― МЕЦЕНАТ ―

― СОБСТВЕННОЕ МНЕНИЕ ―

― ВЫЙТИ ЗАМУЖ ЗА КАПИТАНА ―

― ХРАБРЫЙ ПОРТНОЙ ―

― НЕЗАКОНЧЕННЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О ДЕТСТВЕ ШОФЕРА МЕЖДУГОРОДНОГО АВТОБУСА ―

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15