Юрий Согрин

Висимские рассказы

На покос

Мать с вечера предупредила:

– Ребята, завтра идём на покос. Так что спать ложитесь пораньше, чтоб утром не гундеть.

После гибели отца жили они втроём, мать и двое сыновей – Пашка и Сашка. Пашка был старшим и теперь считался чуть ли не главой семьи. Жили дружно, всячески стараясь помогать друг другу. Разрыв в возрасте у братьев был небольшой – всего два года, но возраст этот… В общем, старшему только-только исполнилось одиннадцать лет.

О покосе разговоры пошли ещё неделю назад. Подошло время, да и погода стояла хорошая. Из дальнего угла сеновала были извлечены косы и грабли. А вилами пользовались круглый год, так что они были всегда под рукой. Придирчиво осмотрев весь покосный инвентарь, мать сказала старшему сыну:

– Пашка, сходи-ка к соседям, они черёмуху недавно подпилили. Веток набери: зубья к граблям надо сделать вместо поломанных, да ручку у одной косы поменять.

Сказано – сделано. Целый вечер потом во дворе кипели столярные работы. Братья что-то пилили, строгали, колотили. Старший помогал младшему, а иногда и шугал его за неправильно сделанную работу. Наконец всё было подремонтировано и представлено для проверки матери. Она осталась довольной. Косы тут же обмотали тряпками – чтобы не порезаться во время дороги, и всю утварь, разделив её на три равных части, крепко перевязали тесёмками. Всё, можно было нести удобно и безопасно.

И вот наступил первый день покоса. В пять часов утра мать громко крикнула:

– Подъём, лежебоки. Пора собираться. А на сборы вам десять минут. Корову вот сейчас отправлю на пастбище, и пойдём. Так что поторапливайтесь.

Братья неохотно встали со своих кроватей. За окнами ничего не было видно – стоял густой туман. Но, несмотря на это, то тут, то там слышались голоса деревенских будильников – петухов. Им все эти туманы не были помехой. Природа требовала от них подачи голоса в строго определённое время, и они с этой задачей успешно справлялись. Тут же с одного конца улицы на другой прошёл ещё один «будильник» – деревенский пастух. Он шёл и громко хлопал своим хлыстом, поторапливая хозяек и как бы предупреждая их: проспишь, опоздаешь – придётся потом самой свою коровёнку до выпаса провожать.

В открытую входную дверь тянуло утренней прохладой. Немного погремев умывальником, братья быстро оделись в покосную одежду, приготовленную матерью ещё с вечера. Пашке досталась белая отцовская рубашка, повисшая на его щуплых плечах, словно на вешалке. Сашка, увидев такое несоответствие роста и размера, громко рассмеялся. Вошла мать.

– Ну, что тут у вас за веселье?

– Да вон, этот, смеётся надо мной, – буркнул старший брат, поправляя на себе рубаху.

– Ничего, мы сейчас всё исправим: рукава подвернём, а низ в брюки заправим. Вот, видишь, всё нормально. И даже на папку немного походить стал. Ну, давайте, давайте – молочка быстро попейте, и идти надо, пока на улице не жарко.

Во дворе прыгала на привязи и скулила всеобщая любимица лайка Дымка. Непонятно, как, но она уже чувствовала и даже точно знала, что предстоит выход в лес. Весь её вид показывал, что она готова к этому и теперь боится только одного – как бы её не забыли дома.

Взгромоздив на себя приготовленные с вечера котомки с утварью и продуктами, взяв связки с покосным инструментом, мать и сыновья вышли из ворот. Вешая незамысловатый замок, мать окликнула проходящую мимо соседку:

– Фиса, ты мою Зорьку запусти вечерком на задний двор. А то уйдёт куда-нибудь, ищи её потом полночи по полям.

– Хорошо, не беспокойся. А вы, что, на покос?

– Да, пора начинать…

– Далеко вам ходить. Попросила бы делянку где-нибудь ближе.

– Просила – отказали…

А идти предстояло, действительно, далеко. Сначала через весь посёлок, потом через две горы по лесу. Когда был жив отец, на покос ездили на лошади, иногда даже ночевали там, в специально построенной избушке-землянке. Но без отца всё усложнилось, и ходить приходилось взад-вперёд каждый день, а это шесть километров в одну сторону. И ночевать на покосе мать категорически отказалась – боялась шаливших в округе медведей.

Двинулись в путь. Сначала идти было легко. Дорога шла под гору, да и силы были пока не растрачены. Дымка дёргала поводок, намотанный на Сашкину руку.

– Да отпусти ты её, – не вытерпела мать.

– Ага, чтоб за курами по посёлку бегала? Ты вспомни, как она наших-то курей всех переловила, передавила и на крылечко сложила. Она же ведь охотничья! Вот выйдем на Шихан, тогда и отпущу. Пусть носится, сколько влезет.

Мать махнула рукой. Действительно, был такой случай с курами. Тогда у них из десятка лишь одна и осталась в живых, и то только потому, что на крышу со страху залетела. Там и дождалась прихода хозяев. Долго они тогда деликатесы из курятины ели. И смех, и грех. Ну, а с собаки что возьмёшь? У неё охотничий инстинкт сработал.

Прошли через поселковый парк, высаженный в начале 1960-х годов самими сельчанами в пойме речки Висимки. Сейчас уже и не верилось, что когда-то здесь был пруд. Время всё изменило, и вдоль речки теперь стояли заметно подросшие деревья.

– А вот эту аллею ваш отец посадил, – показала мать на кусты ивняка возле тротуара.

– Да мы знаем, ты уж не один раз нам об этом говорила.

– Ничего, ещё раз повторю, чтобы лучше запомнили.

Братья прекрасно понимали и не однажды заводили меж собой разговоры о том, что скучает мать без отца-то. Но виду старается не показывать. А все эти рассказы о местах, как-то связанных с его именем, были для неё, словно отдушина в жарко натопленной бане, через которую можно было глотнуть глоток свежего воздуха.

Вышли из парка. Едва хлопнула калитка, мать снова начала свои рассказы:

– А вот здесь, на месте этого трансформатора…

– …раньше был колодец, который засыпало при наводнении, – хором со смехом перебили её братья.

– Да ну вас, – обиделась мать и прибавила ходу.

Прошли между двумя школами, старой деревянной и новой кирпичной, и вышли на поселковую плотину. Братья тут же подошли к ограде и с восторгом смотрели на клокочущую, падающую вниз воду. Они частенько бегали сюда порыбачить, и однажды им удалось выловить здесь невиданного в этих местах по размерам окуня, который даже не вошёл в их трёхлитровый бидончик. Но долго стоять на плотине было некогда, впереди была ещё очень длинная дорога, которая вскоре после плотины пошла в гору.

Шихан. Красотой этой местной достопримечательности восхищалось не одно поколение сельчан и приезжих гостей. Действительно, вид с этой горы (которая вообще-то имеет своё законное название – Кокурникова) открывался изумительный. Особенно сейчас, ранним утром, когда где-то там, внизу, в тумане, словно в молоке, плыли большие и маленькие дома-корабли, и не видно было ни пруда, ни окраинных улиц. Зато днём в ясную погоду с горы весь посёлок был виден, как на ладони. А вокруг – леса, поля и другие горы. Если дать волю своему воображению, то можно было представить посёлок лежащим в огромной расписной чаше.

Всё это красиво, когда приходишь сюда один раз. Ещё лучше, если тебя на гору привозят на каком-нибудь транспорте. Можно тогда и повосхищаться, и отдохнуть душой. А если на эту гору приходится восходить каждый день в течение месяца, как думаете, какие ассоциации это вызывает? Однако есть такое слово – надо. И мать с сыновьями с завидным упорством топтали эту гору каждодневно, зная старую русскую поговорку: «Как потопаешь, так и полопаешь». Топтали и мечтали о том, что в один прекрасный день кто-нибудь срежет эту крутизну и сделает нормальную дорогу. Топтали и совсем не замечали крутого подъёма, привыкли как-то.

Поднялись на перевал. Здесь они всегда делали небольшой «перекур», чтобы дальше идти до самого покоса практически без остановок. Им нравилось отдыхать именно здесь. Разгорячённых тяжёлым подъёмом здесь их ласково обдувал ветерок. Весело щебетали птички. Да и предстающий перед глазами вид радовал душу: если обернуться назад – виден весь посёлок, а если смотреть вперёд – то до самого горизонта простиралась тайга, временами поднимающаяся или опускающаяся на очередных горах и ложбинах, окрашенная в тёмные тона зелёных красок, переходящих в синеву. Казалось, что перед тобой – огромное безбрежное море с застывшими волнами. И где-то там, за второй волной, находился их покос. Что интересно, с одной точки на покосе была хорошо видна самая вершина Шихана, а вот с Шихана ребята, как ни старались, найти свой покос никак не могли. Знали только примерно – где-то там…

– Мам, а грибы собирать будем? – подал голос Пашка.

Мать знала об этом его увлечении – любил он грибную охоту. Если бы разрешили, целыми днями бродил бы по лесу. Чего нельзя было сказать о младшем сыне. Тот только за ягодами иногда наклонялся, а грибы – нет, они его не интересовали.

– Специально собирать не будем, а если попадут рядом с тропинкой, то, конечно, возьмём. Суп-то надо будет из чего-то варить.

Старший сын заметно повеселел и, подхватив свою связку инструмента, вприпрыжку пустился под гору в сторону леса. Увязалась за ним и отпущенная Сашкой Дымка. Она бегала вокруг Пашки и весело лаяла.

– Смотри, мимо тропки не пробеги! – крикнула вдогонку мать.

– Не пробегу!

У Пашки вдоль тропы, ведущей на покос, были свои, известные только ему потаённые грибные места. Вот здесь, за большой раскидистой ёлкой, второй от самого края леса, всегда растут белые грибы, или, как их называет мать – дорогие. Люди почему-то стремятся уйти подальше в лес, надеются, что там грибов значительно больше. И часто ошибаются. Пашка осторожно отодвинул мокрую от росы еловую ветку в сторону и… о, чудо! На полянке рядом с ёлкой стояло целых пять плотных, коренастых, среднего размера боровичков. Пашка бросил косы на траву, неспешно достал из кармана специально приготовленный для такого случая пакет и небольшой перочинный ножичек. Присев на корточки рядом с грибами, он аккуратно срезал их один за другим и положил в пакет, а места среза тщательно присыпал землёй и травой.

– Во-от. Давайте ещё растите, – прошептал он и, подняв косы, пошёл дальше.

– Паша! Ты где?! – прокричала проходившая мимо и не видевшая его из-за пушистой ёлки мать.

– Здесь я.

– Фу, ты, напугал. Ну, что, опять на своём месте «нарыбачил»? – спросила она, кивая на пакет.

– Ага. И ещё как!

Пашка приоткрыл пакет и показал срезанные грибы.

– Ух, ты! Красота-то какая! – не сдержала своего восхищения мать и потрогала коричневые глянцевые шляпки грибов. – Ну, давай, ещё собирай. Только от нас далеко не уходи…

Так незаметно, за сбором грибов и ягод проходили они один километр за другим. Мать не ругала сыновей за их петляние по лесу. Конечно, она понимала, что от этого может появиться лишняя усталость. Но, с другой стороны, что, как не свежий лесной воздух, как не лесные ягоды с обилием всевозможных витаминов, наконец, как не море положительных эмоций, появляющихся от таких «прогулок», что ещё принесёт столько пользы для развивающихся мальчишечьих организмов.

Через полтора часа подошли к покосу. Располагался он в очень красивом месте, у подножия крутой горы по берегам бурливой горной речушки Гаревой. Была и ещё одна достопримечательность, отличавшая их покос от других – это широкая просека с линией электропередачи, густо заросшая малинником. Возможно, что ещё и из-за этих красот мать не очень стремилась обменять покос на более удобный и близкий к жилью.

Спустились к речке.

– Мам, смотри, а прошлогодний-то переход водой смыло, – деловито махнул рукой Пашка в сторону разросшихся кустов черёмухи. – Придётся новый переход мастерить.

Осторожно ступая на большие валуны, выступавшие из воды, мать с сыновьями потихоньку перебрались на противоположный берег. А Дымка тем временем бегала по отмели, распугивая в стороны стаи мелкой рыбёшки. Сашка, шедший последним, наклонился попить воды.

– Смотри, осторожней, – предупредила его мать, – вода-то студёная, с гор бежит.

– Да я и так осторожно, – откликнулся Сашка.

А Пашка уже взбежал на небольшой пригорок и нырнул в кусты. Там, укрытая от постороннего взгляда, была построена небольшая избушка-землянка. Он повесил на ветку повыше связку кос и с облегчением снял с плеч тяжёлую котомку. Рубашка под котомкой была мокрой от пота. Пашка заглянул в избушку. Всё было на месте: и небольшая металлическая печурка, найденная в металлоломе, и нары, срубленные из брёвнышек, и даже столик в углу, сколоченный из принесённых с окраины села обломков досок. В этот раз никто не напакостил в их отсутствие, не так, как в прошлые годы. Бывало, всё вверх ногами переворачивали, просто так, от нечего делать. И делали это, скорее всего, мальчишки, приезжавшие сюда на мотоциклах, чтобы вдали от людских глаз пострелять из привезённых тайком отцовских ружей. А нынче в избушке нужно было только прибраться, да пихтового лапника на нары принести.

– Ну, как там? – спросила подошедшая мать.

– Нормально…

– Тогда давай костром займись, а мы с Сашкой прошлогодний мусор из избушки выгребем.

Вообще-то, при жизни отца, первую избушку соорудили на самом берегу речки. Посчитали, что так будет удобно. Но на следующий же год от этой затеи пришлось отказаться: избушку буквально смыло во время весеннего половодья. Вот и пришлось подняться на этот пригорок и сооружать избушку в земляной нише, образованной при падении большой сосны. Пригодилась и сама сосна: распиленная и слегка обтёсанная, она пошла на сооружение стен. И вот теперь уже не первый год обросшая кустами и невидимая со стороны избушка эта служила убежищем для покосников и от жары, и от дождя.

В костре весело затрещал хворост. Пашка даже чайник и кастрюльку для супа успел уже приспособить над костром. Мать с Сашкой ушли к речке чистить картошку, а Дымка спряталась в кусты и изредка щёлкала челюстями, пытаясь поймать надоедливых слепней.

Все были при делах. Начался покос. И впереди были долгие дни косьбы, гребли, метания зародов – долгие дни страды.

Коси, коса

– Мам, может, сегодня не пойдём на покос-то? Вроде, дождь собирается, – пробубнил старший сын Пашка, выглядывая из-за оконной задергушки на улицу.

– Ну, вроде – Володя, а по прозвищу – Иван. Соберётся он или нет – одному Богу известно, а нам время терять ни к чему. Давай, Сашку буди, хватит ему отлёживаться.

Мать и сама очень сомневалась по поводу сегодняшнего похода на покос, но что поделаешь: дома сидеть – вообще ничего не сделаешь, а так… Она в раздумье ещё какое-то время погремела кухонной утварью, приготовила корм для скотины на вечер, всё это время, как и Пашка, постоянно поглядывая на небо за окном.

И всё-таки, не особо спеша, они собрались. Даже лайка Дымка, не проявлявшая до этого своего желания пойти в лес, и то забегала, запрыгала, привязанная на цепи, ожидая, когда Сашка возьмёт её на короткий поводок.

Дождь их догнал на Шихане. Сыпанули мелкие капельки, больше похожие на туман, морось – как называла его мать. А ещё такой дождь в эту пору называют сеногноем. И, действительно, мелкий дождь, затянувшийся на несколько суток, мог испортить, сгноить всю скошенную и высушенную траву, практически готовое сено. Погоде ведь не прикажешь, какой она должна быть.

Остановившись на своём излюбленном месте отдыха, возле забора на перевале через Шихан, мать скомандовала:

– Доставайте плащи и накидки, не возвращаться же. Пойдём, хоть грибы пособираем.

– А, может, вернёмся? – заныл Сашка, не особо любивший это глупое, как он считал, лазание по кустам. Тем более, по кустам мокрым.

– Грибов наберём и вернёмся, – строго отрезала мать, – а там и дождь, может быть, закончится. Не зря ведь говорят: ранний гость – до обеда.

Облачившись в предусмотрительно приготовленные плащ и сшитые из клеёнки накидки, мать и сыновья углубились в лес. Правда, защиты от дождя в этих накидках почти не было. Мало того, что шёл мелкий дождь, так ещё и с кустов, и с деревьев осыпались крупные капли. Да и от мокрой травы в считанные минуты все промокли по пояс. Успокаивало одно – было тепло.

Недостатка в грибах явно не ощущалось. Они были, казалось, повсюду. Маленькие, крепенькие, словно на подбор. И подосиновики, и подберёзовики, и даже боровички. Соляшек, груздей или рыжиков попадалось меньше, но уж если попадались, то сразу по несколько штук. «Мостами», как называла эти грибные россыпи мать. Объяснялось такое изобилие просто – шёл настоящий тёплый грибной дождь. К тому же испугавшихся дождя грибников в лесу сегодня не было совсем.

– Так, ребята, давайте небольшой «перекур» сделаем, – остановилась мать под огромной разлапистой пихтой.

Ветки на пихте снизу были кем-то обрублены, а вверху росли так густо, что дождь сквозь них не пробивался до земли, а скатывался по сторонам. Под деревом же было сухо.

– А ты, что, устала? – удивлённо спросил Сашка.

– Не устала, а грибы просто складывать уже некуда. Давайте в вещмешок аккуратно уложим.

– А в чей мешок? – насторожился Сашка.

– Да в твой и уложим. Ты ведь грибы собирать не любишь, вот и пойдёшь прямиком по тропе. А мы с Пашкой ещё побродим, пособираем.

– И куда их столько? – недовольно буркнул Сашка.

– Это сейчас их много, а отварим – сразу мало станет. Мы их прямо на покосе и отварим, на костре. С дымком-то ещё вкуснее будут. А зимой всё съедим за милую душу.

Подошёл Пашка. Его корзина тоже была полна грибами до краёв.

– Хорошо сегодня! – восхищённо проговорил он. – Грибов – хоть завались!

Переложив грибы в Сашкин вещмешок, двинулись дальше. Больше половины дороги до покоса было уже пройдено и, конечно же, ни о каком возвращении домой не могло быть и речи. Это была маленькая материна хитрость. Шли под уклон, под гору, поэтому идти было легко.

– Ма-ам, иди сюда! – раздался из-за деревьев Пашкин крик.

Мать обеспокоенно поспешила на зов. Отодвинув ветки, она увидела присевшего на корточки сына.

– Что случилось? – встревожено спросила она.

– Да ничего, чего ты всполошилась? – Пашка приподнял лежащую на земле ветку. – Смотри!!!

Под веткой спрятался целый выводок белых грибов: в середине стоял гриб покрупнее, он был как бы за старшего, а вокруг него в своеобразном хороводе блестели мокрыми шляпками ещё с десяток боровичков.

– Ничего себе!.. – удивилась мать. – Как же ты их нашёл под веткой-то?

– А запнулся об эту ветку и чуть не упал…

– Это они специально её приподняли, чтобы ты запнулся и мимо не прошёл, – рассмеялась мать. – Эх, жалко Сашка эту красоту не видит. Ты давай, быстрее здесь, догонять его надо.

В это время откуда-то издалека послышался Сашкин голос:

– Э-эй, вы где та-ам?!

– Вот, я же говорю – потеряет нас, – всполошилась мать и тут же громко крикнула:

– И-дём, и-дём!

На покосе мать и Сашка сели перебирать грибы и готовить их к варке. Особых проблем эта процедура не вызывала: во-первых, грибы были влажные и легко промывались в журчащей рядом речке, а, во-вторых, непонравившиеся или сильно поломанные грибы тут же летели в сторону, никто их особо не жалел.

– Белочки да зайчики съедят, – шутила при этом мать.

Пашка тем временем разводил костёр, это была его прямая, хотя никем и не установленная обязанность. И получалось это у него хорошо, костёр разгорелся быстро, несмотря на непрекращающийся дождь.

– А ты куда залезла! – вдруг громко прикрикнул он, обернувшись к избушке. – Вот я тебя!..

– На кого ты там? – спросила подошедшая мать.

– Да вон, на эту вот проныру, – показал Пашка в сторону шмыгнувшей из избушки Дымки.

– Так это она от дождя туда спряталась, не ругайся. На-ка вот, принимай.

Мать подала наполненные до краёв грибами котелки.

– Давайте, варите, и про суп не забудьте, а я пока пойду, покошу.

– Так и я пойду, Сашка один справится. Косильщик-то из него всё равно пока никудышный…

Вжик-вжик, вжик-вжик – весело забегали оселки-брусочки по косам. Косить в такую погоду – одно удовольствие: и не жарко, и комары с мошками попрятались, да и трава такая мягкая, что не приходится часто точить косу – коси себе и коси.

Пашке из покосных дел всегда больше всего нравилась косьба. Вроде и считается, что занятие это очень трудное, а ему нравилось. Нравилось, как поёт при этом материна коса, свою он, как ни прислушивался, почему-то не слышал. Нравилось собирать попавшие под косу грибы и складывать их на какой-нибудь пенёк или возвышенное место, чтобы по окончании работы пробежаться по прокосевам с корзиной и вернуться, наполнив её до краёв. Нравилось, оглянувшись назад, видеть ровные валки скошенной травы. А в последнее время косьба нравилась Пашке ещё и потому, что в неофициальном соревновании с матерью стал он косить быстрее и накашивать больше. Пришло умение и, даже можно сказать, опыт. В связи с этим Пашка часто вспоминал изречение Обручева, висевшее в школе над их классной доской: «Умение, как и мускулы, растёт при тренировке». Ничего не скажешь – правильные слова.

А ведь было время, когда Пашка косить не умел совсем. Отец умер, а косить некому. Тогда мать стала приглашать помощников: то алкаша какого-нибудь местного, то Пашкиного дружка Федьку. Но им всем нужно было платить за работу, платить же частенько было нечем. И мать всеми правдами и неправдами старалась поскорее научить этому, казалось бы, немудрёному делу Пашку. Сначала она дала сыну самую маленькую косу. Потом стала посылать его на самые лёгкие полянки, где трава была мягкой и шелковистой, падающей от одного прикосновения острого жала косы. Когда приходили сторонние помощники, она посылала Пашку выкашивать скрытые от глаз елани. И он втянулся, пообвык, а теперь вот даже и мать обгоняет.

Правда, не обошлась эта учёба без неприятностей. Как-то Пашка точил свою косу, и в это время ему на ногу из скошенной травы прыгнула большущая жаба. От неожиданности Пашка дёрнулся, оселок сорвался с косы, и Пашка полоснул острым жалом по руке. Большой палец на правой руке был разрезан вдоль почти напополам. Пашка зажал рану и бегом бросился к матери.

– Батюшки! – всплеснула та руками. – И как же тебя угораздило?! На вот платок, потуже завяжи. Сашка!! Беги в избушку, сахарный песок принеси. Да побыстрее!

Сашка убежал. Мать задумчиво посмотрела на чайник.

– Вода-то кипячёная. Ну-ка, давай немного кровь обмоем.

Мать сняла повязку с Пашкиной руки.

– Да-а, работать долго ты теперь не сможешь… – И, с досадой стукнув себя по ноге, продолжила: – И как ты так неосторожно?..

– Да жаба там прыгнула… – начал оправдываться Пашка.

– Жаба, жаба… Ты, что, никогда жаб не видел, что ли?..

В этот момент прибежал Сашка. Мать густо посыпала обмытую Пашкину рану сахарным песком, туго перевязала её и раздражённо буркнула:

– Иди вон… грибы собирай, работничек…

В тот год тяжёлой работы Пашке долго не давали. Так, унести-принести, кушать приготовить… Но, благодаря народному средству – сахарному песку, рана уже через неделю зажила и, что интересно, не оставила после себя никакого шрама-рубца.

И вот теперь Пашка был, что называется, «за коренного».

– Мам, а ты слышишь, как моя коса поёт?

– Да слышу, слышу. Ты уж не в первый раз спрашиваешь.

– А я вот не слышу. Зато твою прекрасно слышу.

– Господи! Да отвяжешься ты когда-нибудь или нет? Слышу – не слышу!.. Коси, давай, пока трава мокрая.

Пашка глубоко вздохнул и, что-то бормоча себе под нос, взялся за косу. Мать прислушалась: что он там бормочет? А Пашка в такт взмахам косы тихо приговаривал: «Коси – коса – пока – роса». Мать улыбнулась: «Совсем мужичком стал. Эвон какой валок-то сзади себя оставляет, меня обошёл. Жаль отец этого не видит…».

А за Пашкой, действительно, росли один за другим валки скошенной травы. Он их не раскидывал, не тратил время. Сашка потом раскидает. Сейчас же шёл противный мелкий дождь, и трава всё равно не просохнет.

«Ко-си – ко-са – по-ка – ро-са», – приговаривал Пашка, всё дальше уходя по прокосеву от матери. Косьба была в разгаре.

Когда гребёшь – отдыхать некогда

Ну, вот, всё, что можно было скосить – скошено. На лесных полянах лежит в ожидании солнышка и ветра скошенная трава. Ждёт, когда её обсушит и обдует, ждёт и боится – как бы дождь не пошёл. Впрочем, говорить, что всего этого ждёт скошенная трава – это, скорее, образное сравнение. На самом деле все в ожидании, все «на нервах», конечно же, косари-покосники.

В такие дни на покосе начинается настоящий аврал. Всё бегом, всё без перерыва-перекура. Ни о каких грибах и ягодах даже думать некогда. Счёт времени идёт на минуты. И перекусить приходится наскоро сухим пайком. Готовить некогда, некогда костёр разжигать. Всё бегом, бегом, бегом…

Мать постоянно подгоняла младшего сына:

– Что ты всё копошишься?! Поторапливайся, давай.

А Сашка гундел в ответ:

– Да я и так тороплюсь. Что, я виноват, что ли, что слепни меня кусают?

– А нас с Пашкой почему не кусают? – удивилась мать.

– Ну, не знаю… Шевелитесь, наверно, больше…

– Так и ты пошевеливайся! А то ведь съедят тебя совсем, что мы без тебя делать-то будем?

Пашка, быстро орудуя граблями, прислушивался к разговору и не мог понять, шутят мать с братом или серьёзно говорят. Ему было некогда встревать в этот балаган – он работал. Грабли в его руках мелькали, словно часть какого-то механизма. Туда, сюда, вверх, вниз. Он сгребал подсохшее сено к середине поляны, туда, где намечалось поставить копну.

– Сашка, давай от леса сено тащи!

– А как я его потащу-то? Его вон сколько…

– Так я тебе же показывал, как – на граблях. Собери кучу побольше да поплотнее, подсунь под неё грабли и тащи во-он туда, к центру. Понял?

– Чего тут не понять, – буркнул в ответ Сашка и принялся собирать кучу.

Пашка занялся своим делом, но через пару минут обернулся, чтобы проверить, правильно ли делает брат. И тут же громко закричал:

– Ты, что, обалдуй, делаешь?! Ты же так зубья у грабель сломаешь, да и сено с места не сдвинешь.

– Почему? – не понял Сашка.

– Да потому, что зубья-то нужно вверх повернуть, в сено, а ты их в землю воткнул. Ты, что, тупой, что ли?

– Ма-ам, – тут же захныкал Сашка, – а чего он обзывается?

– Он не обзывается, – откликнулась мать. – Он тебя уму-разуму учит, подсказывает. Кто тебе ещё-то подскажет? А ты не обижайся, лучше запоминай. В жизни-то всё пригодится. Вы ведь одни у меня помощники.

Если честно, то Пашка не любил эту греблю, а делал всё только потому, что это надо было делать. Ему не нравилась изматывающая жара. Ему не нравилось колючее сено, постоянно попадающее под рубашку. Ему не нравились муравьи, прыгающие с сена и больно кусающие везде, где находили место. Ему не нравилась вся эта авральная спешка, шараханье от набежавшей тучки и много ещё, чего не нравилось во времени, называемом греблей.

Но уж если удавалось сгрести сено без происшествий и сметать его в копны или сразу в зарод, то тут уж на душе становилось радостно. Вокруг лежали чистенькие поляны, на которых уже не было сена и пока ещё не было подросшей свежей зелени-отавы. Повсюду царили порядок и даже какое-то подобие уюта. Но такое бывало редко. Чаще всего, всё портил дождь. Вроде бы и немного пройдёт, просто брызнет из тучки, а напакостит так, что приходилось потом рассушивать-пересушивать, снова собирать и перемётывать. Это была самая обидная и противная работа. Но и её делали, ведь корову зимой чем-то кормить надо будет.

– Ребятишки! – крикнула от зарода мать. – Берите коляску и айда на просеку, оттуда надо копёшки привезти.

Сашка тут же бросил грабли и побежал к избушке за коляской.

– Эй, обормот, ты чего грабли-то бросил? – крикнул ему вослед Пашка. – Они ведь пригодятся там, подгребать надо будет.

– Вот ты их и возьми, – не оборачиваясь, крикнул Сашка и побежал дальше.

У них, действительно, на покосе была двухколёсная тележка, этакое средство малой механизации. Когда Сашка был совсем маленьким, его возили на покос на этой тележке-коляске. Под гору-то это было нетрудно и даже веселило ребят, но в гору её тянуть было тяжко. А ведь пока добирались до покоса, приходилось преодолевать две довольно приличные горы. Правда, мать и из этого извлекала свою выгоду: то рябины мешками собирает, то веников для бани, то метёлок для хозяйства. Короче говоря, пустую тележку домой никогда не привозили.

А потом Сашка подрос, стал бегать на покос своими ножками, и само собой получилось, что тележку эту было решено оставить на покосе на «постоянное место жительства». Было, конечно, опасение, что украдут, но как-то обходилось, и тележка зимовала на покосе уже лет пять. Может быть, прятали её хорошо, подальше от тропок и людских глаз, а, может, просто не судьба была.

Вот и сейчас Сашка уже катил тележку по поляне.

– Пашка, прокати меня.

– Ага, и грабли твои неси, и тебя ещё вези. Не жирно ли будет?

– Ну, Паш, ну, прокати. А грабли давай мне. И вилы тоже.

– Во, хитрец, – рассмеялся Пашка, – нашёл выход. Ну, давай, садись. Только уговор – обратно ты меня повезёшь.

– А сено? – лицо у Сашки вытянулось от удивления.

– И сено тоже. Мы воз нагрузим, а я сверху сяду.

– Не, я так не согласен. Что я, лошадь, что ли?

– Да ладно, – рассмеялся Пашка, – пошутил я, а ты уж и поверил. Садись, давай, надо маму догонять.

Раньше, когда ещё не было тележки, сено они носили на носилках. Вырубали две тонкие, но крепкие жёрдочки из сухостоя – сухих деревьев, мать привязывала к ним верёвки, чтоб можно было накинуть их на плечи, и – вперёд. Конечно же, было очень тяжело, и сено кололось, и муравьи бегали, но опять же – надо было. Пробовали использовать волокуши, но это оказалось ещё тяжелее. Так бы, наверно, и мучились, если бы практичный материн ум не нашёл выход. У одной из соседок она выменяла эту тележку на молоко. Какое-никакое, а облегчение почувствовали сразу.

Так вот и возили они на этой тележке сено со всего покоса, который занимал немаленькую площадь. Нагружали возок наподобие тех, что на лошадях возят. Был у них даже небольшой бастрычок, чтоб сено утягивать. Потом Пашка становился впереди заместо лошадки, а мать с Сашкой толкали возок вилами или граблями сзади. Пока довезут, сделают два-три «перекура», ведь, что ни говори, а в возок иной раз умудрялись утрамбовать целую копну сена. Тяжело.

А потом всё сено нужно было ещё сметать в зарод и сделать это так, чтобы ни дождь его не промочил, ни ветер не раскидал. Это была целая наука. Поначалу мать собирала зарод только сама, а ребятам дозволяла утаптывать, утрамбовывать сено наверху. Но постепенно, по мере подрастания Пашки, работу эту пришлось делать и ему. Пусть не сразу, но и этой мудрёной «профессии» он обучился. Благо, что учитель в лице матери всегда был рядом. А она и подскажет, и поможет, и отругает, если того заслуживал. Сашка же крутился рядом, подносил сено, подгребал его и собирал в валки вдоль зарода. Работы хватало всем.

Но как бы это ни было тяжело, как бы порой ни было неприятно, рано или поздно гребле приходил конец, зарод был смётан, покос заканчивался. Радости ребят не было конца. Это ж не надо будет каждый день вставать раным-ранёхонько и идти за шесть километров через горы, на покос. Даже собака и то, казалось, понимала случившееся и бегала с радостным лаем вокруг ребят.

Облегчённо вздохнув, поправив изгородь вокруг зарода, чтобы коровы не напакостили, собрав ненужные уже на покосе косы и грабли, натолкав полные рюкзаки чашками, тарелками и прочей утварью, попив напоследок сладкой водички из лесной речушки Гаревой, семья отправилась домой. Поднявшись на крутую гору, нависавшую над речушкой, они ещё раз остановились и оглянулись на покос.

– Ну, всё, – сказала мать, – отстрадовались. Пойдёмте, ребята.

На рыбалке

Жить в Висиме, посёлке, расположенном на слиянии трёх речек и имеющем в центре красавец пруд, и не стать при этом рыбаком – дело сложное. Либо ты очень увлечён каким-то другим интересным делом, либо ты абсолютно равнодушный человек. Но, в любом случае, каждый висимчанин, хоть раз в жизни, хотя бы для пробы, для интереса, но ходил на рыбалку. К воде тянутся и стар, и млад, и мужчины, и женщины, с раннего утра и до вечерней зорьки. Сказать, что возвращаются все с большим уловом, нельзя. Так, окунишки, плотва… Солидные уловы случаются редко. Но зато, сколько получается при этом наслаждения!..

Егорку к рыбной ловле приучил отец, еще, когда он был жив. Взял его как-то с собой на пруд и посадил возле удочки:

– Смотри, сынок, как утонет поплавок, так кричи меня.

И Егорка исправно сидел, не шелохнувшись, уставившись в одну точку. В лицо неярко светило уставшее за день вечернее солнце. Лёгкий ветерок прогонял иногда по глади пруда небольшую рябь. Поплавок, как и Егорка, не шевелился. Прошло несколько томительных минут. Отец сидел немного поодаль, возле другой удочки, но и у него поплавок был также неподвижен. Егорке эта неподвижность начала надоедать, он устал и, решив устроиться поудобней, на миг отвернулся от удочки. Когда же он вновь глянул на поплавок, то его не оказалось на привычном месте. Егорка пошарил глазами по воде и, не найдя ничего, закричал во всё своё звонкое мальчишечье горло:

– Утонул! Пап, он утонул!!!

Подбежавший отец схватил удилище, умело подсёк, и на берег из воды как будто бы сам выскочил увесистый окунь.

– Вот, сынок, смотри – это твой первый улов!

Отец держал трепыхающегося окуня на весу, не снимая того с крючка, и восторженно поглаживал упитанные рыбьи бока.

– Хорош окунёк! Ты смотри, как отъелся-то. Повезло тебе, Егорка.

– А почему мне повезло? – не понял сын отцовского восторга.

– Ну, как почему? Ты посмотри, какого красавца поймали.

– Так ведь я не ловил, – не сдавался Егорка.

– Но ведь ты же закричал, что поплавок утонул, ты увидел – значит, и заслуга тут твоя, – в свою очередь, не сдавался отец.

Егорка замолчал и стоял, тихо глядя на воду. Потом, что-то решив своим умишком пятилетнего мальчишки, глубоко вздохнул и сказал:

– Ладно. Я согласен…

С тех пор рыбная ловля стала для Егорки любимым занятием. Отец смастерил для него небольшую удочку и брал его постоянно на пруд, посидеть на вечерней зорьке.

Но больше Егорке нравилось ходить на рыбалку самостоятельно. Только вот на пруд его одного не отпускали. Но он и здесь скоро нашёл выход – стал ходить рыбачить на речку Висимку. Родители не возражали. Они прекрасно знали, что речку эту, что называется, «воробей вброд перейти может». Вот и пропадал Егорка на Висимке чуть ли не целыми днями. Его не смущали ни жара, ни дождливая погода. В жару он находил место получше, где дно было песчаным, и брызгался в воде, плавал «по дну раком». А в дождливую погоду прятался под мостки-переходы, перекинутые на высоте с одного берега речки на другой.

Одно огорчало Егорку: в маленькой речке и рыбки водились маленькие, их так и называли – маляши. Много ли их наловишь на одну маленькую удочку. Но и тут ему на помощь пришёл отец. Он научил сынишку, как этих маляшей можно ловить помногу за один раз.

– Слушай, сынок, найди-ка мне старую бутылку, чтоб донышко у неё было вогнуто, как воронка.

– А где я такую найду?

– Да вон, в старом амбаре посмотри, там много, чего ненужного по полкам понаставлено. Всё никак прибрать там очередь не доходит.

Егорка ушёл в амбар. С полчаса оттуда слышался то стук, то звон. Наконец, он выскочил из амбара:

– Нашёл! Пап, смотри – такую надо?

Отец взял бутылку, внимательно осмотрел её, обнюхал…

– А зачем ты её нюхаешь? – полюбопытствовал Егорка.

– Ну, как зачем… А вдруг в бутылке что-то вонючее хранилось, что рыбе не понравится. Будет она наше средство лова стороной обходить…

Егорка стоял и молча переводил взгляд с бутылки на отца и обратно. Он никак не мог понять, как же этой бутылкой можно рыбу ловить? Длинная, с узким горлышком – как туда рыбки-то попадать будут?

Отец перехватил Егоркин взгляд и понял, о чём тот напряжённо думает.

– Сейчас, сынок, всё сделаем. Только бы не лопнула…

Затем он взял большой трёхгранный напильник, вставил его в воронку-донышко и несколько раз с усилием провернул, делая насечки на стекле. После чего взял большой гвоздь, вставил его вместо напильника и потихоньку стал постукивать по гвоздю молотком.

Егорка, внимательно следивший за отцом, громко рассмеялся:

– Пап, ты зачем в бутылку гвоздь заколачиваешь? Она ведь разобьётся.

– А мы потихонечку, – ответил отец, продолжая постукивать по гвоздю.

И вдруг бац – самый кончик воронки отломился, и гвоздь провалился в пустоту.

– Вот, а ты говорил – разобьётся, – улыбнулся отец, вытряхивая осколки из бутылки. – Сейчас маленько острые края подчистим, чтоб не порезаться, и всё готово.

– И всё равно я, папа, не пойму, как рыбу-то ловить этой бутылкой?

– Да очень просто. В бутылку мы накрошим хлеба, а горлышко заткнём пробкой. Затем привяжем к бутылке верёвочку, и всё – рыбачь на здоровье. Сейчас сходим с тобой на речку, испытаем.

Спустившись к Висимке, отец и Егорка остановились на берегу.

– Ну, рассказывай, где тут рыбёшек-то много? Где ты рыбачишь?

– А вот здесь. Я прямо с плотика рыбачу. А вода чистая и хорошо видно, сколько там маляшей плавает. Мно-ого!

– Что ж, давай здесь и попробуем…

Отец накрошил в бутылку хлеба, заткнул горлышко пробкой, набрал в бутылку воды через отверстие в донышке и аккуратно опустил её в место, которое показал сын, не забыв при этом привязать верёвочку от бутылки к плотику.

– Теперь пойдём на бережок, на травке посидим…

Отец подхватил Егорку, посадил его на плечо и потихоньку сошёл с плотика.

– А рыбу ловить?.. – недоумённо протянул Егорка.

– Так она уже ловится. Ты ведь видел, я в донышке дырку сделал? Вот рыбки через это донышко в бутылку за хлебом и поплывут. А обратно-то выбраться не сумеют. Они же маленькие и глупые… Это ты у меня, вон какой богатырь уже вырос. Скоро меня перерастёшь.

За разговорами незаметно прошло минут пятнадцать.

– Ну, что ж, пойдем, улов проверим.

Отец встал, но ещё раньше вскочил Егорка и бегом припустил к плотику.

– Ты там поосторожнее, – крикнул ему вдогонку отец, – давай первый раз я сам бутылку достану. А то разобьёшь ещё.

Егорка стоял на плотике и нетерпеливо перебирал ногами.

– Ну, пап, ну, давай скорее…

Наконец, бутылка была извлечена из воды. В ней кишмя кишело маленьких рыбок.

– Ух, ты-ы! – восхищённо протянул Егорка. – Я столько и за целый день бы не наловил. А давай ещё раз…

– Нет, хватит. Поздно уже. Мамка-то нас дома заждалась, наверно. Вот завтра пойдёшь и ещё порыбачишь. Теперь знаешь, как это делать.

На следующий день Егорка с утра пораньше засобирался на рыбалку.

– Ты куда это? – остановила его мать.

– Как куда, на рыбалку! – деловито ответил Егорка. – Ты мне лучше хлеба отрежь побольше.

Возле соседского дома Егорку уже поджидал его дружок Сашка. Он видел вечером, как Егорка возвращался с отцом с реки. Теперь ему было интересно, что они там делали. Мать глянула в окно и увидела, как Егорка что-то оживлённо рассказывал своему дружку, размахивая руками, как пропеллер. Наконец, они оба сорвались с места и бегом припустили к речке.

– Вот ведь, рыбачата, – усмехнулась мать, отходя от окошка…

Прошло два года. Егорка подрос и даже успешно окончил первый класс. За это время тяга к рыбалке у него не пропала, только увлечение это перешло на другую орбиту. Егорка вместе со своим дружком Саней и его братом Толяном стал ходить рыбачить подальше от дома, на речку Утку. Толян был на три года старше мальчишек и возился с ними, как с двумя братишками: постоянно опекал их и помогал, если вдруг возникали проблемы.

Вот и пойти рыбачить на Утку предложил тоже Толян. Мать Егорки сначала всполошилась, забеспокоилась, но её успокоила мать Толяна и Сашки.

– Зин, да ты что беспокоишься-то? Толька у меня парень серьёзный, да и взрослый почти. Пускай сводит мальчишек на рыбалку. Отпусти ты своего Егорку. Не бойся.

И мать согласилась. Егорка с вечера приготовил всё, что, по его мнению, может пригодиться на рыбалке: удочку, наживку, перочинный ножичек, подаренный недавно отцом, ну, и бидончик под улов. Он долго не мог уснуть, представляя завтрашний поход на далёкую речку Утку, всё ворочался. Но, в конце концов, уснул тревожным сном.

Утром в назначенное время он стоял возле соседских ворот. Первым вышел Толян. Он глянул на Егорку и усмехнулся:

– А удочку домой снеси, она нам не понадобится.

– Как же рыбу ловить будем? – не понял Егорка.

– Увидишь…

Идти рыбакам пришлось через тагильские, а потом совхозные улицы, через сам совхоз и, наконец, через совхозные поля, засеянные горохом. Идя по тропинке в поле, мальчишки между дел поели уже созревшего местами гороха, да и с собой немного набрали. Как объяснил Толян, идти предстояло долго и с горохом будет веселее. Наконец, они вышли на высокий косогор, с которого открывался интересный вид: внизу виднелись рельсы узкоколейки, чуть слева серебрилась извивающаяся река, а прямо, насколько видел глаз, зеленели кусты и деревья.

Мальчишки бегом со смехом сбежали по косогору вниз, перескочили через рельсы и, не сбавляя скорости, побежали по тропинке, которая вывела их к берегу реки. Пройдя ещё немного вперёд, Толян, идущий первым, остановился.

– Ну вот, место хорошее, берег пологий, река неглубокая и, похоже, рыбы навалом. Это как раз то, что нам нужно. Давайте, пацаны, раздевайтесь.

– Заче-ем?.. – удивлённо протянул Егорка.

– А затем, что мы рыбу будем бреднем ловить.

– Каким ещё бреднем? У нас ведь ничего нет.

– Это только кажется, что нет. А нам мамка большую старую тюлевую штору отдала. Вот мы из неё сейчас бредень-то и сделаем.

Толян достал из полевой сумки тюль и нож. Потом вырезал две толстые длинные палки и закрепил на них края тюли. И, правда, получилось какое-то подобие бредня.

– Теперь так. Мы с Сашкой будем «бредень» тащить, а ты, Егорка, пойдёшь во-он оттуда нам навстречу и будешь рыбу загонять.

– А как её загонять, я ведь не знаю…

– Да очень просто. Возьми вон любую палку и колоти ею по воде со всей дури. Понял?

– Ага…

– Ну, тогда начали.

И пошла весёлая работа. Шум, крик, брызги во все стороны… В самом начале Сашка умудрился пару раз поскользнуться и свалиться в воду, за что тут же получил от Толяна подзатыльник. Но потом всё наладилось, и после первого же захода рыбаки вытащили на берег «бредень», прилично наполненный рыбой. В основном, это была мелочёвка, такая же мелкотня, какую Егорка ловил в Висимке. Но мелкотня эта была более крупная, отъевшаяся в лесной тихой речке. Вместе с тем, попалось несколько серебристых пескарей и даже две щеклейки. Мальчишки собрали улов в приготовленные бидончики и пошли на следующий заход. Но этот заход оказался не таким уловистым.

– Надо место менять, тут всю рыбу распугали. Пойдёмте вон в ту заводь.

Толян повёл мальчишек вдоль берега. Кусали комары и овод. Сашка отломил с ивы две веточки и одну подал Егорке.

– На, отгоняй, а то совсем сожрут…

В новой заводи улов оказался более весомым. Потом была ещё одна заводь, потом ещё одна… Все они были разными: где поглубже, где помельче, одна была поуже, другая пошире. И вдруг Толян закричал:

– Сашка! Давай к берегу веди! К берегу!!!

Мальчишки быстро подвели «бредень» к берегу и выбросили его на траву. Подбежавший Егорка увидел, что в «бредне» билась какая-то большущая рыбина.

– Вот это повезло! – восхищённо кричал Толян, распутывая запутавшуюся тюль и не обращая внимания на прыгающих во все стороны маленьких рыбёшек. – Вы посмотрите, какую щуку выловили!

Он, наконец, распутал тюль и поднял двумя руками большую щуку. Рыбина извивалась в руках, пытаясь освободиться и уйти обратно в реку. Но Толян держал крепко.

– Слушайте, килограмм на пять потянет! Вот повезло!

А Сашка и Егорка, все перепачканные речным илом и тиной, в это время приплясывали вокруг, исполняя какой-то дикарский танец восторга.

Домой они возвращались гордо. Сашка с Егоркой несли бидончики, наполненные до краёв мелкой рыбёшкой, а Толян нёс на плече палку с привязанной к ней большой щукой. Так они прошли по совхозным и тагильским улицам, вплоть до своего дома, вызывая восторг у всех, кто встречался на их пути. Возле дома Толяна и Сашки они остановились.

– Толь, а как щуку делить будем? – нерешительно спросил Егорка.

– Ну, как… Вам вон по бидону с рыбой, а мне щуку. Вот и всё.

Толян ушёл во двор. Следом за ним потянулся и Сашка.

– Саш, так ведь нечестно, – сквозь слёзы попытался что-то сказать Егорка.

Но Сашка только пожал плечами.

– Ну и ладно, ну и подумаешь…

Егорка шмыгнул носом, вытер рукавом слёзы на щеках и, не спеша, пошёл к своему дому. У ворот его уже поджидала мать, увидевшая рыбаков из окна.

– Ну как? Много наловили? Где рыба-то?

Егорка, пряча заплаканные глаза, молча протянул бидончик. Мать приподняла крышку и заохала:

– Ничего себе! Так много! Вот молодцы! А ты почему тогда такой хмурый?

– Там ещё щука была, Толька забрал.

– Ну, он же старше вас, – попробовала успокоить мать.

– Ага, мы же все вместе ловили… Так нечестно!..

Егорка, всё это время сдерживавший слёзы, громко расплакался и убежал в дом.

А вечером в дверь постучали и вошли Толян, Сашка и их мать, несущая в руках блюдо, накрытое полотенцем.

– Зина, тут мальчишки щуку большую поймали, а Анатолий её делить не захотел и всю себе забрал. Так мы, это, мы пирог испекли, угощайтесь.

С этими словами она убрала полотенце, и по всему дому тут же разнёсся аромат свежего рыбного пирога…

Прошло ещё три года. Егорка и его друзья продолжали расти и постигать жизненные премудрости. Круг их жизнедеятельности постоянно расширялся. Вот и рыбачить мальчишки теперь ходили не маляшей на Висимке и Утке, а более солидную рыбу: окуня, сорожку, плотву, а повезёт, так и щуку. Они спокойно ходили на Висимский пруд и на речку Шайтанку, которая впадала в пруд и была его основой. Не обходили они стороной и плотину, возле которой водилось великое множество небольших окуньков. На верху плотины, в её устье, рыбалка проходила солидно. Нужно было посидеть какое-то время возле закинутой снасти. Зато и поймать тут можно было окуня большого. А в нижней части плотины, у водослива, маленькие окунишки бродили целыми стаями. Были они и в небольших заливчиках вдоль берега, и под самим старым деревянным водосливом. Мальчишки не раз лазали под водослив, на котором шумела, бурлила стекающая из пруда вода. Было немного страшновато, но желание познать неизведанное перебарывало всё.

В одну из таких рыбалок за Егоркой на плотину увязалась его старшая сестра. Ему это не очень-то понравилось, но куда денешься. Пройдя через парк вдоль берега реки Висимки, Егорка, как обычно, вышел на плотину, прошёл к средней её части и глянул через ограду вниз. Шлюз был открыт несильно, и воды сбрасывалось не очень много. Егорку это обрадовало – значит, рыбалке ничто не помешает. Кроме сестры, конечно.

По тропинке, протоптанной рядом с водосливом, они спустились вниз. Егорка начал деловито подготавливать удочки: разматывал лески, насаживал наживку, укреплял удилища на берегу, чтобы в воду не упали. На сестру он практически не обращал никакого внимания: пришла – вот и пусть занимается, чем хочет. А ему некогда с ней возиться. Рыбалка не терпит суеты.

Сестра, между тем, бродила по берегу, собирала какие-то камушки, намытые на берегу большой водой. Ей, если честно, всё это было совсем неинтересно. Да и большая разница в возрасте, почти шесть лет, тоже сказывалась. Изредка она бросала украдкой взгляд вокруг: не видят ли её одноклассники, чем она тут занимается – водится со своим мелким братом, не высмеют ли они её потом.

В общем, на рыбалку брат и сестра пришли вместе, а занимался каждый своим делом. У Егорки пока не клевало, но он терпеливо, раз за разом брал то одну удочку, то другую и проверял – на месте ли насадка, не стащил ли её какой-нибудь прожорливый окунишка. А сестра в это время потихоньку всё ближе и ближе подходила к водосливу. Ей тоже стало интересно, что происходит там, возле этих старых, покрытых мокрым мхом брёвен, по которым непрерывным шумным потоком стремительно неслась вода.

Вдруг она резко остановилась и принялась что-то кричать и махать руками, подзывая Егорку к себе. Егорка только вздохнул: «Ну, всю рыбалку испортит!». А сестра не переставала размахивать руками. Наконец, Егорка не вытерпел и, не спеша, пошёл проверить, что там случилось у этой бестолковой девчонки.

Когда Егорка прошёл уже больше половины пути, сестра не выдержала и бегом бросилась ему навстречу:

– Ну, что ты ползёшь еле-еле! Побежали скорее! Там такая рыбина в луже плавает!

– Какая рыбина? В какой луже? – не понял Егорка. – Тут и луж-то нигде нет.

– Ну, не знаю, лужа или, как её там называют, – тянула сестра упирающегося Егорку, – а рыбина там огромная плавает!

Они подошли к водосливу. По бокам его стекало небольшое количество вырвавшейся из желоба воды, которая, действительно, образовала некое подобие больших луж.

– Вон, смотри! – ткнула сестра пальцем в лужу. – Видишь?!

У Егорки от удивления даже рот открылся. В одной из луж спокойно плавал большущий горбатый окунь. По-видимому, его вынесло сюда из пруда при сбросе большой воды, а, может быть, он случайно попал в приоткрытый шлюз и вывалился под водосток в одну из многочисленных дыр.

– Ну, ты что стоишь?! – прикрикнула сестра. – Давай, лови его!

Егорка бросился к луже и попробовал поймать окуня. Но тот был мокрый и постоянно выскальзывал из его рук. Егорка делал одну попытку за другой – всё бесполезно. Мало того, в какой-то момент испуганный окунь совершил высокий прыжок и из лужи перепрыгнул в широкий ручей, стекающий в реку. Казалось, ещё момент, и он навсегда исчезнет в глубине. И тут свою сообразительность проявила сестра. Она оттолкнула Егорку и подолом своего платья, как сачком, подхватила окуня и быстро выбежала с ним на берег, подальше от воды. Егорка сначала опешил от такого неожиданного поступка, но потом подбежал, упал на живот и, что было сил, придавил прыгающую рыбину к камням. Потом скомандовал сестре:

– Чего стоишь, кукла?! Беги быстро к удочкам, неси мой бидон!

И сестра, позабыв о том, что она старшая, и о том, что это именно она миг назад выловила из воды эту огромную рыбину, припустила за бидончиком. Когда она вернулась обратно, окунь уже немного успокоился.

– Всё, воздуху нахватался, – объяснил Егорка, отряхивая рубашку. – Уснул он.

– Слушай, а откуда он такой огромный взялся? – поинтересовалась сестра.

– Не знаю… Наверно, где-нибудь в ямах отлёживался. А тут пруд недавно спускали, вот его течением-то, видно, и вымыло.

– Да, повезло нам с тобой…

– Кому повезёт, у того и петух яйца несёт, – повторил Егорка услышанную где-то поговорку. – Давай окуня в бидон положим, и побегай с ним домой, а я ещё порыбачу. Что мы – только пришли и теперь домой возвращаться?

Легко сказать – положим окуня в бидон, а сделать это оказалось не так просто. Огромный, горбатый, он никак не проходил через горловину. И только когда в бидон налили воды, рыбина как-то проскользнула вовнутрь.

Сестра убежала. Егорка посидел ещё около часа, поймал пяток средних окунишек, но мысли его были там – дома. Интересно, что мать с отцом сказали о таком улове. Наконец, он не вытерпел и, быстро собравшись, побежал домой.

– Сорок пять сантиметров! – восторженно встретила его сестра.

– Чего сорок пять сантиметров? – не понял Егорка.

– Да длина окуня – сорок пять сантиметров. Дубина. Мама его своим швейным сантиметром измерила.

– А весит сколько?

– Кто его знает, весов-то у нас нет.

Вошла мать.

– Ну, рыбаки, прошу к столу. Уха готова…

А потом у Егорки внезапно умер отец. О рыбалке пришлось забыть на какое-то время, слишком много забот свалилось сразу на его плечи. Да ещё и сестра, окончив школу, уехала работать в город. Частенько, глядя из окна, он провожал печальным взглядом мужиков и ребятишек, идущих со связками удочек в сторону пруда или речки. «Ничего, – успокаивал он себя, – это дело временное. Когда-нибудь и я на рыбалку вырвусь». Но… Не случайно в народе говорят: нет ничего постояннее, чем временное. О рыбалке оставалось только мечтать да вспоминать – какое это замечательное занятие.

Под плотом

День был жаркий, поэтому Витька, спустившись к пруду, поздоровался с загорающими пацанами, быстро сбросил с себя трико и, разбежавшись по скользким доскам, бултыхнулся в зелёную прохладу. В этом, в нырянии с разбега, был особый шик у висимских мальчишек. Они как бы соревновались меж собой: кто дальше пронырнёт и кто дольше пробудет под водой. Витька в этом соревновании был одним из лидеров. В чём-то другом ему проявить себя всё не удавалось: ни в спорте из-за маленького роста, ни в написании стихов, ни в игре на гитаре, ни даже в хулиганских выходках из-за мягкого и отзывчивого характера, ни в чём-то другом. А здесь особых талантов не надо было, плавай, да и всё. Вот Витька и старался показать своё превосходство перед остальными пацанами.

Правда, сегодня что-то не заладилось изначально. Витька поскользнулся на самом краю плота и вместо того, чтобы нырнуть вперёд, к центру пруда, сделал в воздухе какой-то замысловатый кульбит и с громким шумом плюхнулся рядом с плотом. А так как в воде он закрывал глаза, боясь, что в них попадёт грязь, и они потом будут болеть, то и поплыл под водой Витька, сам того не подозревая и совсем неожиданно, в обратную сторону, под плот.

Пацаны на берегу не видели, как Витька прыгал в воду, а только слышали громкий всплеск. Они дружно обернулись и со словами: «Ну, щас Витька даст!», – стали ждать, когда из воды покажется его мокрая голова. Но проходили секунды, минуты, а Витька всё не выныривал. «Что он, на рекорд пошёл, что ли?» – недоумевали пацаны.

А Витька в это время, плывя под водой с закрытыми глазами, со всей прыти врезался головой во что-то твёрдое. После секундного замешательства он вытянул вперёд руку и ощупал то, обо что так больно ударился.

«Какой-то кол, – пронеслось в голове, – странно, откуда он здесь?».

Между тем Витькины лёгкие напомнили о себе и затребовали хотя бы глоток свежего воздуха.

«Пора выныривать», – решил Витька и устремился вверх. Но тут же снова больно ударился головой обо что-то твёрдое.

«Да что же это сегодня такое!», – чуть не вскрикнул он, но вовремя одумался, вспомнив, что находится под водой. Витька вытянул руку и начал ощупывать возникшую твердь. И тут же напоролся на гвоздь. А дышать хотелось всё нестерпимее, в голове появился какой-то неприятный шум. Не теряя драгоценного времени, Витька быстро, но осторожно провёл рукой над головой вправо, влево, вперёд, назад – везде были мокрые, скользкие, покрытые тиной и утыканные гвоздями доски.

«Не понял… Это, что, я под плот, что ли, попал?! – пронеслось в голове. – Точно, и кол, о который долбанулся – это же кол, который плот держит. Ё-моё, как же и, главное, в какую сторону теперь выбираться?».

Витька прекрасно знал, что плот возле их берега был самым большим на всём Висимском пруду. Просто огромным! И перспектива остаться под этим плотом была сейчас для него вполне реальной.

«Что же делать? Куда плыть? Надо посмотреть!», – и Витька, забыв про все свои опасения насчёт грязной воды, открыл глаза. С непривычки по глазам резануло, закружило голову. Но зато за короткое мгновение, пока были открыты глаза, Витька успел заметить, что с левой стороны свет сквозь зелёную воду пробивался сильнее. Значит – туда! Витька собрал все оставшиеся силы и, быстро-быстро работая руками и ногами, поплыл в сторону едва маячившего света.

Пацаны на берегу уже начали не на шутку волноваться. Прошло больше пяти минут, а от Витьки не было ни слуху, ни духу. Гладь пруда после Витькиного прыжка давно успокоилась и походила на зеркало. Только мелкая рыбёшка изредка выпрыгивала из воды, ловя на лету мошек. Витьки не было.

«Ну, всё – утонул, видно, – встревожено переговариваясь меж собой, решили пацаны, – надо взрослых звать для поиска».

И они уже начали поспешно натягивать на себя дрожащими руками свои немудрёные одежонки, чтобы бежать с печальной новостью к ближайшим от пруда домам, когда вода рядом с плотом у самого берега под тополями забурлила, и из неё выскочил Витька. Он, дико и ничего не понимая, озирался по сторонам, при этом жадно и судорожно глотая воздух. На лбу его красовалась огромная шишка, а по щеке и руке текла кровь.

Пацаны бросились к Витьке, чтобы помочь выбраться на берег. Кто-то уже принёс листок подорожника и прилепил его на поцарапанную щеку, кто-то протянул ему не первой свежести носовой платок, чтобы перевязать рану на руке, кто-то принёс Витькино трико. И все наперебой расспрашивали, что за эксперименты Витька проводил в пруду.

Едва отдышавшись, Витька грустно бросил:

– Всё, пацаны, амба… С нырянием завязываю… Я ещё жить хочу… Меня ведь под плот затащило, думал, утону…

Пацаны ещё немного посидели на берегу, послушали Витькин рассказ о подводных ощущениях. Но купаться, даже несмотря на полуденную жару, больше никто не стал. Во всяком случае, сегодня…

Перчатки

Футбольный вратарь из Пашки был, конечно же, никчёмный. С его-то ростом. Он даже на занятиях физкультуры в школе всегда в шеренге стоял крайним. Ну, не дал Бог ему роста, что тут поделаешь. Хотя многим его одноклассникам роста этого было дано с лихвой. Из-за своего роста он не любил играть ни в волейбол, ни в баскетбол. А вот футбол и хоккей ему нравились. Причём, и там, и там он всегда старался занимать место в воротах.

Если в хоккее это получалось без особых проблем, то в футболе… Зимой для игры в хоккей Пашка мастерил себе и щитки, и маску, и клюшку вратарскую. С клюшкой было проще всего. Находил кусок фанеры, а дальше, как говорится, дело техники. Выпиливал, приколачивал, заматывал изолентой, и всё – клюшка была готова. Правда, со временем начались проблемы с родителями. Они заметили, что в доме куда-то пропадало всё, что было изготовлено из фанеры. Куда-то исчезли ящики из чулана, в которых хранился различный скарб: отцовские инструменты и гвозди с шурупами или материны тряпки, имеется в виду старые вещи. Исчез ящик, специально приготовленный для засолки сала. Наконец, с кухни исчезли разделочные доски и подставки под кастрюли и сковородки. Правда, последние заменили изящно вырезанные подставки из простых дощечек.

– Пашка! – не выдержала мать. – Это твои художества?

– Ты о чём, мам?

– Как это о чём? Куда у нас все фанерки в доме исчезли?

– Почему все? Вон, ещё на чердачном окне большая есть, – невозмутимо ответил Пашка.

– Хорошо, хоть до неё не добрался. И не смей её трогать! Слышишь?! Не дай, Бог, отец увидит…

– Да, слышу я, чего ты ругаешься-то?

Мать стояла возле Пашки и не знала, что ещё сказать, как добиться правды.

– Ты мне объясни хоть, куда тебе фанерки-то нужны? Куда ты их все подевал?

Пашка немного задумался. Вроде, и не хотелось правду открывать, а, с другой стороны – всё равно ведь, рано или поздно, узнает. И он решился – будь, что будет.

– Мам, ты ведь знаешь, что я каждый день в хоккей бегаю играть на соседнюю улицу?

– Ну, знаю. Вот он уже у меня где, ваш хоккей этот! – Она выразительно пошлёпала рукой себе по загривку. – Одних валенок сколько изодрал…

– А, что, будет лучше, если я дома буду сидеть? Или с хулиганами какими свяжусь, типа Бибикова?

Мать тяжело вздохнула.

– Нет уж, лучше играй… Тут хоть на свежем воздухе, да и здоровью полезно. Бибиков… Не хватало только с ним связаться. Они вон, говорят, даже людей убивают…

– А ты слушай больше. Шпана они простая. Просто страху на вас кто-то специально нагоняет, вы и верите… Ладно, забудем про Бибикова. Давай лучше про фанерки. Я их для хоккейных клюшек беру. Магазинных-то клюшек у нас нет, приходится самим делать. Но… ломаются они часто. Фабричные клюшки – они гораздо прочнее. Их по специальной технологии делают, склеивают, прессуют, обрезают. А наши фанерки хлипкие, вот и ломаются часто. Приходится новые мастерить.

– Понятно… Ну, и когда следующую клюшку будешь делать? И, главное, из чего? Может, тебе с отцом поговорить?

– Да говорил я с ним уже. Он мне такое посоветовал…

– И что же он тебе посоветовал? Он ведь отец – плохого не скажет.

– Да не плохое… Просто он мне сказал, что они в своё время клюшки делали из кустов вереса. Находили в лесу куст помощнее, чтобы в нём была такая загогулина, вроде клюшки, обрабатывали её, потом в кипятке держали и выгибали, как надо. Очень прочная клюшка получалась.

– Ну, вот. Видишь, можно ведь без фанерок обойтись.

– Можно-то можно. Только они играли в хоккей мячиком, а мы-то играем шайбой. Они, действительно, любой загогулиной играть могли, а с шайбой-то это не проходит. Тем более, мне вратарская клюшка нужна, где я такой верес найду?

Мать задумалась на какое-то время.

– Что ж, – заговорила она, наконец. – Делай свои клюшки, раз уж надо. С отцом я поговорю, чтоб не ругался. Кстати, подставки из дощечек очень даже неплохие получились…

– Мам, – встрепенулся Пашка, – мне бы ещё щитки на ноги как-то сшить. И защитную маску из проволоки на лицо сделать. Я ведь на воротах в последнее время играю.

– Вот уж насчёт этого точно к отцу обращайся. Пусть он поможет.

– Ладно… Вечером и переговорю.

Однако не получилось. Горе пришло в их дом. Днём отец полез помогать тушить дом на другом конце посёлка, и на него обрушилась сгоревшая крыша…

Так Пашка остался без отца.

Горевали долго. Особенно мать. Старшая сестра приехала из города на похороны и побыла дома только пару дней. Что поделаешь – работа там у неё, не оставишь надолго. Только три дня на похороны и дают… Правда, она пообещала приехать и на девять дней, и на сорок… Пока же уехала.

Пашка остался вдвоём с матерью. Разумеется, все заботы о домашнем хозяйстве достались ему. Мать-то с утра уходила на работу и возвращалась поздно вечером. Не тянуло её особо в дом, где она совсем недавно была счастлива. Вот она и работала по полторы смены.

Позабыл на время об играх и Пашка. Просто времени не хватало. Не втянулся пока. Тут тебе и школа до обеда, а потом воды с колодца наносить, печку истопить, скотину накормить, да и себе с матерью что-то приготовить поесть…

Но не зря в народе говорят: время лечит. Прошёл месяц, другой. Мать стала вовремя домой возвращаться. Пусть муж погиб, но ведь ещё сын есть, почему он должен всё время один дома сидеть? Пашка почувствовал эти перемены сразу. Дело в том, что он приспособился коротать свободное время за книгами. Пока матери не было, он успевал сделать все дела, а потом ложился на диван и читал. Читал он много и чуть ли не всё подряд. А тут вдруг на книги времени стало не хватать, мать приходила домой…

Как-то в выходной день мать заметила:

– Паш, а ты почему всё время дома сидишь? Почему с ребятами в свой хоккей не играешь?

– Мам, – удивился Пашка, – так лужи на дорогах, снег почти весь растаял, какой может быть хоккей?

– Вообще-то да, ты прав. Но вы ведь летом ещё во что-то играли?

– В футбол играли… В него пока ещё рано играть, сыро и грязно везде на полянах. Вот подсохнет, тогда, может быть… Если отпустишь.

– Почему же не отпущу? Делай дела и играй в свой футбол…

Пашка обрадовано улыбнулся. И решил не откладывать дела в долгий ящик.

– Мам, а Любка когда приедет?

– Так в следующие выходные обещала. А ты, что, соскучился?

– Прямо уж, соскучился… Дело у меня к ней есть.

– И что за дело, если не секрет?

Пашка немного помялся, но всё-таки решил рассказать матери о своей небольшой мечте.

– Хочу у неё попросить, чтобы она мне кеды купила и перчатки вратарские.

– Ну, кеды, это понятно, а что за перчатки такие… Специальные какие-то?

– В том-то и дело, что специальные. У них поверхность покрыта маленькими резиновыми пупырышками, чтобы мяч не выскальзывал.

– Господи, а ты-то, откуда это знаешь?

– Так в книгах читал. Ты пока на работе бывала, я много книг прочитал. В том числе и о футболе.

– Надо же, а я и не подозревала даже об этом… Ты уж извини меня, сынок, тяжело мне было в нашем доме без отца-то. Сейчас немного пообвыкла…

Мать всхлипнула и кончиком платка вытерла набежавшую слезу.

– Чего ты вдруг извиняешься? Что я, не понимаю, что ли? Я ведь уже почти взрослый…

Мать улыбнулась:

– Вот именно – почти…

Кеды Люба купила сразу, привезла в очередной свой визит в родной дом. А вот перчатки… То ли она забывала о них, то ли не очень хотела покупать… Пашке же она всё время говорила, что нет таких перчаток в Спорттоварах. А Пашка не отставал. Каждый раз, провожая сестру до автобуса, напоминал ей о перчатках.

И вот однажды Люба всё-таки привезла ему перчатки. Но какие?! Это были тонкие, скорее всего, осенне-весенние кожаные перчатки и, скорее всего, женские. Пашка держал обновку в руках и чуть не плакал.

– Что это?

– Как, что? Перчатки. Ты же просил. Вот я увидела эти вчера и вспомнила о твоей просьбе.

– Люба… Я же просил перчатки вратарские, в футбол играть, на воротах. А ты мне дамские какие-то привезла…

– Ладно, не привередничай! Что привезла, то и привезла!

Пашка хотел ещё что-то возразить, но Люба демонстративно повернулась и вышла из Пашкиной комнаты.

– Чего вы там шумите? – услышал Пашка из-за перегородки материн голос.

– Да ну его!.. Привязался с этими перчатками. Привезла – ему не нравятся… Какие-то вратарские ему, видите ли, надо… Тоже мне, вратарь. От горшка два вершка… Перетопчется и в этих…

– Люба, ну, нельзя же так. Он так надеялся…

– Я сказала – перетопчется! Они ведь недёшево стоят!.. – специально громко, чтобы услышал и Пашка, выпалила Люба.

Было понятно – разговор на эту тему окончен.

Пашка сел на стул, повертел в руках перчатки.

«Ну, какие же они вратарские? Они гладкие и скользкие. В них мяч не удержишь… Вот по посёлку в них ходить можно».

Потом одел одну перчатку, вторую.

«А ничего, тепло в них… Только пахнут нехорошо… Ладно, чёрт с ними, буду в них в школу ходить. Пока… А потом, когда поистреплются, можно будет и в футбол в них поиграть».

Пашка даже и представить не мог, что мысли его очень скоро материализуются.

В школу в новых кожаных перчатках он успел сходить только два дня. На третий день на большой перемене его вызвал в коридор Ванька Бибиков. Вызвал не сам, а через кого-то из своей шайки. Сам он стоял возле окна в окружении таких же школьных хулиганов и слушал, как ему что-то говорят.

Завидя Пашку, он махнул ему рукой.

– Эй, придурок, иди сюда!

Пашка медленно подошёл.

– А почему сразу придурок? – спросил он, глядя в упор на Бибикова.

– Ну, а кто ты? – нагло расхохотался Бибиков.

– Я – Пашка!

Бибиков перестал смеяться и внимательно посмотрел на Пашку.

– Молодец! Не испугался…

– А почему я должен испугаться?

– Ну, как?.. Про нас же всякое говорят… Вот возьму сейчас и голову тебе откручу…

– Только попробуй… – напрягся Пашка. – Я ведь и ответить могу.

– Слушай, а у вас в вашем краю все такие смелые?

– Я за всех не ответчик. Но за себя постоять смогу. Если вы, конечно, не все сразу на меня наскочите.

– Да никто тебя бить не собирается. Зачем нам это?.. Я с тобой о другом поговорить хочу. Понимаешь, у нас сегодня вечером разборки намечаются с ребятами из соседнего села. Они на мотиках приехать пообещали. Больно уж они крутых из себя строят, за девчонками нашими ухлёстывают, мелкотне прохода не дают. Надо их на место поставить. Ну, вот мы им встречу и назначили. А мне моя разведка донесла, что у тебя перчатки появились. Одолжи мне их на вечерок, чтоб руки об эти козлячьи рожи не разбивать.

Пашка стоял и молчал. Хоть Бибиков и его шпана в посёлке отпетыми хулиганами слывут, о которых даже в районной газете писали, но дело-то они, вроде, доброе затеяли – за родное село постоять хотят. А перчатки, что – чего им сделается.

– Перчатки мне не жаль, тем более, на один вечер. Я их дам. Только без обмана, с возвратом. А то мать ругаться будет. Обещаешь вернуть?

– Да клянусь, вот при всех… – Ванька обвёл рукой стоящих рядом.

Пашка сходил, принёс перчатки. Бибиков померил их – в самый раз. Пашка ещё удивился – вроде, и старше он на пару лет, а ручка маленькая, узенькая. Не много, видно, домашней работой приходится ему заниматься, не то, что ему. Пашка украдкой глянул на свою руку – она выглядела посолиднее. Впрочем, Пашка это знал и так, ведь перчатки на его руки надевались с некоторым трудом.

– Так смотри, не обмани, – напомнил Пашка.

– Обещал ведь, – осклабился довольный Бибиков и удалился, разглядывая на ходу Пашкины перчатки на своих руках.

Шпана что-то оживлённо говорила ему, но что, разобрать было невозможно. Одно только Пашка услышал издалека:

– …да больно надо… – рассмеялся громко Бибиков.

«Да-а, похоже, пропали перчаточки-то», – подумал Пашка и вместе с прозвеневшим звонком зашёл в свой класс.

Разумеется, никто на следующий день перчатки ему не вернул. Не вернули их и через день, и через неделю, и через месяц. Бибиков каким-то образом умудрялся избегать встреч с Пашкой. А сам он идти на поклон к Ваньке не хотел.

Заканчивался учебный год. Впереди уже маячили летние каникулы. В один из последних учебных дней возле школы Пашку окликнули:

– Эй, Паш! Подойди сюда!

Пашка оглянулся. В стороне от калитки стоял Бибиков, как всегда, в окружении своей шайки.

– Привет, Паша! – поздоровался Бибиков.

– Привет!

– Слушай, я обещал, что верну тебе твои перчатки? Обещал. На, вот, держи, – проговорил Ванька с издёвкой и сунул что-то Пашке в руку.

После чего с хохотом, который поддержали все его «шестёрки», он, не спеша, направился в сторону своего дома. Пашка развернул поданный комок. Он готов был увидеть что-то подобное. В развёрнутом виде перчатки представляли теперь набор запасных частей, из которых они были ранее сшиты. Пашка покрутил все эти лоскутки в руках, хотел выбросить. Но потом вдруг вспомнил, как он думал о новых перчатках, что со временем они поистреплются, тогда можно будет и в футбол в них поиграть.

Что ж, его предположения оправдались полностью. Осталось только провести капитальный ремонт перчаток.

Целый вечер Пашка сидел и штопал разодранные перчатки. Не раз смахнул с лица капли пота, смешанные со слезами – обидно всё-таки было.

После ремонта вид перчатки имели, конечно же, далеко не презентабельный, не такой, какими они были в новом состоянии. Зато на следующий же день, играя в футбол, на своём любимом месте вратаря, Пашка стоял в перчатках. Как-никак, а мечта его сбылась…

Бабушка приехала

Приезда из города бабушки, маминой мамы, мальчишки всегда ждали с большим нетерпением. Она никогда не приезжала с пустыми руками. Сумки её ломились от обилия вкусных гостинцев и всевозможных, казалось бы, безделушек, но в понятии этой пожилой женщины – очень нужных для детей вещей.

В один из приездов бабушка привезла цветные стёкла от приборов освещения из цирка, где когда-то работала «пожарницей». Старый деревянный цирк, ввиду его ветхости, в конце концов, разобрали, и многое выбросили за ненадобностью. Вот бабушка и решила побаловать внуков необычного цвета стекляшками.

В другой раз, и даже не однажды, она привозила обрезки цветной бумаги из типографии, где долгое время работала вахтёром. Вроде бы, ерунда, а восторгу мальчишек не было предела. Они долго делили своё новое «богатство», но в результате оно всё равно почему-то больше оказывалось у старшего внука. А младший и не спорил. Его огромные глаза были полны восторгом от полученного.

В третий раз в качестве подарков были привезены макеты домов, которые когда-то любовно собирал из мельчайших деталей дедушка. Мальчишки, к сожалению, не видели своего деда, он умер до их появления на свет. Вот бабушка и решила привезти им на память о дедушке эти домики, очень походившие на настоящие, только совсем маленькие. В домиках открывались двери и окна, на окнах висели настоящие задергушки, а на полу в домиках лежали половички. В комнатах стояла миниатюрная мебель. Так и казалось, что сейчас откроется маленькая дверка, и на крылечко выйдет какая-нибудь Дюймовочка.

А чего стоят ёлочные игрушки из списанного циркового имущества?! На ежегодно устанавливаемой в доме новогодней ёлке стеклянные игрушки можно было пересчитать, используя пальцы одной руки. Остальные украшения ребята делали сами из картона и бумаги. Да ещё мать выпекала специально для ёлки фигурное печенье. И все этому были рады и довольны. Но когда однажды бабушка привезла целую коробку ярких, блестящих стеклянных игрушек и бус, то это было что-то! И неважно, что кое-где стекло игрушек было слегка сколото или дало трещину, неважно, что краска на некоторых игрушках была слегка потёрта или поцарапана, в целом, эффект от привезённых «драгоценностей» превзошёл все бабушкины ожидания. Тут же эти игрушки прямо из коробки были развешаны на установленную накануне ёлку. После чего все сели на стоявший у стены диванчик и долго с умилением и восторгом смотрели на искрящиеся всеми цветами радуги ёлочные украшения.

– Да-а, вот уж угодила, так угодила, – в конце концов, сказала бабушка, смахивая с уголков глаз набежавшие слёзы.

Вот и сегодня ожидался приезд бабушки, сообщившей об этом накануне по телефону. Стоял конец июля, погода была прекрасная. Чтобы «вхолостую» не бегать на встречу бабушки, а идти надо было через весь посёлок, мать решила совместить это мероприятие с чем-нибудь полезным. Долго думать не пришлось – давно подоспела пора выкосить траву на втором огороде, который находился как раз возле узкоколейки.

Мальчишки, знавшие о приезде бабушки, с утра не находили себе места, донимая мать вопросами:

– Мам, ну, когда пойдём? Мам, ну, ведь опоздаем…

– Не опоздаем, – строго отвечала мать. – Мы ещё и наработаться успеем.

Наконец, взяв две косы, большую для матери и маленькую для старшего сынишки, семейка вышла из дома. Идти нужно было вдоль реки через парк. Трава в этом парке вымахала такая, что младшего из братьев укрывала во весь рост. Скоро и здесь запоют-зазвенят косы, начнётся покос для коммунальных служб посёлка, имеющих с десяток лошадей.

Минут через тридцать ходьбы пришли на свой огород.

– Мам, смотри, опять изгородь поломана, и козы по грядкам бродят!

– Ну, что ты будешь делать! – всплеснула руками мать. – Вот уж окраина, она и есть окраина, не под руками. А коз, наверно, специально пустили, откармливают, сволочи такие. Ну-ка, давайте, гоните их к чёртовой матери! Да траву поменьше приминайте. Хотя её и так уже всю перепутали.

Ещё полчаса ушло на изгнание коз и поверхностный ремонт изгороди. Эти две проблемы были постоянными для их небольшой семьи. С козами всё было ясно и понятно, а вот забор ломали ещё и в непогоду. Тропинка от поезда-«кукушки» проходила как раз мимо изгороди, и, чтобы сильно не мараться, люди, недолго думая, выламывали доски из забора и кидали их себе под ноги. Так что по нескольку раз за весну-лето-осень приходилось заниматься ремонтом этого забора. Матери несколько раз предлагали бросить этот огород, на что она всегда отвечала:

– Пока ноги ходить будут – не брошу. Для нас это, пусть небольшое, но подспорье.

– Мам, мы всё – закончили, – подошёл старший сын.

– Ну, давайте, пять минут отдохнём, попьём водички и косить будем.

– А бабушка скоро приедет? – подскочил младший сын.

– Скоро уже, полдвенадцатого поезд-то приходит, а сейчас пол-одиннадцатого. Не заметите, как время пролетит. За работой-то оно быстро мчится.

Мать поточила косу себе и старшему сынишке, только начинавшему самостоятельно познавать все азы сенокошения, потом показала, где ему лучше косить.

– Вот, иди сюда. Тут травка помягче. Да пяточку-то прижимай, а носок старайся в землю не втыкать. Всё понял?

Сын молча мотнул головой и, стараясь походить на взрослого, сопя, с придыханием, начал осторожно махать своей маленькой косой. Раз-два, раз-два, влево-вправо, влево-вправо.

– Мам, а мне чего делать? – подбежал младший сын.

– А ты братику вон иди, помогай. Он травки накосит, а ты её разбрасывай, чтоб скорее высохла. Понял?

– Ага. А бабушка скоро приедет?

– Да приедет, приедет. Куда она денется, – успокоила мать.

Работа пошла своим чередом. Вскоре часть поляны была выкошена, освобождая свободный подход к забору со стороны узкоколейки. Младший сынишка тут же подбежал к забору и взобрался на него, чтобы быть повыше.

– Ты зачем туда залез?! – вскрикнула мать, – упадёшь.

– Не, не упаду. Отсюда лучше видно, когда поезд с бабушкой приедет.

Мать взглянула на часы на руке. До прихода поезда оставалось пять минут. Если, конечно, нигде не задержится.

– Ладно, – махнула она рукой, – давайте отдыхать и вашу бабушку ждать. Всё равно работы не будет, пока поезд не встретим.

Словно в подтверждение её слов, где-то вдалеке послышался гудок тепловоза.

– Ур-ра! Едет! – дружно закричали мальчишки.

Тут уж все трое подошли к забору и стали вглядываться вдаль, туда, где среди ёлок и берёз мчался поезд-«кукушечка», везущий к ним их любимую бабушку.

– Мам, а можно мы туда пойдём, на остановку?

– Зачем? А вдруг она не приедет? Вот придёт поезд, и посмотрим, тут ведь недалеко.

Мать всегда очень боялась за своих сыновей, боялась, как бы с ними что не случилось. После смерти мужа для неё сыновья были единственным смыслом в этой жизни. Поэтому она никогда и никуда не отпускала их далеко от себя. Даже на игры на соседнюю улицу и то разрешала уходить очень неохотно. А здесь – железная дорога, огромный грохочущий тепловоз. А вдруг под колёса попадут? Поскользнутся, оступятся и попадут? Нет, уж пусть лучше рядом побудут.

– Нет, – повторила она вслух. – Нельзя!

Вскоре из перелеска показался грязно-зелёный локомотив, тянущий за собой восемь вагончиков. Издалека они сначала больше походили на игрушечные, но, по мере приближения, как бы вырастали и превращались в настоящие вагоны пассажирского поезда. Постепенно поезд начал снижать скорость, громко лязгая при этом сцепками, и, немного погодя, совсем остановился.

Из вагонов повалил народ. Все боялись, что не успеют выйти, и поезд увезёт их до следующей остановки, от которой потом возвращаться обратно добрых три километра. Кто помоложе и попроворнее, тот выскакивал из вагонов ещё на ходу. Сложнее было пожилым людям и людям с котомками. И уж совсем тяжело было пожилым людям с котомками. Ступеньки у вагонов были очень высоко от земли, и таким людям приходилось всячески изощряться для того, чтобы спуститься на землю.

Возле третьего вагона возникла какая-то заминка. Кто-то никак не мог из него выбраться. Тут же появились советчики и добровольные помощники, кто-то уже кричал:

– Бабуля, не бойся! Мы тебя на руках вынесем!

В ответ слышалось какое-то женское повизгивание, перемежавшееся крепкими словечками. Народ добродушно посмеивался и всячески помогал незадачливой пассажирке. Наконец, женщина и множество её котомок были выгружены из вагона на травку возле остановки. Толпа тут же схлынула. Тепловоз, громко прогудев, двинулся дальше.

– Мама! – всплеснула руками мать. – Ребятишки, вот же ваша бабушка, бегите, встречайте.

Два раза повторять не пришлось. Мальчишек, как ветром, сдуло с забора, и они наперегонки бросились к одиноко стоящей бабуле.

– Бабушка! Ты приехала! Ура!

– Тише вы, бесенята, – замахала руками бабушка. – Ещё уроните. Я и так натерпелась, пока из вагона выбралась. Как тут у вас неудобно…

А мальчишки, пообнимав и расцеловав любимого человека, кряхтя от натуги, уже тащили бабушкины котомки в сторону огорода. Подошла и мать.

– Господи, что ты там такое тяжеленное везёшь? – удивилась она, подхватывая самую тяжёлую сумку. – Камней, что ли нагрузила?

– Зачем камней? Арбуз там. Специально самый большой выбирала. Вы ведь ещё нынче, наверняка, их не ели?

– Да нет, пока не привозили…

– Вот я так и подумала.

– И, что, нам теперь такую тяжесть через весь посёлок тащить?

– Почему тащить? – не сдавалась бабушка. – Сейчас сядем, поедим. Пол-арбуза сразу долой. Потом, я смотрю, у вас ещё работа не закончена. Значит, поработаем, сбегаем в кустики и ещё поедим – вот ничего нести и не надо будет.

Мальчишки, ушедшие немного вперёд, не слышали разговоров про арбуз. А когда узнали о его существовании, то долго не могли унять радостные вопли.

– Да тише вы! – прикрикнула на них мать. – Весь посёлок взбудоражили. Вот придут и съедят ваш арбуз.

Сразу воцарилась тишина. Мать с бабушкой порезали арбуз огромными кусками, и началась сладкая трапеза. Хорошо есть арбуз на свежем воздухе: корки и семечки летели во всех направлениях, и никто никого за это не ругал. Только мать задумчиво заметила:

– Вот накидали семечек, теперь у нас свои арбузы вырастут…

Мальчишки удивлённо смотрели на мать и не могли понять: шутит она или серьёзно говорит. Несколько минут стояла тишина. Потом громко рассмеялась бабушка:

– Да шутит она, вы чего, парни?

Не выкошенную поляну докосили быстро. Бабушка забрала у старшего внука косу, и вдвоём с матерью они закончили работу даже без «перекуров». Идя друг за другом и одновременно взмахивая косами, они успевали обсудить наболевшие вопросы. Бабушку интересовало, как тут живётся внукам без отца, что они едят, во что одеваются. Услышав ответы на все вопросы, она вдруг резко остановилась.

– Я-то думала, что вы тут совсем пропадаете, последнюю корочку хлеба доедаете, а вы живёте, как другие и не живали никогда. Молодцы!

– Мама, ну, что ты хочешь? Это же деревня! Тут, как потопаешь, так и полопаешь. А мы живём дружно и друг другу во всём помогаем. Вчера вон одинокой соседской старушке дрова перекололи, она нам за это десятку заплатила. Для нас – большие деньги.

Всё это мать высказала, ни на минутку не останавливаясь, а равномерно отмахивая косой шаг за шагом. Бабушка попыталась её остановить, на что получила ответ:

– Да привыкла я уже.

Косить закончили. Мальчишки раскидали накошенные валки. Потом, как и планировала бабушка, доели остатки арбуза и, не спеша, отправились домой. Впереди гордо вышагивала бабушка. За ней шли мальчишки, нёсшие на плечах длинную палку, увешанную качающимися в такт шагов бабушкиными сумками и котомками. И замыкала процессию мать, специально вставшая сзади, чтобы не поранить кого заброшенными на плечо косами. Все были довольны и счастливы – бабушка приехала!

Корова

В последнее время между мной и сестрой частенько возникают споры. Нет, не те споры, в которых, как говорится, ругань стоит до потолка. Причина наших споров – наше, теперь уже далёкое, детство. Позвоню я ей по телефону, а общаемся мы, чаще всего, именно таким способом, и спрашиваю: а ты помнишь вот это, помнишь, как оно было? Ну и она, конечно же, мне отвечает: да, конечно, помню, только было это совсем не так, а вот так! Ну, и слово за слово… Короче говоря, буквально из ничего возникает целая дискуссия, в которой ни одна из сторон не хочет сдаваться. В чём причина этих споров? Да кто его знает. Наверно, в том, что оба мы стоим на рубеже шестидесятилетия. Только я со стороны «до», а сестра – со стороны «после».

Вот и сегодня я позвонил сестре и спросил:

– Слушай, Люсь, а ты помнишь нашу первую корову?

Сестра, конечно, удивилась.

– Чего это тебя на сельское хозяйство потянуло?

– Ну, почему на сельское хозяйство… Так, просто что-то вспомнилось.

– Да что ты помнить-то можешь?! – возмутилась сестра. – Тебе ж тогда годика четыре, наверно, было, когда у нас первая корова появилась. Я и то уже всё позабыть успела.

– А я вот помню. Помню, как мама с папой привели её из Харёнок: сами ехали на пожарской лошадёнке, а корова была сзади к телеге привязана.

В трубке было слышно только дыхание сестры.

– Ты чего там, уснула, что ли?

– Да ничего я не уснула. Просто стараюсь вспомнить.

– Во-во, давай вспоминай. Я вот ещё помню, пока мамы с папой не было дома, с нами бабушка сидела. А когда корову привели, та же бабушка взяла папин офицерский ремень и для чего-то положила его возле порога дворовых ворот, чтобы корова через этот ремень обязательно перешагнула. А вот для чего это нужно было – до сих пор понятия не имею. Как не имею понятия, почему именно в Харёнки они за коровой ездили. Что, в Висиме коров на продажу не было, что ли?

Сестра, на другом конце провода, искренне удивилась:

– И ты всё это помнишь?

– А почему я не должен этого помнить? – удивился, в свою очередь, я. – Мы ведь тогда с Вовкой Бородиным во дворе играли, когда корову привели, и за всей этой процедурой наблюдали практически в упор, с широко открытыми глазами и отвисшими от любопытства челюстями. Да и не зря ведь говорят, что детские воспоминания – самые прочные и чёткие. Вот и запомнилось.

Сестра немного помолчала, потом продолжила разговор:

– Всё равно не верю я твоим воспоминаниям. Я вон даже не помню, кто такой твой Вовка Бородин.

– Ну, как не помнишь! А тётю Лиду – Вовкину мать, помнишь, она в аптеке работала, а дядю Сашу? Они же с мамой и папой дружили, а потом в Украину уехали жить. До этого жили прямо напротив нас, через дорогу. Мы-то где жили, помнишь?

– Хм! Ещё спрашиваешь. На втором этаже, над пожаркой.

– Ну да. А я вот, кстати, только и помню, что на втором этаже. Ни планировку, ни мебель не могу вспомнить. Даже кровать, на которой спал. Вот лестницу во дворе, большую и широкую, ведущую к нам на второй этаж, помню. А так…

Наступило недолгое молчание. Каждый из нас думал о своём, пытаясь хоть немного освежить память, восстановить воспоминания.

– Слушай, – вдруг встрепенулась сестра, – а как звали корову, помнишь?

– Ну откуда же. Только догадываться могу. У нас ведь всегда или Малютки были, или Зорьки.

– Во-от, – довольно протянула сестра, – а я помню. Красоткой её звали! И была она чёрно-бурая с огромными рогами и большущим выменем.

– Так всё остальное, кроме имени, я тоже помню. Я вообще всех наших коров помню и по имени, и по окраске. А последнюю Зорьку даже во время отёла принимал. Потом выкармливал и раздаивал, мама-то боялась подходить к молодой коровке.

– Ну и как тебе акушером быть – понравилось? – рассмеялась сестра.

– Да как тебе сказать… Корова, она ведь не человек. Это женщины при родах орут благим матом, а корова лежит и только помукивает немного. И непонятно, то ли от боли она постанывает, то ли телёночка поторапливает, чтобы на свет божий поскорее вылезал. А вообще – у меня тогда ни страха никакого не было, ни отвращения. Просто, как будто делал обыкновенную работу. И всё. Запомнилось только, что тёлочка очень скользкая была. Мама почему меня и позвала тогда на помощь, сама никак справиться не могла. А я в хлев прибежал, что, говорю, делать-то? Мама говорит: тяни за ножки. Я ухватился, а они скользкие, из рук вырываются. Я и так, я и сяк – не получается. Потом мама тряпку какую-то бросила, чтоб не скользило, и потихоньку-потихоньку тёлочку-то я и принял.

– Поди потом и молоко пить не хотелось? Насмотрелся.

– Почему? Что тут такого? Это же всё естественно. А, как говорил кто-то из умных людей: «Что естественно – то не безобразно».

Я немного помолчал и, вздохнув, добавил:

– Хорошая тогда из этой тёлочки коровка выросла. Именно коровка, ведь ростом была меньше всех коров в стаде. Зорькой звали. Зато молока давала больше других, удоистая была. И какое молоко было вкуснющее! Эх, только вспоминать и остаётся. Жаль, так тяжело она из жизни потом уходила. И опять же молча. Ты эту историю-то знаешь?

– Нет, мы тогда вроде бы в Людиново жили, что ли… Не помню. Только со слов знаю.

– А получилось так, что мама утром пришла Зорьку доить, а та не встаёт никак. Мама её «и кнутом, и пряником» – ни в какую. Позвала меня, вдвоём попытались поднять – тоже всё напрасно. Мама пошла к соседям, позвала мужиков. Пришли, посмотрели, решили на вожжах попробовать поднять. И, правда, подняли, поставили на ноги. Но только вожжи ослабили, Зорька-то опять на бок завалилась. Пробовали ещё несколько раз – всё безрезультатно. «Придётся резать», – сказали мужики и ушли. А мама никак не сдавалась – весь день и всю ночь возле Зорьки была. То кусочек хлебушка ей попробует дать, то водички попить. Всё бесполезно. Ни ест, не пьёт. Только из глаз слезищи огромные бегут. Я до этого не верил, что животные плакать могут, а тут сам увидел. Тяжёлое зрелище.

Утром Зорьки не стало. Мама подняла меня часов в шесть, наверно. «Зорька, – говорит, – умерла, пойду лошадь искать. Надо на скотомогильник её увезти».

Ну, а дальше всё произошло, как в анекдоте. Только мама вышла из ворот, а мимо Вадька Ашихмин идёт. Как всегда, с бодуна. Подошёл к маме.

– Тёть Зин, дай похмелиться, а то худо мне.

Мама, недолго думая, ему и предложила:

– Корова у меня сдохла, помоги увезти. Тогда и на опохмелку дам.

Вадька от услышанной новости аж подпрыгнул.

– Как сдохла? А где она сейчас-то?

– Да вон, на заднем дворе лежит. Где ж ей быть? – вздохнула мама.

– Тётя Зина! Я сейчас! – оживлённо протараторил Вадька. – Я всё сделаю. – И вдруг неожиданно спросил: – Ты её мне отдашь?

– Да забирай, – махнула рукой мама, – куда мне её теперь. Мужики вон вчера говорили, чтоб заколола, а я всё надеялась, что оклемается. Вот и пронадеялась. Сдохла коровка.

Мама шмыгнула носом. Вадька чуть ли не вприпрыжку куда-то побежал. Уже отбежав метров на пятьдесят, он обернулся и громко прокричал:

– Тётя Зина, так ты никому её не отдавай! Я щас, быстро!

И, действительно, минут через двадцать Вадька тарабанил в ворота. Мама вышла открыть.

– А где лошадь? – удивлённо спросила она, заглядывая Вадьке за спину.

– Зачем нам лошадь? Я сейчас корову вашу разделаю и по частям увезу на тачке. Тётя Зина, ты не против?

– Да мне какая разница. Только увези, пожалуйста, сделай милость.

И работа на заднем дворе закипела. Сначала Вадька отрубил корове голову. Потом, не сдирая шкуры, вспорол ей брюхо и выгреб прямо на пол коровьи внутренности, после чего разрубил тушу на несколько частей. Разрубая заднюю часть, он громко присвистнул и позвал маму.

– Тётя Зина, смотри, что тут творится. Даже если бы вчера ты её, страдалицу, зарезала, то всё равно есть это мясо, наверно, не стала бы.

– А что такое? – подошла мама.

– Да вон, смотри, – ткнул Вадька ногой в наполовину сгнивший обрубок хребта. – Похоже, корову твою кто-то хорошо какой-то дубиной приложил. Или назло, или залезла куда. Рана-то не зажила и загноилась. Пока могла, коровёнка ходила, а тут, видно, силы поиссякли.

– Сволочи! – только и сказала мама, а затем ушла в дом.

А Вадька сгрузил куски бывшей коровы на тачку и выехал за ворота.

– Тётя Зина! – крикнул он под окном. – Мне за один раз не увезти, я ещё приеду!

Мама не спрашивала Вадьку, куда он собирается всё это везти. Это её уже мало волновало. Но каково же было наше с ней удивление, когда через несколько часов раздался громкий стук в ворота, и изрядно выпивший Вадька, еле ворочая языком, прокричал:

– Тётья Зина! Тебе мяса надо? Говядины?..

Сестра, внимательно слушавшая мой рассказ, громко расхохоталась.

– А где сейчас-то этот Вадька?

– Так помер. А вот подробности, извини, не знаю.

– Ну, и ладно, царствие ему небесное. Какой-никакой, а всё-таки человек был.

Потом, спохватившись, она добавила:

– Слушай! Ох, и заболтались мы с тобой! Ладно, давай ещё что-нибудь вспоминай. Обсудим.

И положила трубку.

Баня

Не зря говорят: беда одна не ходит. Вот и в семье Серёгиных не прошло и полгода после похорон отца семейства, как случилась новая беда – ночью внезапно сгорела баня. Сгорела полностью, до фундамента. Впрочем, говорить, что баня сгорела внезапно, не совсем правильно. Были к этому определённые предпосылки.

Был конец шестидесятых, не очень сытных и не очень богатых для большинства людей годов. После смерти хозяина вдруг зачастили в семью с гостевыми визитами близкие и дальние родственники, в основном, мужского пола: какие-то братья, племянники, о существовании которых раньше никто и не знал. Как же, ведь усопший был начальником (пусть начальником пожарной команды, но всё же), и, наверняка, после него остались какие-то хорошие вещи. Глядишь, и перепадёт что-нибудь на бедность от доброго сердца хозяйки. И, что говорить, действительно, многим перепадало. Раздавались костюмы военного покроя, шинели, обувь, бельё… Одно только хозяйка никому не отдавала – два полушубка. Пусть останутся, как память об отце, двум сыновьям. Пока они ещё малы, и одетые полушубки скрывают их, как два огромных тулупа, но придёт время, подрастут…

Месяц назад нагрянул очередной гость – великовозрастный, нигде не работающий сын хозяйкиной сестры. Сказал, что поживёт немного, если никто не возражает, поможет по дому, по хозяйству. Возражать, конечно, никто не стал.

Несмотря на декабрьские морозы, племянник приехал из города в лёгоньком осеннем пальтишке. Хозяйка пару дней наблюдала за тем, как он бегом бегал на колодец за водой, думая, что парень такой шустрый и работящий, но потом поняла, что бегал он, чтоб не замёрзнуть. Женское сердце, тем более, сердце материнское, пожалело племянника, и хозяйка на третий день вынесла из чулана один из полушубков.

– На-ка вот, одень пока, а то совсем замёрз…

Племянника не пришлось долго уговаривать. Он, как будто, только этого и ждал. Между тем, гостевание его в семье несколько затянулось. Прошла неделя. К середине второй недели племянник стал по вечерам со словами: «Пойду, прогуляюсь» исчезать из дома, возвращаясь далеко за полночь. Хозяйке это очень не нравилось, в их семье не принято было гулять так поздно. И на исходе третьей недели она решилась на разговор с племянником.

– Слушай, племяш, ты где так долго по вечерам пропадаешь?

– Так, это, гуляю я…

– Я понимаю, что гуляешь. А где и с кем? Может, пакостью какой занимаешься?

– Да нет, что вы. Я вон с соседской девушкой гуляю…

У соседей и правда была дочь на выданье. Красивая, крепкая деревенская девушка, у которой и жених даже имелся. Хозяйка всполошилась.

– Этого мне ещё только не хватало! Ты, что же, обалдуй городской, специально сюда приехал, чтобы девок наших охаживать? Тебе сколько лет-то, тридцать пять? А она школу только окончила. Не сметь! И давай-ка, собирайся домой. Погостил, и хватит!

Племянник, не ожидавший такого поворота, немного притих. Не хотелось ему ехать в город, где и холодно, и голодно, и работать надо. Он ещё добросовестнее стал выполнять все хозяйкины поручения, да и домой стал приходить не позднее десяти часов вечера. Хозяйка вроде бы успокоилась. Но накануне, выйдя вечером со двора, увидела стоявших под фонарём на перекрёстке племянника и соседскую девушку.

– Кхе, кхе! – специально громко кашлянула хозяйка.

Парочка встрепенулась и разбежалась в стороны. Точнее сказать, убежала девушка, а племянник, не спеша, проследовал к дому.

– Ты опять за своё?! – грозно спросила хозяйка.

– Да нет, успокойтесь. Завтра домой уезжаю. Вот и простились.

– Ну, и хорошо, и, слава Богу. Давай-ка баню истопи, помоешься перед дорогой. Да пожарче истопи, прогрейся.

Потом она вскользь глянула на полушубок и встрепенулась.

– Ты где это полушубок-то так сильно разодрал? А?

Племянник глянул на клок, свисающий с полы полушубка, и развёл руками.

– Понятия не имею.

– Да что же это такое?! Взрослый мужик, а всё у тебя, как у ребёнка. Ну-ка, марш домой. И полушубок чтоб больше не трогал! В телогрейке походишь.

Племянник остановился и удивлённо посмотрел на хозяйку.

– А вы, что, мне этот полушубок не отдадите?

– Сейчас! Только об этом и мечтаю, чтоб тебя одарить. У меня вон свои двое мужичков подрастают. Это их полушубки! Понял?!

– Да всё я понял, – зло бросил племянник и пошёл к дому.

А ночью сгорела баня. Никто не слышал, как она загорелась, и не узнали бы об этом до утра, если б пожар не увидел припозднившийся прохожий. Он забарабанил по окошку и закричал:

– Эй, хозяева! Крепко спите! У вас баня горит!

Спросонья хозяйка долго не могла понять, что случилось. Но, глянув в окно, выходящее в огород, всё поняла и принялась будить детей:

– Ребята! Пожар! Горим!

Скорее всех проснулся племянник. Он выскочил из-под одеяла, натянул брюки и телогрейку и со словами: «Звони в пожарку!» выбежал из дома. Звонить никуда не понадобилось. Пожарные машины, вызванные кем-то из соседей, уже подъехали к забору в переулке, и пара неуклюжих сельских пожарных неспешно принялась раскатывать от машин шланги-рукава, тянуть их по сугробам к пылающей факелом баньке. Шли секунды, минуты. Без дела вроде бы никто не стоял, но результата пока не было никакого – баня горела и уже догорала. Ещё через несколько минут на недогоревшие головёшки, наконец-то, полилась вода. Но… Вылив привезённую воду, пожарные собрали своё имущество и уехали, не забыв поворчать напоследок:

– Зачем только рукава мочили? Пусть бы догорало. Само бы всё потухло…

Утром хозяйка, стоя на пепелище, грустно выговаривала племяннику:

– Ну, как, племяш, хорошо вчера баньку натопил? Хорошо попарился? Долго теперь чистым ходить будешь… А мы, похоже, надолго без бани остались.

Племянник не возражал, не спорил. Отойдя в сторонку, он, молча, курил папироску, скрывая за дымом от неё лёгкую злорадную усмешку.

Грядки

Зининым грядкам всегда удивлялись, а кое-кто даже и восхищался:

– Слушай, Зина, как это у тебя так получается – грядки, словно перина пуховая? Что у тебя за секрет такой имеется?

– Да нет никакого секрета, – отмахивалась Зина.

– Ну как это нету? – не унимались соседки. – И место у вашего огорода далеко не лучшее: под горой, вся вода сверху к вам стекает. И земля такая же, как у всех, а грядки – просто загляденье. Да и урожаи ты с них снимаешь больше, чем все остальные. Не будь затворницей, расскажи.

– А нечего рассказывать, любить надо землю и правильно за ней ухаживать.

– Так вроде любим. И ухаживаем. Результата только нет.

– А вы грядки-то навозом удобряйте.

– Удобряем. Всё равно.

– А вы сколько навоза-то на грядки вывозите?

– Ну, сколько… Тракторную тележку на огород. Навоз-то нынче дорогой.

– Вот… А я всю зиму из-под коровы с тёлкой на огород навоз вожу. Да ещё из-под поросёнка. Вы же скотину держать не хотите, тяжело. Раньше не тяжело было, а теперь вдруг потяжелело. Молоко да мясо всё в магазине прикупаете. А там – мясо из Бразилии годовой давности, молоко из Подмосковья, две недели назад выдоенное и несколько раз разбавленное. А у меня всё свеженькое: и мясо, и молоко, и навоз на грядках. Причём, последнего в избытке. Вот и весь секрет.

– Ну, нет. Что-то здесь не так.

Посомневались соседки, посомневались и решили понаблюдать, как Зина за огородом ухаживает. Одна соседка как бы невзначай мимо прошла, смотрит, а у Зины на грядках столько навоза, что и земли не видно. Другая соседка мимо прошла, а Зина грядки копает и весь навоз в землю прячет: и удобрение, и грядки выше. Потом межи прошла, глубокие сделала, края хорошо отхлопала, ровно. Просто загляденье. Вроде бы всё, как Зина и говорила, ничего нового.

А Зина увидела, что соседки за её земледелием наблюдают, и решила над ними подшутить. Взошла она на самую верхнюю точку огорода, легла на грядку и с визгом «колбаской» скатилась до самого низа. Потом встала, отряхнула с себя землю и с песней ушла в дом. Пусть теперь гадают, для чего она это сделала. Собрались после этого соседки, потолковали, да так ни к какому выводу и не пришли.

Третья соседка мимо пошла. Смотрит, Зина картошку уж садить заканчивает, да странно как-то садит – широко. А потом, вдоль меж на краю грядок, бобы да горох высадила. И тут же цветы какие-то.

– Эй, Зин, – не выдержала соседка, – а это-то зачем всё садишь? Лишняя трава на грядках.

– А для красоты, – усмехнулась Зина. – Расцветут, сама увидишь, как красиво будет. Выйду я утром в огород, сяду в меже, бобов с горохом поем. А вокруг – цветочки, пчёлки-шмели летают, птички поют. Красота…

Прошло лето. Всё было у Зины в огороде так, как она и говорила весной. Пришла пора убирать урожай. И снова у Зины было всего больше, чем у соседок: и картошка уродилась, жуком колорадским не поеденная, и морковь большая и сладкая, и капуста крупная и крепкая.

Опять пришли соседки к Зине с расспросами. Не выдержала Зина, ответила:

– Вот вы, бабоньки, небось, думаете, что ерундой я занимаюсь в своём огороде, а вы послушайте. Ну, про навоз, про его обилие я вам уже рассказывала. Я тут наблюдала, как одна из вас с ведром навоза по гряде ходила. Выкопает лунку, бросит туда пригоршню навоза, потом картошечку несколько раз порезанную, чтоб только один глазок пророщенный остался, и сверху землёй заровняет. Считает, что картошку она посадила. Вы кого обмануть-то хотите? Природу? Её не обманешь. Поверьте, что в землю посадишь, то и вырастет. Вот положила ты в лунку горсточку говна, говно и народится. Я ведь неслучайно навоз на грядки зимой вывожу. Он и вымерзнет под морозом, и соки из него равномерно разойдутся по всем грядкам, когда снег таять начнёт. Потом уж остатки я с землёй при копке перемешиваю. А если свежий-то навоз в лунки бросать, так он и сжечь всё может. Тут дело тонкое.

– Ну, хорошо, про навоз ты объяснила. А зачем бобы садишь, цветы разные. Неужто, и правда для красоты?

– И для неё тоже. А ещё в корнях бобов фосфор как-то получается, точно не знаю, как, врать не буду, и он, оказывается, очень полезен для картофеля. Сейчас много всяких удобрений появилось. Но ведь это всё химия! Зачем она нужна на огороде?! А тут всё натуральное. Кстати, я заметила – это всё не выдумки, действительно, польза есть. Ну, а цветочки… Я ведь какие цветы-то высаживаю? Ноготки. А их огородные вредители очень недолюбливают. Вон за забором день начинается со сбора колорадских жуков, часами ходят и каждый куст картошки ощупывают. А я понятия не имею, кто они такие, эти жуки. Нет, я, конечно, и другие цветы высаживаю, но не в картошку. Пусть цветут, глаз радуют, пчёл к себе приманивают. Глядишь, а пчёлки-то мне огурцы с помидорами опылить помогут.

Соседки стояли, слушали Зину, не перебивая. Говорила она о простых вещах, на которые многие и внимания не обращали. Но, оказывается, из мелочей слагалось большое.

– Слушай, Зин, – не выдержала одна из соседок и задала вопрос, мучивший всех: а зачем ты по грядкам каталась?

Зина громко расхохоталась.

– Да над вами, глупыми, подшутила. Чтоб не ходили, не высматривали, не гадали над моими огородными секретами. Вы ведь многие старше меня, а элементарных вещей не знаете. Не обижайтесь на меня, я вам правду говорю, ничего не скрываю. Приходите в любое время, что знаю – всегда расскажу.

– Во-во, расскажи, почему картошку так широко садишь, большие расстояния между лунками делаешь?

– А что тут непонятного. Ей, картошке-то, тоже простор нужен. Вот если у вас большая семья, так для неё ведь и дом большой надо. Так и у картошки. Тут поговорка: «В тесноте, да не в обиде» совсем не подходит. Это, кстати, не только картошки касается. Вы вон морковку, если не проредите, то она и вырастет в тесноте тонкая и бледная. А не пожалеете и удалите лишнюю густоту, тогда и морковка уродится на загляденье. Это, наверно, всего касается, что в земле растёт.

После этого разговора за Зиной прочно закрепилось прозвище «агроном». Если раньше её за глаза частенько зло обзывали колдуньей, то теперь только агрономом. И никак иначе. А Зина не обижалась, наоборот, с ещё большим интересом занималась своими грядками.

Клад

Странный огород был у Марии Ивановны. И странность его была в том, что ежегодно Мария Ивановна снимала с него два урожая. Да, да – не удивляйтесь. Правда, урожаи были совершенно разные. Первый, как и положено, урожай овощей, ягод, зелени и тому подобного. И был этот урожай всегда обильным. А почему бы ему таковым и не быть? Земля-то на огороде была, как пух.

Все удивлялись, как это Мария Ивановна сумела так удобрить огород, что он был таким мягким и плодородным? Тем более, что второй-то урожай был из камней. При таком их обилии на огороде земля, вроде, и не должна бы быть мягкой. Однако была.

Каждый год Мария Ивановна при копке грядок собирала и выбрасывала в проулок за забор великое множество камней. Выбрасывала и надеялась, что в этом году она собрала их последние. Но проходили осень, зима и весна, наступало время копки огорода и… всё повторялось снова.

Долго Мария Ивановна ломала голову над этой огородной проблемой, можно сказать, аномалией, пока ясность не внесла соседка, престарелая бабушка Матрёна. Как-то проходя мимо, она застала Марию Ивановну за сбором камней.

– Что, Машка, опять камни собираешь? – поинтересовалась она.

– Ой, и не говори, тётя Мотя, – махнула рукой Мария Ивановна. – И ведь понять не могу, откуда они берутся. Вроде, все соберу и выброшу, а на следующий год снова урожай собираю. Словно вырастают они. И ведь у соседей вон нету их, а у меня… Сколько, помню, здесь живём, и всегда такая ерунда…

– И, что, даже меньше их не становится?

– Отчего же, вроде, становится… Раньше-то мы огород лошадкой пахали, вот тогда из-под плуга, ужас, сколько выворачивалось. Сейчас с лошадками проблема, вручную копаем, и, вроде как, поменьше их становится. Но всё равно есть… Специально их в огород мне кто-то кидает, что ли? Завидуют или ревнуют?.. Не пойму… И, главное, ровно так они из земли-то вылазят, словно, действительно, кто-то камни эти посадил, а они возьми, да и вырасти… Прямо чудеса какие-то, да и только…

Бабушка Матрёна внимательно выслушала Марию Ивановну до конца, не перебивая. Потом тихим, скрипучим, старческим голосом заговорила сама:

– Зря ты, Машка, на чудеса какие-то грешишь. Нет их тут и в помине. Пойдём-ка в дом, напои меня чаем, я тебе всё и расскажу, что знаю и что вспомню.

Зашли в дом. Мария Ивановна быстро собрала на стол. Она, как чувствовала, что сегодня гости к ней заглянут, напекла с утра пораньше разных пирогов. Обычно она это делала, когда ждала сына из города. Любил он побаловаться пирожками. Да и внукам бабушкина стряпня тоже нравилась. Но сегодня сын приехать, вроде, не обещался, а вот пирогов всё равно настряпать захотелось.

Бабушка Матрёна тихо прошлась по комнатам, всё осмотрела, потрогала вышитые шторы на межкомнатных дверях. Потом подсела к столу.

– Хорошо у тебя, Машка. Ты уж извини, что так тебя называю. Между прочим, я ведь тебя вот этой грудью выкормила, – она похлопала рукой по своим худым старческим грудям. – Тогда они были, конечно, не такими тощими. А у мамки твоей вдруг молоко пропало. Она и прибежала ко мне. Рожали-то мы с ней вместе. Ну, да ты, наверно, знаешь, рассказывали… Вы ведь с моим Витькой одногодки были, учились вместе…

Бабушка Матрёна вытерла косыночкой набежавшую слезу.

– Сколько тебе сейчас?

– Так пятьдесят восемь исполнилось.

– Вот… И Витеньке моему тоже столько же было бы. Если бы дожил. Он ведь у меня поздним ребёнком-то был, очень поздним… М-да… И ведь он, стервец такой, мне даже внучат не оставил. Сгинул на чужой стороне, похоронили в братской могиле. А как он рвался служить именно на границе… Вот и дорвался. Я уже старая теперь, на могилку к нему съездить не смогу. Да и съездила-то туда только на похороны и ещё один раз. Далеко сыночек мой лежит…Помру, так и будем лежать на разных концах земли. О-хо-хошеньки, судьба ты наша…

Поев пирогов и попив чая, бабушка Матрёна вдруг встрепенулась:

– Слушай, а ты что не останавливаешь меня. Я зачем к тебе зашла?

– Так про огород рассказать…

– Во-от. А я тебе всё про судьбу балаболю.

– Ничего страшного. Про судьбу тоже ведь кому-то высказаться нужно. Нельзя всё в себе держать.

– Ага, ты поучи ещё меня, что и кому рассказывать. А то я не знаю. У самой-то тоже жизнь не сахар, тоже ведь досталось сполна…

– Да кому это интересно? Это моя жизнь, какой бы она ни была. И давайте не будем об этом. Лучше поговорим про мой чудо-огород.

– Ну, как хошь, – недовольно буркнула бабушка Матрёна. – Про огород, так про огород. Слушай тогда…

В стародавние времена на месте вашей усадьбы стояли деревообрабатывающие цеха. Домов вокруг было ещё совсем мало, получалось, что цеха стояли, чуть ли не на окраине села. А лесов кругом у нас всегда богато было. Вот и приспособился Степан Петрович Гусев, хозяин этих цехов, лес валить, пилить его на своей лесопилке, а потом делать в цехах мебель всякую. И столы, и стулья, и кровати, и шкафы. Делали, в основном, для города, и очень неплохого качества. Кое-что, разумеется, приобреталось и сельчанами. Может, у кого-то даже до сих пор мебель эта сохранилась. Но покупали мебель, чаще, люди зажиточные, у кого деньги водились. Простые-то люди сами себе её делали, простенькую. И ничего, жили себе да поживали.

А Степан Петрович процветал. Спрос на его мебель был большой. Каждый день в город уходили обозы с его продукцией. Но случилась огромная беда.

Выдался очень жаркий и засушливый год. Дождя не было всю весну. А в начале лета заполыхали пожары. Причём, горело так сильно и так много, что потушить огонь никто не мог. Да не особо и старались. Думка у всех была одна – спасти бы свою семью и скотину.

А огонь бушевал уже в ближних к посёлку лесах. Дым поднимался намного выше самых высоких деревьев, пламя подступало всё ближе к посёлку. Сначала с одной стороны, потом с другой. Подобрался огонь и к мебельным цехам. Степан Петрович, увидев, как загораются штабеля высушенного леса, недолго думая, собрал свои деньги и драгоценности, посадил в пролётку жену и десятилетнего сына и умчался прочь, оставив всё своё хозяйство на пожирание огню. Больше его в наших краях никто никогда не видел. Выжил он тогда или нет, а, может, в огне сгинул – кто знает.

Пожар был огромный! За полдня сгорела половина посёлка. Вместе с мебельными цехами. Мне, хоть всего лет семь было, но я до сих пор прекрасно помню весь этот кошмар, этот ужас… Сгорало всё дотла. А, по старому поверью, на месте сгоревшего здания новое-то ведь не строят. Говорят, к новой беде это может привести. Вот и стояло полпосёлка сгоревшим. Долго стояло. И на месте мебельных цехов тоже пустырь был.

Прошёл год, другой, и начали сельчане с пожарищ кое-что по домам растаскивать, то, что в хозяйстве ещё пригодиться могло. Гвозди там, скобы, другие металлические изделия. А и, правда, что добру пропадать? Даже головёшки несгоревшие, и то растащили, на дрова, бесплатно ведь.

А потом застраиваться начали. Поверье поверьем, а жить где-то надо было. Появились новые дома. Только на месте мебельных цехов долго ничего не было. Люди даже на это место мусор со своих дворов свозить начали, всё, что не нужно в хозяйстве. Например, сруб под дом готовят, лес от коры чистят, а куда её, эту кору-то девать? Сжигать – несподручно. Вот и свозили её всю на пустырь. Годами свозили этот всякий мусор, а он со временем перегнивать стал, вот тебе и удобрение… Налей-ка мне ещё чайку, в горле пересохло…

Бабушка Матрёна подвинула чашку Марии Ивановне.

– А потом нашёлся смелый человек, это твой родитель, значит, и с разрешения поселкового главы начал строиться на этом пустыре. Правда, дом-то свой он поставил на чистой поляне, там, где пожар не бушевал. А на месте пожарища огород немалый разбил, постройки хозяйственные, сараи, значит, да баню поставил. Я смотрю, банька-то до сих пор у вас живая, – показала в окно бабушка Матрёна.

– Да ничего, стоит пока. Старенькая, конечно, но работоспособная.

– Ну, да, ну, да… А ведь стоит-то она аккурат на месте конторы Гусевской… И ты знаешь, сразу после пожара народ поговаривал, что Степан Петрович не всё своё добро-то вывез. Много драгоценностей и денег, якобы, закопал где-то. Правда, где – никто не знает. По первости-то и ребятишки, да и взрослые пытались найти этот клад. Да какое там… Если он и был, то до сих пор где-то в земле лежит…

Бабушка Матрёна снова долго и пристально посмотрела в окно и повторила:

– А ведь баня точно на месте сгоревшей конторы стоит… Нехорошо это, неправильно… Крылечко только в другом месте. У конторы-то крыльцо ближе к нынешнему забору было…

Потом она допила чай из чашки и встала уходить.

– Тётя Мотя, – удивлённо остановила её Мария Ивановна, – а как же камни? Ты ведь обещала рассказать – откуда они берутся?

– Машка, ты, чё, тупая, што ли? А я тебе чего тут целый час-то балаболила? Неужели ничего не поняла?

– Нет, тёть Моть, не поняла…

Бабушка Матрёна всплеснула руками.

– Ну, объясняю ещё раз. Огород ваш стоит на месте сгоревшего мебельного цеха, который, в свою очередь, стоял на фундаменте из камней. У цеха этого не было никакого подвала, и пол был тоже из камней, которые собирали по всей округе: и на речке, и у гор. Когда цех сгорел, камни-то остались. Их постепенно засыпали мусором. Потом родители твои разбили здесь свою усадьбу. А камни – так их или выпахивали, или выкапывали, или просто их зимой морозом из земли выдавливало, да и сейчас, похоже, продолжает выдавливать. Вот и всё… Теперь-то понятно?

– Вот теперь понятно.

– Ну, слава Богу!

Бабушка Матрёна махнула рукой. От дверей она обернулась и перекрестилась на икону в красном углу.

– Ну, давай, Машка. Счастья тебе. И не грусти, что годков тебе много и живёшь одна. Это всё временно. Поверь, счастье найдёт тебя. Будь здорова!..

Бабушка Матрёна вышла, а Мария Ивановна подсела к столу и налила себе чаю.

«Да, интересно тётя Мотя рассказывает… И о счастье не забыла… Её слова да Богу бы в уши…».

Прошёл год. Как-то совсем быстро и практически незаметно умерла бабушка Матрёна. На кладбище, когда прощались с усопшей, Мария Ивановна мельком глянула на табличку, временно заменяющую памятник. На ней было написано: «Зимина Матрёна Васильевна. 1867 – 1987».

«Ничего себе! – удивилась Мария Ивановна. – Тёте Моте-то, оказывается, сто двадцать лет было. А ведь никто, наверно, до самой её смерти и не знал этого»…

Потом прошёл ещё один год. И у Марии Ивановны случилась беда. Проснувшись как-то утром и выйдя на огород, она… не обнаружила своей бани. На её месте дымилась кучка головёшек, да торчала печная труба. Ночью баня сгорела. Причём, сгорела так быстро и так тихо, что никто этого даже и не заметил. Старая была, сухая…

Мария Ивановна долго удивлённо стояла возле сгоревшей бани, не в силах понять – что же случилось? Ведь баню-то она топила последний раз три дня назад. Соседи проходили мимо и тоже удивлённо останавливались.

Мария Ивановна медленно обошла пепелище и в одном месте вдруг заметила на земле листок бумаги. Она подняла его, отряхнула от земли. Листок был старый. На нём едва можно было прочитать какие-то каракули. Мария Ивановна присмотрелась и, шевеля губами, прочитала: «Под крыльцом конторы… Железная коробка…».

Мария Ивановна аккуратно свернула листочек и сунула в карман телогрейки.

«Потом разберусь…», – подумала она и зашла в дом.

Но днём она про странный листок забыла, забот со сгоревшей баней и так хватило. Позвонила, сообщила сыну о случившейся беде. Потом прошлась по посёлку, узнала, не продаёт ли кто бани. В трёх местах продавали срубы, и недорого. Оставалось дождаться сына и обговорить всё с ним.

Ночью в районе трёх часов Мария Ивановна услышала странный шум со своего огорода. Казалось, словно кто-то долбит землю кайлом. Мария Ивановна выглянула в окошко и увидела на месте бани два каких-то силуэта и отблески непонятно, от чего. Быстро накинув телогрейку, она выбежала в огород.

– Эй! Вы что там делаете?! – закричала она. – Уходите немедленно! Я сейчас собаку с цепи отпущу!

Про собаку она, конечно же, приврала, не было у неё никакой собаки. Но это подействовало. Незнакомцы грязно выругались, побросали свои инструменты и, быстро пробежав через огород, сиганули через забор. Заурчал двигатель машины, и она быстро скрылась вверх по улице.

Мария Ивановна постояла ещё какое-то время и зашла в дом. Идти к сгоревшей бане как-то побоялась.

Спать она, конечно же, не смогла. Всю ночь промаялась возле окна, обдумывая, кто и что искал в её огороде, на месте сгоревшей бани. И вдруг она вспомнила рассказ бабушки Матрёны о якобы зарытом в огороде кладе.

– Да, ну, ерунда всё это! – громко заговорила она сама с собой. – Какой к чертям клад?! Весь огород не единожды перелопатили… Ничего не попадало. Хотя… Мелочь-то старинную находили много раз… Но ведь это мелочь. Стоп! А бумажка?! Там ведь что-то про контору, про крыльцо, про железную коробку… Тьфу ты, мозга за мозгу уже заходит… Вон, говорить сама с собой начала… Срочно сына надо вызывать.

Глянув ещё раз в окно, Мария Ивановна устроилась поудобнее на стуле и вскоре задремала. Проспала она не больше часа, как раз до того момента, когда первый луч солнца заглянул в её окно. Мария Ивановна быстренько умылась, чтобы взбодрить себя, и вышла в огород. Было немного прохладно. Ну, да так всегда бывает ранним летним утром. Осторожно ступая по мокрой от росы траве, она подошла к банному пепелищу.

«И что же тут ночью искали, когда и днём, кроме двух головёшек, ничего нет?».

Обойдя баню, Мария Ивановна увидела брошенные впопыхах незваными гостями инструменты – лопаты, кайло и два больших фонарика, до сих пор излучающих желтоватый свет – но брать она ничего не стала.

«Пусть валяется. Вот Алёшка приедет, тогда и посмотрим».

Сына долго ждать не пришлось. Уже через час после телефонного звонка он примчался на своей машине. Вбежав в дом, он недоумённо посмотрел на мать:

– Чё случилось-то, ма?

– Да вот, глянь в огород – сам увидишь.

Алексей непонимающе глянул через окно в огород. Понял не сразу. Какое-то время посмотрел, помолчал.

– Что-то я не понял… Как это всё произошло? Куда баня-то делась?

– Сынок, ты чего? Слепой али как? Сгорела баня-то, вишь, одна труба торчит. Я ж тебе по телефону всё обсказала…

– Тьфу ты, не то хотел сказать. Понял я про баню, дальше-то что произошло? Чего меня так срочно вызвала?

– Так ить, ограбить меня хотели…

– Как это? – не понял сын. – У тебя, вроде, и брать-то нечего.

– А вот…

И Мария Ивановна подробно рассказала о ночном визите незнакомцев.

– Я там пока ничего не трогала. А вчерась ещё бумажку вот эту там нашла, возле сгоревшей бани. Странно как-то, всё сгорело бесшумно и дотла, а этот листочек рядом лежал. И ничего ему не сделалось. Словно после пожара его кто-то обронил… Да и вообще, не наш это листок, не было у нас таких отродясь. И почерк ничей не наш.

Алексей взял из рук матери листок, осторожно оглядел его с обеих сторон, перечитал несколько раз написанное, будто стараясь выучить наизусть.

– Мам, а что это за контора такая?

– А-а, так я тебе сейчас всё объясню. Мне бабушка Матрёна незадолго до своей смерти много, чего рассказала. Ты садись пока, покушай. А я и расскажу.

Сын внимательно слушал рассказ матери, стараясь не упустить никакой мелочи. Несколько раз переспрашивал её. При этом, не забывая один за другим поглощать пирожки. Потом встал из-за стола, поблагодарил за поздний завтрак и со словами:

– Ну, пойдём, посмотрим на месте, – вышел из дома.

Трава на огороде уже подсохла, надобность переобуваться в сапоги отпала.

– Вот, смотри, – протянула Мария Ивановна руку в сторону пепелища. – Всё, что осталось. А это вот, – показала она на лопаты, – это незнакомцы бросили.

Алексей наклонился, поднял лопату.

– Хорошая лопата, титановая. Значит, готовились, а не так, с наскока… Держи, мать, подфартило тебе – хорошим инструментом разжилась. Да и фонари не хилые, – продолжил он, наклоняясь и поднимая с земли оба фонаря. – Тоже тебе ещё послужат…

Потом он осмотрел место, где копали незнакомцы – вроде, ничего приметного. Отошёл в сторону и внимательно оглядел всё ещё раз.

– Слушай, мам, а что там Бабушка Матрёна про контору-то говорила?

– Сказала, что баня наша как раз на её месте стоит. И что нехорошо это, на месте сгоревшего здания другое строить. Видишь, права оказалась, сгорела баня-то.

– Ай, ерунда это всё. Предрассудки. Ты лучше вспомни подробнее, что она ещё говорила?..

Мария Ивановна задумалась. Потом лицо её просветлело.

– Вспомнила! Она ведь говорила, что крыльцо у конторы было ближе к забору, не как у нашей баньки.

– Во-от… А эти-то копали под нашим крыльцом. Ну-ка, дай мне лопаточку-то…

Алексей сбросил телогрейку и начал азартно копать на другом углу сгоревшей бани, том, что у забора. Через полчаса яма имела уже внушительные размеры. Но Алексей копал и копал без остановок. Дело для него было привычное, не белоручкой у матери рос. Да и молод был пока.

Внезапно под лопатой что-то сбрякало. Он наклонился, стряхнул рукой землю. Потом выпрямился и удивлённо повернулся к матери.

– Мам… А ведь люди не брехали… Тут и правда, вроде, клад зарыт. Просто искали его все не в том месте. Что делать-то будем? Достаём или милицию звать будем?

Мария Ивановна стояла, не зная, что ответить сыну. Потом решительно махнула рукой.

– Доставай! В милицию мы сообщить всегда успеем.

Внезапно от забора со стороны проулка послышался голос соседки:

– Здравствуй, Маша! Чего это вы земляными работами занялись?

– Да вот, – чуть подумав, ответила Мария Ивановна. – Баня-то сгорела, новую ставить надо. Вот Алёша и смотрит, где фундамент новый мастерить.

– А-а, ну, да, ну, да… Это, конечно. Нужное дело. Плохо в деревне без бани-то. Ну, не буду мешать.

Соседка ушла. Мария Ивановна посмотрела ей вслед и сердито бросила:

– Ходят тут… Принесла нелёгкая…

Алексей между тем аккуратно обкопал и очистил от земли найденную коробку, которая на деле оказалась не такой уж и маленькой и совсем не коробкой. Это был ларец или даже небольшой сундучок, на крышке которого висел сильно сгнивший от времени замок. Алексей попробовал открыть или сбить его, но ничего не получилось.

– Давай, доставай её и неси в дом, там разберёмся.

– Её, это чего?

– Коробку, чего ещё-то. Только телогрейку на неё накинь, чтоб глаза посторонние не видели…

Алексей попытался приподнять сундучок – тяжело. Но поднять всё-таки можно.

– Её… – заворчал он. – Тут не она, а, скорее он, целый сундук. Ну, мать, и подфартило же нам…

Дома пришлось какое-то время повозиться с замком – не хотел он открываться, и всё тут. Пришлось Алексею сходить за топором и кувалдочкой, зубила в их доме не было никогда. Со второй попытки замок всё-таки удалось срубить. Алексей и Мария Ивановна стояли и смотрели на сундучок, не решаясь что-либо делать дальше. Наконец, мать тихо проговорила:

– Сходи-ка крючок на дверь накинь. Мало ли…

А потом они открыли крышку сундука и… удивлённо уставились на клочки обгоревших старинных денег, которыми сундучок был наполнен под самую крышку.

– И, что? Это всё? – Мария Ивановна сгребла рукой клочки. – Ну-ка, сын, возьми вон старое покрывало и вытряхни на него всё из сундука. Может, на дне что-то есть?

Кроме банкнот, не было ничего. Правда, в самой середине банкноты лежали, как новенькие, огонь не добрался до них.

Разочарованию матери и сына не было предела.

– И что нам со всем эти теперь делать? Печку топить?

– Мам. Зачем же печку? Обгоревшие-то, конечно, только для этого и годятся. А остальные… Надо поспрашивать, может, кому и нужны. Есть ведь люди, которые всё это старьё собирают. Коллекционерами называются. Или в музее надо спросить, возможно, им понадобятся.

Алексей сидел возле кучи денег и задумчиво перебирал пачки.

– М-да… Не удалось нам с тобой стать миллионерами…

Потом он встал и подошёл к сундучку. Осмотрел его со всех сторон, постучал по стенкам. Потом вдруг недоумённо замер на мгновение.

– Мам, а у тебя линейка есть?

– Есть, вон, на комоде лежит. А тебе зачем она?

– Так, кое-что проверить хочу…

Алексей взял линейку и измерил сначала высоту сундучка снаружи, а потом его глубину изнутри.

– Странно… зачем это такому небольшому сундучку такое толстое дно, – наконец задумчиво произнёс он и принялся снова внимательно изучать сундучок.

Он проверил все щелки, потрогал все гвоздики, понадавливал на каждый из них. Потом перевернул сундучок и так же внимательно осмотрел его дно. Одна из маленьких ножек-опор вдруг подалась и отошла немного в сторону. Раздался тихий щелчок, после которого дно сундучка чуть приподнялось.

– Нож, мама, нож мне дай.

Мария Ивановна, до этого молча и с интересом наблюдавшая за всем, что делал сын, быстро сходила на кухню и принесла нож. Алексей аккуратно подцепил ножом донышко и медленно приподнял его.

– Ого!.. – только и смог он проговорить в ответ на увиденное.

В тайном отделении стопочками по пять штук в каждой плотно лежали… золотые монеты, переложенные меж собой бумагой. Мария Ивановна взяла одну монетку в руки и внимательно осмотрела.

– Я таких и не видела никогда. Красивые…

– И очень дорогие… Царские червонцы 1904 года. Думаю, за одну такую монетку тебе неплохую новую баню купить можно. Да-а… Знали, значит, мужики, зачем в твой огород лезли. Ну, вот, мать, и стала ты миллионершей. Но и головную боль ты себе о-ч-чень большую заимела.

– А чего это я… Мы оба заимели…

В это время в окно на кухне кто-то настойчиво постучал.

– Мам, ты сходи, посмотри – кто там. А я немного приберу здесь.

Мария Ивановна подошла к окну. Под окном стоял хорошо одетый мужчина с седой бородкой, с чемоданчиком в руках, чуть поодаль на дороге стояла легковая машина, в которой сидел ещё один, но молодой мужчина.

«Вчерашние…», – промелькнуло в голове Марии Ивановны.

Стараясь казаться безмятежной, она открыла окно.

– Чего хотели, мужчина?

– Да мне поговорить бы с вами. Ну, и… забрать кое-что своё…

– А-а, так это вы у меня ночью в огороде рылись и лопаты свои побросали?! Воришки!..

– Да не воришки мы… Что ж вы так кричите? Выйдите на улицу, если в дом пустить боитесь… И сына можете с собой взять.

– А вы… что… – опешила Мария Ивановна. – Вы откуда про сына-то знаете?

– Так ведь машина у ворот стоит. Не вы же на ней рассекаете…

– Ну, ладно… Мы сейчас…

Зайдя в комнату, Мария Ивановна шёпотом объяснила Алексею о мужчине. Потом огляделась кругом – следов сундука и его содержимого не было заметно нигде.

– Хорошо спрятал?

– Даже ты не найдёшь…

Мать и сын вышли из дома. На скамеечке возле ворот сидел мужчина и задумчиво курил сигарету. Завидя вышедших, он учтиво встал.

– Здравствуйте, Мария Ивановна! И вы, Алексей.

Мать с сыном удивлённо переглянулись.

– Откуда вы знаете наши имена?

– Да я много, чего о вас знаю. Даже больше, чем вы сами. Давайте присядем. Разговор-то длинный будет…

– Чего же долго разговаривать? Забирайте свои лопатки и фонарики, и всё, до свидания!

– Подождите, Мария Ивановна. Не спешите! Давайте всё-таки поговорим. И забудьте вы про эти лопатки… Меня зовут Николай Александрович Гусев. Вам моя фамилия ничего не говорит?

– Гусев… Гусев… Так вы, что, родственник Степана Петровича?

– Совершенно верно, я его внук. И приехал я сюда не из праздного любопытства. Вы, наверно, так или иначе, слышали о дедовом кладе? О нём много говорили в своё время, пытались даже найти, но безуспешно. В семье у нас тоже эту легенду передают из поколения в поколение. Но относятся к ней именно как к легенде, а не как к чему-то серьёзному. Точнее сказать, не относятся, а относились, до последнего времени. Совсем недавно, перебирая семейные архивы, я натолкнулся на тот самый листок бумаги, который, я так думаю, был мной обронен на месте пожара и найден вами. Неаккуратно, конечно, с моей стороны, однако, что поделаешь.

Я долго думал над написанным на листке. И вдруг меня озарило, что это дед написал о своём кладе в вашем посёлке. Не надеясь на свою память, решил сделать пометочку. Но всё равно забыл, а потом и умер. В дальнейшем про этот листок никто никогда даже и не вспоминал.

И вот, держа листок в руках, я решил попытаться добраться до правды. Долго и тщательно я собирал сведения о дедушке, о том, где он жил, кем работал. И постепенно выяснил, что был он довольно зажиточным, хотя и мелким фабрикантом, делал мебель в вашем селе. Выяснил также, что вся его фабрика сгорела во время сильного пожара. А много лет спустя, на её месте построили свой дом ваши родители.

Наводя все эти справки, я не мог понять одного: если дед был богатым, то почему же он умер почти в бедности, почему приходившие к нему неоднократно с обысками чекисты никогда ничего не находили? А потом я вдруг понял, легенда о кладе – это вовсе не легенда. Действительно, есть что-то спрятанное, закопанное. И я решил действовать.

Вот тогда я и начал наводить справки теперь уже о вас, Мария Ивановна, о вашей семье и вашем доме. Когда всё сошлось в одной точке, мы с внуком решили откопать клад.

Не скрою, баню вашу сожгли тоже мы. Не специально, случайно. Ползали вокруг неё в поисках места, где, по-нашему, должен быть закопан клад, и как-то случайно подожгли её. Может, я неосторожно прикурил… Сам даже не представляю, как. Но я готов вдвойне восполнить вашу утрату… Человек я обеспеченный. Замечу, не на дедушкины богатства поднялся, а только благодаря своей голове и своему упорству.

На следующую ночь после пожара мы приехали с внуком с намерением закончить дело. Но, видимо, очень увлеклись и начали сильно шуметь. Тут-то вы нас, Мария Ивановна, и услышали. Пришлось ретироваться, как последним трусишкам. Но, поверьте, никакого злого умысла в отношении вас у нас и в помине не было. Мы хотели, если повезёт, забрать только своё. Не повезло…

Повезло, насколько я понимаю, вам. Похоже, вы нашли то, что искали мы. И вот тут начинается главная часть нашего разговора.

Думаю, с тем, что вы откопали, у вас могут возникнуть очень большие проблемы. Оставить себе – это накликать на себя немилость власть имущих. Попробовать продать – к вам сразу же слетятся десятки представителей, так называемых криминальных структур, если проще – бандитов. И далеко не факт, что они будут разговаривать с вами так же спокойно, как и я. Могут просто убить и всё. Зачем им лишние свидетели?

Я же предлагаю, всё, что вы откопали, у вас купить. И за очень хорошие деньги. Стоимость сгоревшей бани – это отдельный пункт. У меня есть хорошие связи на случай реализации. Но, главным образом, этот клад – это семейная реликвия, это заработано нашим дедом. Неважно, как, честно или нечестно, не будем сейчас об этом, но заработано им, Степаном Петровичем Гусевым.

Вот такое мое предложение. Подумайте хорошенько и давайте разойдёмся по дружески. Вот здесь, в этом чемоданчике, полтора миллиона рублей. Готов отдать их вам, даже не глядя на содержимое коробки.

– Да не коробка там, – заговорил молчавший до сих пор и внимательно слушавший Алексей. – Там сундучок небольшой. Коробкой-то, видимо, второпях его обозвали… Николай Александрович, нам бы с мамой пошептаться немного. Вы не против?

– Да, да, конечно…

Алексей подхватил мать под руку и отвел в сторону.

– Ну, что скажешь, мать?

– Ой, даже и не знаю. Не продешевить бы…

– Не понял… Чего продешевить-то? На тебя полтора лимона с неба упали, просто так, а ты продешевить боишься. Он ведь правильно всё сказал: этот клад для нас – очень большая головная боль. А тут сразу все проблемы решатся… Я бы согласился. Ты вот прикинь: баню новую для тебя полностью поставить тысяч в пятьдесят обойдётся. А тут полтора миллиона! Сколько ты этих бань-то поставить сможешь?

– Так, а мне много-то и не надо, мне одной хватит… Ладно, Лёшенька, делай, как знаешь.

Они вернулись на скамеечку.

– Ну, что, решили? – поинтересовался Николай Александрович. – Вижу, какие-то сомнения у вас имеются? Тогда давайте сделаем так: раз уж втёмную вы не согласились, тогда позвольте мне взглянуть на клад. После поговорим снова.

Алексей встал первым.

– Только… это… я в дом зайду первым. Сами понимаете – приготовить всё надо.

– Да, конечно. Какой разговор.

Алексей убежал.

– Хороший у вас сын, Мария Ивановна. Заботливый. Да и жена у него неплохая, – улыбнулся Николай Александрович, – видел я её.

Немного погодя, Мария Ивановна и гость вошли в дом. Алексей уже успел всё разложить на столе. На банкнотах, как и можно было предположить, Николай Александрович даже взгляда не остановил. Но внимательно осмотрел сундучок. Потом, кивнув на деньги, спросил Алексея:

– Это, что, всё?

– Нет, почему же… Сундучок-то с двойным дном оказался. Вот, смотрите.

Алексей опять перевернул сундучок и картинно открыл дно.

Николай Александрович наклонился над открывшейся картиной, внимательно осмотрел монеты. Одну даже взял в руку и осмотрел ближе.

– Да-а, – наконец, тихо выдавил он. – Это, действительно клад. Думаю, что ваши сомнения вполне обоснованы. Это стоит больше того, что я предлагал раньше.

Он ненадолго замолчал, то ли обдумывая, как быть, то ли решая, сколько заплатить, то ли прикидывая цену увиденного.

– В общем, так, дорогие кладоискатели, я удваиваю предложенную сумму. Баня, опять же, отдельно. Согласны?

Мать с сыном переглянулись. Они и на полтора миллиона, вроде, уже были согласны, а тут…

– Согласны, – ответила смущённо Мария Ивановна.

– Тогда минуточку подождите.

Николай Александрович достал из кармана какой-то аппарат, похожий на радиостанцию, и, потыкав по цифрам, заговорил:

– Игорёк, принеси-ка мне второй чемоданчик. Да, всё нормально. Давай, поторопись…

Отключив телефон и заметив заинтересованный взгляд Алексея, пояснил:

– Это телефон спутниковой связи. Пока редкая и очень дорогая вещь. Но, поверьте, скоро у каждого желающего что-то подобное будет. И недорого будет стоить, и очень удобно в обращении. Это я вам как специалист говорю.

Постучав в дверь, вошёл Игорёк.

– Вот, дед, держи. Как и велел.

Потом он увидел разложенный на столе клад.

– Ух, ты, сколько денег!

– Глупый ты, Игорёк, – усмехнулся Николай Александрович. – Где ты тут деньги увидел? Это бумага… Деньги-то, вон они, – он показал на перевёрнутый сундучок, – вот им точно ничего не грозит: ни время, ни вода, ни огонь…

Потом он повернулся к хозяевам.

– Мария Ивановна, Алексей, большое вам спасибо за всё! За то, что отнеслись с пониманием, за то, что не спорили и не жадничали. Вот в этих чемоданчиках всё, о чём мы договорились. А вот это, – он достал из внутреннего кармана две пачки денег, – это вам за сожжённую нами баню. Давайте будем прощаться. С вашего разрешения, я сундучок тоже заберу. Отреставрирую его и дома на видное место поставлю. Память как-никак. А вот эту макулатуру можно я вам оставлю? Мне они как-то без надобности. Игорьку вон пачку на игрушки дайте, и хватит. Вы не против?

Возражать никто не стал, и вскоре Николай Александрович со своим Игорьком, прихватив клад, укатили в город.

Проводив этих странных гостей, Мария Ивановна принесла из чулана старенький чемодан и аккуратно сложила в него неповреждённые огнём пачки денег. Остальное осторожно, чтоб не просыпать, отнесла в печь.

Алексей сидел возле стола и крутил в руках золотую монетку.

– Ой, а ты зачем взял? – увидев, встрепенулась Мария Ивановна.

– Как зачем? На память. У них будет память, а мы, что – рыжие, что ли? Не бойся, мать, они в прогаре не останутся. Они нам с тобой три миллиона с барского плеча отвалили только потому, что точно знают – с полученных монет они заработают в десятки, а то и в сотни больше потраченного. Это такие люди, мама, они просто так ничего не делают. Тем более, для таких простачков, как мы с тобой…

На том и успокоились. А через месяц в огороде Марии Ивановны дымила новой трубой новая баня. Да ещё какая! С тремя отделениями, с водой из скважины.

Прохожие, по привычке проходя мимо, только удивлялись – откуда? А Мария Ивановна отвечала с улыбкой:

– Да клад под сгоревшей баней нашла, вот и построила новую.

Люди, конечно, ей не верили. Но это её очень мало волновало.

Вот только новую баню Мария Ивановна поставила в стороне от сгоревшей. Чтобы беду не накликать…

Коза

В кабинет начальника Инспекции Госпожнадзора капитана Коняева без стука вошёл пожарный с погонами старшего сержанта. Это был водитель ГАЗика Никита Нагорный.

– Товарищ капитан, ну, мы едем или нет? – укоризненно спросил он. – Машина давно у подъезда, а вас никак не дождусь. Время идёт, а нам ехать не близко.

– Да-да, Никита Иванович, сейчас едем.

Коняев неспешно собрал бумаги на рабочем столе, что-то сунул в портфель, остальное исчезло в необъятных глубинах старинного несгораемого сейфа – достопримечательности кабинета. Накинув плащ, Коняев вышел.

У подъезда, действительно, стоял, пофыркивая, маленький юркий ГАЗик.

– Ну, поехали! – скомандовал Коняев, взгромоздясь на сиденье рядом с водителем.

Вначале, в границах города, ехали почти молча. Только Нагорный иногда отпускал крепкое словечко в адрес недисциплинированных водителей. Но стоило выехать за город, и Нагорного, известного всем шутника и балабола, словно прорвало – анекдоты и весёлые истории посыпались из него, как из рога изобилия. Коняев сначала прислушивался, поддакивал, улыбался там, где считал необходимым, но вскоре, усевшись поудобней и не обращая внимания на сильную тряску, уснул.

А Нагорный же всё рассказывал и рассказывал анекдоты. Так незаметно, через полтора часа они прибыли к месту назначения. Деревенька, куда они приехали, была небольшая, но имела и почту, и школу, и, до сегодняшней ночи, небольшой магазин. А сегодня ночью случилась беда – магазин сгорел. Что послужило причиной пожара, и должен был выяснить капитан Коняев. Взяв портфель с документами, он неспешно направился к сгоревшему магазину, бросив на ходу Нагорному:

– Я нескоро, так что можешь поспать.

Никита Иванович вышел из ГАЗика, обошёл вокруг него, попинал колёса, открыл капот и проверил состояние двигателя, потом, закрыв капот, залез обратно в кабину и приготовился поспать. Но через 2–3 минуты в дверцу кто-то нерешительно постучал. Нагорный открыл глаза. Возле машины стояла сгорбленная старушка, державшая на привязи серую козу.

– Чего тебе, мамаша? – поинтересовался Нагорный.

– Милок, купи козу, – ответила старушка, – я недорого возьму – рублей десять.

Нагорный заинтересованно приоткрыл дверцу ГАЗика.

– А что так дёшево, мамаша? Больная она у тебя, что ли?

– Да почему же больная – здоровая. Хорошая коза, Манькой зовут. Она и молочко скоро давать начнёт, и козляток нарожает. Опять же на мясо можно, если что.

– Ну, вот, такая хорошая коза, а вы её, мамаша, продавать вздумали. Самой пригодится. А мне – то, вроде, она и ни к чему, – Нагорный закурил папиросу.

– Дак ить и мне она теперь уже ни к чему, – упорствовала старушка, – помирать мне пора, а за Манькой присмотреть некому. Я уж всю деревню обошла – никому не надо. У всех своей скотины полно.

– Да ты не спеши, мамаша, помирать-то, ещё пожить надо.

– Говорить оно, конечно, легко, но я точно знаю – помру скоро, – старушка смахнула с глаз набежавшие слёзы. – Купи, милок, не пожалеешь, – снова предложила она.

Нагорный вылез из машины, подошёл к козе. Та, нисколько не пугаясь, ткнулась мордочкой ему в руку.

– Вот видишь, признала тебя. Купи, а?

Нагорный снял фуражку, почесал затылок.

– Ну, ладно, уговорила. Всё равно праздники скоро – мясо понадобится.

Порывшись в карманах и насобирав десять рублей, он рассчитался со старушкой. Она заметно обрадовалась и, пряча деньги в какой-то потайной карман, тихо сказала, ни к кому не обращаясь:

– Вот и на похороны денежки будут…

Нагорный же, получив от старушки козу с привязанной за рога верёвкой, походил с ней по полянке, понаблюдал, как она аппетитно ест траву. Потом привязал козу сзади к ГАЗику, потрепал её за уши:

– Ты тут попасись, отдохни в тенёчке, а я пока в кабине посплю.

С этими словами он залез в кабину и через пару минут крепко заснул.

Прошло полтора часа.

– Ну, всё, я закончил. Можно и до дому, – открыв дверцу и размещаясь в кабине, громко сказал вернувшийся Коняев.

Нагорный встрепенулся, потряс головой, изгоняя остатки сна, и завёл мотор.

– Домой так домой. Домой – это хорошо, – радостно воскликнул он и придавил педаль газа. – Домой даже лошадь быстрее бежит, вот и мы мигом домчимся.

Коняев внимательно посмотрел на Нагорного и с опаской выдавил через стучащие зубы:

– Ты в канаву куда-нибудь не залети.

– Не бойтесь, товарищ капитан, больше скорость – меньше ям.

– Ну – ну, – только и сказал в ответ Коняев и надолго замолчал.

А Нагорный, весело насвистывая, крутил баранку. Проехали уже около половины пути по ухабинам и колдобинам просёлочной дороги, когда Нагорный вдруг резко затормозил и, выскочив из машины, побежал назад. Вышел из машины и Коняев и, как всегда, неспешно подошёл к стоящему в остолбенении Нагорному.

– Что случилось, Никита Иванович? Задавил кого, что ли?

Нагорный показал на верёвку, одним концом привязанную к машине, а другим концом к окровавленным грязным рогам, валяющимся поодаль.

– Ё-о-о…, – только и смог выдавить он из себя.

– Что это? – не понял Коняев.

– Коза…

– Какая ещё коза, что за шуточки?

– Манька, – простонал Нагорный и, обхватив голову руками, сел на обочину.

Коняев стоял рядом, недоумённо переводя взгляд то на Нагорного, то на привязанные рога. Прошло несколько минут, прежде чем Нагорный, немного придя в себя, закурил и подробно рассказал Коняеву о своей покупке и о том, что покупку эту он привязал к машине, а потом, по всей вероятности, раздолбал о колдобины, вплоть до самых рогов. Прошло ещё несколько минут, прежде чем Коняев смог осмыслить всё произошедшее и сказать Нагорному:

– Я не знаю, как реагировать. Честное слово. И козу до слёз жалко, и смеяться до слёз хочется. Ты уж не серчай, Никита Иванович.

– Да ладно… – махнул рукой Нагорный и растоптал брошенный окурок.

Встав, он отвязал от машины верёвку с рогами и со злостью отбросил её в придорожные кусты.

– Поехали!..

Всю оставшуюся дорогу они проехали в полнейшей тишине, думая каждый о своём: Нагорный – о бедной Маньке, кусочки которой разбросаны по просёлочной дороге, а Коняев – о скором отдыхе и сытном ужине.

Сон

Очень часто можно услышать, как люди говорят: «мне приснилось» или «я вспомнил». А у меня эти два понятия слились однажды воедино. И я до сих пор понять не могу: то ли мне приснилось то, о чём я ниже расскажу, то ли я это просто-напросто вспомнил. Как бы там ни было, при всём нагромождении фактов, думаю, рассказ мой будет интересен определённому кругу читателей. Итак…

Вторая половина ХХ века. Точно не скажу по какой надобности, но мне зачем-то срочно потребовалось съездить в мой родной посёлок Висим. Утро рабочего дня. Ехать до автовокзала или узкоколейки – только время терять. Тем более, что я после дежурных суток, устал и очень хочу спать. И тут само собой пришло решение – ехать на такси.

Возле Рудоуправления подошёл на стоянку такси. В то время таковые ещё существовали, и на них стояли настоящие такси, «Волги» салатного цвета с чёрными шашечками на дверцах.

– До Висима поедешь? – спросил я у скучающего водителя, лет тридцати от роду.

Водитель изучающе глянул на меня.

– Двойной счётчик…

– Согласен, – ответил я и уселся на заднее сидение.

Тут опять надо пояснить, что в то, советское, время перевозка людей в такси осуществлялась строго по показаниям счётчика. Дашь ты водителю чаевые или нет – это было дело пассажира, но счётчик включался всегда.

Собственно, и цены за перевозку были весьма лояльными. Из одного конца города в другой можно было спокойно доехать за полтора рубля. До Висима же накручивало десятку.

Устроившись на сидении поудобнее, я решил поспать. Хотя сделать это было немного проблематично. Относительно хорошая дорога была проложена от Нижнего Тагила до посёлка Черноисточинск. Я пишу относительно, так как и на этой дороге постоянно появлялись бугорки да ямки. Что уж говорить об остальной дороге до Висима? Там эти бугорки да ямки превращались в ухабины да колдобины. Но, умаявшись за ночь, когда мы устраняли большую аварию, я практически не обращал внимания на все эти неудобства и сразу же погрузился в глубокий сон.

Вот этот самый сон и получился у меня довольно ярким и где-то даже странным. Обычно мне не запоминается то, что я вижу во сне, а тут… Даже спустя много лет, я тот сон помню в мельчайших подробностях.

Когда проезжали посёлок Горбуново, в салоне такси вдруг из ниоткуда появились мои друзья детства: Сашка, Саня и Толян. Радости нашей, казалось, не будет конца. Мы обнимались, тискали друг друга, хлопали по спине. А потом начались разговоры.

– Слушай, Толян, ты куда исчез, сразу и навсегда?

Но Толян ничего мне не ответил, только махнул рукой и отвернулся к окну.

– Чего это он? – удивлённо спросил я Сашку, его брата.

– Как чего? Не знает, что ответить, вот и молчит. Врать не хочет, хоть и во сне…

Я помолчал, переваривая сказанное, а потом переключился на самого Сашку.

– Ну, а ты куда исчез? Как пришёл из армии, так после этого и не виделись мы больше.

– Так, а что я… Сначала на НТМК устроился работать, получал хорошо. Много свободного времени было и свободных денег. Умело всем этим распорядиться не смог, чуть на зону не попал. Хорошо, мать с Толяном и его семьёй, он тогда уже женился и ребёнка смастерить сумел, в Качканар переехать собрались, меня с собой забрали. Там и обжился немного.

– А служил где?

– В десантных. Много, чему меня там научили, из-за чего и куролесил. Силу всё свою показать хотел, навыки. Молодой ведь был, дурак совсем. А в армии… Вроде, и трудно было, но вспоминаю сейчас всё только добром. Вы ведь с Саней тоже, наверно, плохого об этом времени в своей жизни не скажете?

– А нас учили вообще о годах службы меньше болтать, – вступил в разговор Саня. – Я на подлодке служил. Там особо не расслабишься. Как говорится – всяк сверчок знай свой шесток.

– Вообще-то, и у нас послаблений не было, – прервал Саню Сашка. – Вот представь, выбросят тебя где-то над глухой тайгой или сопками, поставят задачу, и – вперёд. А до ближайшего жилья – километров сто пятьдесят, а времени давали трое-четверо суток. Вот и выбирайся, как знаешь.

Ребята замолчали. Потом одновременно повернулись ко мне:

– А у тебя как служба проходила?

– У меня?.. – я немного задумался. – У меня служба проходила за книжками да тетрадками. Правда, иногда ещё пожары тушить приходилось. И немаленькие. Вы вот тут о своей героической службе немного рассказывали, какая она у вас трудная была, и как вы с этими трудностями боролись. Но, ребята, ведь это всё у вас было на уровне укрепления вашего физического состояния… А вы мёртвых людей когда-нибудь видели? Обгоревших до костей. Вы из пожара детей погибших выносили?.. Нет. Вот то-то и оно. А мне уже во время учёбы это делать доводилось. Не говорю уж о теперешнем времени… У каждого из нас своя судьба, которую, чаще всего, мы не выбирали, а, скорее, она нас выбрала.

Помолчали. Такси уже подъезжало к Антоновскому, за разговорами-то время быстро летит. Я повернулся к Сане:

– А ты почему в наше училище поступать не стал?

Саня смутился:

– Не поверишь, но я с документами в руках уже подходил к его дверям, когда меня окликнул двоюродный брат Сергей. Ты должен помнить его, приезжал он к нам в посёлок несколько раз. И всё, понеслось, закрутилось… Сначала решили отметить моё возвращение, потом пили за встречу, потом ещё за что-то. Короче, очнулся я только через неделю, а время-то уже ушло. Устроился на работу. Решил на следующий год поступать, да какое там… Так вот и вернулся в Тагил. И началась моя гражданская жизнь… Пошёл работать на вагоностроительный завод, женился, детей нарожал. Всё, вроде, ничего, только…

– Что только? Чего ты всё мнешься, как девка красная?

– Да пить я после той встречи с Серёгой стал, тянет постоянно…

– Так у вас, что, это наследственное?

– Откуда ж я знаю… Хотя, вы ведь знаете и мамашу мою, и батю, пьяньчуги ещё те…

– Ну, а ко мне, почему ни разу не пришёл? Может, вместе бы что придумали.

– Не-ет… Я у матери твоей о тебе спрашивал, она мне сказала, что всё отлично. Вот я и не искал встречи. У тебя своя жизнь, зачем её ломать? А у меня своя…

Снова помолчали. Я глянул на Толяна и вспомнил, как отец учил его жизни.

Толян был немного старше нас всех. Учиться у него желания огромного не было. Он больше пропадал у отца на работе. А отец был завгаром в местном совхозе. По этой причине Толян и школу закончил в ускоренном темпе, не доучившись даже до восьмого класса. Но парень он был крупный, здоровый, интересующийся техникой, поэтому вскоре уже самостоятельно разъезжал по посёлку на тракторе.

Когда он получил первую в своей жизни зарплату, взрослые товарищи, конечно же, раскрутили его на её обмывание. Как же – традиция. А Толян и не отказывался, надо, значит, надо…

Вечером его бесчувственное тело старшие товарищи привезли в люльке мотоцикла к родительскому дому и осторожно выгрузили у ворот. Сами же предусмотрительно уехали. Вот тут-то и начались уроки воспитания. Вышедший на звук мотоцикла дядя Володя увидел сына в таком состоянии и, недолго думая, опрокинул на него стоявшую рядом бочку с дождевой водой. Толян немного очухался, сел, прижавшись спиной к воротам.

А дядя Володя продолжил. С крепким матом он сгрёб сына за шкварник и не без труда увёл его в огород, подальше от людских глаз. От всего этого «ласкового» обхождения и оттого, что пьяным он напился в первый раз, Толяна развезло окончательно и начало тошнить. Он начал рыгать (простите уж за такие тонкости в рассказе), а отец сгрёб его в охапку и подвёл к грядке, приговаривая при этом:

– Блюй сюда, сволота, хоть грядки удобришь… Ты, что, придурок, думал, папка у тебя мёд пьёт? Что сладко ему? Ни хрена!.. Теперь вот и сам будешь знать, каково это, водку-то жрать!..

Я почему так подробно знаю обо всём произошедшем? Просто дом наш стоял через дорогу от дома Толяна и Сашки. И нам было всё прекрасно и видно, и слышно. Тем более, что громкость-то сбавлять никто и не собирался. Вопли Толяна, вырывающиеся из глубины желудка, продолжались до полного освобождения организма от всего лишнего, до самой желчи. А потом заботливый отец проводил сына до бани, где он и проспал до самого утра…

На Черноисточинском железнодорожном переезде такси тряхнуло. Я проснулся, глянул в окно. Впереди – ещё больше половины пути. Рядом со мной никого не было. Я закрыл глаза и снова моментально уснул…

Покос. Что, чаще всего, вспоминает сельчанин, волею судеб оказавшийся на проживании в городе? Конечно же, его.

Перед глазами тает дымка, и вот я уже вижу, как мы едем на покос. Первый раз на новое место. Мы – это отец, мать, бабушка, старшая сестра и, разумеется, я. Средняя сестра осталась дома, за хозяйством присматривать. Едем мы за Шихан по лесной укатанной дороге на лошадке, которую отец взял у себя на работе, согласно подошедшей очереди. Лошадка бежит весело. Отец почти не подгоняет её. А всё потому, что едем-то мы под гору.

Где-то там, далеко впереди, как рассказывал отец, на берегах небольшой речки Гаревой, лежит наш новый покос. До этого приходилось заготавливать сено для козы, где получится. На окраинах полей, на обочинах дорог. Во-первых, много сена тогда ещё не нужно было, не было у нас коровы. Теперь появилась. Во-вторых, в посёлок мы, а, точнее, мои родители и две моих старших сестры, приехали на проживание совсем недавно. Я уже здесь родился. Поэтому и покоса у нас не было пока. Как, впрочем, и многого другого.

Вот мы уже на покосе. В первую очередь, обошли, осмотрели наши владения, набрав по пути полную корзину отличных грибов. Потом уж начали прикидывать – где шалашик поставить или сразу делать какую-нибудь землянку или избушку, чтобы можно было от дождя и солнца укрыться, да и отдохнуть при необходимости. Отсюда возник вопрос: где делать костровище, чтобы оно было постоянным и безопасным. Немного посовещавшись, решили делать землянку и выкопать её в высоком берегу речушки.

И закипела работа. Пока одни по разметке, сделанной отцом, копали котлован под землянку, другие, во главе с самим отцом, рубили в ближайшем лесу и носили к будущей землянке заготовки для стен и перекрытия. Маму, правда, вскоре освободили от работ и отправили готовить обед.

Не знаю, как у других, но в нашей семье всегда был закон – на покосе еду готовить сытно и вкусно. Ведь, как поешь, так и работать будешь. Поэтому ещё с зимы мама начинала готовить мясную тушёнку, специально для покоса. И, не дай, Бог, чтобы в последующие полгода её кто-то тронул! Ну, а на покосе в котёл летело всё: и тушёнка, и овощи, и грибы, и даже крупы с макаронами. К тому же всё это приправлялось дымком от костра. М-м-м… Вкуснотища. Даже сейчас, когда пишу об этом, как говорится – слюнки текут. И ведь, что интересно, сам пробовал что-то подобное потом сварить дома, не получалось, не тот вкус. Возможно, как раз этого запаха дымка от костра и не хватало…

Ближе к обеду наша землянка была уже готова. Как сказал отец: долго ли умеючи-то. А то, что он умел не всё, но многое, это была сущая правда. Он и печи мог класть, и ремонт по дому любой провести, и с лошадкой умело обращался, на покосе никто за ним угнаться не мог, и много ещё, чего…

Отобедав, попив чайку с лесной заваркой, то есть со смородиной, малиной и белоголовником, решили немного отдохнуть. Пока женская половина «убирала со стола», отец отвёл меня в сторонку.

– Пойдём-ка, сынок, чего покажу.

Мы прошли немного по берегу речки, потом спустились к самой воде.

– Смотри, – сказал отец, отодвигая в сторону ветки ивы.

Моим глазам открылась чудная картина. У самой воды, а частично даже и в воде рос огромный куст чёрной смородины, усыпанный крупными ягодами.

– Знаешь, что это такое? – спросил отец.

– Ага, знаю. Смородина. Я у соседки тёти Фисы видел такие ягодки в огороде. Она меня даже угощала ими. Вкусные, только кислые.

– Это она рано их сорвала, не дала дозреть, потому и кислые. А когда созреют, то они очень сладкими бывают. И, главное, очень полезными. Так что запомни это место и заходи почаще, чтобы полакомиться. Только помногу не кушай, чтоб животик не заболел. Понял?

– Понял, – ответил я. – А сестрёнкам можно этих ягодок поесть?

– Почему же нельзя? – улыбнулся отец. – Конечно, можно.

А потом косили траву. В четыре косы получалось это очень споро. Я бы тоже помог, да мал ещё был. Но и меня не оставили без работы, поручив палкой раскидывать накошенные валки травы. Так косили до самого ужина.

На ужин решено было не объедаться. Отец сходил, принёс из реки бидончик с молоком, а мама нарезала домашнего хлеба, который испекла накануне специально для покоса. Такой вкусноты, поверьте, редко случается поесть нам теперь, в нашей (преимущественно) городской жизни. Там было всё своё, натуральное. А сейчас… Даже хлеб умудряется на второй день после покупки позеленеть. Если же уберёшь его в холодильник, то достанешь уже что-то кирпичеподобное и безвкусное.

После ужина и короткого отдыха взрослые решили ещё покосить. Нам же с сестрой поручили наломать веток пихты и наносить их в избушку. Предстояло заночевать, и нужно было подумать, как это сделать покомфортнее. С поручением мы справились, тем более, что ходить далеко не пришлось. Три большущих пихты росли в двух шагах от избушки, и их лапы свисали до самой земли. Отец объяснил нам, что ветки можно отламывать или отрубать без опасения повредить дерево, нужно только место сруба землёй хорошо помазать. Всё равно ветки эти впоследствии будут нам мешать. А дерево только спасибо скажет за то, что его подстригли.

Никто не будет спорить с тем, что на свежем воздухе спится очень хорошо. Да если ещё под тобой настоящая перина из пихтовых лап, укрытая плащами и телогрейками. А где-то за стеной тихо журчит вода горной речушки, убаюкивая вас своими сказками. И, конечно же, сказалось то, что за день, за всеми этими работами и заботами, все изрядно устали. Уснули все сразу и крепко.

Впрочем, не все. Отец спутал верёвкой передние ноги лошадки, чтобы далеко не убежала, надел на её шею огромный колокол-ботало и отпустил пастись. Потом посидел у костра, выкурил папироску, подбросил дров, что потолще, чтоб на дольше их хватило, и уж потом только залез к нам, в наше сонное царство…

Как же всем нам было обидно, когда, приехав на покос через год, мы не обнаружили нашей избушки на положенном месте. Весной большой водой её просто-напросто смыло вместе со всем её содержимым. Пришлось начинать сначала и делать избушку подальше от воды, на небольшой возвышенности…

Такси снова сильно тряхнуло. Открыв глаза, я увидел, что ехали по лесу, и дорога здесь была не ахти, какая. Таксист чертыхнулся, объезжая очередную яму. А мои глаза вновь прикрыли веки…

Теперь я был на колодце. По возрасту – где-то ближе к окончанию школы. Колодцы у нас всегда славились хорошей водой, можно сказать, родниковой. Знали наши предки, где, на каком месте нужно эти колодцы копать. И копали, чуть ли не на каждом перекрёстке.

Конечно, по вкусу вода в этих колодцах везде отличалась. Это ведь, на какой слой попадёшь. Но, в целом, вода была прекрасная.

Когда приходило время, колодцы чистили. Происходило это один раз лет в десять-пятнадцать. Если не появлялась для этого срочная потребность.

На моей памяти, пока жил в посёлке, наш колодец чистили два раза. Первый раз, когда я был совсем ещё мелким, и в памяти моей тот случай особо не отложился. Помню только, что, похоже, повреждённый сруб колодца где-то в самом низу, в воде, нужно было ремонтировать, и полдня все, кто мог, выкачивали тогда из колодца воду вёдрами.

А второй раз получился экстренным. Все, кто пользовался колодцем, внезапно заметили, что вода в нём резко изменилась, как-то помутнела. Немного погодя, в воде стали попадаться клочки шерсти. Сверху пытались рассмотреть, что там внизу. Однако даже при помощи ярких фонарей этого сделать не удалось – глубоко очень. И снова было решено выкачивать воду из колодца и чистить оттого, что там воду мутит. Работали долго, ничего в бадью не попадало. Тогда один из мужичков-соседей обвязал себя верёвкой, встал в бадью, и другие мужчины осторожно спустили его в колодец.

Рисковал он, конечно, сильно. И трос колодезный мог не выдержать, не говоря уж о верёвке. Да и газами надышаться мог, могли они быть на глубине. Но главной загвоздкой оказалось то, что он обнаружил там, внизу. Это была мёртвая овечка. Кто-то не закрыл колодец крышкой, и это бойкое животное, любящее лазить, где не следует, по всей вероятности, свалилось в колодец. Причём, свалилось очень неудачно, сразу погибло. Иначе кто-нибудь всё равно рано или поздно услышал бы её блеянье.

Теперь появилась новая проблема – как-то овцу надо было достать из колодца. Тогда мужичок, который спустился в колодец, вылез из бадьи и, изрядно помучившись, затолкал туда овцу. Сам он в это время находился в подвешенном состоянии, что только добавляло проблем. А овца раздулась от воды, была скользкой и тяжёлой. К тому же от неё шёл ужасный смрад. Всё-таки в воде она находилась не один день.

Но всё получилось. Как в песне поётся: если долго мучиться, что-нибудь получится. Сначала из колодца достали овцу. Потом, опустив бадью обратно, «выкачали» и отважного мужичка. Смотреть на него было жалко, до того он был вымотан. Стоявшие тут же жена и сын подхватили его под руки и отвели домой, через дорогу.

Ну, а потом всем «колхозом» долго и упорно выкачивали воду из колодца. Сделать это полностью, конечно же, не получилось. Глубина была большая, да и родники «работали» постоянно. И на много лет слава о воде из нашего колодца шла не самая хорошая…

Зато о других колодцах стали писать в газетах, показывать их по телевидению. Дело в том, что заработала программа «Родники», и практически все колодцы обновились, получили новую «одёжку» в виде резных или разрисованных «домиков» и обновлённых колодезных срубов. А вода… Вода в них по-прежнему была прекрасной, если её, конечно, не портили всяким мусором…

Машина остановилась. Водитель, увидев, что я приоткрыл глаза, сказал, выходя из машины:

– Я сейчас… Сигарет только куплю…

И убежал. Я осмотрелся. Посёлок Уралец… Значит, ещё минут двадцать подремать можно… И прикрыл глаза…

Тут же перед глазами появилась бабушка. Почти в каждой семье существует этот добрый, чуть ли не сказочный персонаж. Была она и у нас. Добрая, большая. Впрочем, последнее, возможно, нам тогда только казалось, потому что сами-то мы были совсем мелкими.

Жила наша бабушка в городе, у нас бывала наездами. Наверно, её приездов мы ждали с нетерпением ещё потому, что она никогда не приезжала к нам с пустыми руками. Для каждого из нас у неё всегда был приготовлен подарок.

Сёстрам привозила платьица, пусть не самые дорогие, но всегда новенькие, что в посёлке обычно считалось шиком. Хоть на пару дней, но шиком.

Для меня, почему-то запомнилось, она всегда привозила что-то из школьной формы: то костюмчик, то фуражку, то ремень с латунной бляшкой.

Ну, а младшего братишку она радовала кульком конфет. Впрочем, конфеты эти очень быстро расходились по всем членам семьи, кому больше доставалось, кому меньше.

А ведь у бабушки были и другие внуки и внучки. Не думаю, что только именно нам она привозила подарки. Скорее всего, другим тоже что-то дарила.

Добрая она была и большая… Про её доброту говорит ещё такой факт, о котором мне рассказала как-то мама. Оказывается, у бабушки был заветный сундучок, в котором для каждого внука и внучки лежал свёрточек с богатой иконкой, деньгами и ещё какими-то, в её понятии, драгоценностями. Всё это должно было вручаться при наступлении совершеннолетия. Должно было, но… Сгорел бабушкин домик, и заветный сундучок остался только в мифах.

Сама же бабушка после пожара сильно заболела и, приходя иногда в себя, спрашивала только одно:

– Пожара… нет?..

Потом её не стало. Но в памяти она навсегда осталась доброй и большой…

– Станция Висим, остановимся пос… – громко сообщил таксист, оборвав последнее слово на половине. – Что дальше, думаю, вы сами знаете. Вам куда?

– Тут недалеко… – ответил я, протирая со сна глаза. – Во-он к тому дому с нарисованными грибами.

Подъехали. Остановились. Я расплатился, и такси уехало. Подойдя к воротам дома, я позвонил, с улыбкой глядя на нарисованные грибы. История их очень проста – мама долгое время работала грибоваром, принимала грибы у населения и варила их. Вот однажды ей и привезли этот большой щит с грибами, прибили на стенку. И всё.

Немного погодя, вышла мама.

– О, привет! Ты откуда это нарисовался? До автобуса, вроде, далеко, до «кукушечки» ещё дальше.

– Привет, мам! Да на такси прикатил, в сельсовет надо… А на автобусе я потом домой уеду…

Мимо нас резво проехало такси, полностью заполненное пассажирами.

– Молодец, мужик! – похвалил я. – А ещё думал, ехать или нет… И с меня двойной счётчик взял, и пассажиров набрал под завязочку. Ещё, наверно, двойной счётчик будет. Глядишь, дневную норму-то и выполнит… Вот так работать надо. Пойдём, мам, накорми чем-нибудь…

Такой вот полусон-полуявь вспомнился мне недавно. А что было чем – я так и не понял…

Об авторе

Юрий Михайлович Согрин родился в 1955 году в посёлке Висим, в 50-ти километрах от Нижнего Тагила. 25 лет проработал в пожарной охране.

Член Российского Союза Писателей.

Выпустил 8 книг стихов и прозы. Соавтор нескольких литературных сборников.

Лауреат премии областной организации Союза журналистов и областного Управления ГПС «Огненное перо» за 1994 год.

В 2005 году стал Лауреатом премии Главы города Нижнего Тагила «За активную жизненную позицию» в номинации «Особые достижения в творчестве среди инвалидов».

В 2013 году стал победителем литературного конкурса «Серая шейка» в номинации «Произведения для детей».

В 2015 году занял 2 место во Всероссийском литературном конкурсе «Люди доброй воли».

Финалист 2-го Всероссийского литературного конкурса «Герои великой Победы – 2016».

Выпускает ежеквартальный альманах «Пожарные Коллекции».

Выпустил несколько книг о пожарном коллекционировании.

За выпуск книги «Пожары и пожарные Тагила» награждён медалью Владимира Гиляровского.

За выпуск альманахов «Тагильский коллекционер» и «Пожарные коллекции» награждён медалью «За выдающийся вклад в развитие коллекционного дела в России».

Проживает в Нижнем Тагиле.

Content

Юрий Согрин
Висимские рассказы

На покос

Коси, коса

Когда гребёшь – отдыхать некогда

На рыбалке

Под плотом

Перчатки

Бабушка приехала

Корова

Баня

Грядки

Клад

Коза

Сон

Об авторе