Аграновский Валерий Абрамович

Степанов Анатолий Яковлевич

Удинцев Анатолий Николаевич

Яницкий Владимир Владимирович

Митин Юрий Константинович

Савинков Борис Викторович

Луначарский Анатолий Васильевич

Хэммет Дэшил

Поединок. Выпуск 16

― Повести ―

Валерий Аграновский

ПРОФЕССИЯ: ИНОСТРАНЕЦ

(Монологи)

Автор:

Предыстория

В самом конце шестидесятых годов я, молодой литератор, упражняющийся в сочинении детективов и уже напечатавший к тому времени (правда, под псевдонимом и в соавторстве) несколько приключенческих повествований в центральных молодежных журналах, получил неожиданное предложение от соответствующего ведомства собрать материал для документальной повести о советском разведчике Г.-Т. Лонгсдейле.

Я знал понаслышке, что Лонгсдейл был крупным английским промышленником-миллионером, получившим от королевы Великобритании звание сэра, что он был арестован в Англии, осужден, сидел какое-то количество лет, а потом обменен на коммерсанта Винна (или Девинна?), изобличенного в шпионской деятельности против СССР и приговоренного у нас к тюремному заключению.

Немного поразмыслив, я дал согласие, движимый более любопытством, нежели желанием писать о Г.-Т. Лонгсдейле. Откровенно признаться, к «шпионским» детективам я и до сих пор отношусь с предубеждением: меня шокирует то обстоятельство, что с их помощью молодому и неопытному читателю в сладостной облатке погонь, перестрелок и переодеваний может преподноситься горькая начинка в виде самых различных методов (надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю), вполне приемлемых для достижения целей не только в разведке, но, между прочим, в жизни вообще.

Однако я не жалею, что встретился с Лонгсдейлом. Замечу попутно, что на самом деле мой будущий герой не был ни «Г.-Т.», ни «Лонгсдейлом», а Константином Трофимовичем Перфильевым, под именем которого официально значился в архивах и делопроизводстве Центра. Впрочем, не был он и Перфильевым, а совсем Кононом Трофимовичем Молодым, сыном ученого и врача, родившимся в Москве и жившим в молодости в доме на Русаковской улице, что возле Сокольников, прямо напротив кинотеатра «Шторм», ныне снесенного, но я не уверен, что и Молодый его настоящая фамилия…

Так или иначе, у меня было с Кононом Трофимовичем ровно одиннадцать встреч. Обставлялись они следующим образом. Заранее, примерно за неделю до каждой встречи, я составлял вопросник из пяти — семи пунктов, переправлял его в соответствующее ведомство, откуда мне сообщали, когда и в котором часу я должен подъехать к главному подъезду соответствующего здания на одной из центральных площадей столицы, а проще сказать — в КГБ.

Я подъезжал. Меня встречали и вели в просторную комнату на втором этаже, которую лучше бы назвать маленьким залом. Он был пустым, если не считать длинного полированного стола с пепельницами, стоящего посередине, и более десятка стульев с одной его стороны, предназначенных для моих собеседников, и одного стула по другую сторону — для меня.

Я садился и ждал. Минут через пять входил Лонгсдейл, которого сопровождали разного возраста люди, хорошо одетые и неизменно вежливые. Их возглавлял человек лет примерно сорока пяти, с белым платочком, углом торчащим из нагрудного кармана отлично сшитого пиджака; впредь я буду называть его Ведущим. Все они по очереди здоровались со мной за руку и рассаживались на стулья, причем ни разу из одиннадцати встреч не получалось так, чтобы кто-то оставался без стула или какой-то стул без седока, хотя количество мебели и людей всегда было разным. Мой будущий герой располагался ровно напротив меня, и после нескольких ни к чему не обязывающих фраз («Как вам погода, не промокли?» — «Благодарю, я в машине, но прекратятся когда-нибудь эти дожди?» «Прямо лондонский климат, не находите?» — «Вам лучше знать, сэр!») мы приступали к делу.

Сначала мне было непонятно, зачем столько молчаливых свидетелей отрывают себя от забот и присутствуют часами при наших беседах. Их назначение я понял, когда они начали вдруг говорить. Однажды, отвечая на мой вопрос, Конон Трофимович помянул факт из своей биографии, связанный с пребыванием в американской школе разведки, расположенной на территории ФРГ. Тут человек с платочком, названный мною Ведущим, вежливо прервал его и обратился к одному из присутствующих: «Прошу вас, Владимир Платонович!» Тот начал: «Строго секретная американская школа разведки находится в тридцати семи километрах от Мюнхена, если ехать по автостраде Мюнхен — Берлин. На тридцать седьмом километре надо свернуть направо на бетонку, и буквально через двести метров, в лесу, на берегу небольшого озера (восемьдесят на сто двадцать шагов) будет стоять трехэтажное здание красного кирпича типичной немецкой готики, с закругленными наверху окнами по всему фасаду. Перед входом в здание два дерева: дуб диаметром около метра и ольха, ветви которой достигают окон третьего этажа…» В другой раз Лонгсдейл говорил о том, как и когда он впервые оказался в Канаде, в Торонто, и остановился в отеле недалеко от вокзала. Ведущий попросил: «Будьте любезны теперь вы, Борис Николаевич!», после чего «Борис Николаевич» стал рассказывать мне об отеле, в котором жил в Торонто Лонгсдейл: «Отель называется „Терминаль“ и характерен тем, что вся обслуга его, кстати сплошь состоящая из мужчин, носит особую униформу, специально пошитую для сотрудников „Терминаля“. Лучшие номера — на шестнадцатом этаже двадцатиэтажного здания отеля: они совершенно изолированы от окружающего мира звуконепроницаемыми прокладками в стенах…» Почему эти данные, как и прочие, не мог изложить сам Конон Трофимович, я до сих пор не знаю и могу лишь предполагать: либо он никогда в «Терминале» не останавливался и в строго секретной американской разведшколе не был, но нужно было, чтобы он там «был», по крайней мере в повести, которую я намеревался писать, либо Лонгсдейл побывал в действительности и там, и там, но почему-то ему хотелось из чужих уст слышать то, что впервые слушал я. Впрочем, я скоро привык к этим тайнам мадридского двора, больше не удивлялся и воспринимал все так, как оно и звучало.

Состав сопровождающих постоянно менялся. Уж и не помню, сколько прошло через меня Владимиров Платоновичей, Платонов Сергеевичей, Сергеев Владимировичей и т. д. Однажды я заикнулся о том, что было бы неплохо познакомить меня для общего колорита со знаменитым полковником А., примерно годом раньше Лонгсдейла обмененным на крупного американского разведчика П., тоже полковника. Мне сказали туманно: подумаем, но обещать не можем. Но в один прекрасный день вдруг предложили подготовить вопросы для полковника А., а затем дали знать, когда с ним состоится встреча. Я приехал в назначенное время, сел на свой стул, они, как обычно, вошли в обновленном составе, среди них был и Лонгсдейл, однако на сей раз его посадили не напротив меня, а сбоку, зато напротив сел пожилой человек с большой лысиной и седой оборочкой вокруг голого черепа, тот самый, который уже несколько раз был в свите Конона Трофимовича и под именем «Варлама Афанасьевича» рассказывал мне об улицах Нью-Йорка, его магазинах и еще о Колумбийском университете. Это и был, оказывается, легендарный полковник А. собственной персоной! Опять тайны мадридского двора, и вновь я мог только догадываться, зачем. Возможно, А. хотел ко мне приглядеться, прежде чем со мной говорить? Но что я за птица, чтобы готовиться к беседе со мной так тщательно и странно? Или они репетировали сцену, играть которую им надлежало в другом и более ответственном месте? Между прочим, когда полковник А. добрался в своем рассказе до лондонского пригорода, куда он приехал по заданию Центра из Нью-Йорка, чтобы тайно проникнуть на какой-то строго охраняемый военный объект, Ведущий, мягко прервав его, обратился к Лонгсдейлу: «Прошу вас, Конон Трофимович!», и Лонгсдейл дал исчерпывающую справку относительно военного объекта, а также способов, с помощью которых можно было на него проникать.

Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно?

Портрет

Ведущий попросил меня записей по ходу бесед с Лонгсдейлом не вести, а просто запоминать, что я и делал. Эти «монологи», таким образом, воспроизводятся мною по памяти и потому могут содержать неточности, особенно в названиях маленьких городов, улиц, имен и дат, возможно, как раз нуждающихся в том, чтобы я не ошибался. С другой стороны, в такой непривычной для литератора методике сбора материала было и свое преимущество, а именно: в моей памяти оседало самое важное, яркое и существенное, в то время как мелкая рыбешка уходила из сетей, но и жалеть о ней не следует, она действительно мелкая.

Добавлю к сказанному, что на исходе последней встречи Конон Трофимович обратился ко мне с просьбой, как он выразился, личного характера: если я в самом деле буду о нем писать, нельзя ли попробовать выжать из повествования воду, так называемую беллетристику, и оставить одну суть?

Я обещал.

Даже внешний облик Лонгсдейла, не зарисованный мною с натуры в блокнот, нынче воспроизводится памятью, как если бы художнику-портретисту предложили воспользоваться строго ограниченным количеством мазков. Лонгсдейл был ниже среднего роста. Широкоплеч, крепко сбит. Черный. Скуластый, глаза немного раскосые: по предкам Конона Молодыя, несомненно, пронеслась лет шестьсот назад татаро-монгольская орда. Взгляд острый, ироничный, живой. Впрочем, в случае нужды Лонгсдейл умел надевать на лицо по классическому восточному образцу маску непроницаемости, и тогда к нему вполне подходило расхожее выражение, часто применяемое авторами детективов: «Ни один мускул не дрогнул на его лице». Сказать, что в толпе Лонгсдейл незаметен, что мы привыкли полагать чуть ли не главным качеством настоящего разведчика, я не могу: смотря в какой толпе! Среди казанских татар, возможно, он и растворился бы, но в обществе респектабельных английских бизнесменов — как говорят в таких случаях: извините! — я бы выделил именно его.

Конон Трофимович:

Быт

Лично я в первые часы после прибытия за границу предпочитаю спать. Помню, в Торонто я автобусом доехал до аэровокзала, который расположен в центре города, и при нем — гостиница «Терминаль». Иду с небольшим чемоданчиком типа «дипломат», навстречу конный полицейский: синие лампасы, краги, каска с полями, и вдруг останавливается, слезает на землю (два метра ростом, не меньше!), у меня сразу копчик заболел: знал бы он, кто я! А он в мою сторону даже не посмотрел. Я заказал в гостинице номер, зная, что ни документов у меня не попросят, ни вообще никаких вопросов не зададут. Номер взял с ванной, чтобы и туалет был: если потребуется что-то уничтожить, сжечь, например, можно спустить с водой, это вам не вечно забитый мусоропровод в коридоре, для прошиба которого следует запасаться специальной «гармошкой». Вошел в номер, повернул на дверях табличку: «Прошу не беспокоить!» — и уверен: трое суток никто не войдет, даже если меня пришибут в этом номерочке. И сразу, не мешкая, ложусь спать. Сон, как у космонавта. А просыпаюсь — и тут же встаю, это у меня еще с армии, с фронта. Подниматься, когда бы ни лег, я умею по «биологическому будильнику» и еще по тому, который у меня в ручных часах: поет, словно сверчок, сразу Подмосковьем начинает пахнуть. Я, представьте, всегда высыпаюсь, замечательное свойство. Но если не удается поспать в сутки хотя бы час-полтора, чувствую себя отвратительно, вид ужасен. К слову, в Англии, если приходишь на работу с опозданием, не выспавшись и в ужасном виде, начальством и сотрудниками принимается только одно уважительное объяснение: девочки! Любое другое, например забастовка водителей автобусов, ночной преферанс, сломавшийся будильник или приступ аппендицита, — неминуем скандал.

Взгляд

В гинее 21 шиллинг, в фунте 20 шиллингов, но гинея — купюра неофициальная, хотя все, от врача до проститутки, считают на гинеи. Меблированная квартира стоит пять с половиной гиней в день, но всего этого, будучи по легенде «канадцем», я не знал и, что очень удобно, мог не знать, поэтому первое время всюду совался со своими пенсами, шиллингами и фунтами стерлингов.

Психология

Кто я в чужой стране, как вы думаете? Враг? Ни в коем случае! Тот смысл, который вкладывается в обычное понятие «шпион», ко мне не относится. Я разведчик! Я не выискиваю в чужой стране слабые места с точки зрения экономики, военного дела или политики, чтобы направить против них удары. Я собираю информацию, исходя из совершенно иных замыслов, поскольку вся моя деятельность направлена на то, чтобы предотвратить возможность конфронтации между моей родиной и страной, в которой я действую. Именно в этом смысле инструктирует нас Центр, и мы придерживаемся этого принципиального указания.

Кстати, вам не приходилось где-нибудь читать, что написано на могиле Рихарда Зорге? В Токио на кладбище Тама лежит гранитная плита с такими высеченными на ней словами: «Здесь покоится тот, кто всю свою жизнь отдал борьбе за мир». Теперь вам понятно, что я хочу сказать?

Качества

Разведчик должен быть «растворимым» в толпе, незаметным. Одеваться надо прилично, но не броско. Моя родная жена, глядя на меня, когда я бывал дома в Москве, удивлялась: на тебе вроде бы все заграничное, но не похоже, что «иномарка». Я же знал: если в пивной тридцать человек, из которых можно запомнить пятерых, я должен быть не среди этой пятерки, а среди тех двадцати пяти, которые «незаметны» для посторонней памяти. В Англии некий бизнесмен покупал костюмы, и к локтям ему сразу пришивали кожу. Другой, называемый «джентльменом-фермером», был чрезвычайно богатым человеком, но одевался так скромно, что я мог бы сказать: броская скромность. Для разведчика и это плохо: ему следует одеваться так, чтобы в глаза «не бросалось».

Работа

Резидент, которого еще называют «шефом», если вербует агента, по-нашему «помощника», делает вид, что вовсе его не вербует, а просто покупает нужную информацию: мне нужна информация, вам — деньги, адью! А коготок у агента увяз, он из этого дела уже не вылезет. Агент тот хорош, кто обладает следующими данными: служит, например, в военном ведомстве на невысокой, но ключевой должности, дающей доступ к информации, не выслуживается в старшие офицеры, носит амплуа неудачника (не сумел, положим, окончить академию генштаба, так как болезнь отняла «лучшие годы»), любит выпить (а это дорого стоит!), имеет слабость к женскому полу (что тоже не дешево!), критически относится к своему правительству и лояльно к правительству резидента.

Впрочем, не только слабостей ищут в своих помощниках шефы, а предпочитают для вербовки четкую идейную основу, которая намного прочнее меркантильной, гарантирует от провала и украшает достижение цели не низменными, а вполне достойными методами. Такой вариант, конечно, не частый, но тем он и заманчивей для каждого разведчика, претендующего на звание порядочного человека. Я знаю случай, когда идейно убежденный агент давал информацию, которую долгое время в Центре принимали за дезинформацию, организованную противником: уж больно она была дорогой и слишком дешево нам доставалась, а признать убежденность агента искренней тоже было непросто. Рискованно! Впрочем, если бы обиженные богом и судьбой поголовно стремились в агенты иностранных разведок, резидентам пришлось бы отбиваться от волонтеров ногами.

Взгляд

Средний англичанин аполитичен и равнодушен: ему совершенно наплевать, кто им правит и куда ведет страну, чем хорош или плох «Общий рынок», его интересует собственный заработок, работа и чтобы жена была довольна. А вот связать свою судьбу с гонкой вооружений и борьбой против нее, причем в интересах самой же Англии, он, как правило, не умеет. Искать в таком единомышленника трудно, если вообще возможно. Знаменитый Блейк, работавший на нас долгие годы без копейки денег, — чрезвычайная редкость. Он просто умный человек: проанализировал ситуацию в мире, определил ее истоки и перспективу, а затем, посчитав нашу политику более справедливой, принял обдуманное решение помогать нам.

Работа

Контроль за агентами резидент осуществляет, во-первых, постоянно, во-вторых, неукоснительно. Методы контроля: личное общение шефа с помощником и изучение информации, которую он дает. (Помощник должен быть не единственным, кто поставляет определенного рода сведения, его надо проверять с помощью «дублера», но суммировать и сопоставлять две-три информации по одному и тому же поводу лучше не резиденту, а сотрудникам Центра.)

Ведущий:

Сюжет

Считаю целесообразным предложить вам следующую сюжетную схему будущей книги о Лонгсдейле: если что-то не будет понятно, задавайте вопросы прямо «по ходу». Итак, с началом Великой Отечественной войны ваш герой (пусть он пока носит условное имя Л.), только что окончивший десятилетку, попадает добровольцем на фронт. В составе диверсионной группы он выполняет в тылу врага оперативные задания. Потом, возвратившись через линию фронта в родную часть, служит в разведывательном батальоне, показывает себя смелым и волевым солдатом, неоднократно берет «языков», участвует в их допросах (в качестве переводчика), выполняет отдельные поручения начальника особого отдела дивизии.

— Виноват, какие поручения?

— Отдельные.

— А почему Л., а не Лонгсдейл?

— Л. не совсем Конон Трофимович.

Начальник особого отдела, убедившись в том, что имеет дело со стоящим человеком, рекомендует его на работу в органы НКВД. Так ваш герой еще во время войны попадает к нам. После короткой спецподготовки его забрасывают в глубокий немецкий тыл, в самое логово. Там, в Берлине, Л. устанавливает связь с резидентом нашей разведки Д., который снабжает его надежными документами, отрабатывает легенду-биографию, помогает легализоваться и включает в активную разведывательную деятельность. После победоносного окончания войны Л. возвращается на родину и, уволившись из разведки, поступает в высшее учебное заведение. Обзаводится семьей. В 1949 году, в период работы над дипломом, его вызывают в Комитет государственной безопасности.

— Не понял: откуда Л. знает немецкий язык? Обычная школа?

— Нет. До войны он четыре года прожил с родителями в Германии, учился в немецкой «шуле».

— Что я могу писать о резиденте Д.?

— Ничего, кроме того, что он Д.

— Но минуло более тридцати лет… Хотя бы он жив?

— Да. В том-то и дело.

В КГБ вашему герою предлагают выполнить ответственное задание, связанное с разоблачением подрывных акций ЦРУ против нас в Западной Германии и, возможно, в Японии. После некоторых раздумий Л. дает согласие и вскоре оказывается на территории ФРГ в роли «немца», используя свои прежние документы и (частично) старую легенду.

— Раздумывая, он советуется с женой и родственниками?

— Нет, его решение самостоятельное.

— А как объясняют жене скоропалительный отъезд супруга?

— Не проблема: срочной командировкой Внешторга в Китай.

— ?

— Л. владеет китайским языком.

— Оканчивает соответствующее отделение МГИМО?

— Можно и так. Института внешней торговли.

С помощью резидента Д. он успешно легализуется, заводит полезные связи и ищет подходы к лицам, работающим в Бундеснахрихтендинст (БНД) — геленовской разведке, полностью находящейся под контролем американцев; БНД, кроме прочего, готовит для заброски в Советский Союз агентуру, вербуя ее среди русских людей, по разным причинам оказавшихся на Западе. Наконец Л. выходит на человека, с которым был знаком еще во время войны, в свою первую «командировку» в Германию. Назову этого человека Герхардом. Для восстановления с ним «дружбы» Л. не жалеет ни времени, ни денег, но вдруг понимает, что и Герхард, работающий в БНД, тоже осторожно обнюхивает его, пытаясь, вероятно, привлечь к сотрудничеству с геленовцами.

— На ловца и зверь бежит?

— Примерно так. Но сложнее.

— Нельзя ли военный период жизни Л. осветить подробней?

— Можно. Внесите этот пункт в ваш вопросник, адресованный Конону Трофимовичу. А пока мне придется сделать «приложение» к рекомендованной вам сюжетной схеме.

Приложение № 1

В начале пятидесятых годов в системе БНД под маркой «Амт фюр Зее унд Шаффартсвезен» было создано управление с кодовым названием «Архив», а при нем «служба 79», которая должна была вести стратегическую разведку против США, Англии, Франции, Италии и других государств западного блока. Не следует удивляться: во имя того, чтобы играть не подручную, а самостоятельную роль в «тайной войне» против СССР, а также для восстановления утраченного национального престижа послевоенное руководство БНД уже откровенно добивалось хотя бы формального выхода геленовской разведки из-под унизительного для немцев влияния ЦРУ. Центральное разведывательное управление США, в свою очередь, стремясь сохранить геленовцев «под собой», стало усиленно вербовать из их числа агентуру. Гелен это знал, но пресечь не мог. Он был человеком сильным и неглупым. В конечном итоге, кстати, он перебрался в США, захватив с собой всего один портфель, но в нем была агентура практически всех европейских стран, и с таким «подарком» Гелен рассчитывал занять в ЦРУ ответственный пост и не ошибся в своих расчетах.

Тем не менее не следует заблуждаться: главной задачей БНД была и оставалась разведывательная деятельность не против стран Запада, а против Советского Союза. В директивном указании геленовского Центра всем службам разведки — оно попало в наши руки — указывалось: «СССР является важнейшей, но и самой трудной целью нашей работы…» В центральном аппарате БНД имелись: разведывательное Управление (отделы СССР, ГДР и других социалистических стран, а также упомянутый «Архив» со своей «службой 79»); контрразведывательное Управление; отдел психологической войны с целью вести разложенческую деятельность в соцстранах, а также подготовку диверсионных акций на случай обострения международной обстановки. Все эти службы и подразделения БНД на территории Западной Германии были замаскированы под различные фирмы и учреждения, цум байшпиль (например): «Шпециальконтор фюр Индустрибетайлигунген», «Беауфтрайер фюр Зондерфермеген» унд зо вайтер (и так далее).

— Вы тоже знаете немецкий? И тоже учились в «шуле»?

— Да.

— Верно ли я понимаю, что сведения о БНД и ее отношениях с ЦРУ были кстати и благоприятствовали моему герою?

— Не совсем. Они были первым и довольно важным результатом его работы. А проникал он в БНД, а затем и в ЦРУ, можно сказать, вслепую и трудно.

Сюжет (продолжение)

Итак, мы остановились на том, что Герхард, осторожно обхаживая «старого друга», старается привлечь его к сотрудничеству с БНД. Наше руководство, однако, тщательно взвесив все обстоятельства, рекомендует Л. предложение Герхарда на данный момент отклонить.

— Отклонить достижение главной цели?!

— По трем причинам.

Во-первых, рано: устройство на работу в любую разведку обычно связано с весьма серьезной проверкой прошлого кандидата, к чему Л., обладая еще сыроватой легендой и только вживаясь в образ, был недостаточно готов, а рисковать им, учитывая его потенциальные возможности и перспективу, не имело смысла. Во-вторых, отказ от сотрудничества, да еще под соусом истинно немецкого патриотического «нежелания» работать на американцев (несамостоятельность геленовцев была общеизвестна), лишь поднимает акции кандидата в глазах руководства БНД. Наконец, в-третьих, именно в тот период Центр задумывает довольно «простенькую» акцию, касающуюся некоего Альфонса Вагнера, и ищет для нее исполнителя; ваш герой, казалось, больше других подходит на эту роль, тем более ему нужно чем-то заполнить паузу, что, как потом выяснилось, было ошибкой Центра: лучше бы ему сидеть тихо.

Конон Трофимович:

Психология

Авантюрная жилка, говорите? Она, возможно, и нужна разведчику, но главное в другом. Каждый из нас играет самого себя, я бы сказал, с поправками. Что это значит? Разведчику, как и актеру, подбирают «роль», которая соответствовала бы его характеру, темпераменту, вкусу, конкретному состоянию и его человеческому амплуа: этот художник, этот изобретатель, бармен, журналист, врач, консьерж, я, например, бизнесмен. Не так важна сама профессия, сколько то, чтобы к ее носителю меньше придирались. Поясню. Если я бизнесмен, мой характер не должен мешать мне исправно платить налоги; при этом я должен учитывать, что тот, кто доносит на неплательщика налогов, получает десять процентов от суммы, с него взысканной по суду, представляете, сколько лишних глаз будут смотреть на меня! Знаменитый Аль-Капоне, всю жизнь блистательно не дававшийся в руки правосудия, хотя и совершал чудовищные преступления, однажды все-таки сел — за что? Вы не поверите: за неуплату налогов!

Взгляд

Врач-англичанин халата не надевает, только во время операции, причем фисташкового цвета. А так, на приеме, врач, представьте, в полосатых брюках, черном пиджаке, с цветком в петлице. И рук не моет! (Моя мать потомственный врач, вот мне и кажется это странным.) Врачи живут превосходно, но зарабатывают такую жизнь не сразу: тремя годами изнурительной бесплатной работы с шестью ночными дежурствами в неделю; в клиниках только кормят. Зато потом ставка врача — две с половиной тысячи фунтов: жить можно! Пациенты, в свою очередь, платят государству налог, независимый от количества «бесплатных» посещений врача, эту сумму просто вычитают из их заработка; я посылал раз в год прямо в министерство здравоохранения карточку с наклеенными на всю сумму марками, которые покупал на почте или в банке.

Психология

Желающий прославиться, непомерно честолюбивый человек, не может быть разведчиком: жизнь в подполье сковывает, смазывает таланты, не дает развернуться, выделиться, лишает широкого круга знакомств, оставляет только те, которые необходимы для дела, препятствует общественному признанию. Мы все помним слова Дзержинского, и не только общеизвестные, которые и вы, к примеру, можете повторить, но знаем всю цитату до конца: «Чекистом может быть лишь человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками. Тот, кто стал черствым, не годится больше для работы в ЧК. Чекист должен быть чище и честнее любого — он должен быть, как кристалл, прозрачным». Вот уж воистину: разведка — это работа для невидимок в широком смысле слова. Невидим для славы, широкой известности, для всеобщего почитания — за исключением, пожалуй, таких героев нации, как Зорге и Абель или Мата Хари.

О нас узнают, к сожалению, когда нас разоблачают и судят, — так уж лучше бы не узнавали совсем. Понимаете ли, профессионализм и любительство — как день и ночь: я, например, был шахматистом-любителем, им и остался и даже не догадывался когда-то, что профессия разведчика — мое истинное призвание. Впрочем, как говорят англичане, качество пудинга определяется после того, как его съешь…

Однажды

Еду на машине, взятой в аренду, из Норвегии в Швецию через Тронгейм. Границы нет, что хорошо, потому что мне нужно было избежать таможенного контроля. В ту пору многие страны уже перешли на правостороннее движение. И вот я еду и, естественно, не замечаю маленького пограничного столба. Вокруг тундра. Комары. Полярный день: висят над головой сразу два солнца. Вдруг мне навстречу да по моей стороне (?!) летит машина. В Швеции и в Норвегии, как потом оказалось, «разные движения». Конечно, «поцеловались»: я ему — ничего, а он мне сбил крыло и пропорол баллон. Полиция, повторяю, мне была ни к чему, и я отпустил его с богом. Сунулся: запасной баллон спущен, а насоса в этой наспех арендованной машине почему-то нет. Сижу. Жду. Курю. Как на грех, ни одного авто. А я в рубашке — но не родился (в смысле счастливый), а действительно в одной рубашке (в смысле несчастный: мошка лезет!). Посмотрел по карте: до ближайшего населенного пункта километров двадцать. Пошел пешком, а что делать? Завернулся от мошки в какую-то тряпку и в таком импозантном виде топаю в надежде, что повезет. И точно: через пять километров — палатка на обочине, при ней машина. Датчане. Путешественники. Дали мне, добрые люди, насос, чтобы накачать запаску, но подвезти пять километров назад отказались: пожалели бензин. А насос, между прочим, доверили. Другой бы на моем месте дунул с их насосом обратно в Норвегию, хотя, конечно, он не из золота. Поплелся я своим ходом, сменил колесо, вернулся (они дождались!), отдал насос и поблагодарил за бескорыстную помощь.

Судьба

Жил-был молодой человек, назову его Федором. Меня друзья в детстве иногда Костей звали, его вполне могли называть Федей. И вдруг — война. Прибавив себе год, Федя идет добровольцем. Воюет. И так как у него на немецкий язык талант, его слегка учат «кое-чему» и зимой 1943 года забрасывают в лагерь немецких военнопленных под Тулу. Как немца. С легендой: родители, мол, погибли в Кёльне во время налета «союзников» (этих родителей наша разведка действительно «имела», их единственный сын Франц пропал на Восточном фронте, Федя этим Францем и стал — со всеми его документами, биографией и даже невестой, оставшейся в Кёльне). Потом лагерь из-под Тулы нарочно переводят поближе к переднему краю, в Белоруссию, мы наступаем, уже 1944 год. Тут Феде-Францу с двумя пленными, один из которых офицер-абверовец, делают побег. С трудом опережая наши наступающие части, троица успевает добежать до Германии раньше нас. Там Федя связывается с верными людьми из антифашистского подполья, с помощью которых получает новые и совсем уже настоящие документы на имя Франца, выправленные не в штабе армии «старшиной — золотые руки» по имени Гавриил Фомич, умеющим классно переклеивать фотографии, а в «родной» канцелярии города Кёльна. И вот он — чистый немец! К тому же «заслуженный», бежавший из русского плена вместе с офицером-абверовцем (третий беглец случайно гибнет в Восточной Пруссии, прямо на пороге собственного дома), но в Кёльн Феде никак нельзя: невеста! А времени, чтобы Францу измениться до неузнаваемости, проходит еще маловато, хотя и ростом, и мастью, и возрастом Федя был почти Францем. Но почти это еще не все. Подумать только, случись рокировка в другую сторону, кто знает, немец Франц мог стать нашим Федором, и тогда он бы боялся ехать в Москву, где были у него «родственники» и, положим, «невеста». Ну, ладно. Потом Феде приходится немного повоевать против нас, «защищая» Берлин, получить за заслуги штурмбанфюрера (звание, равное нашему майору) и Железный крест. Впрочем, за те же, по сути, заслуги Федя и у нашего руководства получает награду и повышение в должности: молодец! В последний день войны, выполняя важное задание нашей армейской разведки, он едва не погиб. «Домой» в Кёльн ему по-прежнему нельзя, а домой в Москву тоже рановато. А как родные его мама и папа? — спросите меня, пожалуйста. Страшно вымолвить, но им невозможно было пока сказать, что их сын жив, а уж чем и где занимается, и подавно: такова наша жизнь. Вам не кажется странным, что я в таких подробностях знаю чужую судьбу? Не удивляйтесь, это, как и разная манера речи («под интеллигента», «под простака», «под характерного героя»), тоже элемент нашей профессии: чужие диалекты и биографии мы порой знаем лучше собственных.

Взгляд

В Англии много способов стимулировать оптового покупателя. Например. Я люблю оливковое масло. Бутылка стоит шиллинг, две бутылки — уже полтора! У нас бы в Союзе так с ценами на водку, пили бы не «на троих», а «всем классом»!

Качества

Разведчик должен быть элементарно сообразительным. В 1919 году была выработана памятка сотрудникам ЧК, я кое-что из нее процитирую: «Быть всегда корректным, скромным, находчивым», «Прежде чем говорить, нужно подумать», «Быть выдержанным, уметь быстро ориентироваться, принимать мудрые решения и меры». Так вот, помню, в детстве меня хотели отдать в школу для особо одаренных детей. Привели к директору, он стал проверять, тестируя: что лежит на столе? Я, как и было предложено, поглядел ровно три секунды, потом отвернулся и добросовестно перечислил: журнал, чернильница, очки, лейкопластырь, настольная лампа, еще что-то. Директор меня спрашивает: а шапка лежит? Мне нужно было время для соображения, и я уточнил: вы спрашиваете про головной убор или что? Он, наверное, улыбнулся: да, именно так, шапка или кепка? Я уверенно отвечаю: кепка! И меня приняли, как вундеркинда. Я же был просто сообразителен: если директор спрашивает про головной убор, которого я за три секунды на столе не заметил, то, значит, он там лежит, а если лежит, то, разумеется, кепка, потому что на дворе осень, дело к сентябрю, кто же осенью носит зимние шапки?

Провал

В принципе мысль о возможном провале была у меня (без преувеличения) всегда. Но так же всегда я думал, что пуля пролетит мимо и убьет другого. Когда же она все же попала в меня, я пережил очень странное ощущение: прежде всего обрадовался тому, что буквально несколькими часами раньше, интуитивно почувствовав опасность, успел предупредить помощников, и все они, законсервировавшись, завинтили за собой крышки.

Взгляд

Поразительная особенность Англии: когда очень хочется выпить, пивные закрыты. Начинают они в десять утра (но вы уже на работе), заканчивают в три дня (вы еще на работе), и — все. Это в будни, уик-энд — дело другое. Короче говоря, если уж пить, то в клубах, которые всегда открыты. Вступить в клуб — значит внести вступительный взнос, и через сутки вы — член. Расписавшись в клубной книге, можете привести с собой гостя. Для «своих» в клубе есть все, от стриптиза до… Кружка пива (банка) вообще-то стоит одиннадцать пенсов (шиллинг), а в клубе в три раза дороже, потому что, хоть поздно вечером, хоть рано утром, всегда есть девицы, подаваемые с пивом и исполняющие стриптиз «с лепестком», который считается чопорными и нравственными англичанами «законным», то есть допустимым. При этом в клубном зале половина — женщины: они-то что находят в стриптизах?! Впрочем, англичане так воспитаны, что души нараспашку, как у русских, нет ни у кого: застегнуты на все пуговицы и необычайно выдержанны. Я не исключаю, что в клубе они ищут выход своим эмоциям. Во Франции, например, это дело, мне кажется, не любят. Зато там есть «Лидо», фешенебельный ресторан, где места у бара стоят дешевле, чем в первом ряду, откуда можно рукой дотянуться до танцующей полуголой красотки. Представление идет часа полтора. В конце, под занавес, — Рита Кадиляк, которая и не танцует, и не поет, а просто показывает свою фигуру; ее называют еще «красной мельницей», потому что коронный номер Кадиляк выступление между столиками; на сосках грудей висят и вращаются в разные стороны огромные алюминиевые кольца. Французов, между прочим, в зале не увидишь, а с француженками туда вообще не пойдешь; немцы, американцы, англичане — кто угодно!

Ведущий:

Приложение № 2

Альфонс Вагнер во время войны был младшим офицером. После капитуляции Германии работал начальником баварской пограничной полиции в городе Нойштадт, близ демаркационной линии, откуда и был известен нашей разведке, с тех пор за ним присматривающей. Будучи сотрудником полиции, Вагнер поддерживал официальный контакт с органами Си-ай-си в Коттбурге, а потом стал вербовать в американской зоне оккупации агентов из числа жителей ФРГ для засылки в советскую зону. Одновременно работал и на геленовцев, то есть на БНД.

— Многостаночник?

— Вот именно. Задачей вашего героя и должна была явиться попытка перевербовки Вагнера, человека способного и обладающего завидной информацией.

Надо сказать, что еще раньше, стремясь найти дополнительные источники дохода, Вагнер сам предложил нашей разведке (в лице специально подставленного ему для этой цели представителя) купить у него данные на агентуру американской разведки. При этом Вагнер поставил условие: за «голову» каждого жителя ФРГ, который будет установлен нами как агент на основании полученных от Вагнера данных, ему выплачиваются две тысячи западных марок. Предложение было принято. За относительно непродолжительный срок он сообщил данные на 15 человек, из которых 11 были арестованы на территории ГДР и осуждены за шпионскую деятельность. «Заодно» Вагнер передал нам сведения о ряде офицеров американской разведки, работающих в спецслужбах городов Хоф-Заал и Коттбург. Но потом Вагнер вдруг вышел из игры, заявив нашему представителю, что прекращает связь с Си-ай-си и больше не будет иметь для нас материалов. Весь период сотрудничества с Вагнером, повторяю, мы знали, что он агент БНД, но от нас этот факт скрывает.

На какое-то время Вагнер исчез из нашего поля зрения.

Сюжет (продолжение)

Когда Вагнер вновь появляется на горизонте, Л. поручают договориться с ним о новом контакте на чисто коммерческой основе, то есть о продаже за наличный расчет нескольких агентов, на сей раз из БНД. Дело на первый взгляд кажется простым и беспроигрышным, если не учитывать того, что Вагнер «орешек», который еще надо разгрызать. Короче говоря, Л. приходится пережить из-за него несколько неприятных мгновений. Когда они впервые встречаются (дело происходит в Нюрнберге, где в это время живет Вагнер), тот ведет себя, как «настоящий» немецкий патриот: заявляет, что одно дело продавать Советам людей, работающих на американскую разведку, а другое — тех, кто честно трудится на благо любимой фатерланд. И категорически отказывается от сотрудничества, пригрозив, что, если Л. не оставит его в покое, он сообщит о визите своему геленовскому руководству. На это Л. замечает, что Вагнеру придется заодно сообщать и о своей недавней связи с советской разведкой и о продаже ей американских агентов.

— Шантаж?

— С грязными людьми в белых перчатках не работают.

На это Вагнер с апломбом отвечает, что ничего не боится, поскольку его руководство поймет «настоящий патриотизм»: продавая американскую агентуру, Вагнер тем самым отвлекал внимание Советов от сотрудников БНД, которые решали важные оперативные задачи в советской зоне оккупации именно в это самое время. Затем Вагнер, окончательно осмелев, предлагает Л. убраться пока цел, и они расстаются. Л. тут же запрашивает Центр, что ему делать, и Центр оставляет решение вопроса на усмотрение исполнителя. Тогда Л., не веря, что Вагнер способен открыться своему руководству, а просто набивает себе цену, принимает решение встретиться с ним еще раз.

— Но это же связано со смертельным риском! Как мог Центр…

— Мог, так как не в силах на расстоянии оценивать достоверность и мотивы отказа Вагнера и реальность его угроз.

Л. звонит Вагнеру. Тот сам берет трубку и вновь отвечает вашему герою категорическим отказом. Тогда, перебравшись в телефонную будку, расположенную недалеко от дома Вагнера и так, чтобы за входом в дом можно было наблюдать, Л. еще раз звонит, и снова Вагнер подходит к аппарату. Л. говорит ему, что решительно настаивает на немедленной встрече. После паузы Вагнер приглашает его к себе, но не сразу, а часа через два. Л. делает вид, будто размышляет, а затем соглашается. И смотрит за домом. Убедившись, что в течение ближайших трех часов никто к Вагнеру не входит и не выходит от него, Л. меняет телефонную будку и вновь звонит Вагнеру.

На этот раз визуального обзора дома нет. Ваш герой открытым текстом говорит Вагнеру, что, явившись на место встречи, он непременно прихватит с собой копии расписок, которые тот давал представителю советской разведки в обмен на валюту, полученную за «головы» агентов. Кажется, Вагнер действительно задумывается. Тогда Л. предлагает ему встретиться ровно через четыре часа, то есть в полдень, на остановке трамвая на Цельтисплатце, где находится гостиница «Капитоль», в которой Л. остановился. Вагнер, внимательно выслушав Л., говорит, что подобные действия могут доставить и Л., и его «хозяину» большие неприятности, после чего вешает трубку. Не колеблясь, Л. звонит опять, и вновь к телефону подходит Вагнер. На сей раз ему приходится выслушать следующее: Л. вместе с «хозяином» идет на неприятности, но предупреждает, что не меньшие неприятности ждут и Вагнера, если он откажется возобновить сотрудничество или устроит Л. ловушку. Жителям ФРГ, родственники которых «благодаря» Вагнеру были осуждены в ГДР за шпионаж, будут представлены доказательства того, что Вагнер виновен в их несчастье, а если этого будет мало, тогда с ним придется навсегда расставаться, что Вагнер оценивает в меру своего собственного понимания и методов работы, и терминологии.

И Вагнер сдается.

Конон Трофимович:

Провал

Один англичанин, бизнесмен, с которым я имел дела, как-то заходит ко мне в офис с девицей. Представляет ее: Наташа. Странное, говорю я, имя: Наташа — вроде русское?

Она мне по-русски и говорит: да, я москвичка! — и весь дальнейший разговор был как на иголках: вдруг, думаю, вырвется у меня ненароком русское слово или родной оборот, хоть и сказанный мною по-английски… Как я ретировался!

Психология

К каждой операции я готовился более чем тщательно, так как понимал: если среди пятидесяти миллионов англичан и двухсот миллионов американцев находится один разведчик, положим, Лонгсдейл, и он не кричит благим матом, что он русский, его ни за что не поймают. Поймать его могут в деле, в работе, когда он передает или получает информацию, вербует или осуществляет операцию. Значит, работать надо чисто. Я так и работал долгих двенадцать лет: сосредоточенно, не думая о постороннем, в том числе об опасности… О березке перед крыльцом родного дома, как пишут в современных героических повестях, тоже не думал. У Дзержинского есть письмо жене, датированное восемнадцатым годом: я нахожусь в самом огне борьбы, живу жизнью солдата, у которого нет отдыха, ибо нужно спасать наш дом, некогда думать о своих и о себе. Это точно подмечено: я тоже крепко подумал о Родине, о семье и о себе только раз, когда давал согласие работать в разведке, и мне этого «раза» хватило на все испытания и на всю жизнь, до этой самой минуты.

Портрет

Англичане делят всю литературу на фикцию и нефикцию, вымысел и невымысел. И я так стал делить, оказавшись за решеткой: совершенно «не шла» художественная литература, даже любимые Чехов и Бальзак. Только конкретная; по-вашему, документалистика? Да? Впрочем, я всегда был грубым реалистом: стихов никогда не писал и не понимал людей, которые пишут. Как можно рифмовать нечто сокровенное, которое в моем понимании потому и сокровенное, что никакой искусственной обработке не поддается, а если поддается, тотчас перестает быть сокровенным? Эта моя мысль скорее всего свидетельствует о дремучести моих чувств и о вздорности моего характера, верно? Зато диссертацию по физике я в тюрьме начал: выписал два десятка специальных книг из тюремной библиотеки. Вы уже поняли, очевидно, что я не «лирик»…

Качества

Применимо ли к нам, разведчикам, понятие «один в поле воин»? Нет и нет! Во-первых, мы не обладаем ни сверхчутьем, ни сверхсилой, мы не сверхчеловеки; агент 007 сугубо литературен, а потому нежизнеспособен. Таких разведчиков в реальной жизни не встретишь, они нашей профессии, если угодно, противопоказаны: торчат посередине пресловутого «поля» не воинами, а очень заметными часовыми-дураками, неумело поставленными нерадивыми командирами, — с какой стороны ни зайдешь, отовсюду это их «сверх» видно! Разве можно разведчику эдак торчать? Он должен быть мышью за веником, потому что вся его сила в незаметности и в его помощниках, которые таскают ему в норку информацию. Это, как я уже сказал, во-первых, а во-вторых, участок деятельности каждого разведчика столь узок и мал и так негромок, что сам по себе вроде мозаики: почти ничего не решает, а только вкупе с такими же многими, собранными «в картину», что-то и значит. И получается, что более справедливо сказать: один в поле как раз не воин!

Автор:

Эпизод (из беседы)

Однажды во время очередной встречи с Лонгсдейлом я уточнил вопрос, ранее заданный ему письменно, но сам себя загнал этим в угол. Речь шла о способах переправки разведчика за кордон. Я спросил Конона Трофимовича, каким образом его впервые забросили — ну, сказал я, предположим, в Канаду: легально или нелегально? Сразу с документами или с легендой, дающей возможность со временем получить паспорт? А главное, как? С помощью подводной лодки или романтическим образом поместили в контейнер с отверстиями для дыхания и сухогрузом доставили в Монреаль? Или «элементарно» кинули ночью с парашютом сразу в пригород какого-нибудь Ванкувера? Пока я фантазировал, мой герой и его коллеги весело переглядывались. Потом Ведущий мягко сказал: «Видите ли, это секрет». — «Но мне что-то надо писать, — возразил я, — не родился же Конон Трофимович в Канаде, а как-то туда попал!» — «Вот вы и придумайте, как», — неожиданно предложил Лонгсдейл, а Ведущий, поправив платок, уголком торчащий из нагрудного кармана пиджака, так же мягко добавил: «Но имейте в виду, если у вас получится глупость вроде контейнера и сухогруза, вы сами не захотите пользоваться таким нереальным способом. Но если будете близки к истине, то есть угадаете, мы вежливо попросим вас придумать что-то другое. Ну, а если у вас родится нечто совсем оригинальное и способное к реализации, мы вас, конечно, поблагодарим и… тем более „попросим“!» Я был в недоумении: что же мне делать? Они улыбались: мол, не взыщите, мы живем по странным законам! Затем Лонгсдейл взял со стола спичечный коробок и великодушно произнес: «Принцип я вам объясню, он не сложен. Смотрите на спички». Я смотрел, а он говорил, манипулируя при этом коробком со спичками, ставя его то на «попа», то на «живот», то «ребром»: «Вот я (на „живот“, этикеткой вниз) сажусь в Москве в поезд и еду, предположим, в Финляндию, но приезжаю туда (на „попа“!) уже другим человеком, потому что на вокзале в Хельсинки после таможенного досмотра мне передают новые документы, с которыми я плыву в Стокгольм, где снова („ребром“!) получаю документы, сажусь с ними в самолет и лечу — куда вы сказали? В Канаду? Хорошо, в Канаду, и на подлете к Монреалю в самолете мне передают (снова на „живот“, но этикеткой вверх!) документы, и через пару часов я (на „попа“!) — в Торонто или Ванкувере. Вопросы есть?» Вопросов не было, и все они удовлетворенно заулыбались, а Ведущий, не меняя своего амплуа, мягко произнес: «Но дословно так, как только что объяснил вам Конон Трофимович, мы тоже попросили бы вас не писать…»

Ведущий:

Сюжет (продолжение)

Когда Л. покидает телефонную будку, до встречи с Вагнером остается два с половиной часа. Решив вести дальнейшее наблюдение, Л. направляется вновь к дому Вагнера. Это один из самых рискованных моментов операции. Наконец он видит, что Вагнер выходит из дома и садится в «фольксваген». Ждет. Потом вдруг выходит его жена, и они вместе отъезжают в машине. Теперь Л. приходит к ясному предположению о том, что Вагнер все же готовит ему ловушку.

— Извините, но я это понял уже давно!

— Да? Интересно.

Решив принять меры предосторожности, Л. едет в «Капитоль», сдает номер, но предупреждает обслугу, что за вещами он приедет позже (на случай, если его «установят» и организуют преследование, Л. хотел оставить у противника надежду на то, что он вернется за вещами), а затем отправляется на вокзал. Там он покупает билет на поезд до Франкфурта-на-Майне, а также билет на экскурсионный автобус до Китцингена. Поезд на Франкфурт отходит в 13 часов ровно, а автобус на Китцинген пятнадцатью минутами раньше. После этих приготовлений Л. идет в ресторан «Капитоля» завтракать. Из окна ресторана хорошо просматривается трамвайная остановка, куда должен явиться на встречу Вагнер. На часах 11.45.

Вагнер подъезжает через десять минут (Л. только лишь успел заказать пиццу), выходит из «фольксвагена», но оставляет за рулем жену. Он терпеливо ждет пятнадцать минут, изредка поглядывая по сторонам. Потом подходит к табачному киоску возле остановки. Вероятно, это был условный сигнал, так как со стороны туннеля на Цельтисплатце появляются четверо мужчин и подходят к Вагнеру. Некоторое время они что-то обсуждают, поглядывая на часы. Затем один из мужчин поправляет шляпу, и к ним сразу подкатывают две машины, в одной из которых за рулем жена Вагнера. Трое мужчин садятся в «мерседес», один вместе с Вагнером в «фольксваген», и все они едут в направлении к вокзалу. Л., съев пиццу, покидает ресторан и, не заходя в номер, тоже отправляется на такси к вокзалу.

— Зачем?! И так все ясно!

— Вам. Но вашему герою предстояло выносить приговор.

Он видит: обе машины уже на стоянке возле вокзальной площади. Хотя опасаться Л. следует только Вагнера, который знает его в лицо по единственной встрече, это тоже очень рискованный момент. Желая окончательно убедиться в коварстве Вагнера, Л. входит в здание вокзала и останавливается на некотором расстоянии от выхода на перрон, где проверяют билеты. Там Вагнер и двое мужчин, они стоят подле контролера, держа руки в карманах плащей. Вагнер при этом бесцеремонно вглядывается в лица идущих к поездам пассажиров. Тогда Л. быстро покидает вокзал.

— Надвинув на глаза шляпу?

— Если угодно.

Экскурсионным автобусом он отправляется в Китцинген, там ночует и на следующий день оказывается уже в Берлине. Перевербовка Альфонса Вагнера, к сожалению, срывается. Провал. Позже становится известно, что Вагнер действительно сообщил геленовскому руководству и о своей прежней связи с советской разведкой, и о передаче ей за деньги материалов на американскую агентуру, и об «искреннем» раскаянии, и о визите Л. Его не наказали, потому что он «честно» намерен был расплатиться советским разведчиком, однако не виноват, что это не получилось, хотя он делал все, что ему велели. Правда, Вагнеру предложили хранить все происшедшее в глубокой тайне. В 1961, роковом для него, году Альфонс Вагнер все еще работает в БНД, занимая небольшой руководящий пост в Нюрнберге, носит подпольную кличку «Вебер» и имеет цифровой псевдоним «2757».

— Вы сказали: «роковом» году. Что с ним случилось?

— Погиб в автомобильной катастрофе. Сгорел.

— Неужели?!

— Нет, конечно. По-видимому, приговор ему вынесли они сами, и они же привели его в исполнение. Он явно переигрывал…

— Вагнер знал, откуда возмездие? Не мог подумать на вас?

— Надеюсь, ему успели объяснить: кто и за что.

— Л. к тому времени уже выполнил свою основную задачу?

— Более того.

Дальнейшие события развиваются так. После неудачи с Вагнером Л. полностью переключается на «старого друга» Герхарда и в конце концов, после трудных «переживаний» морально-этического характера, принимает его предложение о сотрудничестве с БНД. Они вместе перебираются в центр геленовской разведки, находящийся в Пуллахе, недалеко от Мюнхена. Там Л. близко сходится с хорошим знакомым Герхарда, которого я назову Гансом. Ганс ответственный сотрудник БНД, матерый разведчик, когда-то работавший под началом адмирала Канариса — шефа гитлеровской разведки. Л. устанавливает, что американцы из ЦРУ усиленно обхаживают Ганса, надеясь заполучить его, и вербует крупного разведчика прямо под носом у американцев. Вербовка Ганса доставляет Л. истинное и довольно редкое в нашей профессии удовлетворение, так как Ганс сам идет навстречу вербовке, имея на то свои причины…

Конон Трофимович:

Быт

Лондон. Меблированная квартира в 800-квартирном доме (по сто на этаже, кроме первого, где бассейн, клуб, салон красоты, бар, магазинчик самообслуживания, парикмахерская — и все это по ценам в два раза выше обычных, но торопишься — увы, заплатишь!). Кухонька маленькая, с цементным полом (что плохо: в деревянном можно что-то спрятать!); на полу ковер. Белье меняют два раза в неделю, кроме полотенец, которые надо ежевечерне отдавать в прачечную на первом этаже. Дом — с семью пожарными выходами (прекрасно на случай «ухода»!), десять минут пешком от университета, на улице много молодежи. Контракт на три года с обоюдной гарантией; в договоре еще предусмотрен ковер, чтобы жильцы снизу не жаловались на шум наверху. Мелкий ремонт за съемщиком. Месячная оплата — два шикарных мужских костюма (в привычном для нас переводе на рубли).

Психология

Главное для разведчика, извините, голова, назначение которой, как говорится, не только шляпу носить, но и думать. О чем? Чтобы вырабатывать прежде всего внимательность к мелочам и в связи с ними правила поведения. Каждый поступок надо совершать без паники и на основе здравого смысла. Нельзя все «выходящее из» принимать на свой счет или как провокацию. Например: разведчик покупает в магазине сорочку, и продавец вдруг спрашивает его адрес и фамилию. Для новичка — паника: на кой черт?! А это всего лишь в действии лозунг: «Реклама — двигатель торговли!» В магазине составляют список уважаемых в обществе «солидных» покупателей и печатают в местной газете. Или: только поставил себе телефон, и «вдруг» звонок с предложением какой-то услуги, хотя в справочнике этого номера еще нет. «Откуда вы узнали?!» — в совершеннейшей панике, а абонент отвечает: у меня, хе-хе, на телефонном узле свой человек, сэр! Для нервного и недалекого разведчика такие мелочи в тягость, для спокойного и умного — норма. Логика вместе со способностью думать дают верный вывод и верное поведение.

Работа

Центр — это солидный аппарат с множеством различных служб, его структура архисекретна, даже я ее не знаю, как не знаю и того, кто мой непосредственный начальник, кто над ним и кто над тем, кто «над ним», и т. д. Обычно: «Второй», передайте «Четвертому», чтобы «Третий»… или наоборот: «Третий», доложите «Первому»! Только так. Если мой непосредственный начальник, который для меня, положим, «Пятый», женился, умер или понизился в должности, я всего этого знать не обязан и не буду: просто у меня или останется прежний «Пятый», или появится новый начальник, который тоже будет «Пятым». Реально за этой цифрой я могу представить себе кого угодно, и мне, собственно, даже неинтересно это делать. Центр для меня есть Центр, хотя, конечно, почерк одного «Пятого» от другого я отличить все же мог: у разных людей разный стиль работы, есть и другие тонкости и различия. Мы, бывало, даже шифровальщиков по их манере угадывали: это — работа Михаила Всеволодовича, это — Виля (Вильгельма), а это — Сонечки. Думаете, я когда-нибудь видел их в глаза? Видел: после обмена и возвращения на родину. Председатель устроил специальную встречу с технической службой: знакомьтесь, когда вам передавали закодированный текст и в конце его звучал сигнал «я куккаррача» (точка, три тире), это был Вильгельм, прошу любить и жаловать. А если перед пожеланием вам доброго здоровья шло «я на горку шла» (две точки, три тире), это Сонечка… Шифровальщикам я жал руки, а Сонечку расцеловал, они были для меня Голосом Моей Земли, самыми близкими, почти родственниками. Впрочем, я не сентиментален, как вы успели заметить.

Однажды

Получаю задание Центра отправиться в турне по Европе: за двенадцать дней — десять стран. К концу путешествия я буквально валился с ног, причем больше от разговоров, чем от километров, а мои случайные попутчики-собеседники, в том числе даже старые люди, почему-то держались бодро. В чем секрет? Искусство беседы! Я с ними — по наитию, а они со мной «по Карнеги», которым тогда увлекался весь мир: сидишь с человеком, беседуешь, он всю дорогу говорит, не умолкая, ты только слушаешь, а потом он тебя считает интересным собеседником, при этом он — без сил, а ты — как огурчик! Во время упомянутого путешествия в одном купе со мной оказалась на пути из Парижа в Мадрид пара новозеландцев, муж и жена, миллионеры. А я в ту пору ни сэром, ни Лонгсдейлом еще не был, «прошлое» мое было хлипким, не отработанным, поскольку не существовало ни одного человека в мире, который знал бы меня год назад, хотя все документы и всевозможные соображения для легенды были, кажется, в полном порядке. Трудно «родиться» сразу тридцатилетним! Совершенно интуитивно я стал в этом купе не говорить, а слушать. Много говорил старик и все больше о велосипедных соревнованиях, о том, как он в молодости гонял по утрам на вело по двадцать миль, а в итоге на каких-то любительских гонках по Новой Зеландии выиграл первый приз в пять тысяч долларов, и с этого началось его нынешнее богатство. Я молчу. Слушаю. Вдруг он поднимается, отводит меня в коридор из купе и говорит: «Что тебя держит в Канаде? (я уже был „канадцем“)» — «Ничего, — говорю, — я холост». — «Найдешь пять тысяч долларов?» — «Найду, а зачем?» «Плюнь на все, поедем в Уэллингтон, я тебе помогу». И гарантирует мне через три месяца полтора миллиона, так как знает, на каких землях, когда и что будут строить в Новой Зеландии. Выходит дело, мне удалось очаровать старика, хотя, клянусь, я не проронил ни одного лишнего слова, мне просто нечего ему было рассказывать. От заманчивого во всех отношениях предложения, которое, кстати, вполне серьезно обсуждалось в Центре, пришлось отказаться: Центр не устраивали какие-то детали.

Взгляд

Если владелец оставляет машину в центре Лондона, полицейский, обладая универсальным набором ключей, проникает в машину и отгоняет ее куда-нибудь на стоянку, разумеется, за штраф. На зажигании каждой машины есть номер, по которому, разглядев его в бинокль через заднее стекло, можно изготовить по шаблону ключ и увести машину. Впрочем, владельцам это не страшно: авто застрахованы. Что касается ремонта, тут есть нюанс: страховка в два раза меньше, чем выплачивается за то, что машина определенный срок проходит без аварии. По этой причине владельцам выгодно мелкий ремонт делать самим, чтобы получить приличную страховую премию. Бизнес! Если автомобилист сбивает пешехода не на переходе — отвечает пешеход. Но как только он наступает ногой на «зебру», лучше пропусти, всю жизнь потом будешь расплачиваться! Пешеход в Англии, надо сказать, редкой дисциплинированности: бережет не только здоровье, но и карман. Между прочим, по-английски слова «пешеход» и «скучный человек» звучат почти одинаково.

Работа. Я, например, ни разу не приклеивал усы или бороду, не надевал парик, не наряжался в военную форму, или женщиной, или в одежду чистильщика сапог. Все это совершеннейшая глупость, потому что резиденту и его помощникам нет нужды куда-то тайно проникать (за очень редким исключением!), стоять сутками за занавеской, выдавать себя за слесаря-сантехника и коммивояжера или карабкаться в окна по веревочным лестницам. Я полностью согласен с моим коллегой полковником А., который сказал, что разведка — это не приключения, не какое-то трюкачество, не увеселительные поездки за границу, а прежде всего кропотливый и тяжелый труд, требующий больших усилий, напряжения, упорства, воли и выдержки, серьезных знаний и большого мастерства. Наша работа, если хотите, даже скучна, а наш метод иногда весьма прост: анализ данных, взятых из газет и других официальных источников информации. Ну а если мы и достаем сверхсекретные документы прямо «из сейфов», то лишь с непременным условием, чтобы это приобретение не ставило под угрозу сеть нашей агентуры и каждого агента в отдельности. Следовательно, такие документы наши помощники «элементарно» кладут в свои карманы, а мы их так же «элементарно» покупаем. Спрашивается, зачем для этого резиденту с помощником наклеивать бороды и наряжаться женщинами? Я намеренно снимаю лишний налет «героического романтизма» с нашей работы, она и без этого флера достаточно опасна: двадцать пять лет тюрьмы, мною полученные, — убедительное и трагическое тому доказательство, не так ли?

Ведущий:

Приложение № 3

Как я уже говорил, Ганс прежде работал у Канариса в русском отделе: превосходно знал многие славянские языки. До и во время войны он был националистом, однако идеалом его был не Гитлер, а Бисмарк. Это маленькое, казалось бы, расхождение с торжествующей в тогдашней фашистской стране доктриной рано или поздно должно было привести (и привело!) Ганса к тем, кто мечтал о восстановлении единой послевоенной Германии, действительно независимой и мирной, живущей в согласии со всеми странами мира. В том числе с СССР. Родная сестра Ганса оказалась после капитуляции рейха с семьей в Восточной Германии, и ей, женщине разумной и трезво мыслящей, не без помощи резидента Д., дважды была устроена встреча с братом, что тоже повлияло на постепенное перерождение, а лучше сказать — выздоровление Ганса.

Но он был идеалистом и по натуре романтиком, наивно полагающим, что в «тайной войне» разведок, неизбежной и жестокой, могут быть тем не менее джентльменские правила игры и даже соглашения во имя того, чтобы едиными усилиями предотвратить войну настоящую, кровопролитную, в которой Ганс уже потерял двух братьев и шурина, а потому был сыт ею по горло. Не сразу убедившись в том, что деятельность геленовского руководства и правительства Западной Германии противоречит его идеалам и стремлениям, он постепенно разочаровывается в БНД, не говоря уже о ЦРУ, идейно отходит от них и наконец принимает нелегкое для себя решение «действовать», но как — не знает.

Вашему герою не понадобились ни деньги, ни обман, чтобы склонить Ганса на свою сторону: Ганс уже был единомышленником. Впрочем, процесс «перековки» Ганса не был простым и безболезненным, поэтому Л. далеко не всегда чувствовал себя рядом с ним в безопасности: Ганса частенько швыряло из стороны в сторону, как Григория Мелехова из «Тихого Дона».

— История знает немало случаев болезненных «перековок», причем как в ту, так и в другую сторону: благородные Брусилов и С.С. Каменев, низменные Власов, Азеф, Дюмурье…

— Зачем «история»? Это и сейчас происходит, пока мы с вами разговариваем. А наша задача сводится к тому, чтобы одним перековкам способствовать, другие пресекать.

Сюжет (продолжение)

Через некоторое время Центр рекомендует Гансу принять предложение американцев, с тем чтобы внедриться в ЦРУ и, кроме того, составить протекцию Л. Так ваш герой становится «цереушником». Однако не сразу: сначала его отправляют в Баварию, где он неделю живет на конспиративной квартире, а затем проводит месяц в школе разведки недалеко от Бадвергсгофена. Там его учат, в том числе топографии и самбо, а заодно «проверяют». После этого Л. попадает наконец в США, и начинается «американский» период его жизни. Тем временем Ганса направляют в Японию, где налаживается разветвленная американская резидентура с базой в Иокогаме; оттуда Ганс регулярно сообщает нашему Центру о своих делах. Но вернемся к Л. Его поселяют в тридцати километрах от Вашингтона, в лесу, на берегу реки, где он становится уже не «курсантом», а, скорее, «инструктором» секретной школы разведки: учит будущих диверсантов, как «ходят русские» (американцы почему-то были уверены, что вразвалочку, по-матросски), как «пьют на троих», «разливают по булькам», «матерятся», — все это Л., считалось, знал замечательно, побывав в русском плену. Правда, кроме Л., там был еще один «специалист по России», некий Аркадий Голуб: тогда их дороги впервые пересекаются, а могли бы и раньше, поскольку Голуб тоже был в Баварии на конспиративной квартире, а потом учился и преподавал в школе разведки возле Бадвергсгофена, но чуть-чуть в другое время, так что встретиться в ФРГ им не было суждено.

— Простите, вы сказали: впервые пересеклись дороги. Они потом еще пересекались?

— Как вам ответить? Реально еще нет. Косвенно.

— Не понимаю ваше «еще». Могут пересечься?

— Хоть на ваших глазах.

— ?

— Но практического смысла в этом нет никакого.

— ?!

— Не торопитесь. Терпение в нашем деле, как тормоз в автомашине: не притормозите вовремя, и приходится потом ехать задом…

Конон Трофимович:

Взгляд

Два раза в сутки англичане «гоняют чаи», мода на чай началась, если не ошибаюсь, во время войны. Причем пьют «без ничего». В Скотленд-Ярде, правда, мне, как иностранцу, давали печенье. Если американец, как бы он ни любил черный кофе, может жить без него, англичанин без утреннего чая с молоком — не англичанин (даже в пустыне Сахара, в армии, в тюрьме!).

Качества

В США одному предприимчивому взрослому человеку понадобились три тысячи долларов, чтобы поехать на слет бойскаутов в другую страну. Он стал искать мецената. Нашел! Но прежде чем пойти к нему, тщательно изучил его жизнь и узнал, что меценат когда-то подписал чек на миллион долларов, взял его в рамку и повесил у себя в кабинете, чтобы всегда видеть… Я уж и не помню, когда и где мне попалась на глаза эта история, но я держу ее при себе, почему-то уверенный в том, что зачем-нибудь она мне пригодится. Говорю это к тому, что умение откладывать в памяти, словно сухари на черный день, разные истории, факты, цифры и сведения — очень важное качество разведчика — нет, не любителя — профессионала.

Однажды

Лечу уже здесь, в Союзе, рейсом Москва — Сочи и слышу за спиной тихий разговор: «Вы что-нибудь знаете о Лонгсдейле, который был помощником полковника А.?» — «Извините, а кто это — „полковник А.“?» Я, естественно, не оглядываюсь и вспоминаю анекдот вот с такой бородой: учитель в школе спрашивает ученика, в каком году умер Наполеон, а тот отвечает: извините, господин учитель, но я даже не знал, что он болел!

Качества

Исполнительность в смысле дисциплинированность, может быть, тот главный материал, из которого делается настоящий разведчик: умение ни на миллиметр не отходить от инструкций, правил и предписаний. Кстати, это и фундамент, на котором он может и должен устоять в случае беды и нравственных колебаний, и это же — броня, которая предохраняет его от «прямых попаданий». Нет у нас рядом ни начальников, ни коллектива с месткомом и парторганизацией, все зависит от нас самих, от нашей самодисциплины, самовнушений и самобичеваний, то есть от категорий внутренних. В армии, например, куда важнее учить подчиняться и, как говорят, «отдавать честь».

Психология

Перед операцией состояние следующее: ни о какой «березке за окном», ни о «колодце возле дома», ни о жене и детях разведчик не думает, не вспоминает. Я лично думал только о деле, был полностью поглощен только им, его деталями. Для посторонних (даже возвышенных) мыслей места в голове не оставалось. Обычно знаешь об операции загодя и продумываешь все мелочи с тщательностью микрохирурга, оперирующего, положим, человеческий глаз. На место едешь заранее, чтобы убедиться, что слежки нет. Волнуешься не ты один, все участники операции нервничают, даже в Центре, в далекой Москве. Как парашютист, который, пятьсот раз прыгая с парашютом, то есть пятьсот раз боясь волков, в пятьсот первый тоже боится, но все же прыгает, так и разведчик. Дурак тот, кто не трепещет и «глаз на деву не косит», — знаете эту песенку? Мне неведом разведчик, который думал бы перед встречей с агентом: «Ерунда! Встречусь — возьму — передам…» Внешне все очень просто: садишься в обыкновенную электричку и едешь, газету по дороге читаешь. После операции невероятное облегчение! Но так как работа продолжается, уже думаешь о следующем деле. Этим и живешь. И еще заботами по прикрытию, то есть, проще сказать, о «крыше». Для разрядки я мог иногда пойти в театр, и то не без «задней мысли»…

Качества

Повторю: трезвость ума, выдержанность, самоконтроль — три наших кита. Острое «удовольствие» от нашей работы испытывают только мазохисты и прочие извратители. Может ли врач-онколог быть «доволен», увидев опухоль? Удовлетворение от операции, и то, если она удачно прошла, — это еще куда ни шло! Настоящий разведчик носит в себе постоянное, нормальное, все поглощающее и воистину острое желание: домой! На родину! К семье! Если это и есть патриотизм, пусть будет так. Я знаю определенно, что без этого желания мы рискуем впасть в хандру и меланхолию, попасть под чужое влияние. У англичан есть пословица: моя страна, права она или не права. Универсальная мысль, я ею тоже вооружен. Из двенадцати мальчишек моего класса в живых после войны остался я один. Могу я это забыть? Не хочу больше войн! Эта идея давала мне силы. Если угодно, она же несла и романтический заряд, без которого, будучи по натуре сухим рационалистом, я бы «послал» в свое время предложение работать в разведке куда подальше, и все дела.

Качества

Ну, лингвистические способности. Без них разведчик так же чувствует себя, как солист оперного театра без голоса, с той лишь разницей, что солиста в крайнем случае выгонят, а разведчика — накроют. Как сказано у поэта, не помню, какого (Уткина, что ли? У меня до войны была книжечка его стихов в синей обложке): «Жить, говорит, будете, петь — никогда!»

Очень жалею, что не пошел по стопам родителей: отец — физик, мать — врач, и все родственники-мужчины — физики, женщины — врачи. Но в сорок первом ушел в армию, потом вернулся, и мне отсоветовали заниматься физикой: вроде бы утрачен темп, как у шахматистов. Поздно! Вот и стал гуманитарием, если полагать мою нынешнюю профессию и не точной, и не естественной, да и вообще — наукой ли? В тюрьме, получив несметное количество лет, которых и пятерым бы хватило по горло (вот где по-настоящему потерян «темп»!), я решил зря время не тратить и написать теоретический труд по физике: хватился! Если бы обмен не через четыре года, а позже, вернулся бы, чем черт не шутит, доктором физических наук, а? Впрочем, я так устроен, что никогда не жалею об уже свершенном и не мечтаю попусту. Мои коллеги относят меня тем не менее не к грубым реалистам, а к реалистам с «романтической прожилкой». Ошибаются? Нет?

Взгляд

Зная, что мне предстоит быть «там» бизнесменом, я еще в Москве начал с «Капитала», весь его законспектировал и лишь «под пером» понял то, чего прежде, будучи студентом, совершенно не понимал. Другой прицел! Впрочем, с годик поработав в должности капиталиста-эксплуататора, я пришел к выводу (не уверен, что полностью совпадающему с официальным), что «Капитал» Маркса в практической деятельности бизнесмена помогает вряд ли больше книжечки Карнеги «Как завоевывать друзей…» (я, кажется, ее уже поминал). Не читали? Зря. Она, хоть и примитивненькая, и по духу нам, как говорится, чужая, а все же, черт, весьма полезная для некоторых сфер человеческой деятельности, например для бизнесменов (в первую очередь), литераторов, а также (не побоюсь этого слова) разведчиков! Я эту книжечку тоже законспектировал, основные ее положения…

Дейл Карнеги:

Приложение № 4 («Как завоевывать друзей и оказывать на людей влияние»)

ПЯТЬ ОСНОВНЫХ ПРИНЦИПОВ ОБРАЩЕНИЯ С ЛЮДЬМИ:

1. Вместо того чтобы обвинять, постарайтесь понять человека, что значительно полезней критики для вас же, так как воспитывает в человеке способность относиться к вам терпимо, с сочувствием и добротой («Если любишь мед, не разоряй соты!»).

2. Прежде всего необходимо возбудить в человеке заинтересованность, чтобы заставить его самого захотеть сделать что-либо.

3. Когда мы заняты решением своих проблем, мы тратим 95 % нашего времени на мысли о себе, что неправильно. Надо перестать думать о собственных желаниях и достоинствах, а попытаться лучше узнать хорошие качества других людей и выразить им одобрение, признательность, которые должны идти от всей нашей души, искренне; надо быть расточительными на похвалу.

4. Лучший способ повлиять на человека — это говорить с ним о том, чего он хочет, и постараться помочь ему добиться желаемого.

5. Необходимо всегда учитывать точку зрения других людей, их стремления и планы.

ШЕСТЬ СПОСОБОВ ПОНРАВИТЬСЯ ЛЮДЯМ:

1. Проявляйте к ним искренний интерес.

2. Улыбайтесь!

3. Помните, что имя человека является для него лучшим словом из всего лексического запаса.

4. Умейте хорошо слушать и воодушевлять собеседника на разговор.

5. Заводите беседу о том, что интересует вашего собеседника, а не вас.

6. Старайтесь дать человеку почувствовать его превосходство над вами и делайте это искренне и естественно.

ДВЕНАДЦАТЬ СПОСОБОВ ЗАСТАВИТЬ ЧЕЛОВЕКА СТАТЬ НА ВАШУ ТОЧКУ ЗРЕНИЯ:

1. Нельзя одерживать верх в споре; единственный способ одержать в споре победу — это избежать его.

2. Уважайте мнение другого человека, вашего собеседника. Никогда не говорите ему прямо, что он не прав.

3. Если вы знаете, что кто-то думает или хочет сказать о вас нечто отрицательное, обезоружьте его, сказав об этом раньше. Если вы не правы, признавайтесь в этом быстро и в категорической форме.

4. Начинайте всегда беседу в дружеском тоне, ибо капля меда привлекает мух больше, чем целый галлон желчи.

5. Разговаривая с кем-то, не начинайте с тех вопросов, по которым ваши мнения расходятся, а начинайте и продолжайте говорить о тех проблемах, мнения по которым совпадают. Заставляйте человека говорить «да» сразу, то есть постарайтесь получить у него утвердительный ответ в начале беседы.

6. Дайте возможность собеседнику больше говорить, а сами старайтесь говорить меньше, чем слушать. Если вы не согласны, не прерывайте собеседника, это опасно; дайте ему высказаться, подбрасывая вопросы. Постарайтесь его понять.

7. Дайте человеку почувствовать, что идея, которую вы подали, принадлежит ему, а не вам.

8. У всякого человека имеется причина поступать именно так, а не иначе. Найдите причину, и вы получите ключ, с помощью которого разгадаете действия человека и даже его личные качества. Старайтесь смотреть на вещи глазами вашего собеседника.

9. Относитесь с сочувствием к желаниям другого человека.

10. Прибегайте к благородным, а не истинным мотивам.

11. Используйте принцип наглядности для доказательства своей правоты.

12. Если вы хотите заставить волевого, с сильным характером человека принять вашу точку зрения, бросьте ему вызов в том смысле, что возьмите под сомнение его возможности и способности что-то сделать, или, наоборот, публично провозгласите уверенность в том, что он это сделать может.

ДЕВЯТЬ СПОСОБОВ ИЗМЕНИТЬ МНЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА, НЕ ВЫЗЫВАЯ ПРИ ЭТОМ ЕГО НЕГОДОВАНИЯ ИЛИ ОБИДЫ:

1. Начинайте беседу с похвалы собеседника и восхищения им.

2. Не говорите человеку прямо в глаза о его ошибках.

3. Прежде чем критиковать других, укажите на собственные недостатки.

4. Задавайте вопросы, вместо того чтобы отдавать приказания.

5. Дайте возможность человеку сохранить свою репутацию.

6. Хвалите собеседника за малейшие его достижения; будьте искренни в одобрении и щедры на похвалу.

7. Создавайте человеку хорошую репутацию, которую он мог бы оправдать; приписывайте ему хорошие качества, доказывая наличие которых он будет совершать достойные поступки.

8. Прибегайте к поощрениям; старайтесь показать человеку, что то, что вы хотите от него получить или добиться, легко осуществимо именно и только им.

9. Поступайте так, чтобы человек был счастлив сделать то, что вы ему предлагаете.

Конон Трофимович:

Работа

Смысл добытых разведчиком сведений состоит в том, чтобы они попали в Центр. Тогда эти сведения становятся «разведывательными», в противном случае — пустыми. Наиболее важные данные можно передавать Центру по рации, причем иногда даже так: «Достал, ждите!» (Помните знаменитую телеграмму из анекдота: «Волнуйтесь, подробности письмом»?), а потом все же переправить по назначению. Особенно долго рацию не эксплуатируют, минуты две-три, иначе могут засечь, тем более что Центр работает по старинке, обычным ламповым передатчиком; впрочем, ну, так запеленгуют Москву — ну и что? Важно, чтобы я остался «чистым». Когда для нас должна быть передача, Центр предварительно дает позывные на волне, согласованной заранее, а то ведь весь мир передает по пять знаков — ищи ветра в поле, если не условиться о волне! Прием мы осуществляем на слух, это нетрудно, поскольку передача ведется «тихоходным» ключом. А современные разведчики уже давно перешли на быстродействующие транзисторные радиостанции: один импульс — и вся передача! Попробуй запеленгуй. Я не знаю ни одного провала по этой причине. Пользуемся кодом и шифром. Шифр — это цифры и буквы, а код — «новый язык»: например, «болит голова» — значит, неприятность, «идет скорый поезд» — чрезвычайная готовность, «хорошая погода» — будет курьер; короче, как уговоримся заранее. Если противнику каким-то образом попадает в руки кодовая книжка, это — конец. Сегодня чистым кодом пользуются редко, заменяют его шифром с элементами кода (смесью), иначе с помощью ЭВМ можно быстро все расшифровать; письменность майя, и ту расшифровали. Кстати, если читать — дело секунд, то зашифровывать адская работа, спасибо, уже облегчили жизнь разведчикам: придумали специальные шифровальные машины. Когда мы передаем в Центр телеграмму с пометкой «Цито!», мы уверены, что ее содержание будет доложено руководству немедленно.

Качества

Идеальный разведчик — тот, кто умеет уходить от соблазнов. Вот мне, считайте, повезло с «крышей»: миллионер! А мой коллега, который ничуть не хуже меня, десять лет прожил за границей, работая консьержем: каждый сочельник обходил жильцов, «проздравлял с праздничком» и получал свои чаевые. Чтобы хорошо и красиво поесть, он раз в год, испросив разрешение Центра, уезжал в другой город другой страны, надевал вместо рабочей блузы смокинг, шел в ресторан и обедал со стерлядкой «по-русски» и с креветками, чего не мог себе позволить, не вызвав подозрений, будучи консьержем. Господи, не в креветках дело! Я о том говорю, что мне, миллионеру, роскошные обеды, в отличие от моего коллеги, есть приходилось каждый день и тоже, чтобы не вызвать подозрений: как говорится, судьба — индейка!

Но жил я на самом деле «по системе Станиславского». Что это значит в моем понимании? У меня было восемь автомашин разных марок, я ездил на бензине с октановым числом «100» (пять шиллингов за галлон), имел в пригороде Лондона виллу и несколько номеров в лучших отелях города, снятых «на постоянно»; впрочем, все это и было «по системе Станиславского», потому что на самом деле ничего этого у меня не было: ни виллы, ни восьми автомашин, ни капитала в несколько миллионов фунтов стерлингов, ни полутора дюжин вечерних костюмов, а был я рядовым и счастливым обладателем «Волги М-21» с оленем на капоте, двухкомнатной квартиры в Москве, правда, в высотном доме на площади Восстания, а также четырех сотен рублей, которые выдавали ежемесячно моей жене Гале.

Миллионерские соблазны (не скажу, чтобы у меня их не было, да и как могло не быть при владении такими немыслимыми богатствами?) следовало, конечно, преодолевать. Не скрою: делать это было трудно, в условиях жестокого подполья вообще нелегко сохранять нравственное здоровье и духовную высоту. Я старался держать себя в руках, не поддаваться страстям и понимал, что умение носить маску, оставаясь при этом самим собой, и делает в конечном итоге разведчика профессионалом — в отличие от любителя, который сорвется на первом же повороте. Маска миллионера давала мне, казалось бы, право на роскошную жизнь, но я правом этим пользовался сдержанно и ровно настолько, чтобы не быть среди миллионеров белой вороной. И все же маска так прилипала ко мне, что грозила стать второй кожей, хотя вся моя человеческая и партийная суть восставала. Я и сейчас, вернувшись на родину, не всегда могу ее снять, из-за чего у меня уже были и еще будут неприятности, но да бог с ними — не тема! А вас я серьезно прошу иметь в виду и предупреждаю: поскольку, даже разговаривая с вами, я иногда продолжаю играть миллионера сэра Лонгсдейла, делайте, когда почувствуете в этом необходимость, «поправку на маску».

Работа

Живая связь Центра с разведчиком осуществляется с помощью курьеров. Это посторонние люди, имеющие возможность регулярно бывать за границей: стюардессы, моряки торгового флота, музыканты, спортсмены. Впрочем, они постоянны для Центра, а для нас — разные, никого из них в лицо или по именам мы, как правило, не знаем. И вообще, в целях безопасности разведчик каждый раз встречается с курьером, во-первых, по специальному указанию Центра и, во-вторых, по новому (лучше сказать, свежему) паролю. Разумеется, курьер приходит на встречу не в форме стюардессы или боксера, а в обыкновенной гражданской одежде.

Главный принцип: важная информация должна быть передана из рук в руки. Ловкости фокусника для этого не требуется, литераторы и кинематографисты тут явно перебарщивают, заставляя и курьера, и разведчика многократно озираться по сторонам, а в момент передачи свертков и пакетов смотреть один влево, другой вправо и делать вид, что они вообще друг друга не знают и встретились случайно, как споткнулись. Но именно такая, извините, «методика» как раз и способна привлечь постороннее внимание. Все делается много проще. Ведь люди, встречаясь на улицах, в парках, кафе или в метро, обыкновенно не оглядываются пугливо, если, конечно, у них не любовное свидание и если они не опасаются ревнивых супругов: они спокойно здороваются, хлопают друг друга по плечам, иногда целуются, но не воротят физиономий, а дарят цветы, обмениваются книгами, рассматривают фотографии, хвастают покупками, шушукаются, смеются и печалятся, и никому до них нет дела, особенно за границей. Ну а если за ними кто-то специально следит, им уже поздно маскировать свои отношения, маскироваться должен как раз следящий: поднимать воротник плаща, надвигать на лоб шляпу, поминутно оглядываться, «читать» газету — вот тут кинематографисты могут «гулять», как им хочется. (Работникам кино и пера, наверное, от меня достается, но, во-первых, они, надеюсь, это обстоятельство переживут, а во-вторых, достается отнюдь не по злобе, я этот хороший народ уважаю, а по праву, узурпированному мною, как узким специалистом, считающим для себя не только возможным, но и законным такое вмешательство в чужие дела во имя якобы охраны «чистоты» своего жанра.) Так вот, встречаясь с курьерами, мы ведем себя просто и естественно, а если оглядываемся, то после встречи, чтобы уйти от слежки, когда она нами зафиксирована.

Впрочем, если разведчик попадает «под колпак» (мы еще говорим: «садится на мушку»), ему уже мало что способно помочь, так как против него, кроме Скотленд-Ярда, начинают работать даже невинные дети. Играя, они запоминают, к примеру, номера автомашин: кто больше? Потом их спрашивают: вы не видели в Бирмингеме машину с лондонским номером? Видели! И диктуют ваш номер, как бы вы ни осторожничали, проезжая мимо. К слову сказать, дети по природе своей лучшие контрразведчики!

Психология

Я примерно знаю, что вы о нас думаете: боже, как они одиноки! Из чего вы исходите? Одиночество — удел преследуемых людей, и нас вы относите к их числу. Вы даже убеждены, что в случае провала иные страны списывают разведчиков со своих счетов, не всегда имея возможность признать их «своими», чтобы затем обменять. Это я ваши мысли цитировал, теперь свои: обменивают нас, обменивают и «своими» признают! И я тому классический пример…

Автор:

Эпизод (из беседы)

У меня было несколько, как я понимаю теперь, наивных просьб, в ответ на которые Ведущий недоуменно пожимал плечами, а Лонгсдейл и его коллеги отшучивались. Так, однажды я попросил, чтобы «для полноты ощущений» меня познакомили с «любым» — оценили? — арестованным у нас американским или английским шпионом, которому я мог бы задавать вопросы, связанные с психологией провалившегося разведчика. Ведущий, как я сказал, был в некотором недоумении, а Конон Трофимович под дружный смех присутствующих произнес: «Во-первых, ими занимается другой отдел, не наш, а во-вторых, откуда мы возьмем для вас шпионов, если сегодня, слава богу, не тридцать седьмой год!»

Провал

Сцену ареста Лонгсдейла я видел в английском художественном фильме, ему посвященном. В роли советского разведчика был актер, внешне похожий на Конона Трофимовича: скуластое лицо, восточные глаза, небольшая по габаритам фигура, аккуратно сидящий костюм, стрижка бобриком. По фильму: Лонгсдейл сидит в парке на скамейке, вокруг тихо и пусто, к нему подсаживается агент, и в то мгновение, когда они обмениваются свертками, из всех кустов появляются полицейские и люди в штатском, одновременно человек пятьдесят, и кидаются к Лонгсдейлу. Немедленно встав со скамейки и протянув вперед руки, Лонгсдейл спокойно говорит офицеру, надевающему ему наручники: «Прошу вас отметить в протоколе, что я не оказал сопротивления при аресте». Голос за кадром: «Благодаря этому обстоятельству он получил потом на десять лет меньше того, что мог бы получить…»

Фильм мы смотрели вдвоем. Конон Трофимович комментировал. Про сцену ареста сказал, что снято довольно близко к истине. Потом добавил: когда на него надели наручники и обыскали, нет ли оружия, он заметил, что один полицейский зорко следит за тем, чтобы арестованный не проглотил ампулу с цианистым калием (вероятно, по нашумевшей ленте «Пять секунд, и я умираю!»). «Мне казалось, продолжал Конон Трофимович, — что все это не со мной происходит, какой-то кошмар! Я бы сказал: как в кино! Хотя и понимаю, что степень реальности происходящего зависит от когда-то избранного амплуа. Поясню. Ни страха, ни волнения я не испытывал. Кто-то из полицейских, держа мои руки в своих, явно считал мой пульс и до того был поражен спокойным ритмом, что вытаращил на меня глаза. Тогда я спросил его: „Вы врач?“ Он ответил: „Мы везем вас в Скотленд-Ярд, вы это понимаете?“ Куда меня повезут, я знал еще двенадцать лет назад!..»

Аркадий Голуб (он же А. Алексеевский, он же А. Голубев):

Судьба

Я находился в районе города Джабраил. Сидел как-то в ресторане, рядом рос огромный клен, из-под которого вытекал ручей; ресторан как бы сросся с кленом, его второй деревянный этаж словно жил на разросшихся ветвях. Огрызком чернильного карандаша написал на столе строки, вдруг пришедшие в голову:

С пути-дороги совсем я сбился,

А потому попал сюда.

Воды холодной и я напился

Под этим кленом из родника…

Короче, решил бежать. По мелководью перешел реку Аракс, сел на том берегу, долго мучился, думал идти обратно, но вошел в воду только по щиколотки. Она охладила. Зачем-то помыл ноги. Мне фантастически повезло: граница была позади, я — в Иране. Первыми меня заметили жители деревни, позвали полицейского.

И началась моя одиссея.

Полицейский переправил меня в Тебриз, в тюрьму, которая называлась «шахрабани» — полицейская, через несколько недель я уже очутился в Хурамабаде, в армейской тюрьме — «дэжбани», а потом в лагере «Камп», где почти не кормили и не поили, держали на солнцепеке. Чуть не сдох. Просидел в общей сложности восемь месяцев, пока меня не отправили на поселение в Исфаган. Там я познакомился со старым эмигрантом Александром Благообразовым, который бежал вместе с женой из России еще двадцать лет назад, в 1933-м. У него была в Исфагане механическая мастерская. Отнесся он ко мне с пониманием и сочувствием, дал взаймы немного денег и свел с брюхатым Селгани, владельцем дохленького электрорадиомагазина. Я стал работать, руки у меня золотые плюс четыре курса технического вуза. Но платил он мне всего три тумана в сутки: хватало, чтоб не помереть с голоду. «А я еду, а я еду за туманом…» Увидев, что я действительно хорошо разбираюсь в радиоаппаратуре, Селгани открыл при магазине мастерскую по ремонту. Через год мы с ним стали компаньонами. Между прочим, брюхатый эксплуататор был членом какой-то левой партии Ирана, подозреваемой в связях с коммунистами. Не без моей помощи Селгани вскоре последовал туда, откуда я уже вырвался. Магазин и мастерская перешли ко мне, от семьи толстяка я откупился небольшой суммой и даже отдал долг Благообразову. Тут-то он и свел меня с Волошановским и Кошелевым, после чего начался мой «американский» период жизни. Эти два типа были сотрудниками ЦРУ и находились под началом Стива (Стивенсонна).

У меня тогда уже была мысль вернуться в Союз, я даже несколько раз подходил к советскому консульству в Исфагане, но войти не решался: грехи не пускали. Стив завербовал меня у себя на квартире, предварительно выяснив, что я могу. Что я мог? Кроме прочего, я имел профессию радиста-оператора: закончил в Кемерове полугодичные курсы с любительским статусом. Стив проверил мои способности: слух, память, умение различать цвета (кстати, я дальтоник), знание «морзянки», скорость работы на ключе, даже попросил напечатать текст на пишущей машинке. Потом мы втроем (я, Стив и Кошелев) самолетом перелетели в ФРГ, причем совершенно официально: документы мне дали «натуральные». Где-то под Мюнхеном, километрах в тридцати — сорока от города, в каком-то старом особняке меня проверили на «детекторе лжи» и, несмотря на то что я, будучи в действительности Аркадием Голубом, назвался детектору Антоном Алексеевским, он подтвердил, что мои сведения правдивые. Смех!

Потом меня отправили в Баварию, и я шесть месяцев прожил на конспиративной квартире со Стивом и Кошелевым. Кошелев обучал меня парашютному делу, топографии, фальсификации документов, а Стив — самбо и «свежей советской действительности»: какие в СССР за последние три года появились марки телевизоров, типы самолетов и грузовиков, какие вышли новые законы, чтобы я в случае заброски не был «оторван от жизни». Но до заброски дело пока не доходило, да я и не рвался. Откуда-то они все же узнали потом, что я не Алексеевский (фамилия жены), а Голуб, что был судим за вооруженный разбой, осужден и бежал из лагеря, находящегося в Средней Азии. Досталось мне на орехи! Нет, не за разбой и побег, а за сокрытие настоящего имени, прошлое же мое их как раз устроило, потому что даже с повинной мне теперь назад хода не было. А я сказал, что наврал им нечаянно, просто хотел проверить детектор и был уверен, что он меня все равно раскроет, я же не виноват, что ваш детектор липа! Они посмеялись над моей «наивностью» и передали американскому майору Майклу Огдену. Он увез меня из Германии в США.

Больше трех месяцев я прожил где-то под Вашингтоном, в лесу, там еще речка рядом глубокая и богатая рыбой; название этого места я так и не узнал, хотя и пытался, мне интересно было, я по природе любознательный, но эта школа считалась у них сверхсекретной. Меня опять учили разведделу, особенно старался один немец по имени Франц (кличка «Феодор»), он здорово знал русский: полвойны просидел в лагере для военнопленных где-то в Сибири и стал большим «специалистом по России». Франц замечательно матерился, ни в каких учебниках не прочитаешь, там акцент очень важен и ударение, такое искусство можно перенять только «из рук в руки».

После Вашингтона я был в сопровождении Тони (фамилию не говорили, но внешность, как и наличность «Феодора», описать могу) переведен в город Бойс, штат Калифорния. На две недели. На чистый отдых, поскольку перед заброской. Мы ходили с Тони на лыжах (дом стоял высоко в горах), охотились, у меня мелькнула было мысль убрать Тони, — но куда бы я и как подался из Калифорнии со своим одна четверть немецкого языка в объеме советской средней школы? Выходит дело, хорошо, что так плохо нас языку учили: вот крылья у меня и подрезаны! Извините, отвлекся. Последние четверо суток мы прожили с Тони в Чикаго, где отрабатывали радиосвязь в условиях большого современного города и его естественных помех. А потом еще два дня купались на мысе Конкорд. Я терялся в догадках: куда меня забросят, в смысле — в какое место России? Судя по столь тщательной подготовке, с иронией думал я, не иначе как прямо в Кремль! Со мной уговорились, что если меня берут и заставляют работать под контролем, на вопрос базы: «Какой длины антенна вашего приемника?», я должен давать ответ «в метрах», а если я на свободе и работаю без контроля, то «в футах». Но мыс Конкорд еще не был концом моего долгого путешествия: целую неделю меня продержали с неразлучным Тони в Сан-Франциско, оттуда на пять суток перебросили в Токио и, наконец, последние перед заброской три дня я прожил на базе в Иокогаме, с которой должен был поддерживать связь, оказавшись на территории Союза. Тони со мной уже не было, а были четыре человека: двоих я знал только по именам и видел впервые — Билл и Том, одного, по фамилии Волошановский, запомнил еще по Ирану (очень образованный человек, владел несколькими языками), а четвертым был все тот же Кошелев. Руководил ими Стив, которого, правда, я видел и Иокогаме только раз: он говорил мне напутственные слова перед заброской. Между прочим, меня уже звали не Алексеевским и даже не Голубом, а Джонни Муоллером, а по кличке — «Лириком». За час до посадки в морской катер я написал в блокнот стихи, которые сочинил еще в Исфаганской тюрьме (хотя и понимаю, что это не поэзия, а только душа):

Я приехал теперь в Исфаган,

Всюду слышу здесь речь неродную

И во всех незнакомых местах

Я по Родине русской тоскую.

Там пройдут проливные дожди,

Когда поздняя осень настанет.

Дорогая Светлана, дождись,

Я вернусь, что со мною ни станет!

Одинокий, забитый, чужой,

Просидел я полгода в кутузке.

На свиданье никто не пришел,

Чтоб узнать о судьбе души русской!

Светлана, моя жена, сейчас в Кемерове. Наверное. Извините, гражданин следователь… Вы не следователь? Все равно, позвольте спросить: как вы думаете, я могу рассчитывать на снисхождение? У меня… я ведь и сделать-то ничего не успел: утром высадили в районе Петропавловска-на-Камчатке, у меня даже предчувствие было, а днем уже взяли, и я сразу сказал, еще при задержании, что согласен работать под контролем. Мне сохранят жизнь?

Конон Трофимович:

Провал

В тюрьме мне казалось, что тюрьма ненастоящая, просто кошмарный сон, и мне нужно как можно быстрее проснуться. У каждого разведчика, живущего за границей долго, позвольте заметить, должна быть отдушина, какое-то увлечение: теннис, рисование, шахматы, коммерция, — чтобы не думать постоянно о том, что ждет впереди. Как солдат, сидя в окопе, привыкает к мысли о возможной гибели, так и разведчик всегда сознает опасность, но если солдат и разведчик — разумные люди, они не позволят этому сознанию овладеть ими, в противном случае нервы, не выдерживая напряжения, начинают преувеличивать опасность. Страх? Нет, я не о нем, поскольку существует, мне кажется, такой парадокс: настоящая опасность парализует страх! Страшно «до» и «после», но в самый момент — никогда. Я эту мысль не буду расшифровывать, в нее надо просто вдуматься. И еще: хладнокровных людей, наверное, вообще не бывает, а если они и есть, то — роботы, ремесленники. А разведчик — личность творческая, ему все интересно: и поиск, и даже провал. Азарт! — как у физика, работающего над открытием, как у шахматиста, который рассчитывает комбинацию, как у охотника, идущего по следу зверя, и даже как у жертвы, уходящей от охотника… Великие Мата Хари и Блейк были больше игроками, исследователями, чем шпионами, уныло и механически исполняющими свои обязанности.

Работа

Как проникнуть на военный объект, где двенадцать тысяч работающих и где режим повышенной секретности? А как, подумал я, «проникают» туда они сами, причем трудясь в одну смену? Как успевают за десять минут пройти через проходную? Неужели документы проверяют у каждого и фото каждого сверяют с оригиналом? Стал изучать вопрос (сколько же вахтеров нужно на эти тысячи людей!) и понял, что все элементарно просто: форма и цвет кокарды на берете рабочего! Мне тут же изготовили подобие, и я дважды в течение дня не только сам прошел беспрепятственно на секретнейший объект (в 8 утра и в ленч), но и провел коллегу, приехавшего из Вашингтона в Лондон с «интересом» к данному объекту. Прошли в общем потоке, через проходную.

Качества

По отношению к нейтральным знакомствам и связям разведчик должен быть нормальным человеком. Я им был: бизнесмен, который почти не интересуется политикой и делает деньги, — ни коммунизм, ни фашизм мне «ни к чему». В итоге: говорить «против» у меня никогда нужды не было, и тостов с бокалом в руке, как Кадочников в «Подвиге разведчика», за нашу победу я тоже публично не произносил. Потому, повторяю, что у меня было амплуа нормального человека.

Однажды

По делам фирмы мне выпала поездка на трое суток в Ленинград. Получив санкцию «Первого», мои коллеги преподнесли мне царский подарок: привезли из Москвы жену. Кстати, ни мать, ни отец, ни Галя не знали, где я работаю и кем. По легенде, которая была «для дома, для семьи», я в качестве научного сотрудника находился на Востоке, мои письма домой шли через Китай, а если соседи или дальние родственники спрашивали Галю «с подозрением», почему это я так долго в командировке без жены и детей, Галя, умница, отвечала, что из-за аллергии: климат для нее в Китае неподходящий. Представьте, верили! И вот мы с Галей в Ленинграде. Встречу нам устроили «как в кино» — в кафе на Невском, в котором танцуют. Стало быть, с музыкой. Я пришел. Они уже сидят. Подхожу к моему коллеге, который сопровождает Галину в качестве ее «партнера», пожираю жену глазами и с трепещущим сердцем прошу, как и положено, у него разрешения потанцевать с «вашей дамой». И он, бандит, мне отказал! Как я удержался и не врезал ему бутылкой по башке, не знаю (хороши «шуточки»). Потом мы сделали с Галей два полных круга, она спросила про погоду в Китае, я, как идиот, почему-то поблагодарил: спасибо, хорошая, — и только потом, через много лет, когда я, обмененный, вернулся домой, мы с ней сообразили, что играли в том кафе не вальс, а танго «Брызги шампанского». Она впервые серьезно заподозрила тогда, что я вовсе не на Востоке и не научный сотрудник, но промолчала, как умеют молчать жены разведчиков, я бы сказал, подправляя мысль: настоящие жены разведчиков.

Взгляд

В Англии готовят невкусно. Главная еда англичан — завтрак: «Снимайте номер в отеле с завтраком!», не с ужином, который они и вправду «отдают врагу». В каждом отеле есть специальная комната для завтраков (не ресторан, не кафе, а типа наших гостиничных буфетов со столиками), куда приходишь, подсаживаешься к кому-нибудь, чего не можешь себе позволить в ресторане, кладешь на столик ключи от номера с большим набалдашником и просишь на выбор: чай, молоко или кофе. В Англии, к слову сказать, три школы: одна приучена начинать день с чая, вторая с молока, и недавно появилась третья «кофепийцы». Между прочим, кельнеры называют чай «русским», а растворимый кофе «мгновенным», он дешев и плох. После заказа ждешь минуту-две, и тебе приносят с чаем, уже «без выбора», тосты — жареный хлеб, но жаренный не на сковородке, а на огне, причем нарезан он квадратиками или треугольниками; кусочек масла на блюдечке; джем, который называют мармеладом, но он совершенно не похож на мармелад, к которому мы привыкли в России, поскольку представляет собой бесформенную массу, прозрачную на вид и с прожилками; наконец, овсяную кашу и приготовленный на пару чернослив (две штучки со сливками — для пищеварения; у всех англичан, извините, запоры, так как они с малолетства не едят грубой пищи, зато слабительное поглощают в огромных количествах, из-за чего и атрофируются стенки желудка, что еще более усугубляет положение: получается как бы перпетуум мобиле, но не в смысле действия, а, наоборот, бездействия). После каши и чернослива берешь крохотную таблетку, бросаешь в стакан с водой, начинается «шип», и ты пьешь. Завтрак окончен. Правда, вместо каши иногда предлагают корнфлекс с бананом, нарезанным колбаской. И чуть не забыл: одно яйцо! — в виде омлета, глазуньи или просто варенное всмятку, и есть его надо, не расколупывая пальцами, а ножичком срезая верхушку с тупого конца, где полая часть с воздухом, чтобы не пропадала хотя бы ничтожная доля продукта.

Портрет

Теперь, когда я стал более или менее доступен штатским людям, меня, словно кинозвезду, просят «чего-нибудь» рассказать: вызываю, понимаете ли, интерес! Обычно я говорю: такой кнопки, чтобы нажать, и поехало, у меня, извините, нету, а мне, уважаемые товарищи, необходимо вдохновение, автоматом не получается. Но скажу вам откровенно: разведчик не может работать, если не владеет искусством рассказа, я бы даже сказал — искусством руководить беседой. Я по натуре человек общительный, потому что из простой, хоть и интеллигентной семьи. Без комплексов. Ни врагов, ни неприятелей мне, как разведчику, иметь не положено, и я их не имею! По крайней мере откровенных. Уживчивость — главная черта моего характера. Там. Иначе какой получился бы из меня работник? Хочу не хочу, а «дружу» со многими. Но здесь — другое дело, и здесь я другой.

Взгляд

Еще про еду, если не надоело. С 12 до 14 часов, хоть война, хоть землетрясение, — ленч: обед! Томатный суп, в который натирается картошка, или мясной суп из воловьего хвоста, меня всегда интересовало, куда у них деваются волы от этих хвостов, но на мой невинный «детский» вопрос я ни от кого так и не получил вразумительного ответа. Суп жидкий, «но наш!» — говорят англичане. Они вообще-то экономят на еде, не делают из нее культа и шутят: «Должно быть видно, что на мне, а не что во мне!» На второе — отличная отбивная (больше фунта!), гарнир отдельно. На масле нигде не готовят, ни дома, ни в ресторанах нашего русского масла вообще не держат. Готовят на жирах, которые исчезают, как только испаряется вода, и даже мясо не жарят, а делают, как у нас шашлыки. Наиболее употребим в Англии маргарин, его мажут на хлеб: бутерброд с маргарином не отличишь от бутерброда с маслом, зато нет холестерина! В ходу и постное масло, растительное или овощное. Белый хлеб только со вторым.

Англичанин не встанет из-за стола, пока не съест на десерт пудинг, который делают из старого хлеба с подливой. Пирожных в Англии нет. (Есть во Франции!) Конфеты, шоколад с мятной (ужасной!) начинкой, по форме — вам и не снилось, причем шоколад дешевый, не роскошь. И колбас не видел. Зато есть сыры — сто пятьдесят сортов в любом магазине: королевская пища!

В обед служащие идут в кафе или в рестораны — можно национальные: китайская кухня, индийская, русская с неизменным борщом и блинами «а ля рюсс», мексиканская, где устраивают соревнования по еде зеленого перца (я видел победителя, который без передышки смолотил двадцать штук в то время, как нормальный англичанин сходил с ума только при мысли об одной штуке), с супом «по-мексикански», который на глазах посетителей вынимают из «мартена». В кафетериях — самообслуживание, в ресторанах — подают мгновенно, особенно в часы пик, зато в прочее время — тянут, чтобы залы, которые, кстати, крохотные (не то что у нас, как вокзалы), не казались пустыми, иначе публика туда совсем не пойдет. В городе на каждом шагу магазинчики, в которых продают, кажется, все, что душе угодно, даже «засоленные» в сахаре огурцы! А вот спиртное дороговато: тридцать граммов виски стоят три с половиной шиллинга, это стоимость поллитровой банки пива.

Портрет

Был я восемнадцатилетним, казался сам себе очень взрослым, теперь моей дочери восемнадцать, и она для меня совершеннейший ребенок, — я в этом смысле от других отцов мало чем отличаюсь.

Провал

Такая вот «мелочь»: англичане пьют пиво, как у нас пьют квас. Я лично пиво не терплю, но отказаться от него никак невозможно: если у нас в Союзе кто-то упорно отказывается от кваса, можете не сомневаться: шпион! В компании, во время ленча, выпить пива, поиграть в кегли или в «перышки» не считается грехом; я тоже играл и тоже пил — а что делать? Причем пил по классическому «английскому» образцу, мешая сорта пива, чаще всего черное со светлым. И, представьте, привык. У меня теперь довольно много чужих привычек. Например, здороваясь, я, как и все англичане, слова приветствия произношу, но руки не протягиваю и не жму протянутую мне: кто в Англии протянул, тот чужой! А если приходится считать на пальцах, то не загибаю их, как дома, а, наоборот, разгибаю, как делают во всей Европе.

Быт

Правление моей фирмы было в центре города. Я ездил на работу не на машине, которую там негде приткнуть, а «как все», на метро, иногда на автобусе. А мои шикарные лимузины стояли либо в гараже, либо просто на улице возле дома: по четным дням на одной стороне, по нечетным — на другой, чтобы улицы можно было беспрепятственно чистить.

Провал

Подходит, представьте, человек к бару, заказывает двойной виски и вдруг «ахает» одним глотком — что дальше? Может «гасить свечи», потому что все, в том числе, конечно, бармен, молча на него уставятся: он же русский! Казалось бы, мелочь…

Автор:

Эпизод (из беседы с полковником А.)

На мое восклицание: «Вы совершенно не похожи на разведчика!» — А. удовлетворенно сказал: «И слава богу. Был бы похож, меня на эту работу не пригласили, потому что там прихлопнули бы на вторые сутки. И что интересно: все мы не только на шпионов не похожие, но при этом еще очень разные, в противном случае нас, как селедку, ловили бы сетями». Я знал, что полковника А. провалил его первый помощник X. прочитал об этом в книге Д. Донована, крупного американского юриста и общественного деятеля, который был адвокатом А. на суде.

Качества

Когда резиденту присылают помощника, который оказывается слабым работником, или пьяницей, или просто дураком, резидент не может какое-то время возразить против него, так как перечисленные качества столь маловероятны для разведчика, что резидент скорее подумает, будто они часть легенды и помощник так ведет себя, чтобы сбить с толку противника.

Помощник у А. (кстати, его воинское звание — подполковник) был именно таким человеком. В книге «Люди на мосту», опубликованной в США уже после процесса над А. и его обмена, Д. Донован написал о подполковнике X.: «Если X. был шпионом, то он, безусловно, войдет в историю как самый ленивый, неудачливый и неэффективный шпион, когда-либо направлявшийся для выполнения задания». Я, конечно, спросил у Ведущего, почему вдруг Центр, известный своей «привередливостью», прислал А. такой подарок. Ведущий в ответ пожал плечами: мол, и на старушку бывает прорушка, не ошибаются только полные бездельники…

Провал

Когда X. влюбился в американку (Центр употребляет в таких случаях иную терминологию: «спутался»), стал тратить на нее большие деньги, предназначенные на совершенно другие цели, а в довершение к этому несколько раз пропадал из поля зрения резидента на два-три дня, что категорически Центром запрещено, А. наконец сделал запрос: почему его не предупредили заранее, что помощник будет с такой странной легендой? Надо сказать, А. был человеком терпеливым и глубоко порядочным: он плохо думал о людях только тогда, когда думать иначе уже было невозможно. Центр, всполошившись, немедленно отозвал Х., но в спешке сделал это грубо, не прикрыв вызов каким-нибудь «совещанием». Заподозрив неладное, X. все же вылетел в Москву. Перед отлетом он занес резиденту коротковолновый приемник, причем А. сам разрешил ему принести чемоданчик в номер гостиницы «Латам», 4-я Ист, 28-я улица Манхэттена, Нью-Йорк, где жил в ту пору. Вообще-то адрес резидента никому из помощников неизвестен, не знал его и X., но А., к сожалению, закон нарушил. Почему? «Вероятно, по тому подлому правилу, — ответил А., — по которому одна ошибка влечет за собой другую…» В Берлине, пересаживаясь с самолета «Люфтганзы» на машину Аэрофлота, X. принял решение: он уехал с аэродрома прямо в американское посольство, сдался и заплатил за свою жизнь резидентом А., которого через два часа арестовали в злополучном номере «Латама».

Качества

Полковник А. был человеком многогранного таланта: в совершенстве владел шестью языками и специальностью инженера-электронщика, был хорошо знаком с ядерной физикой, химией, математикой; много лет прожив в США, имел в качестве «крыши» фирму, весьма процветающую на приеме заказов на изобретения, причем был и техническим, и научным «мозгом» фирмы. Кроме того, А. замечательно рисовал, что позволило ему открыть в Нью-Йорке художественный салон, был музыкантом и отменным шифровальщиком. «Я хотел бы, — сказал после процесса над А. руководитель ЦРУ Аллен Даллес, — чтобы мы имели в Москве сегодня хотя бы трех-четырех таких агентов, как полковник А., тогда мы взяли бы Россию за сутки и без единого выстрела». В книге «Как работает американская секретная служба…» И. Енсен писал, что процесс против А. интересен и с той точки зрения, что общественное мнение было почти единодушно на стороне А., хотя вина его установлена вне всякого сомнения, а психоз шпионажа был на грани истерии. Вся жизнь А. и все его существование зиждились на твердом фундаменте самодисциплины и самоотречения. Про А. говорили: он работает так, что первая его ошибка, как у минера, могла стать единственной и последней, что, собственно, и случилось.

Портрет

Человек с внешностью А. мог быть по профессии бухгалтером, стоматологом, литератором (причем не поэтом, а именно прозаиком), дамским портным, смотрителем в музее, но никогда — разведчиком! Представьте: венчик седых волос вокруг большой и умной лысины, густые черные (крашеные?) брови, на плечах много перхоти, уныло зависший над губами нос, кожаные налокотники, подчеркивающие «мирный» характер его профессии, глаза как бы задернуты старческой мутной пленочкой-занавеской. И ничего «выдающегося», никаких особых примет. Классический вариант шпиона, незаметного в толпе, если, конечно, подобное тотальное отсутствие примет уже не есть «особая примета»! Но иногда, что-то рассказывая, полковник легким движением руки отодвигал в сторону занавеску, и в его глазах мгновенно появлялась жизнь, а с нею и мысль — яркая, острая, озорная. Глядя на А., я терялся в предположениях: кто он по национальности? Ломать голову не имело смысла, потому что А. мог быть кем угодно, от датчанина до испанца. Не удержавшись, я задал ему вопрос о его национальности. Он улыбнулся одними уголками рта: «Мой адвокат считал меня немцем». И поставил очень большую точку, тут же задернув на глазах занавесочку и тем самым лишив меня возможности переспрашивать и уточнять: мол, Донован считал немцем, а вы можете думать, как вам угодно, мне это не интересно. Я прикинул, и у меня получилось, что полковника следует относить к числу иудеев: чернота бровей — раз (если они, конечно, не подкрашены), загнутый книзу нос два, а главное — манера упоминать евреев, если по ходу рассказа появляется надобность перечислить несколько национальностей, что характерно, мне кажется, как раз для комплексующих иудеев (или истинных интернационалистов?). Например: «В ресторане „Ланди“ на Шипсхед-бейе в Нью-Йорке, где можно получить ведерко моллюсков, приготовленных на пару, и вареного омара, кого только не увидишь в уик-энд: и армян, и французов, и русских, англичан, итальянцев, евреев!» Или: «На „Куин Мэри“ был у меня в попутчиках целый „интернационал“: испанцы, турки, шведы, англичане, евреи, один белорус, нигериец, японец и представители еще десятка каких-то национальностей!»

Джеймс Донован:

Приложение № 5 (из книги «Люди на мосту»)

Полковник А. так верил в разведывательную службу своей страны, что не допускал даже мысли о возможной присылке ему столь ненадежного и некомпетентного помощника, как X. Вот факторы, приведшие X. к измене: пьянство, блондинка, беззаботное отношение к деньгам, склонность влезать в долги. Известно, что агент, перешедший на сторону противника, может представлять для него гораздо большую ценность, чем агент собственный.

Наблюдение за номером отеля, в котором жил А., велось из окна дома напротив (№ 252 по Фултон-стрит), с пятого этажа, при помощи бинокля (10/50, дает десятикратное увеличение и имеет линзы диаметром пятьдесят миллиметров).

Номер 839 отеля «Латам», в котором арестовали полковника, был грязным и почему-то имел странную форму: стены его сходились не под прямым углом. Номер имел следующую обстановку: двуспальная кровать, низкий комод, небольшой письменный стол, складная подставка для чемоданов, стенной шкаф для платья, дверца которого выдавалась в комнату. Размер номера примерно десять футов в ширину и тридцать в длину. Тут же маленькая ванная комната. Это восьмой этаж, цена 29 долларов в неделю.

Как-то полковник сказал: «Меня нельзя считать картежником, ибо все мои познания в этой области начинаются и заканчиваются несколькими вариантами пасьянса». Я представил себе последние перед арестом часы полковника А.: сидя в дешевом номере отеля «Латам», одинокий, несмотря на то, что его окружают в том же отеле две тысячи шестьсот человек, шпион раскладывает пасьянс…

При аресте А. в номере были обнаружены следующие вещи, позволяющие оценить «двойную жизнь» шпиона: электрический генератор мощностью в треть лошадиной силы, коротковолновый радиоприемник «Холликрафтер» с наушниками (в чемодане), фотокамера «Спидграфик» с набором фотооборудования, многочисленными кассетами и оберткой от фотопленки, полые болты, запонки и зажимы для галстуков с высверленными в них отверстиями, служившие «контейнерами», блокнот с кодами, зашифрованные тексты, оборудование для изготовления микрофотографий, напечатанные на машинке заметки на тему: «Нельзя смешивать искусство и политику», географическая карта США с отмеченными на ней кружочками основных районов обороны страны, карта парка Бэр-Маунтин-Гарриман, планы расположения улиц Куинса, Бруклина, Патанама, планы улиц городов Чикаго, Балтимора и т. д., расписание прибытия и отправления международной почты, блокнот с записями математических формул, ноты, магнитофон с пленками, альбом с эскизами рисунков, научные журналы и брошюры, банковская книжка, гитара, картины, написанные маслом, 20 тысяч долларов, находящиеся по частям в разных местах, в том числе четыре тысячи в папке с застежкой «молния», и т. д.

Весьма остроумно были высверлены внутри винты. Снаружи они выглядели старыми и ржавыми. Поворачивая их, вы лицезрели настоящее чудо: новенькая модная нарезка находилась полностью в рабочем состоянии, и простой и невинный на вид шуруп являл собой водонепроницаемый «контейнер» для микропленки. У полковника было много инструментов, которыми он пользовался при изготовлении «контейнеров». Была целая фотографическая лаборатория с химикалиями и дорогостоящей аппаратурой. Сам А. был настолько искусным фотомастером, что мог уменьшить формат письма до размеров булавочной головки. Такие «микроточки» фактически не поддаются визуальному обнаружению (они были изобретены немецкой разведкой в период первой мировой войны).

На выставке доказательств по делу полковника А., организованной ФБР, в длинной хорошо освещенной комнате на двадцати пяти столах были разложены различные предметы, словно гигантский набор закусок, причем некоторые были завернуты в целлофан.

Как профессиональный боец, А. ожидал, что с ним после ареста будут обращаться по-настоящему грубо. Но сотрудники ФБР сразу предложили ему свободу и работу в контрразведке США «с окладом в десять тысяч долларов, с хорошей едой, напитками, с отдельным кабинетом, оборудованным кондиционером» и были уверены, что устоять против такого соблазна трудно. Мне тоже казалось, что полковник А. мог быть ФБР «получен». «Они считают всех нас продажными тварями, которых можно купить», — сказал мне А. Позже он заявил, что ни при каких обстоятельствах не пойдет на сотрудничество с правительством США и не сделает для спасения своей жизни ничего такого, что может нанести ущерб его стране.

А. — культурный человек, великолепно подготовленный как для той работы, которой он занимался, так и для любой другой. Он был на редкость своеобразной личностью. Его снедала постоянная потребность в духовной пище, естественная для каждого образованного человека. Он жаждал общения с людьми и обмена мыслями. Находясь в федеральной тюрьме Нью-Йорка, он даже стал учить французскому языку своего соседа по камере, полуграмотного бандита… Как человека, полковника А. просто нельзя не любить.

При расшифровке текста, обнаруженного в блокноте арестованного, получилось следующее: «Поздравляем прибытием. Подтверждаем получение вашего письма по адресу „У“, повторяем „У“ и прочтение вашего письма Первым. Слишком рано посылать вам гаммы. По вашей просьбе передадим способ приготовления мягкой пленки и отдельно новости вместе с письмом вашей жены». И еще: «Короткие послания зашифровывайте, а длинные делайте со вставками. Вставки передавайте отдельно. Посылка вручена вашей жене. У вас дома все в порядке. Желаем успеха. Поздравления от товарищей. Третий».

Отрывки из писем жены полковника А.: «Мы получили посылку в мае и очень благодарны тебе за нее. Твои подарки нам очень понравились. Мы высадили уцелевшие гиацинты, и три цветка уже дали ростки». Из другого письма: «Я смотрю на цветы и все жду, жду, жду и верю, что мы будем скоро вместе и что ты больше никогда не захочешь покинуть нас. Мы с дочерью имеем все, кроме тебя. Попытайся сделать так, чтобы не отсрочить нашей встречи. Годы и возраст не ждут». И еще отрывок: «Наша жизнь — постоянное ожидание. Мы отметили день твоего рождения, я испекла пирог с черной смородиной и кремом, который ты любишь…» Еще: «В отношении квартиры еще не ясно. Хотелось бы трехкомнатную, но, говорят, больше чем на две рассчитывать нельзя». Последнее письмо жены: «Если бы сказали кому-нибудь постороннему, что муж и жена могут жить не вместе так долго, так много лет и все же любить друг друга и ждать встречи, он не поверил бы, такое можно встретить только в романах». Письма жены шли длинным путем. Их переснимали на микропленку, и, прежде чем они попадали в тайник на Проспект-парке, проходили недели и даже месяцы. Последнее письмо жены нашло адресата уже в тюрьме.

Знаменитый Натан Хейль был казнен в Англии за шпионаж в пользу США, но и англичане уважали его, и американцы до сих пор чтут его память, поставив Хейлю по всей стране множество памятников.

Ведущий:

Сюжет (продолжение)

В начале пятидесятых США усиливают против нас научно-технический шпионаж с привлечением ученых, туристов и даже спортсменов. Понятное дело, мы не можем закрывать на это глаза. И вот Центр ставит перед вашим героем задачу: установить, откуда «плетутся нити», как написали бы наши журналисты-международники, и собрать затем информацию об основной методике противника. Впрочем, откуда что «плетется», мы и так знаем: из-под Вашингтона, где обосновалось ЦРУ. Проникнуть туда, естественно, трудно: режим строжайшей конспирации, круглосуточная охрана здания, слежка за собственными сотрудниками. Да у Л., собственно, немного другая задача: найти конкретных исполнителей крупномасштабного заговора против СССР. Он настойчиво прокладывает к ним пути — сначала вслепую, пытаясь наладить контакты с учеными, которые могут быть использованы против нас с целью шпионажа; это, разумеется, «невод на авось», который далек от конечной цели.

И вдруг происходит событие, дающее нам в руки «хвостик»: в Дубне под Москвой задерживают с поличным молодого американца-физика и в ходе следствия выясняют, кто его вербовал, инструктировал, какие ставил задачи, какой снабжал разведывательной техникой и, кроме того, где все это делалось. Так Л. «выходит» на двух сотрудников Центрального разведывательного управления, для которых было создано специальное «бюро» при Колумбийском университете, к слову сказать, превращавшемся в основного поставщика научных «кадров» для ЦРУ. География, таким образом, определилась. Л. надлежало теперь подобрать ключи к этому таинственному «бюро» (сначала в переносном смысле, то есть глаза и уши, а затем и в прямом: с настоящими ключами проникнуть в сейфы цереушников).

Прошу вас, Варлам Афанасьевич, дать справочку относительно Колумбийского университета.

Приложение № 6 (из справки Варлама Афанасьевича)

Нью-Йорк был когда-то куплен голландцами у индейских племен, назывался Амстердамом, а уж потом англичане переименовали его в Нью-Йорк. В городе пять районов. На юге остров Ричмонд. На востоке через проток Атлантического океана — Лонг-Айленд с двумя районами: Бруклин и Квинс (там много научно-исследовательских и военных учреждений). Остров Манхэттен, на котором находится Колумбийский университет, слегка как бы подрезан с южной стороны.

Улицы Манхэттена узкие, тесные, многолюдные. Огромное количество маленьких ресторанчиков, специализирующихся на какой-то национальной кухне: испанской, китайской, еврейской, греческой, русской с неизменным борщом и бефстрогановом (название, кстати, исконно русское, но об этом мало кто знает), готовят который, к сожалению, не на сметане, как в России, а в томатном соусе, — увы! Есть даже одна настоящая русская «забегаловка» на десять столов в полуподвальном помещении на 1-й улице, где старуха повариха подает пожарские котлеты, блины с икрой и селедочкой и тот же бефстроганов — и опять в томате! Много украинцев, их можно увидеть уже в пять утра в первых поездах метро: торопятся на работу, а работают они уборщиками в конторах и учреждениях, которые оккупированы ими примерно так же, как айсорами во всем мире чистка обуви. Много в Манхэттене магазинов и магазинчиков — торговый центр Нью-Йорка. На «виселицах» на колесиках, сделанных из трубчатого железа, болтаются платья, их толкают перед собой негры, перевозя товар по улицам; между прочим, и среди негров тоже существует кастовость: есть негры светлые, есть черные.

Итак, Колумбийский университет: общественные, естественные и точные науки. Целый комплекс зданий, занимающих площадь от Бродвея на север. Протяженность всех улиц университета тринадцать миль (двадцать километров). К университету примыкает Центральный парк Манхэттена (с 58-й улицы до 110-й): озера, пруды, игровые и спортивные площадки. Неподалеку строится католический собор, но очень уж долго; на строительство Нотр-Дам в Париже ушло, как известно, около четырехсот лет, в Нью-Йорке шутят, что рекорд может быть побит. В ученых кругах Колумбийский университет считается весьма ценным своими кадрами и научными достижениями. Чрезвычайно богат, чего не скажешь про другие университеты, по крайней мере Нью-Йорка, например Католический. Колумбийский учреждение частное, государству не подчиненное; когда-то был лицей, вырос благодаря пожертвованиям разбогатевших выпускников; имеет Совет. В распоряжении «колумбийцев» и в их собственности есть земли, акции в различных компаниях, а основной доход университет получает от студентов, поскольку обучение платное, и от правительственных и военных ведомств, заказы которых выполняет по финансовым договорам.

Сюжет (продолжение)

Ваш герой, получив задание Центра, перебирается из Канады в Нью-Йорк. Визу на въезд дает американское консульство в Торонто, а каким образом дает — вопрос из «другой оперы». Факт тот, что виза есть. Л. проходит таможенный контроль, причем таможенники, не стесняясь, проверяют в открытую: кроме досмотра вещей, в которых они роются в надежде найти наркотики (впрочем, теперь они имеют на этот случай специально натасканных собак), еще делают телефонный запрос его родным и знакомым, живущим в Торонто (которых у него, как вы понимаете, именно в Торонто предостаточно!), потом запрашивают об Л. иммиграционные власти, но так как все это предусматривалось нашим Центром, через несколько часов Л. свободен. Однако понятие «свобода» для разведчика понятие относительное. Так, Центром заранее определено, что Л. останавливается в отеле «Нью-Йоркер», а затем, через двое суток, едет в Вашингтон на встречу с резидентом, чтобы обсудить детали предстоящей операции и, как говорят архитекторы, «привязать» ее к месту. Кроме того, просто познакомиться. Причем Л. волнуется, поскольку резидент человек легендарный, ваш герой достаточно наслышан о нем. Пока он «волнуется», попросим вас, Варлам Афанасьевич…

Приложение № 7 (из справки Варлама Афанасьевича)

Отель «Нью-Йоркер». Сорок этажей, расположен недалеко от Центральной пристани на углу 8-й авеню и 33-й улицы Манхэттена. Здесь обычно останавливаются торговые люди: продавцы и покупатели. Номер стоит от 6 до 50 долларов в сутки. Жить в отеле можно постоянно, только плати, он так и называется: «резиденшел» (для резидентов! Шутка). Семидолларовый номер: девять квадратных метров, ванная уголочек, туалет и того меньше, но: телевизор, тумбочка у кровати, стенной шкаф. Если номер девятидолларовый, разница одна: вместо кровати — диван. С незнакомым человеком поселить не могут категорически, «двойные» номера только для супругов. Когда вы подъезжаете к отелю, парень лет восемнадцати («бой») тащит ваш чемодан из автобуса или такси. В вестибюле на ваш вопрос, есть ли номера, администратор вежливо отвечает: вам в какую цену и на какой срок? В карточку заносятся ваша фамилия и постоянный адрес (разумеется, со слов). Документов не просят. Паспортной системы в смысле пользования паспортом в США нет, нет и «прописки».

О паспортной системе. Если юноша работает, у него есть страховая карточка и собственноручно написанный отчет в налоговое управление, и это его единственные «официальные» данные, по которым осуществляется учет населения. Есть еще телефонные книжки, избирательные списки. Человек может состоять на учете, если покупает что-то в кредит; удрал, не заплатил, попадает еще в один список — «черный». Смерть и рождение регистрируются в специальном отделе муниципалитета, типа нашего загса, где выдают соответствующее свидетельство, которое необходимо для получения паспорта. Формально паспорт действителен два года, потом его продлевают или обменивают на новый. Молодые люди в определенном возрасте сами приходят на призывные пункты (по-нашему, «военкоматы»). На улице полицейский может спросить у вас документ при каком-либо нарушении, но вполне удовлетворится водительскими правами.

Скоростным лифтом можно доехать в отеле до нужного вам этажа без промежуточных остановок. Лифтами управляют девушки в униформе. Никаких дежурных на этажах в «Нью-Йоркере» нет, уходя, вы можете ключ никому не оставлять, но все оставляют (либо у «боев», либо внизу у администратора), потому что владелец отеля остроумно соединил ключи с огромными набалдашниками, которые, если и положишь в карман, то не иначе, как средство для самозащиты. При отеле есть врач. Кроме того, «Нью-Йоркер» располагает собственными детективами «от краж», но если детектив связан с мафией, что вполне вероятно, он становится наводчиком на богатых гостей, и тогда правильнее говорить: не «от», а «для» краж.

Сюжет (продолжение)

Ваш герой выезжает в Вашингтон, где встречается с резидентом, а затем приступает к осуществлению операции. Сначала он знакомится с молодым физиком — испанцем, занимающимся в одной из лабораторий Колумбийского университета, назову его Мигелем. Без особых сложностей Л. удается завербовать Мигеля, который, приехав в Штаты, прошел унизительную проверку на благонадежность по линии ФБР: родители Мигеля сражались против Франко в Испании в 1935 году, после поражения революции были интернированы во Францию, а уже оттуда попали с сыном в США. С помощью Мигеля, человека общительного, Л. собирает кое-какие сведения о сотрудниках ЦРУ, обосновавшихся в таинственном «бюро» при университете: каковы их привычки, сильные и слабые стороны характера, заработок и т. д. Мигель становится активным помощником Л., но его рвения все же мало для задуманной операции. Нужен человек не только с желаниями, но и с возможностями.

Тогда Л., как и было обусловлено, подключает к делу Ганса, находящегося, как вы знаете, тоже в Америке. Ганс вербует еще одного человека: это крупный биолог, обладающий в США «именем», преподаватель университета, по убеждениям космополит. Назову его Симоном Крафтом (кстати, он соотечественник Ганса). В ненавязчивой форме доктор Крафт предлагает свои услуги цереушникам из «бюро», они клюют на его удочку, тем более Крафту в скором времени предстоит поездка в Тбилиси на международный форум по молекулярной биологии. Крафт становится частым гостем «бюро», где проходит инструктаж и получает шпионскую экипировку. При этом ему удается незаметно снять слепок с ключей от сейфа, в котором, по-видимому, хранятся важные документы, содержащие сведения о лицах, подготовленных или проходящих подготовку для шпионажа против СССР и стран Варшавского Договора.

В решающий момент у Крафта сдают нервы, но положение спасает страхующий его Ганс, человек, не теряющий самообладания. Операция завершается передачей Центру фотокопий документов, дающих возможность скомпрометировать всю программу американского ЦРУ по использованию ученых в научно-техническом шпионаже. После этого Л. возвращается в Канаду с прицелом на последующий переезд в Англию, а Ганс вскоре командируется «своим» ведомством, то есть ЦРУ, в Японию. Резидент по заданию Центра сохраняет «остатки» группы для выполнения в будущем других операций. Все участники не остаются без поощрений, а Л. получает личную благодарность Председателя.

Конон Трофимович:

Легенда

В 1927 году в Канаде во время наводнения погибла семья: муж, жена и грудной ребенок. В местной газете по этому печальному поводу было дано объявление, которое и нашли мои коллеги. Факт, кроме того, был проверен в регистрационных документах мэрии, а затем стал основанием для разработки вполне достоверной легенды: родители действительно погибли, а ребенок остался жив! Если учесть, что в Канаде дети официально регистрируются и получают имена лишь по достижении одного года, чем я не тот ребенок? Меня, грудного, подобрали посторонние люди, увезли в Австралию, откуда были родом, там и воспитывали вдали от недобрых глаз до восемнадцати лет, а потом рассказали, что я им чужой, и благородно отпустили на все четыре стороны, дав прилично денег, которые, кстати, и легли в фундамент моей коммерческой деятельности. Назвать имена моих замечательных спасителей нельзя, иначе кто-то разбередит их незаживающие раны. Я же, как истинный уроженец Канады, хочу получить официальное признание моего гражданства, жаль только, что мои канадские родственники (дядя по матери и две тети по отцу) не «помнят» меня грудным, а потому не могут официально засвидетельствовать перед лицом закона, что я — это я. Ну, плохо? Всего одно слабое местечко: мои спасители — австралийцы! Но какой разведчик имел когда-нибудь железобетонную легенду? Все мы ходили и ходим по острию ножа…

Работа

Агенту обычно не говорят, кто его резидент и даже на какую страну он работает: всячески ограждают от «ненужных» сведений. Отношения строятся по принципу обыкновенной купли-продажи, провозглашенному еще в «Двенадцати таблицах» и в Римском праве. Помощник, встречаясь с шефом и передавая ему информацию, должен думать, что имеет дело с таким же рядовым агентом, как и он сам. Но если помощник по каким-то причинам вдруг прекращает работу, такого рода отходы тоже предусматриваются резидентом: требуется «последняя встреча», во время которой бывшему агенту, во избежание худшего, рельефно обрисовывается его перспектива на тот случай, если он выдаст или ненароком проговорится об имевшей место связи. И как бы душа резидента ни восставала против угроз и тем более их реализации, что поделаешь? Не проваливать же сеть, с таким трудом созданную и так дорого стоящую!

«Крыша»

Мы очень близки по специфике к журналистам. Например, может ли журналист без согласования с руководством продлить командировку, изменить ее маршрут или цель? Мы — тоже: разрешения нам, возможно, и не обязательно испрашивать, но информировать Центр мы должны непременно. О задержке с отъездом, о прибытии раньше времени, о передаче и получении информации, о любых изменениях в нашей жизни — о каждом, по сути, шаге! Впрочем, если кто-то приглашает вас на пикник или в театр на премьеру, молнировать об этом в Центр не обязательно. Я к чему? На основании собственного опыта и опыта моих коллег я давно пришел к выводу, что наилучшим прикрытием для разведчика может быть профессия журналиста. Во-первых, журналист — странствующий рыцарь, «свободное копье»: его передвижения в пространстве не поддаются контролю и не вызывают подозрений, так как органичны профессии. Во-вторых, трудно, если вообще возможно, учитывать его доходы и их источники. В-третьих, журналист раскован: может обращаться к кому угодно и когда угодно, он «и с угольщиками, и с королями», бывает в трущобах и в высшем обществе, при этом способен принимать любую окраску — надевать, как говорится, «мундир» солдата, бизнесмена, шофера такси, чтобы иметь дело с военными, бизнесменами, дипломатами и рабочим классом. Наконец, журналисту ничего не стоит заказать визитные карточки, которые служат ему и удостоверением личности, и пропуском по принципу «Сезам, откройся!» Даже почтовый конверт на имя «корреспондента такой-то газеты» — уже достаточное основание, чтобы получить заказную почту, когда нет при себе других документов. И уходить в случае неприятностей тоже легко: журналист просто растворяется в воздухе, не оставляя после себя следов (уехал в Абиссинию, в действующую армию во Вьетнам, на велосипедные соревнования «Тур де Франс», на корриду в Испанию, в путешествие по Средиземному морю в обществе знакомого миллионера на его же яхте), ищи ветра в поле!

Первой древнейшей профессией была, как известно, проституция. А второй? Вы, конечно, будете утверждать, что журналистика? Допустим. Спорить не стану. Пусть будет так, но если вы сошлетесь в качестве доказательства на Ветхий завет, в котором все это будто бы описано, я задам вам только один вопрос: а кто написал Ветхий завет? Отвечаю: разведчик! Да-с. Это было первое донесение разведчика Божественному Центру!

Провал

Помню весьма неприятную историю, происшедшую на моих глазах. Когда я был в американской школе разведки в Швейцарии, недалеко от Базеля, мы, небольшая группа курсантов в количестве десяти человек, отправились на пикник. На озеро. Среди нас были три англичанина, два американца, один немец, датчанин, два ирландца и я, «канадец». Постелили на травку покрывало, сделали «стол», выпили и решили искупаться. И вдруг «датчанин», первым раздевшись, с берега кинулся в воду, нырнул, довольно далеко вынырнул и поплыл, представьте себе, размашистыми саженками, хлопая ладонями по воде. Так только в России плавают. И больше нигде в мире, где разные кроли, брассы, баттерфляи и т. д. Мы все стояли на берегу, смотрели, не произносили ни слова, ведь не только я один понял. Больше «датчанина» я никогда в своей жизни не видел и даже здесь, в Центре, спрашивать о его судьбе не хочу, мы у Центра мало о чем спрашиваем.

«Крыша»

Моей «крышей» в прямом и переносном смысле слова были четыре фирмы «по продаже автоматов по продаже» — такое у них длинное название. Понятно? Мои автоматы торговали тетрадями, водой, вином, фломастерами, бутербродами, аспирином — что только не помещалось в их прожорливом чреве! Могу объяснить устройство и назначение автоматов подробнее и яснее — только зачем вам засорять свои мозги? Важно другое: мои фирмы были рентабельны и давали прибыль, между прочим, задолго до нашего знаменитого правительственного постановления, которым акцентировалось внимание хозяйственников на необходимости добиваться рентабельности. Скажу вам прямо: «акцентировать» мое внимание нужды не было, я бы просто вылетел в трубу, не будь мои фирмы рентабельны. Разумеется, мне в них не принадлежала ни одна гинея: капитал был ровно настолько моим, насколько и вашим, советским. Я трудился в поте лица, потому что знал: доходы идут не гнусному капиталишке (мне, например), а моему народу. Сказал я эти слова с патетикой, но вы уж простите: когда речь идет о миллионах фунтов стерлингов, можно и подбавить восклицательных знаков: хуже, когда их ставят, а вся, извините, задница голая.

Сначала я в одной из фирм был директором по сбыту готовой продукции, то есть бизнесменом «средней руки»: как и все, получал зарплату раз в неделю, по пятницам. Стенографистки у меня не было: невыгодно. Пользовался телефонами-магнитофонами красного и зеленого цветов: диктовал, они писали на пленку, на следующий день все было расшифровано и отпечатано на машинке. Письма писал размером не больше страницы, в Англии длиннее не пишут; если кто-то и пишет, он либо бездарь, либо ему делать нечего. Уже здесь, в Союзе, на одной из встреч с общественностью меня спросили: почему я был директором по сбыту, а не генеральным или, на худой конец, по производству? Я ответил: сделать каждый дурак сумеет, а чтобы продать, нужна голова!

А дальше? Дальше я стал совладельцем фирмы, потом двух, а потом и полным хозяином, да сразу всех четырех фирм, они делились, исходя из четырех типов товаров. Тем не менее я придерживался общей и очень строгой дисциплины: приходил вместе со всеми, уходил в пять часов. Если нужно было уйти днем, как-то объяснялся с секретаршей: «У меня встреча с клиентом!» — она должна была знать, где хозяин и когда будет. Обедал я с клиентом, можно сказать, всегда: либо он меня приглашал, либо я его, в зависимости от заинтересованности — он во мне или я в нем. Разумеется, кормил клиента за счет «золотого обеспечения», то есть представительских, при этом в кредит, показывая официанту карточку, в которую он писал, что и на сколько нами съедено и выпито, плюс сколько получал «на чай», — и все это впоследствии погашалось фирмами.

Работа

В «Иностранной литературе» за 1958 год были опубликованы «Японские заметки» К. М. Симонова — читали? Там говорилось о главном принципе токийского театра: объективный взгляд на себя самого как бы со стороны. Актер танцует и видит себя глазами зрителей. Симонов вспоминает Миямото (философа, а может, спортсмена?), который в своей книге «Принципы фехтования» написал, что человеку необходим «взгляд на себя», чтобы умело защищаться от неожиданных выпадов противника. Смею добавить, что если у разведчика есть этот «взгляд», то и он может чувствовать себя в относительной безопасности.

Портрет

Отношу себя к людям везучим, хотя бы потому, что оказался в числе ничтожных процентов, которые уцелели в войну «от моего года». Может, по причине этой везучести и в тюрьме я провел не слишком долго, всего пять лет: обменяли. А когда выносили приговор, я почувствовал только, что меня обманули: дали двадцать пять, хотя обвинитель «просил» семнадцать!

Работа

Вербовать агента — дело чрезвычайно сложное: надо тщательно обезопаситься. Часто человек, имеющий доступ к закрытой информации, может работать одновременно на несколько разведок, и именно такой «кадр» — лакомый кусочек для разведчика. Но надо перевербовывать, а это лезвие бритвы: в любой момент может «заложить». Я лично предпочитал вербовать на идеологической основе, и таких людей предостаточно, но надо их искать, найдя — изучать (мы говорим: разрабатывать), а уж потом и вербовать. К сожалению, основа может быть и другая: меркантильная, любовная (если речь о женщине), националистическая, а от основы, кроме качества работы агента, зависит и его устойчивость, надежность. Бывает, что с болью в сердце приходится отказываться от очень хороших агентов, имеющих допуск к очень важной информации, — почему? Если, например, агент оказывается или становится алкоголиком или если он по природе болтлив, тогда надо делать немедленно «золотое рукопожатие», то есть прощаться. Вообще-то таких агентов другие разведки «убирают»: они либо откровенно продают, либо, бывает, идут на шантаж в надежде заработать еще больше.

Полковник А.:

Взгляд

У моего адвоката Донована шестнадцатикомнатный «домик» с собственным лифтом и садом на крыше. Там же и офис, где я впервые в жизни увидел телевизор и телепередачу: великий Дюран смешил публику бруклинским жаргоном, считающимся истинно народным и веселым. Там же, у Донована, с которым я имел деловое знакомство как владелец «Бюро по изобретениям» еще задолго до того, когда ему пришлось стать моим адвокатом на процессе, я познакомился с одним из его клиентов — элитарным членом синдиката мафиози, на чем-то погоревшим, а потому и обратившимся к Доновану за советом. В отличие от рядового члена мафии, у этого в петлице была пуговка (думаю, с бриллиантом), и он назывался «баттменом», то есть «человеком с пуговкой»; не знаю, случайно ли совпадение с «бедменом» — плохим человеком? Кстати, чистокровный белый звучит в США, как если бы сказать «чистый кавказец»: «кокэйжн». «Трактир» и «публичный дом» по-английски тоже однозвучны — боже, какими только знаниями не напичкана голова разведчика!

Судьба

Я знал одного русского, который в силу сложившихся жизненных обстоятельств стал курсантом, а потом и преподавателем американской разведшколы в Швейцарии, в Альпах. Он был из тех, которые мечутся, не могут твердо определиться, то есть лишены убеждений; как правило, это хороший народ, совестливый, но слабый и путаный, точнее сказать, запутавшийся. Нам удалось его перевербовать, предложив ему самое опасное: «двойную игру». Он согласился и вскоре выдал нам группу, которую довольно тщательно готовили для заброски в СССР (из «бывших» русских); он сам с этой группой готовился два долгих года, но уж больно тяготился тем, что предал Родину. Потом он тяготился уже тем, что предал товарищей, с которыми делил тяготы и радости учебы. Такие, как он, я это прекрасно знал, долго не живут. Совесть в нашей работе, конечно, нужна, но какая-нибудь «односторонняя»: либо в ту сторону казнись, либо в эту.

Повесился. Хорошо, записки не оставил. Ни нам, ни им.

Взгляд

Интересно наблюдать, как паркуются и разъезжаются автомобилисты где-нибудь на Бродвее, бамперами слегка подпихивая другие машины, иначе ни въехать, ни выехать. Я лично так не могу из-за плебейской жалости к «дорогим» вещам. Мальчишки, валяя дурака, могут на спор пройти по длинной авеню, ни разу не коснувшись ногами земли: по крышам припаркованных автомашин. Машина без вмятины, что солдат без шрама, боксер без сломанного носа и парикмахер без пробора. (Кстати, американцы, обожающие благозвучия и вообще кр-р-расивости, называют парикмахера «танцором по волосам»!)

Однажды

В начале 20-х годов я оказался в числе тех, из кого состоял первый (мы всегда добавляли: славный и легендарный!) выпуск нашей разведшколы. Не исключаю, что я вообще был первым советским разведчиком, заброшенным за границу. А учили нас, между прочим, четыре года — по полной программе, без торопливости. Что касается заброса, то он осуществлялся в ту пору проще простого: мне сделали документы, посадили в поезд, который шел из Москвы в Польшу, а в Варшаве я, не выходя из здания вокзала, пересел на поезд Варшава Гамбург, который и был местом моего назначения. Цель: найти в Германии старую русскую агентуру, работавшую еще на царя-батюшку и затаившуюся после революции в ожидании «дальнейших инструкций». Вот я и вез эти «инструкции» в надежде склонить их работать на молодую Советскую республику. Идея была неплохая, но и не легкая, как может показаться кому-нибудь с первого взгляда. У меня было с десяток явок, а остальные пятьсот с лишним адресов мне должны были подослать из Москвы, если я смогу закрепиться на «плацдарме»; пусть вас не удивляют такие могучие цифры агентуры, русская разведка всегда брала количеством, это общеизвестно. На «качество» мы перешли только после революции и то вынужденно: нужны годы, чтобы готовить разведчиков, поскольку эта работа все-таки «штучная» — стало быть, лучше меньше, да лучше!

Итак, Гамбург. Замечу, что я прекрасно владел немецким языком, даже несколькими его диалектами, отлично знал город с его достопримечательностями и расположением улиц, имел довольно приличную легенду, — что еще надо? Был 1924 год. С вокзальной площади, добравшись до нее без приключений, я сразу направился по первому адресу, выбирая кратчайший путь: одной «знакомой» улицей вышел к порту, другой свернул к ратуше, и вот я в тихом и чистеньком переулке, где должен жить мой первый «клиент». Тут-то и произошло то, из-за чего я, собственно, открыл рот.

Представьте: раннее утро. Ни души. Иду по сонному переулку, высматриваю нужный мне номер дома. Навстречу движется издали какой-то человек в кожаной кепке с большим козырьком, эта кепка — единственное, что я запомнил. Вдруг, поравнявшись со мной, он меня спрашивает. «Слушай, — говорит, — ты не знаешь, где тут можно поссать?» — «Чего?!» Он повторяет вопрос. «Да зайди, — говорю, хоть в ту или эту подворотню». Он исчезает в подворотне, и только тогда я понимаю, что он спросил меня по-русски, и я по-русски же ему ответил! Ну, думаю, все: провал. И это называется первый советский шпион! Окончил с похвальной грамотой! И — всего полчаса в Гамбурге! Возвращаюсь на вокзальную площадь, сажусь на скамеечку, ставлю у ног чемодан и жду, как вы понимаете, ареста. Пять часов ждал. Не дождался… До сих пор не знаю, кто был этот, в кожаной кепке, и вообще, что случилось: вариантов так много, что ломать голову нет никакого смысла. У меня был знакомый еврей-закройщик, уроженец Западной Белоруссии, я шил у него костюм. Так он, говорит, хотел писать «бумагу в правительство» по поводу ширины брюк (тогда была мода на матросские клеши), а то, говорит, учат у нас где-нибудь «людей на шпионов», потом отправляют куда-нибудь «у в Лондон с парашютом», и через десять минут после приземления их «берут»! Почему? — спрашивал и сам отвечал: «Бруки»! Вот и я мучаюсь: вдруг это не случайность, а он по «брукам» узнал во мне русского?

Взгляд

Во всем мире сейчас распространено стремление к загородному жительству. Помните четыре условия истинного счастья, которые приводит Моруа, цитируя Камю, который, в свою очередь, процитировал Эдгара По? Возможно, ошибусь в порядке перечисления, но не это важно. Первое: жить на природе! Второе: чтобы тебя любили (не ты, а именно тебя, вот ведь как интересно повернуто)! Третье: заниматься каким-либо творчеством! И четвертое, которое, по-моему, совершенно недостижимо при наличии «третьего»: отказ от честолюбивых помыслов (а зачем тогда заниматься творчеством, позвольте спросить?)! В этом смысле мне больше импонирует интервью князя Голицына (того самого, который безвыездно жил в Крыму). Он наладил, как вы, наверное, знаете или слышали, производство шампанского «Новый свет», регулярно получавшего в Париже на конкурсе вин «гран-при», а сам ходил в простом армяке, подпоясанном веревкой, в сапогах и татарской папахе и поселился в обыкновенном глинобитном домике. Так вот, к нему в Судак однажды явились журналисты брать интервью после очередного «гран-при», и некий иностранец спросил: «Скажите, князь, в каких отношениях вы находитесь с царем?» — на что Голицын будто бы ответил; «Слава богу, царю покуда не удалось унизить меня почестями и наградами!» Каково сказано: унизить, понимаете ли, почестями и наградами!

Джеймс Донован:

Приложение № 8 (из книги «Люди на мосту», окончание)

Полковник А. отверг услуги одного адвоката, потому что ему, с точки зрения полковника, «не хватало профессионального достоинства, он выглядел неряшливо, у него была грязь под ногтями». Вероятно, такой человек больше подходил А. как помощник по работе, но не как защитник в суде.

Легенда полковника была такая: он по профессии учитель, его отец умер, мать родом из Саратова, сам он жил в Москве у Никитских ворот, окончил институт, потом нашел крупную сумму денег в царской валюте — в разрушенном доме где-то в Саратовской губернии, на родине матери. Перебрался в Данию и купил там фальшивый американский паспорт, с которым приехал в США; этот паспорт нашли у него при аресте.

А. так умел слушать, что можно было подумать, будто именно благодаря этому качеству он сделал карьеру. Когда он расстраивался, он клал сигарету, так как она могла привлечь внимание к его нервному состоянию.

Полковник был увлекательным, будящим мысль собеседника человеком. Он обладал интеллектуальной честностью, с которой подходил к решению любого вопроса, имел весьма широкие знания по проблемам искусства и установившиеся взгляды в этой области.

Из речи обвинителя по делу полковника А.: «Такой была карьера этого человека, мастера шпионажа, настоящего профессионала, что он знал правила игры, и их знала его семья: прошу это запомнить. Он не заслуживает снисхождения, как не заслуживает и сочувствия. Ссылки адвоката на французские законы 20-х годов и английские законы 1911 и 1920 годов несостоятельны, поскольку шпионаж сегодня гораздо более серьезное преступление, чем когда-либо раньше. Он связан с угрозой для цивилизации, для всей страны и всего „свободного мира“, это преступление против народа, а не против отдельных лиц».

Дисциплина была краеугольным камнем его философии, поэтому А. положительно отзывался о немцах, сторонниках дисциплины. К выполнению своих обязанностей он относился с интересом и упорно старался делать все, за что брался, хорошо. Это, конечно, всегда было сильной его стороной. Кроме того, А. был страстным любителем спорта и «доджеров»: на тюремном дворе, будучи 56-летним человеком, полковник учился играть в «боччи», что свидетельствовало о незатухающей разносторонности его интересов.

А. просил меня, если я все же буду писать о нем книгу, характеризовать его «справедливо, честно и точно» и при этом помнить, что он «простой солдат». «К сожалению, — сказал мне полковник А., — авторы художественных произведений преувеличивают и искажают подлинную роль шпиона в XX веке, который зачастую является всего лишь собирателем фактов. Они рисуют его так, чтобы не вызывать разочарования читающей публики, потому-то в дискуссиях о шпионах и шпионаже в большом количестве присутствует романтический „дух Мата Хари“. Между тем основная масса разведывательного материала достается путем упорной, кропотливой работы, тонким исследованием и анализом легкодоступной информации. Вопреки распространенному ошибочному мнению подавляющая масса наиболее важной разведывательной информации добывается не посредством тайной шпионской деятельности, а открытым путем. Именно поэтому демократическое государство с его свободой слова и печати является наиболее уязвимым объектом».

Из моей речи в Верховном суде: «Прошу вас подумать о том, что такое наша национальная оборона, карту которой нашли при аресте у моего подзащитного, в век континентальных ракет, водородных бомб и искусственных спутников…»

Полковник обладал сверхъестественной способностью примиряться с обстановкой и событиями, а также уделять внимание самым различным мелочам, даже находясь в тюрьме, где он, по-видимому, испытывал ряд существенных неудобств и, кроме того, переживал горечь и разочарование. На что мог рассчитывать А., вернувшись в результате пока очень призрачного обмена в свою страну? Посчитают ли его там благонадежным?

«Я заметил, — сказал мне А., — что у людей, привыкших действовать методами насилия, эмоциональное возбуждение утоляется при помощи физической нагрузки».

По инструкции заключенным не разрешено читать в тюрьмах литературу, которая может снова толкнуть их на преступную деятельность. Полковнику А. запретили читать шпионские детективы.

Завещание полковника А., составленное до оглашения приговора: «В случае моей смерти в тюрьме тело кремировать, а урну с пеплом и все имущество передать семье».

Вынесение приговора заняло по процедуре всего шестнадцать минут: «Соединенные Штаты Америки против А…» В этот момент холодное самообладание полковника показалось мне невыносимым. Его приговорили к тридцати годам заключения. Для человека, получившего такой срок, А. обладал поразительным спокойствием профессионала. В США он конечно же был бы незаурядным политическим деятелем первой величины.

Когда происходил обмен, было раннее утро, и улицы Берлина были безлюдны. Глинеке-брюкке: темно-зеленый стальной пролет, уходящий с территории Западного Берлина к Восточному. За озером Потсдам справа на холме вырисовывался в тумане силуэт старинного замка. По обе стороны озера я видел густые лесопарки. Все совершилось на мосту, который в последний год и месяц войны был прозван солдатами «Мостом свободы». Вот уж воистину!

Подполковник X., предавший своего резидента, через некоторое время погиб в результате таинственной автомобильной катастрофы на Пенсильванском шоссе.

«Я мог бы много лет быть заключенным, — сказал мне полковник А. после вынесения приговора, — но ни минуты не мог бы работать надзирателем. Нужно быть лишенным воображения человеком, чтобы пасти других людей, как стадо».

Конон Трофимович:

Качества

Наживать личных врагов разведчику никак невозможно: у врага пристальный взгляд. Я только так и оцениваю: друг или враг? Случайное знакомство или не случайное? И даже случайное беру под подозрение, боясь подвоха, а в конечном итоге — провала. И не люблю молчаливых людей, обычно сидящих в углу. Молчаливые наблюдательны; хотя их мало, но уж если человек наблюдателен, он обладает способностью складывать отдельные черточки в картину, а нам, разведчикам, это ни к чему. Как от огня, я всегда бегал от тех, чьи взгляды на жизнь оценивал, как близкие моим. Судите сами: если я их «оценил», они могли «оценить» меня. И еще: принципиально ни с кем никогда не ссорился, я имею в виду — там. Уходил в сторону. Если кто-то очень не нравился, кроме «хелло» и «гуд бай», он от меня ничего не слышал, а вместо того, чтобы при случае послать его ко всем чертям, говорил с неизменной улыбкой: «Извините, сэр, я очень тороплюсь!» Думаете, легко давалась такая жизнь да при моем характере?

Быт

«Женский вопрос» лишь условно можно отнести к «быту» разведчика: это не быт, а, я бы сказал, условия его деятельности, некоторым образом затрагивающие личную жизнь. Вообще-то дело хоть и щепетильное, но естественное: разведчик живет за границей не один год (я двенадцать прожил), а если он не старик? Ситуация не из простых, потому что возникают разные «но». Во-первых (если это не «во-вторых»), у многих дома остались жены: вопрос приобретает, таким образом, нравственную окраску. Во-вторых (если это не «во-первых»), Центр очень опасается прочных связей разведчика: любовь, как известно, вытягивает из человека самые страшные тайны, и, если заграничная партнерша разведчика не его жена, дело принимает опасный поворот. Однако, в-третьих, если он, живя в обличье художника, шофера, журналиста, бизнесмена и так далее, вообще не будет иметь никаких отношений с женщинами, его окружение воспримет этот факт как вызывающий или, по крайней мере, странный: не «голубой» ли и прочие вопросы такого рода. Вот и выделится человек из толпы, чего ему категорически делать нельзя! Стало быть, надо проплыть между Сциллой и Харибдой и чтобы были «отношения», но такие, будто их нет. А как это осуществить? Хотите знать, какой тут возможен выход из положения?

Судьба

Вот история моего коллеги (назову его Ф.), до меня работавшего в Англии; история связана с пресловутым «женским вопросом», поэтому я о ней и вспомнил. По дороге в Лондон, кажется, из Мадрида, в самолете, какой-то немец-попутчик (Ф., конечно, сразу насторожился, по себе знаю: попутчик ли?) попросил его передать в Лондоне письмо одной женщине, не желая пользоваться почтой, поскольку родители молодой леди проявляли крайнее любопытство к ее переписке с мужчинами. Ну что ж, подумал Ф., отчего не передать? Прилетели, самолет с немцем дальше ушел. Во время первого же сеанса связи Ф. доложил Центру: так, мол, и так, ситуация вроде невинная, а что из нее выйдет, еще надо посмотреть, поскольку леди работает секретарем в Верховном суде, — не такой уж плохой источник информации, чтобы с ходу его отвергать. Центр согласился и дал разрешение. И вот мой коллега звонит этой леди по телефону, договаривается о встрече, они встречаются и, представьте, симпатия! С первого взгляда, причем взаимная! Зашли в кафе, вечером в ресторан, завтра театр, послезавтра ипподром или не знаю что, короче общение. На ипподроме ставят на цифру «13», тотализатор к ним милостив, и вот уже «общий» капитал в несколько сот фунтов стерлингов…

Через месяц Ф. сообщает в Центр: беда, она меня любит! А на следующий сеанс: еще большая беда — я ее люблю! Центр думает, что делать: любовь разведчику, как и инфекционная болезнь с высокой температурой и бредом, категорически противопоказана. Ему пока добрый совет: попридержи лошадей! Ф. «попридерживает», как может: никаких ей авансов и, разумеется, никаких намеков на свою истинную сущность. При этом Ф. знает: если леди, с которой он находится в нежных отношениях, не задает ему «лишних» вопросов — это весьма подозрительно, а если задает, подозрительно вдвойне! Новая Сцилла и Харибда! И вот однажды она говорит ему: что будем делать на Пасху? (К слову, у меня бабка верующая была, а я ребенком как-то пришел домой с лозунгом на устах, услышанным на улице: «Кулич и пасха — для маленьких детей яд, а не сказка!», и бабушку мою едва откачали.) Ф. ей отвечает: ничего не будем делать, а что? (А ему как раз на Пасху наметили встречу в другом городе с курьером-связником.) Она говорит: я бы хотела съездить с тобой к моему дядюшке на морское побережье, он там держит отель и приглашает молодежь. Ф., конечно, подумал, что дело уже пахнет керосином, но согласие дал. Потом, в первый день Пасхи, просто и бездарно смылся — а что ему было делать? Она, как вы понимаете, смертельно обиделась. Недели две не встречались, но это еще не конец истории, вы мне напомните, в следующий раз доскажу…

Психология

Бич для бизнесмена — налоги, буквально пожирающие прибыль. Особенно противно платить их было мне, имеющему бизнес в виде прикрытия: основной капитал был, как говорится, кровный, рабоче-крестьянский, прибыль делал я, а не какой-то умный «дядя», а налог приходилось платить чужому государству! Спрашивается: где справедливость?

Мой бывший партнер по фирме, с которым, расставшись, мы сохранили добрые отношения, любил тяжелые и шикарные машины. И вот как-то своим мощным «ягуаром» он покорежил чей-то легонький «фиат», заплатил большой штраф и был лишен водительского удостоверения. Тогда он подал в суд на дорожную полицию (вроде нашей ГАИ), а меня попросил быть в суде свидетелем. Я согласился. Потом произошла такая исполненная для меня двойного смысла процедура. Положив левую (или правую?) руку на Библию, а другую подняв вверх, я торжественно произнес: «Я, Гордон Лонгсдейл, клянусь говорить правду, только правду, одну только правду!», в то время, когда ни Гордоном, ни Лонгсдейлом я в действительности не был, — какую еще «правду» можно было от меня ожидать?

После этого случая я задумался: в каком соотношении находятся у разведчика искусство лжи и его интеллектуальная честность? Впрочем, лучше сказать не «ложь», которой меня не обучали, а «легенда» — канва, по которой я построил представление о самом себе: вспоминал детство, что-то в нем переиначивая. Ложь? Да нет, это работала моя фантазия во имя маскировки. Творческий подход к биографии! — который не мешал мне оставаться самим собой, потому что мои вкусы, манеры, характер, психология, моя «личина» вылезали на поверхность, ибо все это оставалось во мне, было ярко выражено и не вытравлялось никакими легендами.

«Крыша»

С детства я был приучен: если что-то делать, то «по-большому», как озаглавила статью одна московская газета в пору моей комсомольской юности. Бизнес так бизнес. Халтурить я не умел, тем более была мысль: чем больше я разбогатею, тем лучше будет Центру. И я богател. Мои автоматы не были примитивными. В кафе «Литл фиш» («Рыбка»), куда я иногда заходил, чтобы посмотреть автоматы моего конкурента, вы бросали монету в щель и понятия не имели, какая заиграет пластинка. А «мои» автоматы после нажатия соответствующей кнопки давали вам то, за что вы платили, и я, ощутив превосходство над конкурентом, испытывал истинно «акулье» капиталистическое удовлетворение. Кстати, вас не шокирует то обстоятельство, что я употребляю местоимение «мои», говоря о фирмах, автоматах и миллионах фунтов стерлингов? Хотя они такие же «мои», как и «ваши»: советские. Правда, иногда, входя в роль, я ловил себя на том, что фирмы, на которые мне, собственно говоря, было плевать, как усыновленные чужие дети, становились мне дороги, и я по-настоящему спорил, торговался, тратил силы, добиваясь их благополучия. Эта двойная жизнь «по системе Станиславского» меня самого частенько пугала…

Взгляд

Минимальный капитал, чтобы фирма могла официально существовать, — сто фунтов, которые должны находиться в банке, хотя истинный актив может исчисляться и несколькими миллионами. Но только дураки кладут в банк весь капитал: банкротство оставляет их без штанов. Умные ограничиваются более или менее «приличным» минимумом, от величины которого, правда, зависит солидность фирмы, а от этого и ее доходы, так что палочка о двух концах: хочешь — рискуй, не хочешь — довольствуйся малым. Кстати, есть чудаки, которые возглавляют фирмы сами, а не через подставное лицо; конечно, им и доверия больше, но и горят они целиком, если не успевают заблаговременно перевести имущество и основной капитал на жену или детей. Впрочем, тогда у них возникает шанс погореть «через жен», алчность которых, я бы сказал, интернациональна (можно понимать и в том смысле, что не имеет границ): уж если жены получают капитал де-юре, какая из них откажется получить его де-факто? Известен случай с одним крупным бизнесменом, который ценой отсидки спас капитал, причем даже успел перевести его в швейцарский банк «на пароль», но пароль неосторожно сообщил жене, нежно его любящей, а потом вернулся из тюрьмы и не нашел ни жены, ни денег. Нет, нелегкое это дело — быть капиталистом!

Судьба (окончание)

Хорошо, что напомнили: мы остановились на том, что мой коллега Ф. поссорился со своей милой дамой, и они две недели не встречались. Ф., как и я, бизнесмен, но помельче, коммивояжер, — таким было его прикрытие. Одним из его агентов был милейший человек, дядя которого имел доступ к важной военной информации, и его можно отнести к разряду «светлых» помощников, то есть ему было известно, на кого он работает и за какие деньги. А вот леди, работавшая секретарем Верховного суда, использовалась Ф. «втемную»: не знала, кому поставляет информацию, притом бесплатно, вот уж воистину — за красивые глаза; мой коллега — мужчина импозантный и с глазами действительно красивыми. Ровно за сутки до его провала (его тоже предали, и предал «милейший» агент) она вдруг звонит: хочу тебя видеть, вечером можешь? (Все их разговоры, при которых я не присутствовал, приводятся мною, конечно, не дословно, а так, как я представляю их себе, зная общую ситуацию.) Ф. уже чувствовал вокруг себя некоторое «движение», а потому сказал ей: лучше в следующую субботу. В следующую субботу, когда Ф. уже был в тюрьме, вдруг вызывают его на свидание. Он — ей: зачем ты пришла, дорогая? У тебя и так будут неприятности! Она отвечает ему: но ведь мы договорились о встрече в эту субботу! — английский юмор. Удивление и испуг у нее уже прошли, ей было просто жаль Ф.: она его и вправду любила, и в самом деле имела неприятности, но соучастия доказать не удалось, ее просто уволили с работы. Эта леди была хорошим и воистину светлым человеком, а вовсе не тот, хоть и работавший «всветлую», но черный агент-предатель. Ф. сидел до обмена, кажется, года полтора-два, и каждую субботу она навещала его в тюрьме, прямо рождественская получилась история, но «хеппи-энда» не было. Когда моего коллегу обменяли, она хотела покончить с собой, ее спасли и, как могли, успокоили: не мог же он взять бедняжку в Союз второй женой! Я столь подробно все это знаю не потому, что история случилась со мной, хотя вы именно так и думаете (увы, я решил «женский вопрос» много банальней и проще), а потому что в связи с Ф. нам было разослано Центром инструктивное письмо, главная мысль которого была предупреждающая: учтите, дорогие товарищи, что прочные отношения с женщинами опасны и для вас, и особенно для них, тем более что они имеют относительно вас одни мысли, а вы относительно них — совершенно другие.

Ведущий:

Сюжет

Собственно говоря, сюжетная линия исчерпана: ваш герой попадает по заданию Центра в Англию, становится крупным бизнесменом и резидентом, и начинается «другая жизнь» с другими сюжетными разветвлениями. Здесь следует сделать еще одно (последнее) приложение: дело в том, что Л. на разных этапах своей деятельности мог сталкиваться с американскими разведчиками, имена которых, чаще всего вымышленные, а потому имеющие значение кличек, я сейчас представлю с краткими характеристиками. Это и вам будет небесполезно использовать в повести для большей ее достоверности, и нам, как говорится, не вредно. Начну с сотрудников и преподавателей американской школы разведки в Бадвергсгофене, а затем перейду к резидентуре США с центром в Иокогаме. Надеюсь, вы понимаете, что это «айсберг» — крохотная надводная часть того, что мы хотим предать гласности (говорю не из хвастовства, а для дела).

Приложение № 9 (из архива Центра) Бадвергсгофен (ФРГ):

«Андрей» (предположительно майор Гарольд Ирвин Ридлер), 46 лет. Уроженец Нью-Йорка. Выше среднего роста, смуглый, темно-русый, нос прямой, губы толстые. Носит американскую военную форму с несколькими орденскими колодками. По-русски говорит с легким акцентом. Хорошо играет на губной гармошке. Молчалив. Видимых пороков нет. В 1950 году был в Москве (в каком качестве неизвестно). Начальник разведшколы.

«Всеволод» — русский, 35 лет. Высокий, полный, блондин, в очках, правый глаз стеклянный. Пьет крепко, но сохраняет выдержку. Ходит в гражданской одежде. Хорошо владеет немецким языком, английским хуже. Общителен, однако о себе почти ничего не рассказывает. Преподает все дисциплины, кроме радиодела и физподготовки.

«Саша» (Волошановский Алексей Миронович) — украинец, 33 лет. Высокий, сутуловат и в то же время строен. Склонен к полноте. Лицо бритое, лоб высокий, нос крупный, с горбинкой, брови широкие. Волосы вьющиеся, каштановые, по бокам лба небольшие залысины. Иногда носит очки. Владеет русским, французским, английским, испанским, украинским, польским, немецким языками. Не пьет, не курит. Отец, мать и брат живут в Нью-Йорке, сестра замужем за владельцем текстильной фабрики. Преподает языки, служит переводчиком.

Гленн (настоящее имя) — американец, примерно сорока лет. Высокого роста. Ходит в форме. Женат, переписывается с семьей. Выпивает умеренно. Скрытен. Отличный шофер, преподает вождение машины.

«Алексей» — лейтенант американской армии, 1925 года рождения. Среднего роста, волосы русые, правильные черты лица. Хорошо говорит по-русски (мать русская). Молчалив. Пьет мало. Увлекается женщинами, независимо от их национальной принадлежности, даже немками и еврейками. Преподает гимнастику и дзюдо. Одновременно ведает экипировкой курсантов школы.

«Джонни Муоллер» (он же Антон Алексеевский, он же Аркадий Голубев, он же А. Голуб) — русский, 37 лет. Среднего роста, плечистый, плотный. Лицо круглое. Брюнет. Волосы густые, длинные, зачесаны назад. Глаза карие, нос прямой. Усы коротко подстрижены. По-немецки и по-английски говорит слабо. Движения энергичные. Немного рисует, хотя и дальтоник. Пишет стихи. Откликается на кличку «Лирик». Работает специалистом по русскому быту, преподает взрывное дело и радиотехнику.

«Вано» (Кошелев Иван Васильевич) — русский, 32 лет, бывший офицер авиации. Был в немецком плену, служил в РОА в разведуправлении. С 1945 года на службе в американской армии, был офицером связи в Иране. Тогда же завербован ЦРУ. Высокий, худой. Решительный. Нос перебит. Волосы русые, жидкие, зачесаны на пробор. Три передних зуба с золотыми коронками. Словоохотлив. Пьет. В пьяном виде буянит. Холост. Преподает парашютное дело и владение холодным оружием. Развратник, рассказывает о своих амурных похождениях. Форму не носит. Немецким и английским владеет слабо.

Иокогама (Япония):

Майк Огден (настоящее имя) — майор американской армии, 35 лет. Среднего роста, худощав, волосы светлые, зачесаны назад. Лицо продолговатое. Ровные белые зубы. Хороший музыкант: играет на фортепиано, домре, гитаре и трубе. Спиртное почти не употребляет. Имеет слабость к женскому полу, увлекся киноактрисой-японкой, проживающей в Токио. Холост. Русский знает хорошо, СССР — плохо.

«Сал» — капитан американской армии, 36 лет. Высокого роста, полный, светло-русый. Женат. Частый гость публичных домов. Русским не владеет совсем. Лучший радист резидентуры.

«Джарвис» — американец, 50 лет. Среднего роста, худощавый, подвижный, волосы редкие, с проседью. Не пьет. Носит очки. Раньше был сотрудником американского консульства в Иране (Тегеран).

«Фил» — большой военный чин, не ниже полковника. Возможно, резидент американской разведки в Японии. 40 лет. Высокий, полный. Хорошо владеет японским и русским языками. Постоянно живет в Токио. В Иокогаме — наездами, главным образом непосредственно перед заброской группы на территорию СССР.

Тони (настоящее имя) — американец испанского происхождения, 26–28 лет, полный, мускулистый. Волосы и глаза темные, брови широкие. Среднего роста. Носит очки, курит трубку. Холост, невеста живет в Вашингтоне. В прошлом учился в Калифорнийском университете. Хорошо знает испанский и английский языки, немного русский.

«Билл» — лейтенант американской армии, 28–30 лет. Низкого роста, худощавый, русый. Из-за сильной близорукости носит мощные очки в круглой золотой оправе. Курносый. Во время войны был в Японии и Южной Корее. Немного знает русский, хорошо — японский.

«Tом» — 30 лет, высокий, худощавый, светло-русый. Прямой большой нос. Носит военную форму без знаков различия. Хорошо владеет английским и русским языками, немного японским. Имеет конспиративную квартиру в Саппоро.

«Стив» (он же Стивенсонн, он же Джим Пеллер, он же Рональд Отто Болленбах) — 1920 года рождения, уроженец штата Оклахома. Несколько лет проработал в Иране под «крышей» корреспондента американской газеты. Увлекается фотографией. Объездил много стран. Высокий, худой, стройный. Ходит, наклонив вперед голову. Блондин, волосы пышные, боковой пробор, лицо бритое, продолговатое, глаза серые, нос большой. Флегматичен. В разговоре медлителен. Смеется глухо, отрывисто, словно кашляет. Хорошо говорит по-немецки. Заместитель «Андрея» (Ридлера) по разведшколе в Бадвергсгофене. В Иокогаме руководит «доводкой» агентов, подготовленных в ФРГ. Осуществляет их практическую заброску на территорию СССР.

Автор:

Судьба (эпизод из беседы)

Более всего меня интересовала не «захватывающая дух» детективная сторона деятельности Гордона Лонгсдейла, а его психология, быт, работа, отношения с окружающими людьми. И вот однажды я задал простой, как мне казалось, вопрос: «Конон Трофимович, у вас там были друзья?» — «В каком смысле? Помощники?» — «Нет, — сказал я, — именно друзья, причем иностранцы, в обществе которых вы могли расслабиться, забыть, кто вы есть, и позволить себе отдохнуть душой?» (Замечу в скобках, что наши беседы не обязательно строились на вопросах, заранее мною сформулированных, и, стало быть, на ответах, заранее Лонгсдейлом подготовленных, что вообще-то было и разумно, и плодотворно: нам была позволена импровизация, правда, под контролем неизменно вежливого Ведущего, который, как расшалившимся детям, мог нам сказать: «Куда-куда, дорогие мои!» — и погрозить пальцем; все вокруг мило улыбались, так что обид с моей стороны, как и недовольства со стороны Конона Трофимовича не было.) На сей раз я и спросил о том, что не успел вставить в «вопросник», порциями посылаемый Ведущему для передачи моему герою.

Чуть смутившись, Лонгсдейл переглянулся с шефом, тот подумал и благосклонно кивнул головой. Конон Трофимович начал было: «В Лондоне я искренне, по-сыновьи, привязался к одной пожилой чете…» — но тут его остановил Ведущий, всего лишь приподняв над столом ладонь: «Может, лучше начать не с Клюге, а, например, с канадского деятеля — для более точного фона? А?» Лонгсдейл понимающе улыбнулся и сказал:

«Ну что ж, пусть будет так. По дороге из Парижа в Лондон я встретил в Кале небольшую канадскую профсоюзную делегацию, направлявшуюся на съезд тред-юнионов. Они затащили меня, пока не было пароходика, в бар; я заплатил за один круг, потом каждый из них за свои круги, так у них принято пить пиво. Впрочем, не „у них“, а „у нас“, поскольку я ведь тоже „канадец“. Слово за слово. Разговорились и обменялись с главой делегации телефонами. Я, конечно, на ходу сочинил цифры. Беседуем дальше, и он употребляет несколько специфических выражений типа „американская политика канонерок“, „выкручивание рук по-вашингтонски“, „наведение против России мостов“, что свидетельствует о его левых настроениях или по крайней мере о том, что он читает левую прессу. Ты что, говорю, занимаешься политикой? Он гордо отвечает: да, я коммунист! Наконец-то, думаю, мне встретился истинно порядочный человек, однако номер телефона я все же исправлять не стал…» — «Вот так-то!» — добавил Ведущий, а затем на этом «точном фоне» прозвучал следующий рассказ Лонгсдейла:

«Как я уже сказал, мне посчастливилось подружиться в Лондоне с пожилой четой, немцами по происхождению; их фамилия Клюге, фамилию в вашей повести пока упоминать не стоит, напишите просто „К“, у нас у всех душа болит, когда мы вспоминаем о них… Старики жили в пригороде Лондона на собственной и очаровательной вилле. Я бывал у них обычно в праздники, например, в сочельник, а иногда проводил с ними уик-энд. В эти блаженные часы голова моя совершенно освобождалась от рабочих и тягостных мыслей, а сам я от напряжения. Не будь у меня милых Клюге, я, наверное, много тяжелей переносил бы стрессы и перегрузки. Одно угнетает меня сегодня… — Лонгсдейл сделал паузу, вновь посмотрел на Ведущего, и тот, подумав, благосклонно опустил веки. — Меня и всех нас угнетает, — продолжил Конон Трофимович, — их нынешнее положение. Дело в том, что однажды, попав в сложную ситуацию, я был вынужден немедленно и надежно спрятать отработанный код. Не уничтожить его, а именно спрятать. Я не придумал ничего иного, как заложить его в ножку торшера, только что купленного мною в подарок мадам Клюге в честь ее семидесятилетия. А когда через неделю меня арестовали, я уже не имел возможности вынуть код из подарка. Между тем о моей привязанности к старикам Клюге „они“, вероятно, знали и во время обыска на вилле обнаружили в торшере злополучный код. Ни я, ни все мы уже ничего не могли сделать для моих бедных друзей, хотя я и доказывал всеми силами их абсолютную непричастность к моим делам. Их все же провели по уголовному делу как соучастников и приговорили каждого к семнадцати годам тюрьмы! До сих пор казню себя за неосторожность, приведшую к столь трагическим последствиям, и успокою свою совесть лишь после того, как невинные старики досрочно окажутся на свободе».

Лонгсдейл умолк, больше мы о Клюге ни разу не говорили, однако печальная их история имеет продолжение. Когда Конона Трофимовича уже не было в живых (он умер через полгода после нашей последней встречи, в возрасте сорока шести лет, в подмосковном лесу, где с женой и дочерью собирал грибы: нагнулся и тут же умер от обширного инфаркта, разорвавшего сердце), я случайно узнал из газет, что молодого английского учителя, осужденного у нас за шпионаж в пользу Англии, обменяли на стариков Клюге, которые признались на суде в том, что были радистами сэра Лонгсдейла весь период его деятельности в Великобритании.

Но это еще не все, круг еще не замкнулся.

В самолете, которым возвращался домой благополучно обмененный на Клюге учитель-шпион, по странному стечению обстоятельств летел командированный в Лондон журналом «Юность» писатель Анатолий Кузнецов. Он попросил в Англии политическое убежище, превратился в «Анатоля» и напечатал «открытое письмо» своим бывшим коллегам-писателям, в котором был изложен такой факт. Сходя в Лондонском аэропорту с самолета, Кузнецов увидел вдруг, что к его трапу несется большая группа журналистов с кинокамерами и протянутыми вперед микрофонами. Он похолодел от испуга, решив, что они к нему, хотя о том, что он станет невозвращенцем, Кузнецов даже сам себе боялся признаться раньше времени. Однако, когда он понял, что все взоры, камеры, микрофоны и интерес направлены мимо него — к английскому учителю, об истории которого он вообще ничего не знал, взяло ретивое, и он неосторожно сказал какому-то журналисту, придержав его за полу пиджака: «Меня, меня фотографируйте! Будете первым! Потом хватитесь, ан поздно!»

Теперь круг замкнулся.

Работа

Поощрения у разведчиков примерно такие же, как у всех советских служащих, — благодарности с занесением в трудовую книжку, грамоты, денежные премии, ценные подарки, ордена и плюс то, что нам, обыкновенным совслужащим, можно сказать, не снилось: именное оружие, которое, правда, пряталось в бездонный сейф «Пятого». А иногда разведчику сообщали по радио (как замирало его сердце, когда он ночью расшифровывал текст!), что сам Председатель знает, какое он выполняет задание, чем занимается, и его благодарит — выше этой похвалы ничего не было. Однако было и такое, что разведчикам тоже «не снилось»: о них не писали в открытой печати, их имен и фамилий, в отличие от космонавтов и тружеников полей, не знал народ, они «проходили», как «безымянные герои», их иногда даже хоронили под чужими фамилиями. Это про них в пролетарском марше: «Вы с нами, вы с нами, хоть нет вас в колоннах…»

А воздавалось им по заслугам на сверхсекретных совещаниях, и то не всегда и не всем, и еще, бывало, в надгробных речах, если они легально уходили в «вечные нелегалы» — туда, откуда обменов нет. Говоря обо всем об этом, положим, мне они не жаловались, а констатировали факт. «Мне очень хотелось бы, — написал в своей автобиографии полковник А., — чтобы наша молодежь воспитывала в себе высокое чувство собственного достоинства, патриотизма и безграничной веры в правоту того дела, за которое боролись их отцы». А Конона Трофимовича, кстати сказать, во всей этой «закрытости» трогало за живое только одно: дети разведчиков не могли прилюдно гордиться своими отцами. Остальное, сказал он, поверьте, — трава!

Продвигаясь по службе, Лонгсдейл фактически стоял на месте или, если угодно, стоя на месте, он фактически регулярно получал повышения; все зависело от того, что полагать его «службой» — работу в качестве разведчика или владение сначала одной, а потом и четырьмя фирмами да еще многомиллионным капиталом. Три последних года он имел звание полковника. Форму не надевал никогда в жизни. В сейфе у «Пятого» лежали его боевые ордена; я имею право называть их «боевыми»? — обратился он к Ведущему с легкой усмешкой, и тот молча и серьезно опустил верхние веки: да. Конон Трофимович однажды сказал мне: «Когда я умру, ордена не понесут за мной на подушечках, — знаете, почему? Потому, что я такой же „полковник“ и „орденоносец“, каким „поручиком“ был небезызвестный Киже: я есть, но в то же время меня — нет!»

Конон Трофимович:

Провал

Самоконтроль у разведчика должен быть все двадцать четыре часа в сутки. Особенно если живешь в отеле. Я, например, никак не мог привыкнуть мыться «по-английски», я бы даже сказал, пусть англичане на меня не обижаются, а бог меня простит, по-свински, когда пробкой затыкают в раковине слив, наливают воду и плещутся в ней, будто поросята в корыте. Мы, русские, с точки зрения иностранцев, вероятно, слишком щедро, а потому глупо моемся под струей из крана! Но я всегда держал себя под таким контролем, что, даже живя в номере один, запирал все двери, проверял запоры, чтобы, не дай бог, не заглянул случайно служитель гостиницы или посторонний, и лишь тогда пускал со всей российской щедростью роскошную струю и наслаждался.

Работа

Для получения или передачи сведений резидент, как правило, встречается со своим помощником. Встречи мы делим на очередные (плановые) и экстренные. Встречаться с агентом запросто можно на улице, в кафе, в музее и так далее. И так же просто передавать ему или что-то получать от него. Я уже говорил об этом, не грех повторить: истинная драматургия нашей работы заключена не в таинственной атрибутике, а в чрезвычайно опасной сути всей нашей деятельности за границей, поскольку все мы знаем, что, если провал, пощады нам не будет. Когда ночью, во сне, кто-нибудь обращался ко мне по-русски, я просыпался в холодном поту — это ли не драматургия? Когда же я выходил на связь со своим помощником, то вел себя в его обществе просто и естественно, как только и могут вести самые обыкновенные и нормальные люди. Кажется, Фучику принадлежат слова, которые можно отнести и к людям моей профессии: «Герои пролетариата просты и обычны. Их героизм заключается лишь в том, что они делают все, что нужно делать в решительный момент».

Быт

Отпуск я получал, как все английские служащие: на две недели. Но проводил это время не «просто так», а ездил домой, к семье. Да-да, в Москву, что вы на меня смотрите круглыми глазами? Дело, конечно, не простое, но Центр на это шел, прекрасно понимая, что «чувство Родины», «чувство семьи» надо постоянно поддерживать у разведчика, он не может и не должен расставаться с этим чувством надолго. Как Антею, и ему надо было время от времени прикасаться к источнику своей силы — к родной земле. Скажите: я, будучи миллионером, мог позволить себе на собственной морской яхте «Альбатрос» уйти на пару недель в море с хорошим матросом, который, как вам нетрудно догадаться, был моим верным помощником? Где-то в нейтральных водах я мог пересесть на «попутную» подводную лодку, не имеющую опознавательных знаков? Мог через двое суток вынырнуть (в прямом смысле этого слова) где-то возле Одессы или Ленинграда? И надеюсь, вы не станете отрицать, что оттуда до площади Восстания в Москве рукой подать? И вот я — дома. Не узнаю жену, потому что она перекрасилась, да так, что вся Москва становится рыжей. Мои домашние уверены, что я приезжаю скорым прямо из Пекина, а через десять дней обратно в Пекин полечу прямым рейсом на Ил-18 с тремя посадками: в Свердловске, Чите и Хабаровске.

Впрочем, бывали у меня ситуации посложнее. Несколько раз дела фирмы буквально выталкивали меня, как человека предприимчивого, в составе британской торговой делегации на переговоры в Москву. Ночью я позволял себе выйти на полчаса из «Метрополя» и погулять по городу, подойти к своему дому, поглядеть на него, облизываясь, и вдруг схватиться рукой за сердце, когда вспыхивал свет в детской комнате: это Галя высаживала на горшок нашего маленького, названного в честь деда Трофимом и родившегося в мое отсутствие. Только вы не подумайте, что Центр столь всемогущ, что может обеспечить нашим женам непорочное зачатие; потом, когда я вновь побывал дома, Трошка в честь моего приезда «из Пекина» пошел!.. При моей профессии и жена моя — одиночка, и дети — одиночки. Вот и сейчас: она сажает Трофима на горшок, а я снизу смотрю голодными глазами на светящееся окно в «детской» и профессиональным чутьем угадываю — такое вовсе не исключено, давайте будем реалистами — еще одну пару глаз, за мной следящую: они хоть и «свои», эти глаза, но при этом «чужие», и я понимаю, сколько хлопот может доставить владельцу глаз этот странный и непоседливый член торговой делегации.

Качества

Одно дело, если удается вдруг завербовать известного спортсмена (впрочем, к какой секретной информации по своей профессии он может иметь доступ: к технике прыжка в высоту или к «защите Нимцовича-Тарраша»?), и другое дело, если сам разведчик неплохой спортсмен. Как ему быть? Дать волю таланту? Я, например, играл в шахматы — средне по нашим масштабам, но очень даже прилично по тогдашним английским. Чесал всех коллег-бизнесменов, и это могло кому-нибудь показаться подозрительным: почему я не играю в клубе и не участвую в соревнованиях? А мне «высовываться» нельзя — разве кому-нибудь объяснишь? Тогда скрепя сердце поубавил прыти, стал, как все, «зевать» пешки, хотя душа бунтовала. В конечном итоге перешел от греха подальше на японские шахматы (типа нард), играл с одним японцем-миллионером, обыграл его, он чуть не сделал себе харакири. Есть среди нас, разведчиков несостоявшиеся теннисисты, хирурги, певцы, танцоры, математики, пианисты, даже один боксер, потенциальный чемпион мира, но не все они могут, как литераторы, под псевдонимами реализовывать свои способности. В общем, все это довольно трагично, если учесть, что человек живет не две жизни, а одну, и такую короткую.

Работа

Когда помощник первый раз несет документ шефу, он очень волнуется, ведь на оригинале стоит штамп: «Сов. секретно», «По списку», «Только офицерам», «Рукой офицера» и т. д. (я имею в виду, например, сведения военного характера, полученные от агентов, работающих в военных ведомствах). Как они, бедные, трясутся, желая получить оригинал обратно! А шеф, всю ночь переснимая документ на пленку, думает об агенте: черт бы тебя побрал с твоими «секретами»! Возвращение оригинала, как и получение его, осуществляется при личной встрече; идеальный же вариант, когда помощник передает шефу уже готовую микропленку.

Психология

Цель оправдывает средства — можно подумать, что это главный принцип разведки. Мне он претил, как, к слову сказать, и бизнес, которым я занимался: никак не мог привыкнуть к тому, что подлость во имя денег — норма, что если ты нарушил закон — ты дурак и преступник, а если закон обошел — умный и порядочный человек. Однако, к сожалению, с волками жить… как инфекция, клянусь вам, ничего не стоит заразиться. Чужой стиль жизни в конечном итоге иными принимается не как вынужденная необходимость, а как необходимость приятная. Я тоже чувствовал, что меняюсь, начинаю «заболевать», и если бы не провал, а потом сидение в тюрьме и обмен, не знаю, в кого бы я выродился, несмотря на мою чистую, надеюсь думать, основу, несмотря на мое ясное и четкое мировоззрение. И все же я горжусь хотя бы тем, что подкуп и шантаж, как и прочие аналогичные средства, якобы оправданные святой целью, мною или вовсе не применялись, а если и бывали редкие случаи, то — с отвращением: руки делали, душа протестовала.

Провал

Впервые оказавшись в Ванкувере, я через какое-то время познакомился с милейшей семьей: он, она и девятнадцатилетняя дочь — коренные канадцы, если к канадцам вообще применимо понятие «коренные». Мои знакомые были простыми людьми и добрыми. Как-то утром девушка забежала ко мне (мы соседствовали домами), а я после ночного сеанса связи с Центром еще нежился в постели и только думал: сейчас встану, приготовлю себе яичницу с беконом, чашечку кофе, и тут — она. Будучи человеком весьма раскованным, девушка запросто присела на мою кровать. Я говорил вам, что моя мать — врач? С детства она прививала мне такое же возвышенное отношение к чистоте и гигиене, как в набожных семьях, наверное, к Библии. И я сказал девушке: как ты можешь прямо с улицы, в том же платье, садиться на чужую постель?! По легенде я был в ту пору «потомственным лесорубом». Она посмотрела на меня с большим интересом и с подозрением сказала: забавный ты «лесоруб»! Я тут же прикусил язык. И на всю жизнь понял, что легенда и поведение разведчика должны быть из одной оперы, иначе — провал.

Судьба

Удача сопутствует сильному, а не слабому, смелому, а не трусу, в нашем деле — знающему разведчику, умеющему использовать все возможности, которые предоставляются ему случаем. Это старый закон, и не только в разведке — в спорте, искусстве, короче, в жизни. Со мной в камере одно время сидел весьма сообразительный молодой человек с интересной историей. Когда-то он решил стать тюремщиком — хорошенькая мечта, правда? — и, представьте себе, устроился! И вот в тюрьме, где он работал, ему вдруг оказался по душе какой-то бродяга, и он, недолго думая, помог ему бежать. Всего сутки или двое гулял тот на свободе, а когда его поймали, он, тоже недолго думая, заложил своего спасителя. Так молодой человек оказался со мной в одной камере. Вы полагаете, он случайно «загремел»? Нет! Случайно можно наехать на гвоздь, но в багажнике должна быть запаска. Кстати, двенадцать лет я не нарывался на гвозди, а нарвался, запаски-то и не оказалось у меня: поэтому и я поселился в одной камере с этим странным мечтателем. По натуре он был шкодливым. Еще в счастливую свою пору тюремщика, тщательно изучив сигнализацию в тюрьме, он давал иногда ложные тревоги или в случае побега заключенного путал карты своим коллегам, указывая неверное направление, в котором якобы тот бежал, и вся орава неслась по невидимым следам за невидимым человеком. Зачем он это делал? Из любви к «искусству». В камере он вдруг решил писать мемуары и, хотя нам давали нормальные чернила в любых количествах, попросил меня, как «бывалого», сделать ему невидимые. Я сказал: хорошо, для начала не сливай горшок. Что-о-о? — он не поверил: и будут невидимые?! Добавь немного соли. Короче, сделал ему чернила. Неделю спустя его от меня переводят, а за мной усиливают наблюдение. Что случилось? Оказывается, он написал моими чернилами письмо в Скотленд-Ярд, будто готовит вместе со мной побег! Больше я никогда не видел этого забавного человека.

Работа

Для получения в Канаде паспорта, даже при наличии хорошо отработанной легенды и метрик, замечательно изготовленных нашими умельцами, нужен еще «гарант» — человек, подпись которого имеется в мэрии и который может официально заявить, что хорошо знает соискателя не менее двух последних лет. Обычно гарантами выступают уважаемые в городе люди: врачи, бизнесмены, адвокаты, хоккеисты — ну а как мне заполучить гаранта? Центр предложил однажды испытанный ход: еще в Москве мне высверливают в зубах несколько дырок (процедура, прямо скажу, не из приятных, один бормашинный звук чего стоит!), и вот я в Ванкувере. Начинаю, как и положено разведчику, с изучения обстановки, города, его достопримечательностей, горожан, историй — во-первых, в надежде «легендировать» что-нибудь из увиденного или узнанного, то есть органично включить в мою легенду, и, во-вторых, на случай, если потребуется срочно уходить. Разумеется, изучаю не только по энциклопедии, фотографиям, картам и телефонным справочникам, а еще собственными ногами и в личном общении. Вот так и «выхожу» на доктора Вайсмана — превосходного стоматолога, обаятельного старика и «знающего человека», если переводить его фамилию на русский язык, не помните: «Их вайс нихт, вас золь эс бедойтен»? — затем предъявляю ему свои «московские» дырки. В итоге: кто из нас более «знающий человек», если на третьей пломбе Вайсман становится моим гарантом, и я получаю настоящий канадский паспорт!

Психология

Иногда, страстно желая попасть хоть на сутки домой, мы придумываем нечто, из-за чего Центр вынужден вызывать нас в Москву, и мы, конечно, летим на всех парусах, рискуя получить от «Первого» нахлобучку. Впрочем, степень доверия Центра разведчику полная и взаимная. Разведчик не может не доверять и не верить своему руководству: психологически и морально это важнее, чем доверие между супругами, без которого «нет жизни». И если, положим, «Первый», провожая разведчика за кордон, обещает ему «в случае чего» похоронить его дома, тот может не сомневаться: как ни трудно, гроб с телом перекочует на родину и ляжет в землю где-то на Введенском или Ваганьковском кладбище. Но если у Центра появляется крохотное сомнение относительно поведения разведчика, он тут же и «без обид» проверяет его всеми доступными способами и может отозвать домой; но отзывает Центр по-умному, так, чтобы разведчик не заметил, что его подозревают, — на какое-нибудь важное совещание, и не одного, а несколько человек из разных стран, или для вручения награды. Подполковника X., который был помощником нашего резидента в Америке, как вам известно, отозвали грубо…

Быт

Не помню кто, кажется, Сократ (или Сенека?) на вопрос молодого мужчины, обратившегося к мудрецу за советом, жениться ему или не жениться, ответил: «Как бы вы ни поступили, юноша, вы об этом горько пожалеете!» Моя точка зрения на «женскую проблему» в чем-то схожа: и без женщины разведчику никак нельзя, и с нею тоже невозможно! Один мой коллега, намучившись, поступил так. Во Францию из Англии приезжали по обмену на языковую практику молодые женщины, чаще всего студентки, это называется, если не ошибаюсь, «опэр» (на пару). Они были, как правило, из обеспеченных семей, а устраивались на работу в качестве гувернанток, официанток или секретарш в офис. Главное их достоинство, с точки зрения моего коллеги, заключалось в том, что пребывание их в стране ограничивалось трехмесячным сроком. С этими молодыми и прекрасными дамами он и появлялся на людях, очень скоро заработав почтенно звучащее в его кругу звание ловеласа, которое ни у кого не вызывало и не могло вызвать подозрений на его счет. Через три месяца: гуд бай, май диа гёл! Адью, сэр! И на память о замечательно проведенном времени невинный презент: то ли шубка, то ли колечко… Внешне, возможно, все это выглядит, с точки зрения пуритан, не очень нравственно, а что делать? Избранный моим коллегой вариант, право, наименее травматичен для всех «сторон»: прежде всего для молодой леди, которая за три пролетавших месяца не успевала привыкнуть к «сэру», стало быть, и для Центра, который мог быть спокоен за тайны, находящиеся в прямой зависимости от прочности отношений, и, наконец, для разведчика и его совести, поскольку отношения эти были добрыми, не строились на обмане или авансах, а были премилой «игрой», на которую охотно шли его партнерши и о которой он мог потом дома с улыбкой рассказывать родной жене, хотя я не уверен, что жена с улыбкой воспринимала его рассказ… Конечно, бывали случаи, когда разведчик имел разрешение Центра на брак с иностранкой, женился, рожал детей и жил счастливой жизнью, но это было позволено только холостякам, кроме того, жена становилась тогда помощницей разведчика, утвержденной Центром и прошедшей перед утверждением все необходимые формальности.

Работа

Если агент болен или даже при смерти, он все равно приползет на плановую встречу с резидентом, так как знает: в противном случае шеф объявит общую тревогу, смысл которой в консервации всей деятельности резидентуры и в уходе в глубокое подполье, что связано с весьма сложными мерами и бывает только в ситуациях чрезвычайных. Резидент иногда может позвонить помощнику напрямую из уличного автомата, когда это необходимо, но агенты телефона шефа не знают, поэтому и не могут предупредить о неявке: надо — ползи! Если агент ведет себя странно (например, после встречи с шефом какое-то время вдруг идет за ним), его немедленно начинают перепроверять, и пока Центр занят этим, деятельность резидентуры замирает. Одним из способов перепроверки (далеко не единственным) может быть такой: агента срочно просят достать секретный документ, заполучить который он наверняка может, но который уже есть в Центре, о чем агент, естественно, не знает, и сверка двух документов «откроет глаза» на агента — чист он или уже перевербован? Впрочем, контрразведка тоже не лыком шита и кое в чем разбирается и, чтобы не провалить своего (бывшего «моего») агента, может дать ему для передачи шефу не «липу», а истинный документ в надежде продлить игру в кошки-мышки. Стало быть, одним каким-нибудь способом перепроверка не делается; для того, чтобы исключить сомнения, которые в нашем деле — яд, Центр идет на «перекрестный вариант», о технологии которого говорить нет смысла, скажем потому, что вам может быть скучно, начнете зевать.

Каждый раз, уходя после плановой встречи, резидент проверяется: следят за ним или нет, не мелькнет ли где-нибудь короткая вспышка блица (нынче, правда, уже без вспышек прекрасно фотографируют даже в темноте); опытный разведчик затылком чувствует слежку, у него чутье, как у собаки, но не идущей по следу, а, наоборот, за которой гонятся. «Ликвидация» агента — пошлый стереотип, навеянный обывателю детективами. Лишать человека жизни, даже если есть уверенность, что его перевербовали, не только нельзя, особенно в мирное время, да и не нужно. Какой смысл? Месть? Всего-то? Уверяю вас, низкое это дело и к реальности отношения не имеющее. «Своего» агента (я имею в виду перевербованного) наказывать, конечно, можно, но и без ликвидации вариантов достаточно, но иностранца, который работал, а потом, предположим, «одумался», — зачем? Лучше уйти, тихо свернув деятельность резидентуры, или сделать вид, что перевербовка не распознана, и работать дальше, ведя на этом новую «игру». Правда, если контрразведка тоже начнет «игру» на нашей «игре», разобраться, кто в такой ситуации волки, а кто зайцы, не так легко, как кому-нибудь может сгоряча показаться!

Психология

Когда идет сложная операция, хирурги, говорят, теряют килограммы. И хоккеисты теряют, и бегуны на длинные дистанции, и актеры за спектакль… У нас тоже потери, но не в килограммах, а чаще душевные, психологические. Делаешь дело и внутренним взором видишь тонко очерченный меловой круг, переступать который по чисто нравственным причинам нельзя и не переступать — тоже нельзя! А вот как показать в кинофильме эту меловую черточку? Куда проще: бам-трах, та-та-та-та! После войны я больше ни разу не стрелял, не бил ножом, не бегал ни от кого и ни за кем, не скрежетали тормоза моей машины на крутых виражах, не приходилось мне ходить по карнизу на высоте тринадцатого этажа или прыгать на полном ходу с поезда, а неисправимые кинодеятели упорно «жалают» романтики и погонь! У нас же, пока не арестуют, пока не наденут наручники — какая «романтика»? Весь период моего пребывания за границей, кроме бритвы (безопасной!), другого оружия у меня не было. Ни пистолетов, ни ядов, ни каких-то невероятных приемов дзюдо или каратэ, а самое главное — никакой во всем этом надобности!

Взгляд

Вот ситуация. Там все платят чеками, которые учитываются банками. Чековая система для контроля, поскольку банк, открывая бизнесмену счет, как бы контролирует (то есть дает возможность налоговым организациям проверять) все финансовые операции вкладчиков. Но иногда клиенты по каким-то «своим» причинам платят за покупку наличными, и вот тут-то и появляется возможность для разного рода комбинаций. Например, я, будучи полновластным хозяином фирмы, могу взять сам у себя через подставное лицо партию автоматов (положим, полсотни штук), а затем через то же лицо продать их за наличные деньги, которые банком не учитываются и не подлежат налогообложению. Покупателю я, разумеется, дам скидку, но это все же выгодней, чем платить с прибыли налог. Я внятно объяснил? В данной операции я действую, как «чистый» бизнесмен, естественно стремящийся любыми способами обойти банк и на этом заработать. Но ведь лично я не просто бизнесмен, а еще разведчик. Мое положение много сложней, поскольку я нахожусь как бы под двойным «гнетом»: со стороны банка и финансовых ведомств Англии и, кроме того, со стороны бухгалтерии собственного родного Центра. Всю документацию мои клерки вели в двух экземплярах: один за моей подписью получали правительственные учреждения, а второй я, тоже за своей подписью, но с переводом на микропленку, направлял в Центр. В одном месте по этой документации определялась сумма налога, и я был заинтересован в «плохом» отчете, чтобы уменьшить налог, а в другом месте судили о качестве моей работы, и тут я хотел отчитаться как можно лучше, чтобы не сказали: какой же ты бизнесмен, если даешь мало прибыли, улицы тебе подметать, а не владеть фирмами! Так вот, заверяю вас: если налоговое управление Англии я еще мог с большим трудом, но все же обдурить, то своего «министра финансов» — фигушки, извините, с маслом!

Легенда

Рассказывая кому-нибудь о своем «сиротстве» и о том, как утонули мои бедные пап? и мам? я совершенно искренне думал: на кого вы меня, несчастного, бросили! И «непрошеная» слеза выкатывалась из моего глаза.

Психология

Считаю, что ни один человек не мыслит на иностранном языке, как бы совершенно им ни владел, а на родном, и тут же сам себе переводит. Больше того, мне кажется, что люди вообще мыслят не словами, а образами: видят внутренним взором какой-нибудь стол и лишь тогда называют его «столом» или вообще не формулируют, а просто знают, что это стол. Ошибочное мнение? Возможно. Другой бы спорил… Приехав домой после обмена, я первое время говорил по-английски: не мог привыкнуть к безопасности. А потом, когда перешел на родной язык, в моей речи невольно проскакивали английские слова и обороты, и я очень пугался: получалась какая-то невероятно сложная в психологическом отношении «конспирация наоборот»! Великая Отечественная длилась долгих четыре года, столько же я просидел в тюрьме в ожидании обмена, не очень-то на него надеясь. Четыре года, и ни слова по-русски, потому что официально меня принимали за поляка, хотя прекрасно знали, кто я на самом деле, но формальных доказательств у них не было. Поэтому я, «проходя» как польский разведчик, и обменивался через социалистическую Польшу: английского бизнесмена-шпиона Гревилла Винна наши отдали полякам, а уже те меняли его на «своего» разведчика, то есть на меня. Между прочим, полковника А. тоже меняли через ГДР.

Однажды

Мне передали отлично сделанный паспорт, и я отправился за билетом на самолет, чтобы лететь из Англии в другую страну под другой фамилией; так было нужно. Иду совершенно спокойно, так как документ воистину безупречный. Но кто может заранее сказать, где и какая опасность подстерегает разведчика? Скажу несколько слов, чтобы дальнейшее было понятно: авиакассы во всех странах мира — единственное место, где спрашивают фамилию будущего пассажира и сверяют его физиономию с фотографией на документе. Итак, я подхожу к кассиру-таможеннику, протягиваю ему паспорт и деньги за билет и — молчу! Представьте себе, забыл фамилию, которая значится на сделанном документе! А паспорт-то не у меня, подсмотреть невозможно. Ситуация… Что делать? Он ждет. Я молчу. У меня уже начинает болеть копчик. Наконец, помолчав еще немного… а что бы вы предприняли? Ну, подумайте!.. — спокойно ему говорю: фамилию поставьте ту, которая в паспорте. Он ошалело посмотрел на меня, а потом так смеялся, будто его щекотали.

Быт

Зарплату я получал в соответствии со своим званием и должностью: фактически ее получала жена, причем во Внешторге, за которым я для нее значился. Мне же давали так называемое «валютное обеспечение», присылая его с курьером. Как вы понимаете, это «обеспечение» с лихвой покрывалось доходами фирм, и я, таким образом, не был Центру в убыток. Что же касается моих «фирменных» заработков, то они были, по сути дела, не мои. А к прибыли я и вовсе не имел никакого отношения. Личные траты позволялись мне только для прикрытия и никогда для удовольствия. Все, что я тратил «на себя», затем шло в финансовый отчет Центру, и если там полагали траты лишними, их элементарно вычитали из моего заработка.

Даже на такой рискованной работе нам не разрешали отождествлять карман собственный с государственным. Напомню: весь оборотный капитал и прибыль моих четырех фирм (миллионы фунтов стерлингов!), умножаемые каждый год не без моей помощи, были «социалистическим имуществом». Парадоксально, но факт.

Расходы из «валютного обеспечения» тоже согласовывались мною по сумме с Центром. Агенту-министру я платил иначе, чем агенту-клерку — это понятно. Впрочем, не только от должности помощников зависели мои траты, а в первую очередь от ценности поставляемой ими информации. Кроме того, я всегда боялся, как бы «озолоченный» мною агент не спился, да и денег, откровенно говоря, было жалко. Поэтому, передавая помощнику сумму, предположим, на покупку автомашины, я часть ее временно удерживал, говоря: вот вам столько-то от договоренного, остальное потом, а машину покупайте в рассрочку! — ни физически, ни морально не мог доставить агенту, мною завербованному, такого удовольствия, чтобы он сел за руль собственной машины, полностью выкупленной! Тут во мне, вероятно, поднималось и клокотало классовое сознание.

Если я узнавал, что агент мой по натуре игрок, к тому же азартный, я во избежание его перекупки немедленно начинал процесс «принижения», а лучше сказать, перевоспитания. Если не получалось, дело заканчивалось «золотым рукопожатием»: с глаз долой, из сердца вон — снимал с довольствия.

Автор:

Сюжет

Уточняя предложенную мне Ведущим сюжетную схему повести о Лонгсдейле, я узнал такую прелюбопытную историю. В начале войны семнадцатилетний Конон Молодый был определен в диверсионную группу. Немецкий он знал, а парашютному и взрывному делу его научили за полторы недели. Осенью сорок первого года он уже закапывал парашют в землю где-то недалеко от города Гродно. Во время прыжка группа рассеялась и собраться не смогла. Оставшись один, Конон, ничего не успев взорвать, попал в облаву и, как личность подозрительная, был доставлен в городскую комендатуру. Аусвайс, наскоро сделанный на втором этаже знаменитого здания на Маросейке, где формировались «летучие» диверсионные группы, был столь откровенно липовым, что юноша понимал: это конец. Но случилось невероятное.

Его ввели в кабинет, в котором под портретом фюрера за огромным столом сидел в массивном кресле немецкий полковник-абверовец и поглаживал овчарку, коротким поводком привязанную к ручке кресла. При появлении арестованного полковник встал, бросил короткий взгляд на аусвайс (хорошо еще, что на удостоверении была фотография именно Конона Молодыя, а не кого-то другого, что в спешке было возможно) и сказал: «Партизан?» Конон мотнул головой, как ученик в классе: «Не!» Он был в рваном ватнике и мял в руках шапку. Полковник очень внимательно посмотрел на юношу, будто желая запомнить его физиономию на всю жизнь (этот невинный домысел я делаю, исходя из того, что мне известно о дальнейших событиях). Затем встал, подошел близко к Конону, взял его рукой за плечо, вывел на высокое крыльцо комендатуры, повернул к себе спиной и тяжелым кованым сапогом дал парню в зад, после чего брезгливо кинул упавшему его липовый документ и, круто повернувшись, ушел. Жизнь Конона Молодыя была неожиданно спасена, правда, ценой сломанного копчика, который часто болел, даже в тот день, наверное, когда Конон Трофимович, гуляя с женой в подмосковном лесу, нагнулся за последним в своей жизни грибом.

Сюжет, однако, на этом не кончается, это всего лишь его начало. Много лет спустя, уже после войны, превратившись в Гордона Лонгсдейла и получив в Ванкувере канадский паспорт, Конон Трофимович по заданию Центра выехал в Вашингтон для встречи со своим резидентом по США и Северной Америке, чтобы с ним, во-первых, познакомиться и, во-вторых, согласовать детали первой совместной операции. Встреча должна была состояться в парке для верховых прогулок, и вид прекрасно экипированных мужчин и женщин, элегантно восседавших на сказочно красивых лошадях, был таким безмятежным и мирным, что никак не способствовал воспоминаниям об ужасах минувшей войны и о давнишней истории в белорусском городе Гродно.

Итак, слегка постукивая по сапогу стеком, Лонгсдейл свернул в боковую аллею и двинулся навстречу джентльмену, показавшемуся с другой ее стороны. Было точно указанное время. Несмотря на то, что наш век не каменный, а кибернетически-атомный, и людей, которым нужно обнаружить друг друга в толпе, могут снабдить, я думаю, какими-нибудь локаторами на компьютерной основе, техника взаимного обнаружения осталась у разведчиков на примитивном, но, как говорят, весьма гарантированном уровне минувших столетий. Так, сэр Гордон Лонгсдейл зажал сигарету в правом углу рта, а резидент, наоборот, в левом, и оба они, как было условлено, постукивали стеками свои левые сапоги, а в петлицы смокингов воткнули булавки — один с красной, другой с зеленой головками. Ко всему прочему, визуальные признаки «своего среди чужих» должны страховаться паролем, который состоит из довольно глупого вопроса и не менее идиотского ответа. Зато, если компьютеры могут сломаться и подвести, тут риск ошибиться практически исключен. Еще издали Лонгсдейл приподнял котелок, приветствуя приближающегося джентльмена, затем поднял глаза на его лицо и замер с окаменевшей физиономией: перед ним был немецкий полковник-абверовец, и как бы в доказательство того, что это был именно он, у Конона Молодыя заныл копчик. А «абверовец», поняв, что его узнали, сосредоточился и, представьте, тоже открыл рот и временно его не закрывал (не зря он тогда в Гродно так внимательно вглядывался в лицо юного террориста!), а потом, явно в нарушение конспирации и вопреки оговоренным условиям, воскликнул: «Партизан?! Не может быть!» Лонгсдейл первым взял себя в руки и с философическим выражением на лице произнес слова пароля: «Вам нравятся лошади-тяжеловозы, сэр?», — на что резидент почему-то с вызовом ответил: «Особенно кобылы, а вам?» — но тут же дисциплинированно исправился: «У меня на ферме два отличных тяжеловоза, сэр!»

Мне остается добавить к сказанному, что абверовцем в Гродно и одновременно резидентом по США и Северной Америке был не кто иной, как уже знакомый нам советский полковник А., он же «Варлам Афанасьевич» из свиты Лонгсдейла и, наконец, — да, вы совершенно правы, читатель, — Рудольф Иванович Абель; неисповедимы пути господни…

Вот и теперь круг замкнулся.

Качества

Начинать эту историю надо издалека. В институте у Конона Молодыя был товарищ, которого просто однокашником не назовешь: мало того, что они пять лет вместе проучились на китайском отделении, Жора (так звали товарища) был женат на лучшей подруге жены Конона Трофимовича, он, собственно, и познакомился с ней в доме у Молодыев. Короче говоря, золотая студенческая пора молодых людей прошла в одной компании, знали они друг друга как облупленные, но после института пути их разошлись. Жора действительно работал во Внешторге, а где трудился Конон, он не догадывался, а думал, как и все другие, что командирован на несколько лет тем же Внешторгом в Китай.

Теперь перенесемся в Лондон, в тот туманный день, когда произошла история, о которой я хочу рассказать. В маленьком телемагазинчике на знаменитой Бейкер-стрит тихо переговаривался с продавцом чопорный англичанин средних лет, рядом с которым стояла, держа его под руку и мило к нему прильнув, молодая и красивая леди, явно иностранка: они выбирали телевизор, и леди сдержанно восклицала с акцентом, указывая пальчиком то на одну, то на другую модель: «Хи из уандефул, май лав!»

Интриговать дальше нет никакого смысла. Конечно, это был Гордон Лонгсдейл со своей деловой партнершей-француженкой, в подарок которой и делалась покупка. В тот момент, когда телевизор был выбран и оставалось только сказать продавцу, чтобы его, как говорится, завернули и доставили к вечеру на пароходик, пересекающий Ла-Манш в направлении из Лондона в Кале, и покупатель уже принимал от продавца копию чека, зачем-то ему понадобившегося, вдруг раздался громкий и радостный по тональности крик: «Конон!»

Вот уж воистину, как пишут в детективных романах, «ни один мускул не дрогнул на его лице», имеется в виду лицо Лонгсдейла, который, чуть скосив глаза, увидел в дверях магазинчика Жору. Раскинув в стороны руки и счастливо улыбаясь во все свои тридцать два зуба (зуба мудрости у него, надо полагать, еще не было), Жора уже готов был заключить «Конона» в свои могучие объятия и троекратно, по-русски, смачно расцеловать, но что-то его все же сдерживало. «Что-то»! Конон Трофимович не только «не видел» своего бывшего однокашника, но сделал вид, что даже не слышит его! Тогда Жора, приблизившись, заорал еще громче и радостней: «Конон, черт тебя побери!» — и, поскольку реакция была той же, положил свою лапищу на плечо Молодыя. Правда, на всякий случай положил осторожно, не треснул и уже совершенно нормальным голосом сконфуженно произнес: «Оглох, что ли?» Лонгсдейл снова не шевельнул мускулами лица, а плечом немного повел, будто ему жал пиджак в том самом месте, где лежала рука «незнакомца», и вынул плечо из-под его руки. Жора отважился еще на одну фразу. «Да это я, Жора!» — сказал он даже с некоторым возмущением в голосе. И тогда Молодый произнес на чистом английском: «Экскьюз ми, ай доунд ноу ю!» Жора попятился к выходу, не спуская с Конона Молодыя глаз и недоуменно бормоча: «Вот номер, ничего себе…» — а молодая француженка, не выдержав, звонко расхохоталась.

И вот, представьте, прошли годы, в том числе и те четыре, которые Лонгсдейл провел в тюрьме, Конон Трофимович уже дома, в квартире на площади Восстания, и приближается первый на воле Новый год, и жена решает устроить «великий сбор», приходит народ, и с ее лучшей подругой, как вы понимаете, Жора. Как ты? А как ты? Потом все садятся за стол провожать старый год, принесший в семью Молодыев такую радость: возвращение домой «блудного сына». Потом поднимается для тоста Жора и начинает с того, что сейчас расскажет забавную историю: был, мол, в трехдневной командировке в Англии, дело было лет пять назад, и вот в Лондоне пошел — куда ж еще! — на Бейкер-стрит, конечно, где жил знаменитый Шерлок Холмс, и там в каком-то маленьком магазине вдруг увидел, понимаешь, Конон, совершенно абсолютного твоего двойника, как в кошмарном сне, ну просто один к одному! Редчайший случай, товарищи! Даже «мушка» на правой щеке с такими же двумя (или тремя?) волосками! Я ему: Конон, черт тебя подери! А он мне: экскьюз ми, я вас, извините, не знаю… Так вот, мой тост в честь необъятных возможностей природы! За столом все внимательно и с интересом выслушали, поцокали языками, поудивлялись, одна Галя промолчала, потом выпили за природу и ее возможности, а Конон Трофимович вдруг спросил Жору: «Этот мой двойник был один?» — «Нет, — сказал Жора, — с какой-то цыпочкой, такой, знаешь, красивой девицей, а что?» — «А если бы, — продолжил при полном внимании стола Конон Трофимович, — ты шел бы в Москве по улице Горького и вдруг увидел меня с незнакомой тебе женщиной, тоже заорал бы: „Конон!“?» — «Нет, конечно», — сказал Жора. «А ты такое отчудил в Лондоне, хотя считаешься воспитанным человеком!» Жора смутился, все засмеялись, одна Галя не улыбнулась. Жора, возможно, до сих пор не понимает, кто был в Лондоне «двойником» Молодыя, но сатисфакцию Конон Трофимович получил.

Ведущий:

Сюжет (продолжение)

Ничего, что я вас задержал? Хочу сказать пару слов по секрету от вашего героя, — хотя какие могут быть от него секреты? лучше выразиться: вам как бы для сведения. Дело в том, что так уж случилось в его жизни, что после обмена и возвращения домой Конон Трофимович был сначала допущен к преподавательской работе, которая, как вы можете догадываться, удел большинства скомпрометировавших себя за границей разведчиков, но чуть позже отстранен от нее и вообще от всех дел в нашем ведомстве. Нет, причиной был не провал, в котором Лонгсдейл не был повинен, а, по всей вероятности, он сам как личность. Двенадцать лет, проведенных там, да еще в роли миллионера-промышленника, не могли, по-видимому, не отразиться на его характере, я уж не говорю об остроте мысли и языка Конона Трофимовича, в чем вы сами изволили убедиться, за что тоже приходится платить.

— Мне будет разрешено назвать в повести его подлинное имя?

— Этот вопрос решится несколько позже и на более высоком уровне, вы пока работайте.

Ему очень многие в Комитете симпатизируют, ценя его профессиональный и человеческий талант. Какое-то время его, как и Рудольфа Ивановича Абеля, мы возили на встречи с разными коллективами, я, например, даже был на двух таких встречах — в ЦК ВЛКСМ и на ЗИЛе. Потом и они прекратились, так что «пенсионный покой» Конона Трофимовича уже ничто не нарушало, он мог отдыхать, живя на даче и собирая, положим, грибы.

Почему так случилось? Вот пример. На автозаводе ему показали сначала производство — водили по службам и цехам, а потом пригласили в зал, битком набитый молодыми рабочими. Конечно, бурные аплодисменты — авансом. А он, откровенно сказать вам, буквально потрясенный хаосом и низкой производительностью труда (конец шестидесятых годов, чем еще ЗИЛ мог перед ним похвастать?), вышел на трибуну и прямо так и сказал: какой же у вас, дорогие товарищи, бардак на заводе! Я бы такое, извините за выражение, и дня не потерпел на моей фирме! Вот дайте мне ваш завод на один только год, я из него конфетку сделаю, наведу порядок и дисциплину, ну, разумеется, и рублем никого не обижу! Тут уж аплодисменты были не из вежливости, а по существу, честно им заработанные.

После этого случая тогдашний «Первый» сказал Конону Трофимовичу так: пора бы вам, коммунисту, избавляться от мелкособственнических замашек, а Конон возьми и перебей: почему «мелко»? «Крупно» собственнических! Мне, мол, нет нужды, как Леонидову, игравшему Отелло, настраиваться в антракте ревностью к Яго, чтобы потом получилось на сцене, как «взаправду»: я действительно ревную! Я, как истинный коммунист, хочу, чтобы наша промышленность и экономика… Но «Первый» такие речи не любил, а потому, прервав его, сказал: и все же надо вам, Конон Трофимович, обойтись без чуждой нам психологии! А он: чуждой? Меня всю жизнь, как зайца учат зажигать спички, учили делать так, чтобы моему народу жилось хорошо, и вот теперь, когда я спички зажигать научился и кое в чем стал разбираться, вы говорите: чуждая психология, надо от нее избавляться!

Конон Трофимович:

Провал

В случае опасности надо искать спасение в уходе, а для бегства необходимы документы. Теперь научились делать лучше настоящих: не придерешься. Но прежде… Мой коллега, который старше и опытнее меня, как-то рассказывал нам, молодым разведчикам, что, работая в начале тридцатых годов в Испании, он почувствовал опасность и решил срочно уходить. Ему сделали паспорт, он сел в автобус, и вот на границе с Францией — контроль. Таможенник-француз взял документ, посмотрел на штамп и вдруг говорит: у вас нет штампа на въезд из Франции в Испанию, как вы туда попали, интересно? Оказывается, все сделали, а этот дурацкий штампик впопыхах забыли! Тогда мой коллега собрался с мыслями и ответил с претензией в голосе: что вы меня спрашиваете, не я же ставлю штампы на въезд и выезд, а вы! Таможенник почесал затылок, вздохнул и поставил этот недостающий штамп. Проскочил.

Работа

Связь между группами, работающими в одной стране, дело не простое. Во время войны, например, четыреста англичан, составляющих семь групп, действовали на территории Франции, оккупированной немцами. К несчастью, они знали друг друга, и стоило группе Проспера влипнуть, как провалилась вся агентура. Но обычно так: в случае беды сам погибай, а коллегу не подставляй! Надумал бежать, то даже это следует делать без помощи коллег, и выходить с ними на связь, чтобы просить совета, агент не имеет ни морального, ни какого-либо другого права. А уж укрываться в своем посольстве — и глупо, и подло. Идут по пятам — уходи, но вход в посольство оставь нетронутым. Вы слышали скандальную историю одного разведчика, который до конца своих дней прожил в родном посольстве в столице чужого государства? Незавидная судьба.

Однажды

Иду в Лондоне по улице. Киоск, и на видном месте «Правда»: портрет руководителя на всю страницу в траурной рамке. Взял газету. Не удержался. Хотя это было грубейшим нарушением дисциплины; надеюсь, за давностью лет и в связи с добровольным признанием руководство меня ругать не будет. Зато в другой раз было иначе: дисциплина восторжествовала и, кажется, вопреки логике. Дело было так. Я выехал в Цюрих на встречу с курьером-связником. Ехал через Париж (там у меня тоже было маленькое дельце) и был рад, что хоть на три дня вырвался из Лондона. Чувствовал себя отвратительно. В Англии в период туманов многие так себя чувствуют: простужаются, чихают, кашляют, почему-то глотают таблетки рыбьего жира. Я вообще плохо привыкал к тяжелому лондонскому климату, годы проходили — так и не привык, и в этот раз чихал, температура была не меньше 38°, всю грудь заложило, ел антибиотики… Ладно.

И вот, наконец, шагаю вечером по Парижу где-то в районе бульвара Капуцинов и — дышу! Вижу — кинотеатр, на афише «Падение Берлина» (производство «Мосфильм»), тоска взяла: острое желание посмотреть, — но разве можно? Иду дальше в отель, и вдруг вижу: господи — Джони! Топает мимо кинотеатра, тоже поглядывает на афишу — мой связник, с которым завтра у меня в шестнадцать часов встреча в Цюрихе! Ну, мы, конечно, остановились: когда из дома? — Ты осунулся. — Небось, уже тает? — Весна! Что ж ты осенью в самые туманы будешь делать в этом Альбионе, так его эдак! — Перебьюсь. О моих ничего не слышал? Вроде нормально. — Это видел? В главной роли Борис Андреев, который, помнишь, с Ваней Курским?.. Короче, сплошной «вечер вопросов и ответов». А закончили так: ну, завтра увидимся! И распрощались до Цюриха. Я подумал было, зачем этот формализм: ехать в Цюрих, брать в левую руку «Плейбой», надевать синий галстук в белый горошек, если можно все сделать сейчас, как говорится, не отходя от кассы (кинотеатра), тем более: он знает меня, я знаю его, он специально едет ко мне из Москвы, я специально еду к нему из Лондона, и уж если случилось, что мы встретились в Париже, почему бы не так: я — ему контейнер с информацией, он — мне контейнер с инструкциями Центра, всего одно рукопожатие? Но нет, мы распрощались и разошлись: он — не знаю куда, я — в гостиницу, чтобы следующим утром выехать на встречу со связным в Цюрих: дисциплина!

Работа

Если моему агенту зачем-либо необходима экстренная встреча, он должен дать объявление в газете, заранее нами обусловленной, например, в «Дейли мейл». Это делается в Англии просто. Поднимаешь телефонную трубку и говоришь: будьте любезны, дайте в завтрашнем номере вашей газеты такое объявление: «Утерян щенок колли по кличке „Бальзам“ с белым пятном на груди, нашедшего прошу звонить…» или «Куплю старинную коллекцию курительных трубок, предложения принимаются с такого-то по такое-то число по телефону…» Потом называешь редакционному работнику свой домашний адрес, а лучше сразу номер счета в банке, и редакция, напечатав объявление, высылает (правильнее сказать: выставляет) документ для оплаты. И все дела. А я, будучи резидентом, обязан регулярно просматривать «Дейли мейл», особенно отдел объявлений; собственно, с процедуры просмотра газеты начинается утро каждого англичанина, резидента тем более. У меня нет «выходных» за границей, кроме официально положенных двух недель отпуска ежегодно. Перед отпуском я тоже через газету оповещаю своих помощников, что меня не будет, а то вдруг им экстренно понадобится встреча, а я в это время в Москве, и если они не предупреждены о моем отъезде, начнется волнение: почему не выхожу на связь?! Слабые духом, чего доброго, еще побегут «сдаваться», опережая арест. Поэтому я даю объявление: «Сниму на две недели, начиная с такого-то числа, прогулочную яхту типа „Альбатрос“…» Когда по делам выезжаю на несколько дней из Лондона в Париж или, положим, в Брюссель, со мной «выезжает» и газета, в которой мы печатаем объявления. Это тоже нетрудно устроить: по тому же телефонному звонку в редакцию переводишь доставку газеты по любому адресу в любой город мира.

Провал

Был у меня в Лондоне знакомый художник-модернист, который, как он сам говорил, «марал холсты» и при этом очень бедствовал. Его истинным несчастьем были скверные зубы: просто не на что было лечить. И я однажды по простоте душевной сунул ему в карман пятнадцать фунтов (всего-то!), чтобы он пошел к стоматологу и вылечил особенно болевший зуб. Я сделал явное «не то»: поступил, как «простой советский человек», а этого допускать не следовало, потому что он не столько был мне благодарен, сколько удивлен — вот такие глаза! Если бы, предложив ему пятнадцать фунтов стерлингов, я взял с него расписку и еще проценты, он бы ничего не заподозрил, а тут спросил: ты действительно канадец?

Однажды

Мне дают явку в одном европейском городе, я приезжаю туда, ищу нужное кафе, сажусь за столик, за которым уже сидит связник, и говорю пароль: «Самсон не такой плохой писатель, вы не находите?» Он лупит на меня глаза, произносит ответ, затем передает то, во имя чего мы встречаемся, и уходит. Через год, увидев меня в Москве, говорит: ты хоть помнишь, какой пароль сказал в том городе, в кафе? При чем тут «Самсон»? Сименон, мать твою! Мы знали друг друга в лицо, это меня выручило, другой бы ни за что не передал мне контейнер. Кроме прочего, связник был порядочным человеком, не доложил об инциденте Центру, хотя обязан был это сделать; так я избежал хорошей головомойки.

Легенда

Незадолго перед провалом отец сотрудника моей фирмы придумал интересную конструкцию автомата против автомобильных и квартирных воров и предложил фирме. Я тут же купил у него конструкцию, но не о ней речь, о старике изобретателе. Он работал на военном заводе и был для своего сына хорошим источником секретной информации, а этого сына, давно мною завербованного, я держал клерком на фирме, откровенно сказать, только из-за папаши: бездарный был тип. Так вот, однажды мне стало известно, что старикан жил когда-то в Канаде. И он узнал, что я канадец. При встрече он как-то меня спрашивает: кто был твой отец в Канаде? Механик, отвечаю. Уж не в Ванкувере ли? В Ванкувере. И как его звали? Я мгновенно отвечаю: Тэд, но я не помню отца, ведь он и мама утонули, когда мне не было и года! И на моих глазах, как обычно, когда я рассказывал эту историю, выступили слезы. Старик говорит: Тэд Лонгсдейл? Погоди-ка, кажется, я его знал! Да, точно, знал твоего отца: Тэд верно? Позже из-за склероза, наверное, он стал рассказывать окружающим, что знал не только моего отца, но и мою покойную матушку и даже помнит меня, годовалого: орал сильно. Добрый был старик и весьма полезный для моей легенды. Я говорю «был», потому что вскоре он умер, я пошел на его похороны, стоял в числе почетных гостей с котелком в руках и даже выступил на панихиде, причем сказал об умершем искренне, от всего сердца: он был первым и единственным человеком, который знал меня во младенчестве…

Однажды

В Лондоне, на улице, я нос к носу сталкиваюсь с директором моего института, а я был там членом парткома, мы часто ссорились, он вечно стукался об меня, как о камень. Кстати, узнал я директора в Лондоне, как и всех русских узнавал за границей, по заду, прошу простить за натурализм, но, как говорится, из песни слова не выбросишь. Он, между прочим, видит, что я одет не как посольские работники, и, умница, отвернулся! Впрочем, может, ему просто противно было со мной разговаривать, если он вспомнил, как мы ругались: еще не хватает, мол, в Лондоне об этого типа (об меня, значит) стукаться! И так случилось, что буквально месяца через два встречаемся уже в Москве и вновь на улице, и опять нос к носу, — надо же! Я был в Москве в составе британской торговой делегации. Говорю директору: здравствуйте! Нет, не так говорю, а так: здра-а-а-а-вствуйте! И он мне в той же развязной тональности: здра-а-а-вствуйте! Ну-с, где работаем? Во Вьетнаме, отвечаю я, не моргнув глазом. Что-то слабо загорели, а там солнце. У меня, говорю, гипертония, загорать врачи не рекомендуют, я больше в тени. Оно и видно, говорит директор, ну-ну!

Автор:

Сюжет (окончание)

Его ордена вопреки предсказанию не остались в сейфе у «Пятого», их несли на подушечках друзья и боевые товарищи Конона Трофимовича, хотя факт этот мало что меняет в печальной сути дела. На похоронах было много народа, гроб с телом выставили в фойе клуба Дзержинского. За несколько дней до смерти, словно чувствуя ее приближение, Конон сказал жене в минуту редкого для разведчика откровения: «Знаешь, Галя, если бы мне сейчас дали задание и документы, я, несмотря на все пережитое, опять поехал бы в какую-нибудь страну, но с моих пальцев, Галя, там уже взяли отпечатки…»

Он был долгом и сердцем прикован к делу, которому отдал сначала здоровье, а потом жизнь. Осталась память. И скромная могила на небольшом крематорском кладбище при Донском монастыре, — это для тех, кто вдруг захочет положить на серую плиту букет полевых цветов, которые так любил мой герой.

…Если вы читаете эти строки, значит, мне разрешили публиковать повесть о Кононе Трофимовиче Молодые, а если не читаете, значит, пока не разрешили: не пришло еще время. Но придет?

Москва. 1984

Детектор правды

А теперь я намерен рассказать вам правду, связанную с написанием повести «Профессия: иностранец».

Правда, по нашему жизненному опыту, редко оказывается интереснее лжи. Но чем черт не шутит: а вдруг случится исключение? Документальная повесть о Гордоне Лонгсдейле (Кононе Молодом) была написана тридцать с хвостиком лет назад (в 1968), а вот опубликовать ее удалось только спустя долгие годы (а почему, спрашивается?), полностью в журнале «Знамя» (1987 год) и отрывочком в «Огоньке» (1988), а уж затем началось небольшое сумасшедствие: подряд повесть «Профессия: иностранец» расхватали десяток издательств, разнесли многочисленными сборниками по стране, насыщая свои кошельки; а почему так? Читательский голод на «что-то» еще не был насыщен. Возникла инфекционная болезнь, которая называлась просто и справедливо: шпиономания. Я не сумел тогда догадаться о причине странного бума и диагноза болезни не знал. А ларчик открывался элементарно: надоело лопать лавину лжи о советских «лучших в мире» разведчиках, а тут впервые запахло правдой, которая впервые, кажется, прорвалась через десятилетия тотальной секретности (об откровенном вранье я уже сказал). А тут (как странно!) не выдумка литератора-детективщика, повесть-то — документальная (первая живая ласточка) да еще о человеке, имя которого было уже громким: Конон Молодый, прототип главного героя блиставшего на киноэкранах «Мертвого сезона» в исполнении прекрасного литовского актера Баниониса да еще в паре с замечательным Роланом Быковым! Так вот: повестушка моя, названная «Профессия: иностранец», была не во всем правдой и быть такой не могла.

Впрочем еще несколько слов. Обратитили внимание на заголовок материала? «Детектор» слово французское, означающее в переводе «открыватель». Всего-то навсего. Кто из нас не помнит заполонившие театральные залы, киноэкраны и газетно-книжные продукции с шпионско-криминальными сюжетами, которые не брезговали детекторами лжи? Как только надо было по ходу сюжета проверить человека на «преданность» (кстати, предательство и преданность не от одного ли корня?) ему тут же подсовывали прибор, опутывали проводами со счетчиками, и он через десять минут «сдавался» или побеждал.

Что касается лично меня и этого повествования, то я не на допросе сижу, не показания вам даю, и не уголовное дело против меня возбуждено; журналист я, литератор, и моя задача — раговаривать с читателем. Причем, веду этот разговор я по собственному желанию, а желание продиктовано моей собственной совестью и профессионализмом.

* * *

Начну с цитаты из самого себя (любимого). Итак, документальная повесть «Профессия: иностранец» начинается такими словами:

«В самом конце шестидесятых годов я, молодой литератор, упражняющийся в сочинении детективов и уже напечатавший к тому времени (правда, под псевдонимом и в соавторстве) несколько приключенческих повествований в центральных молодежных журналах, получил неожиданное предложение от соответствующего ведомства собрать материал для документальной повести о советском разведчике Г.-Т. Лонгсдейле».

Здесь каждое слово — не вымысел. Но необходимы объяснения. Вам уже ясно, что «соответствующее ведомство» — это КГБ (аббревиатура до сих пор вызывает у меня аллергию). Каково ж было мне, когда я впервые переходил порог здания на Лубянке, а потом писал вышеназванную повесть.

Позже, уже написав повесть до середины, я со спокойной бесстрастностью научился произносить слова «гебешник», «стукач» и даже «топтун», задним числом делал себя «зубастым» и осмелевшим, но никогда не торжествующим хищно и зловредно: негодные своей запоздалостью эти человеческие качества. Пусть попробует сегодняшний читатель сделать то же самое и понять, что никакого «кайфа» не получит: прыгать с парашютом за спиной и с фалой на проволоке да еще с вышки, построенной детским парком, дело несерьезное и не мужское. Война понарошку с ветряными мельницами.

Как вы правильно поняли, мы тронули проблему с теоретической точки зрения, а теперь вернемся к ней с фактической: читатель должен знать, что лично мне никаких предложений от «ведомства» писать повести о разведчиках никогда не было. Вот так. Повторяю: не получал я никогда таких престижных заказов (и спасибо, что Бог миловал).

Но слушайте дальше: предложение получил человек по фамилии Багряк, по имени — Павел. Сразу отвечаю на ваш еще непрозвучавший вопрос: это псевдоним, скрывающий пятерых авторов, каждого из которых вы (почти уверен) читали в разные годы в различных центральных газетах и журналах, даже видели. Багряк же долго был для читателя человеком-невидимкой (по негласному джентльменскому соглашению). Даже когда в 1968 году вышла в свет первая книжка «Пять президентов», на последней страничке, где обычно расшифровывалась фамилия автора (или авторов), стояло неведомое читательской «массе» имя: «П. Багряк». Все.

Долгие пятнадцать лет тайна скрывала автора. Что за терра-инкогнита? Ларчик, как обычно, открывается просто: соавторы изначально были уверены, что «вскрытие» повредит каждому в его серьезной профессиональной журналисткой работе.

Продолжу биографию: сначала Багряк получил свое имя именно потому, что соавторов было «пятеро». Отсюда и родился «П». Правда, обязан сказать читателю с нескрываемым удовольствием, что все опубликованные повести Багряка иллюстрировал талантливый Павел Бунин.

Написал Багряк в общей сложности шесть повестей (хотя мечтал с самого начала о «чертовой дюжине»), пять из которых были опубликованы «Юностью», шестая появилась в «Смене». Назову все работы Багряка поименно, как священник, помахивая кадилом и выставляя свечку за свечкой: «Кто?» (эту первую я уже называл), «Перекресток», «Пять президентов», «Оборотень», «Синие люди» и «Фирма приключений». Все.

Добавлю к сказанному, что первая книжка П. Багряка «выскочила» отдельным изданием еще в 1969 году в «Молодой гвардии» (кто еще помнит это замечательное издательство, признайтесь с благодарностью?). О художественных фильмах «по Багряку» рассказывать мне особенно нечего: захватывающие сюжеты несли социально-классовый подтекст, в те времена не особо жалуемый. Так что славной киноистории у Багряка не получилось: три худеньких кинокартины доползли до зрителя еще в ту золотую пору, когда процветал (но уже почувствовал запах тления) отечественный прокат, но, не сделав погоды, как это случилось у Стругацких и Вайнеров, классиков жанра. Багрякские фильмы почили в бозе. И талантом Багряк оказался пожиже других сценаристов-детективщиков, и с режиссерами не повезло, и стилистически прогадал, отправив своих героев из России в заграничное плавание-проживание, где (как ему казалось) легче было говорить правду о родных болячках, как о будто зарубежных (по примеру полупольского «Кабачка» с Аросевой, Мишулиным и целой плеядой замечательных актеров). О, это целая история, как Багряки обмишурились, так и не получив достойный судьбы в кинопрокате! К персональному составу Багряка я еще вернусь подробно и персонально.

А потом Павел Багряк умер, прожив на белом свете двадцать лет, если точно, то в 1989-м. Похорон не было: растворился в небытие, как развеивают пепел героев, если на то было их собственное желание (писанное или устное). Я все расскажу вам, читатель, о счастливой жизни и печальном конце Божьего сына, никогда не испытавшего огня, меча и воды.

* * *

Я работал тогда спецкором «Комсомольской правды» и был в нормальных (товарищеских, если не в дружественных), отношениях с главным редактором газеты Борисом Панкиным. В один прекрасный день декабря шестьдесят шестого года у меня в кабинете на шестом этаже «зазвонил телефон»: Валерий? Борис Панкин. Не заглянешь прямо сейчас? Зайду. Невинный «текущий» газетный разговор, и уже перед прощанием: Валь, у тебя много знакомых писателей (я недавно был принят в Союз, часто бывал в писательском Доме творчества «Малеевка», откуда и шли знакомства с молодыми талантливыми литераторами). Не можешь ли ты подбить кого-то быстро написать нам коротенькую повестушку? Что ты имеешь в виду? Лучше приключенческую или остренькую. Подписка у порога, Боря? Она, стерва. Подумаю, но твердо не обещаю. Ну-ну, но с условием, Валерий: что-либо детективное на пять-шесть подач; анонс дадим в первых номерах, хоть сразу и на январь. С тем и расстались.

Вышел и пошел по длинному коридору шестого этажа к себе в кабинет. По дороге первая дверь налево — отдел науки. Зашел. Там сидели мои хорошие товарищи. (Вдруг вспомнил: недавно позвонил домой старый студенческий друг Витя Комаров, а проще говоря «Комар», и прямо по телефону выложил забавный сюжетик: осилим вдвоем?) Ребята, сказал я, есть социальный заказ Панкина. В секунду объяснил, был мгновенно понят, газетчики более других сообразительны. А имена ребят уже гуляли по устам читателей «Комсомолки». Называю поименно: Володя Губарев, в недалеком будущем один из самых популярных журналистов, прикомандированных к космонавтам, автор нашумевшей пьесы; Дима Биленкин, ставший через несколько лет одним из родителей молодых научных фантастов страны; Ярослав Голованов, вскоре написавший «Этюды об ученых», отдавший умение, знание и усердие истории жизни и гибели «царя» космонавтики Сергея Королева. Созвездие талантов.

Что теперь? Сюжет? Вообще-то сюжеты на дорогах не валяются. И я тут же позвонил Комару: приезжай. Витя, кажется, то ли учился со мной в юридическом институте, то ли тренировал нашу студенческую футбольную команду. Был Комар феерически талантливым человеком: прошел фронт и войну, потерял ногу, а у нас — тренер! И еще читывал лекции в планетарии, был (и есть!) щедрым на идеи и легким на подъем человеком: через полчаса его собственная «инвалидка» с ручным приводом притарахтела в редакцию. Сели, поговорили. Комар кратко изложил скелет сюжета, которых было у него, как воробьев на улице. Остальное, как сказали бы шахматисты, было делом техники. Действие мы сразу решили перенести из тесного (из-за цензуры) Советского Союза в безразмерное государство на каком-то западе или в Америке. И почва другая, и воздух «не тот»: гуляй, маэстро, но не забывай, что читатель остается «нашенский». Хорошо: в стране, которой нет на карте мира, пусть действуют не рубли (конечно) и не доллары с франками, марками и фунтами, а… «леммы», в каждой из лемм по десять «кларков». Гуляй — не хочу. Такого раздолья советскому фантасту-журналисту даже не снилось.

За один час мы обговорили героев повестушки, дали им иностранные имена, чтобы подальше отвести действие от подцензурного Советского Союза. Фамилии героев взяли из подвернувшегося под руку номера «Советского спорта»: Миллер — ученый и выходец из Мичиганского университета, репортер — Фред Честер с дамочкой по имени Линда (Линду взяли из редакции «Сельской жизни»), полицейский комиссар — Дэвид Гард (господи, чего мы там наворотили!), профессор Чвиз, инспектор Таратута…

Колода была в кармане. Внешний вид и характер каждого героя, цвет волос, если не лысый, любимые словечки, присказки и прочее записывать не стали; потом я взялся свести все в единое целое. Написать следовало быстро и с наименьшим количеством грамматических ошибок. Развернули сюжетную линию, расписали по главам, которых получилось ровно десять: по две главы на нос. Номера глав — в шапку, шапку — по кругу: какой номер вытащишь, тот и пишешь. Через три дня итог — ко мне на стол. Коллеги сразу сказали мне: Валь, пройдешься потом рукой мастера? (Уже со второй повести «Перекресток» мы провозгласили другой принцип: каждый выбирает себе главу по вкусу и настроению.) А уж причесывать повести кому-то воистину следовало. Написанный материал я взял с собой домой и несколько вечеров «притирал» героев друг к другу, кое-что перепечатывал заново и наполнял мясом скелет сюжета. Признаюсь, это было увлекательное занятие. И в конце концов удалось добиться: Миллер не был разным во всех главках и по внешнему виду, и по содержанию, и по манерам. И стилистика с темпом повествования не оказались «разноперьевыми», что часто случается у молодых соавторов. В тот вечер мы спокойно разошлись по домам, а через три дня я уже входил в кабинет Бориса Панкина, чтобы положить повесть «Кто?» ему на стол. Автор? — спросил Борис, — что за неведомый мне «фрукт» — Багряк? Я сказал Панкину: ты прочитай, а потом я тебе автора представлю.

Багряка мы придумали в последнее мгновение, желая хоть по одной буковке автора втиснуть в фамилию детективщика. Фамилию лепили и так и эдак: от Димы Биленкина взяли «б», от меня вылепили «агр» (пересолили, конечно), зато в «агре» букву «р» отдали Володе Губареву, от Ярослава Голованова в ту же «агр» зачли «г», но еще воткнули «я» в БагрЯка: мальчик получился крепенький, смышленый и резвый. Халтура и есть халтура, мы именно так и отнеслись к нашему первенцу. Впрочем, еще раз вспомню букву «п», которая стала составной Багряка по двум причинам: и по тому, что нас было Пятеро, и по нашему первому и лучшему иллюстратору Павлу Бунину. Если уж на то пошло, то пора сказать: всех героев повестей Бунин рисовал с натуры — с нас. Читатель может в Багрякских персонажах обнаружить практически всех авторов. И еще на закуску: мы даже заставили одного из героев выпить слабительное, а называлось оно «опанкин»; ну — босяки!

Однажды Слава Голованов мудро сказал: вот будет хохма, если в историю войдет не наш газетно-книжный капитал, а один единственный «Павел Багряк», его-то и занесут в энциклопедию или в книгу рекордов Гиннеса.

Приехали.

* * *

Итак, передав рукопись Борису Панкину, я собрался было уйти, но «главный», открыв повесть, сказал мне: не торопишься? Посиди. Я ждал полтора часа, рассматривая завтрашнюю газету, развешанную на стене кабинета. Когда Борис закончил последнюю страницу, мы молча посмотрели друг на друга.

Наконец он сказал: проглотил твою жвачку залпом. Мне-то ты можешь сказать: кто же остался в живых, тот или этот? Сам не знаю, ответил я, не зря называется «Кто?» Пусть читатель решает. Борис философично заметил: скажу откровенно, я в сомнении: то ли это (пауза и в паузе: кто такой Багряк? Пока инкогнито, ответил я) гениально, то ли… говно. Хорошо, ответил я, ты пока принюхивайся, а я еду с женой в Малеевку встречать Новый год. До встречи.

В Малеевке перед Новым годом я всучил Борису Николаевичу Полевому «в белыя ручки» наше коллективное «Кто?». Утром главный «Юности» встретил меня в столовой словами: как вам не стыдно, милый мой друг! Вы всю ночь дрыхали, а мы с женой, как последние идиоты, читали ваше мерзкое творение. Короче, если вы не против, я ставлю повесть в первый же номер. Тут-то он и сказал: уж очень хамская у вас фамилия, облагородьте ее хотя бы именем… — он задумался Альберт Багряк! Я ответил: он уже Павлом назван. Хорошо, пусть будет по-вашему. Беру! — но с одним непременным условием: через три номера очередная повесть. Сериал!

Вернувшись, я тут же был вызван к главному. Кайся, это ты сам? Нет, не один, — сдался я, — нас пятеро. Тэк, сказал Панкин удовлетворенно, другого не ожидал. Типичная поделка. Таких повестей по пять копеек пучок в базарный день. А что, все пятеро наши? Какая разница, если нет талантов в своем отечестве, сказал я.

Наш багрякский «скорый» медленно двинулся в долгий двадцатилетний и бесславный путь. Если не считать 1968 год, когда в «золотой серии» Детгиза вышла наша первая книга «Пять президентов» с четырьмя повестями на борту. Это был пик Багряка, а затем началось угасание, о причинах которого я еще расскажу. А пока вернусь к временам расцвета новоявленного детективщика, который ухитрился поставить свою работу на поток, буквально на промышленные рельсы, попутно сменив технологию «производства» своей нетленной продукции. (Господи, если бы гости ресторана знали, как готовится самое фирменное блюдо, они на всю жизнь забыли бы дорогу в эту ужасную «столовку».) Касаясь нашей фирменной продукции, признаюсь: мы сами, получив журнал или книгу, себя никогда не перечитывали, даже на язык не брали; впрочем, я говорю о себе, но ежели окажется, что кто-то из Багряка «вкушал», остальные не стали бы противиться показу его невропатологу, если не психиатру. Мы работали так. К кому-то из нас домой (чаще всего к Диме Биленкину или ко мне, учитывая наше географическое «срединное» расположение) собиралась вся гопкомпания, заранее уведомленная. Случаев манкировки не помню, о прогулах вообще не говорю, хотя каждый был по горло занят редакцией и личной жизню (творческой и семейной).

В чем секрет? Наверное, в возможности иногда повидаться и поговорить с приятным и не самым глупым собеседником. Это я говорю предположительно, ведь могли быть и другие мотивы. Например: жена хозяина квартиры непременно накрывала стол, выдавая обществу бутылочку или две-три-четыре-пять (остановиться?). Не откладывая, мы традиционно начинали с «приема», но с единственным условием: кто-то один оставался «на шухере», чтобы вести протокол заседания, и этим счастливчиком, естественно, оказывался я, бывший с некоторых лет трезвенником по печальной необходимости (сердце). На меня-летописца ложилась единственная забота: не пропустить ни одной идеи соавторов, ни одного поворота сюжета, характеристики героя, острого слова, предложения (пусть нелепого) и даже случайной фразы жены. Летописец при исполнении!? Ужасное амплуа, зато — как интересно слышать и видеть феерически талантливых людей, слышать то, к чему никто из посторонних никогда не был бы допущен: мои коллеги знали практически все, что касалось космических полетов, самых засекреченных открытий! Завербовал бы меня какой-нибудь захудалый шпиончик, он и себе сделал бы карьеру, и мне безоблачное существование с последним «подарком» от контрразведки в виде пожизненного заключения в самой фешенебельной тюрьме с персональным клозетом и черной икрой на завтрак. Итак, я, как прикованный цепями к трезвости без перспективы на ежеутреннюю черную икру, каторжно записывал все, что напозволяли мои бескорыстные соавторы. Прикончив стол, мы традиционно приглашали жен и детей в «залу», чтобы в их присутствии поднять последний тост за процветание нашего бесперспективного дела, и расходились по домам, что бывало, как правило, заполночь. Потом наступала для всех пора забвения, а для меня — пора ожидания первых глав. Примерный срок «сдачи материала» не оговаривался специально и штрафных санкций не было. Поскольку всем и каждому Багряку было интересно самим увидеть результат (как физику след нового элемента таблицы Менделеева), бездельников не было: Слава сдал? а Вова? а Комар? а Дима? — по моему телефону. Хоть и вместе работали в газете, но виделись редко: командировки, статьи, выступления перед читателями, но обид никогда не знали, взаимных раздражений не ведали. В итоге, всё прочитав, я должен был обзвонить каждого, хоть ночью, чтобы сказать одно из двух слов: «получилось» или «просра…», собираемся в субботу у Димы (у меня); все начиналось заново. Муки творчества, как у «взрослых». Много позже, уже увидев очередную «Юность», кто-либо из Багряков, вдруг прочитывал кусочек повести и ломал голову: свое или чужое по тексту? Так отец, разглядывая новорожденного сына или дочь, внимательно выискивал родственные признаки, почему-то и беспричинно волнуясь. Впрочем, извините: лирика. Одним словом, шла нормальная работа, присущая, вероятно, всем соавторам, которые ухитрялись, живя раздельно или вместе (уже упомянутые разногородные Стругацкие, загадочные Вайнеры, братья Гримм, разнокалиберные Козьма Прутков, — куда ж меня занесло в припадке величия, бедного Багряка!).

В течение ближайших дней (пока еще с пыла и жара) я выдавал обществу в редакции болванку для доводки (каждому по экземпляру), и начинание вместе с сюжетом на какое-то время засыпало в сладком полусне. Мысли, правда, бродили: а что, если у Чвиза будет внебрачная дочь, с которой… (все это по телефону), или комиссар Гард — замаскированная дама? Зато у Миллера обнаруживается холера, которую Чвиз уже прихватил, сам же Миллера заразив!? Не бывает у этого творческого бреда конца, если в конечном итоге именно «бредовка» движет сюжет, интригу и саму идею повести. Моя редакторская работа (в необходимости лично я сомневался, она скорее была чистилищем от шелухи и мелочишки) делалась быстро: свести воедино уже сказанное, нещадно отбрасывать ахинею, выудить перлочки, а затем написать «разработку», проще говоря — поглавочный план будущей повести. Всего-то! Каждый соавтор получал в руки персональный экземпляр. Потом возвращал мне (когда хотел) с замечаниями и общими предложениями.

Специально трону по касательной организационно-творческие принципы работы Багряка. Если вы помните, ходила когда-то шутка: Илья Ильф пишет, а Евгений Петров стережет рукопись. Обычно тайна соавторства уважается в приличном обществе и самой компании (братьями Вайнерами и Стругацкими), не разглашается официально и даже шуточно: «моветон». Свято следуя принципу творческой коллегиальности, я тем более не рискну характеризовать своих соавторов, к тому же еще персонифицируя. Скажу просто и честно: наша группа обладала практически всеми достоинствами и недостатками, которые присущи любому литератору-детективщику. Попробую сказать скопом, а уж каждый из Багряков разберет качества по своим карманам, не покушаясь на «чужое»: были среди нас авторы, глубоко и профессионально знающие науку с техникой (кроме меня, грешного — единственного из пятерки чистого гуманитария), носители острого и юмористического начала, такого же языка, знатоки драматургии, выдумщики «ходов» и «поворотов» темы, щепетильные носители точности, «язвенники» до болезности, фантазеры и «приземлисты», скрупулезные буквоеды, феерические пилоты мысли, скучнейшие материалисты: как видите, качеств больше чем соавторов, а это означает, что среди нас не было ординарных людей. Все Багряки являли собой пример типичных многостаночников, играющих каждый на многих инструментах жанра. Я все сказал? Если забыл что-то, коллеги мне так «напомнят», что мало мне не покажется. Так или иначе, а время жизни и действия Багряка каждому придется носить в творческой биографии не как ярмо на шее, а как лавровый венок, возвращающим сладостную пору времяпрепровождения: так мы вспоминаем школьно-студенческие годы. И журналистские, похожие на жизнь в «Комсомолке» шести-восьмидесятых годов. Было и — ушло невозвратимо?

Ностальгия тихо тоскует в моей душе.

Возращаюсь в былое: когда повесть оказывалась у меня, я отвозил ее Борису Полевому в «Юность», а еще через неделю появлялся Павел Бунин в редакции газеты и в чьем-то кабинете усаживал нас перед собой по очереди и «сочинял» героев по нашему образу и подобию; помню, Слава Голованов вдруг отрастил в промежуток между повестями бороду, наш придуманный репортер Фред Честер (до той поры чисто выбритый), был нами оправдан в новой повести и награжден бородкой (с моей точки зрения, мерзской по виду). Кстати, когда пора первой любви с «Юностью» миновала, устроителем новых работ Багряка стал Володя Губарев, ставший к тому временем заместителем главного редактора «Комсомолки», а кто-то из замов по статусу своему (если я не ошибаюсь), был служебно связан с Госбезопасностью. Володе и рукопись охранять было положено, и судьбу ее устраивать. К тому же начались в те времена редкие, но уже реальные заботы с переводом повестей на иностранные языки: Багряк потихоньку отправился в заграничное плавание, и отечественные режиссеры зашевелились. Кстати, финансовые дела Багряка никогда не волновали, их и мало было (копейки!), и вообще мы были не по этой части; в конечном итоге министром финансов Багряка стал Комар, на него были выписаны все доверенности, и он до сих пор иногда позванивает: не возражаешь, если подвезу копеечку? Нет уже Димы Биленкина, но его законную часть гонорара исправно получает от Комара вдова незабвенного Димочки. Именно с ним умер Багряк: мы не сумели перенести потери едва ли не основной части придуманного нами литератора, все стало вдруг бессмысленным и скучным.

* * *

О финансовых делах я вам с Божьей помощью сказал. Добавлю, что именно Дима Биленкин был инициатором создания «фонда Багряка», необходимость которого для перепечатки наших повестей и непредвиденных трат, была необходима. А «непредвиденным» оказалась, к примеру, сервировка стола «с бутылочкой» (во имя творческого процесса), а потом после первой шла вторая, третья, пятнадцатая, а за ними было еще «…летие» Павла Багряка. Прочий гонорар Комар на своей таратайке развозил всему составу и вручал в конвертах, разумеется, без расписки. Другими были времена: не коммерческими и не казенными, а бескорыстными и не «конвертированными», если считать почтовые конверты Виктора Комарова в чистых рублях.

Обращусь, наконец, к нашему политико-творческому бытию. Если учитывать все достоинства (немногие) и все недостатки (их хватало) советского общества, то наибольший интерес нашенский и вашенский заключался в наличии цензуры. Она не миновала фантастико-приключенческой литературы. Прошу читателя учесть феномен общества, заключающийся в том, что главный цензор сидел не на седьмом этаже «Комсомольской правды» (или на любых других этажах прочих изданий), а внутри каждого автора. Впрочем, справедливости ради скажу, что в «Комсомолке», как и в иных газетах, публиковались материалы острые (на грани «фола»), и этого было достаточно, чтобы испытывать профессиональное удовлетворение (которого из-за всеобщей вседозволенности уже нет), сохранение лица перед читателем и перед собой и коллегами, охранять (как цепные собаки) звучание собственной фамилии, а лучше сказать реноме. Тем более что читатель был у каждого из нас «штучным», считанным, а не всеядным, что нередко бывает нынче.

Жил припеваючи этот цензор и в свободолюбивом Багряке. Душа и мысли рвались наружу, а цензор держал их цепко за фалды творческого процесса. А что было делать? Мы избрали единственный вариант: обход цензуры по касательной, перенеся действия героев (о чем я уже говорил) в зарубежье, замаскированное до неузнаваемости. Это была не Америка, не Англия с Италией или Францией, а истинный волапюк. Писать детектив с зарубежной фактурой, подразумевая родную действительность с ее соцреализмом — ни с чем не сравнимое удовлетворение. Пиршество фантазии, реализма, фактуры: полный антисоциализм в ее уголовно-криминальном виде, а не подкопаешься! Ни в какой иной журналистской и драматической литературной сфере не найти аналога в те благословенные времена.

Привожу пример. Помню, писали «Синих людей». Кто это были за «синие люди»? Все, кто не мог жить при нашем строе, в тоталитарном режиме, причем только потому, что иначе думали, имели соответствующую национальность — изгои. Народ с «синей кровью». Ладно: писали мы о стране, лишенной горкомов, профсоюзов, госбезопасности, а если были они, то «не нашими». Зато поразительная свобода обсуждения сюжета, которая была на рабочих посиделках Багряка, нам могли сразу по «десятке» строгого режима давать, едва засекли бы или просто услышали. Наши «Синие» — это родные космонавты, живущие под колпаками, оторванные от реалий жизни и даже от родных семей, в режиме абсолютной и тотальной секретности, о чем лучше других знали и Ярослав Голованов и Владимир Губарев, имеющие «допуск» и редакцией «приставленные» к писанию репортажей с Байконура. Они и сами несли в себе «синюю кровь» избранных (не зря родилась тогда же идея отправить Голованова в космос, как журналиста), он уже жил какое-то время в зоне повышенной секретности.

И все же это нами тогда открыто обсуждалось, когда говорили о «синих», но имея в виду натуральных «красных». Причем тут Марс и Юпитер, куда готовились по сюжету наши «синие» с искусственной синей кровушкой, не нуждающейся в кислороде, которой нет на тех планетах, как кислорода не было у нашего общества. Это и ежу было понятно: кислород — это свобода, братство и равенство. Великие лозунги, провозглашенные знаменами, в конституции, но не бывшие в реальности. Вырабатывая сюжетную линию, мы напозволяли себе такой уровень критики нашего режима и такое свободомыслие, что однажды мой родной брат на ухо шепнул мне по секрету: ты слишком опасно развязал язычок свой, укороти его, пока не поздно, на тебя «там» уже есть досье.

Я опешил: откуда ты знаешь, Толя? Старший брат в те дни писал Брежневу вместе с командой журналистов (о чем я слышал, но никогда от брата) и общался с кем-то из клевретов генсека. А что и откуда он знал? Господи, на кого из Багряков я в ту пору не подумал, даже стыдно признаться, но сочинять приключенческие повестушки в обществе стукачей?! — не самое приятное ощущение, согласитесь. Вспоминал, сопоставлял: где, с кем, когда и о чем я болтанул по своему обыкновению; как-то в Союзе писателей, ведя молодежный дискуссионный клуб, начал спичем: прошу быть откровенными, в нашем обществе, надеюсь, нет стукачей, а если есть — пусть они нас оставят под аплодисменты присутствующих. Смех — был, ушедших — не было. Клуб скоро бесславно закрыли.

Впрочем, долой наивность. Прочь подозрения: мои соавторы (и не только Слава и Володя, но и Витя Комар с Димой Биленкиным), были известны как талантливые журналисты, профессионально занимающиеся наукой, да еще в научном отделе «Комсомолки». Они все эти «штучки» уже перещупали и передумали. Один я — гуманитарий, как глухарь и слепец, сидел с открытым ртом в обществе зрячеслышащих с техническим и научным образованием, и еще при этом обо всем этом думающих. Сундуком с золотыми драгоценностями называю я сегодня наши научпоповские разговоры при обсуждении сюжетов повестей: мы о «таком» не только говорили и думали, что ни словом тогда сказать, ни пером описать невозможно было. Добавлю, что Дима с Витей в отличие от Славы и Володи (я вообще вне этого уникального списка и перечисления) своим умом и знаниями никогда не были обделены Богом и судьбою. Лишь сегодня понимаю: мой вечно открытый от удивления и восхищения рот и расширенные от обалдения глаза не смущали моих соавторов, которые были уверены, что я — «могила», и не обманулись в этом.

Вернусь, однако, к нашему творческому горению. То был счастливый период нашей жизни: он длился без малого шестнадцать лет (с 1966 по 1982 годы), как самый насыщенный творческим бескорыстием, товариществом и коллегиальностью. Никогда не ссорились, спорили только по творческим делам и без кулаков за пазухой. Кто и сколько внес ума, фантазии и «пера» (мастерства литературного) мы не знали и считать не хотели. Понятие «лепта» в лексиконе Багряка отсутствовало. Бывали ситуации, создаваемые коллегами по редакции или женами: чья была идея «Пяти президентов»? кто написал именно эту главу в «Синих людях»? Ответ: все! «Ну ладно, мне-то можно сказать по секрету»? Хорошо, так и быть (и остальным передай: «Оптом!»). Именно по этой причине при публикации повести или выходе в виде книги повестей мы никогда не раскрывали читателю истинные фамилии Багрякского содружества. Мы трогательно оберегали себя и от досужих сплетен, и от меркантильности. Хотя каждый про себя точно знал меру способностей и участия в работе, но: царствовало табу!

Однажды, помно, был прокол: за «Фирму приключений» мы получили премию года журнала «Смена», и тут понадобилась фотография автора для публикации лауреатов премий. Мы добросовестно сели за стол, разложили живые лица, аккуратно их нарезали и собрали «портрет Багряка». Получился редкостный дебил, его и напечатали в журнале: нам не было жалко Багряка, мы ж его знали в лицо, и этого было достаточно для самоликования. В другой раз для польского издателя нужна была автобиография автора; кто-то из нас ее сочинил: Багряк по этой биографии имел семь высших образований, был восемь раз женат, его окружали дети в количестве одиннадцати мальчиков и девочек, он побывал во всех странах мира, кроме (список десяти стран), знал восемь языков и хуже остальных русский и латынь. Слух о том, что за спиной автора нанятая им же за огромные деньги полуголодная банда безработных и талантливых знаменитых писателей уже витал и был близок к истине: «безработных» — какая ж работа в газете денежная? «талантливая команда» — вполне возможно? «банда» — смотря как посмотреть? Только с таким набором личных качеств Павел Багряк рискнул назвать первое детгизовское издание «Пять президентов» — романом в пяти повестях: босяк типичный!

* * *

Теперь пойдем дальше — к делам куда более хлопотным и, увы, опасным: к повести «Профессия: иностранец». Объявил нам о неожиданном заказе Володя Губарев. Вот так он «обрадовал» Багряка: беру это слово в кавычки. Побывать в КГБ на Лубянке, чтобы собрать материал о разведчике, увидеть его «живьем» и вправду могло показаться любому из нас интересным делом, особенно с творческой точки зрения. Что же касается лично меня (не берусь говорить от имени всех Багряков), то в первый момент я элементарно испугался, даже аббревиатуру «КГБ» ощутил с генетическим страхом, имея на то личные основания: мои родители в злопамятные тридцатые годы побывали в «тех» местах не день и не месяц, да и мы со старшим братом испытали счастье поносить звание детей «врагов народа». Веселенькое было дело.

Володя Губарев и повел нас на заклание. Почему он взял на себя обязанность «связника» с госбезопасностью, я не знаю и знать не хочу: возможно именно Володя вызывал у ведомства наибольшее доверие, то ли он сам пошел к ним встречным курсом? Умолкаю. Все такие вопросы я от себя отвожу. Конечно, я мог бы и догадываться, рискуя грубо ошибиться и в точку попасть, а вообще-то все это — темный лес, в котором и зрячему легко заблудиться. Можно таким же образом обидеть кого-то или недооценить его, все от самого устроителя зависит. Так или иначе, а дело случилось в конце шестьдесят восьмого года. Думаю, каждый заместитель главного редактора популярной газеты в те времена по должности своей был связан с «ведомством», будучи со всех сторон проверенным и достойным человеком; осторожно говорю, подбирая слова и округляя их, чтобы невзначай не обидеть таких людей, тем более — Володю Губарева, вскоре ставшего замом главного «Комсомолки». Не исключаю и того, что иные журналисты становятся сотрудниками Госбезопасности не по принуждению, а по долгу совести, не оставляя работы в газете.

В один прекрасный день вся пятерка приехала к главному подъезду знаменитого здания на Лубянке. Никогда не забуду мое единственное желание: затеряться в толпе, чтобы меня никто из знакомых не видел входящим в здание, а уж все остальное как-нибудь переживу. И почему-то страшно было и интересно, по принципу «журналист меняет профессию»; Господи, сколько из нас не «меняли», а совмещали профессии (возможно, как и наш «ведущий» на Голгофу)? Проще сказать, все мы (и я в том числе) были в странном состоянии, когда ни пугаться, ни радоваться соавторам не было смысла. Отчетливо помню, почему-то уверенный в том, что и мои коллеги переживали те же чувства. (Сегодня все, что связано с «ведомством», полность смикшировано (приглушено) реальной жизнью и нынешним бытом и иным отношением к КГБ, но тогда воспринималось иначе, что естественно.) «Стук-стук, это я — твой друг…», неужели так быстро позабыли?

Говорю обо всем об этом вовсе не для того, чтобы выглядеть белой вороной среди ворон черных, не с намерением остаться в белоснежной жилетке и еще при бабочке: никто меня не подозревал «в связях», как и я никого из соавторов тоже не подозреваю, а то подчеркиваю, что времена меняются незаметно от нас, но зато вместе с нами. Ну и что (спросите вы сегодня), что я пришел в некую службу под названием ФСБ? А вам-то какое дело? — спокойно отвечу. А тогда коробило и страшило, заставляя каждого втягивать голову в плечи: вот в чем секрет и смысл изменений нашей сегодняшней психологии и жизни, отхода от реалий минувшего.

Вошли через дверь с интересом и с недоверием, которое оказалось верным. Вся процедура визита Багряков на площадь Джержинского достаточно полно и достоверно описана в повести. Это освобождает меня от необходимости самоцитирования.

«Шутка» Володи оказалась серьезной.

* * *

Работа началась так. Вести записи нам не разрешили: «берите на память». Не грубо об этом сказали, а весьма вежливо: «предупредили». Слушать? Можно все, сколько и что будут говорить хозяева. Слава Богу, что не обыскивали, не подозрительно осмотрели, а даже благожелательно: им тоже интересно посмотреть на литераторов, которым разведкой сделан «заказ». Терминологически все было выдержано по-джентльменски: «не рекомендуем», «не переспрашивайте, даже если не поймете или не услышите», «чувствуйте себя, извините, в своей тарелке», «будьте раскованны, но просим не курить», «смейтесь, сколько душе угодно», «о лимите времени предупредим минут за десять», «вопросы приготовили, как мы вас просили, заранее и в письменном варианте?», «весьма признательны», и последнее: «ваш герой будет сидеть посередине, вы и сами его узнаете», и т. д., и т. п.

Конечно, далеко не все из нас испытывали комплексы, схожие с моими. Славка Голованов сразу сказал, положив ногу на ногу: можем ли мы рассчитывать на то, что увидим Рудольфа Абеля? (Я поперхнулся, так как не знал даже, что легендарного шпиона зовут Рудольфом! А они, сидящие за столом, переглянулись, улыбаясь. Позже мы поняли, почему, и читателю это станет известно, но позже.)

В уютном и прекрасном зале за длинным столом стояли с одной стороны десять или пятнадцать кресел, а с другой стороны ровно пять (по креслу на каждого Багряка). Сопровождал нас господин, встретивший Багряков у входа в здание, документов не проверяли, мы же были с провожатым. Минут пять или чуть больше мы сидели одни. Потом вошли «хозяева» в сопровождении того же «нашего», все расселись напротив, во главе стола оказался «наш» (я до сих пор, даже написав повесть и опубликовав ее, не ведаю, кем он был, в какой должности и в каком звании, и вообще больше его никогда не видел).

В центре стола перед нами посадили нашего героя, о котором нам предстояло потом писать, а пока что — беседовать. Абсолютная тишина. Слышу астматический выдох и вдох одного из сопровождающих героя; смысла присутствия этих людей мы сначала не знали, но скоро сообразили, как только они открыли рты. Теперь умолкаю: всю процедуру трех бесед и их содержание читатель может узнать, прочитав повесть. Единственное, чего в ней нет, так это упоминания о кратких записях, которые разрешили делать мне (почему именно мне, не знаю), но при уходе мои пометочки быстро просмотрел «ведущий» и забрал себе. И еще: Володя Губарев чувствовал себя ни хуже и не лучше нас. Зато Ярослав, к счастью, быстрее нас осмелевший, уже острил, балаганил, вообще воистину хозяйничал на встрече. Классическая формула и здесь пригодилась: «врачу исцелися сам» (Евангелие от Луки).

Теперь скажу о том, чего нет в повести, и о чем не знает никто из Багряков, иначе говоря, включаю обещанный читателю в заголовке «детектор правды». Сначала процитирую повесть (вы уж простите меня великодушно за самоцитату, я забочусь только о повествовании, которое может оказаться пресным): «Так или иначе у меня было с Кононом Трофимовичем ровно одиннадцать встреч», — такие слова вы найдете в повести «Профессия: иностранец».

Однако, визитов пятерки Багряка на Лубянку, где соавторы впервые познакомились с будущим своим героем Кононом Молодым, было только три. Роман с Комитетом внезапно оборвался.

И на том заботы Багряка о будущей повести кончились. Увы.

Заказчик материала дал неожиданный для нас отбой (по решению, кажется, тогдашнего председателя Семичастного). Рассказ о разведчике отменялся. С нами вежливо распрощались. И попросили о визитах позабыть, как будто их вообще не было. Листочки, написанные мною по ходу встреч, аккуратно изъяли. Откуда взялись недостающие восемь встреч, без которых материала для написания повести было явно мало? Что помогло через много лет появлению документальной (не выдуманной!) повести о человеке, чья профессия — иностранец?

Теперь слушайте дальше.

Конечно, после каждого визита, вернувшись домой, я хватал белоснежную бумагу и записывал то, что все мы слышали: наши вопросы, и ответы героя, и комментарии сопроводителей нашего героя, и даже краткие пояснения и реплики ведущего (которого я потом так и назвал в повести: «ведущий»). Памятью я не был обижен, она была у меня цепкая, но два десятка рукописных страничек для повести до обидного мало. Да и что толку от желания журналиста что-либо писать, если сама тема — закрыта! Заказ из-за чего-то кокнулся, сломался. А Конон Трофимович представился мне (и всем нам) чрезвычайно интересным человеком: остро мыслящим, привлекательным, не стандартным, умным (нет, не зря позже именно он и некоторые его реальные ситуации стали материалом для художественного фильма «Мертвый сезон»; более того, Молодый был и консультантом фильма, и прототипом главного героя, но в титрах не упомянутым, его назвали чужим именем; официально представлял картину прямо в кадре Рудольф Иванович Абель. Все это было цепочкой, связаной с отказом в написании повести, посвященной Молодому. Мы все поняли. Увы: рты наши были заперты, да и все равно материала, повторяю, не хватало. Будучи зачата, повесть погибла в утробе. На замысле можно было ставить жирную точку. Если б не случай, самим Кононом Молодым придуманный и осуществленный.

Отсюда начинается настоящая история сбора материала о легендарной личности.

* * *

Через полтора года мне вдруг позвонил домой старый и добрый знакомый и замечательный режиссер-сценарист Леонид Данилович: Валерий, нет ли у вас случайно пары часов для приватной и приятной встречи с моим другом? Двух братьев Леонида и Евгения Аграновичей, которых в моей семье звали «почти однофамильцами» я знал и чтил; кстати, Евгений написал слова к песне из фильма «Истребители», в которой поется, что «любимый город может спать спокойно и зеленеть…» Да, есть у меня «пара часов». Тогда ко мне!

Кого же я увидел в гостях у Леонида Даниловича? Господи: Конон Трофимович! Повод оказался достойным: Молодый, тряхнув стариной, написал пьесу и решил прочитать Аграновичу, а уж о приглашении меня в качестве эксперта по юридической части они между собой договорились. Пьеса посвящалась суду над шпионом Лонгсдейлом, то есть над Молодым в Лондоне и называлась: «Процесс». С Кононом Трофимовичем, поздоровавшись, сделали вид, что никогда прежде не видались. Детектив-с!

Расселись в кресла. Конон начал читать пьесу ровным и отстраненным голосом, лишенным эмоций, как обычно читают авторы, словно текст сочинен каким-то незнакомым человеком, рассказывающим о том, как его ставили к стенке и взводили курки для расстрела. Впечатление оглушающее. Впрочем, оставляю рассказ о чтении пьесы, как и о ее судьбе: эта история из другой оперы. Мы расстались с Молодым вполне профессионально и конспиративно, пожав руки. Я не уверен, правда, что Конон заранее не предупредил хозяина о нашем знакомстве, но и Агранович не выдал себя: все сыграли свои роли словно по задуманному сценарию.

Главное другое: мы с Молодым сразу определили взаимную симпатию; моя к нему объяснялась журналистской профессией, а его ко мне так и осталась тайной по сей день. Читатель сам сочинит причину взаимопонимания. Перед расставанием я продиктовал Молодому (по его просьбе) свой домашний телефон (а мой вам не нужен, надеюсь, по понятной причине, я сам «выйду на связь»). Так я впервые в жизни услышал профессиональную терминологию, которая сегодня даже рядовому читателю не в загадку: все мы стали учеными. Привыкли. Вошло в обиход. А тогда шел семьдесят третий. Кто мог подумать, что Конону Молодому остался год жизни?

Первый звонок последовал мне домой и явно из уличного автомата. Голос был неузнаваемый, но я все понял. Мне было предложено «прибыть в одиннадцать тридцать пять» в Нескучный сад, «к вам подойдут». Ну что ж, я поехал, в парке ко мне действительно подошел человек в черных очках, в фетровом головном уборе, который не был ни беретом, ни кепкой, ни спортивной шапкой, а именно «убором», надвинутом на глаза (специально для того, чтобы случайные прохожие смотрели только на голову, а не на физиономию моего собеседника). Если бы Молодый при этом был серьезным или нейтральным, я решил бы, что он «тронулся», однако Конон Трофимович откровенно смеялся, даже не обращая внимания на мое недоуменное лицо. И вдруг сказал мне: нет, я человек в своем уме, просто решил немного вас развлечь да и себя тоже. Поднятый воротник его габардинового осеннего пальто (ниже колен) довершал портрет «героя». То, что это был Молодый, я не сомневался ни на секунду, но все же не понял смысла «тайной вечери», происходящей днем.

(Позволю себе лирическое отступление, которое займет не много времени. В ту пору ни я, ни мои Багряки еще не знали о существовании суперлитератора Жерара де Вилье, написавшего около ста с лишним «шпионских» книг с проходным героем-агентом князем Малько Линге, а действие происходило всюду и, конечно, в России, но не во Франции. И Молодый тоже не знал, в чем я более чем уверен. Вспоминаю сегодня это по той причине, что нахожу что-то отдаленно похожее на Багряка, тоже вынесшего своих персонажей за пределы родной России, да еще с «проходными» героями. Мода давным-давно зарождалась, как можно забывать Пуаро и Мегрэ?)

Итак, вскоре я сообразил (и не ошибся): собеседник играет со мной в разведчиков, как дети играют в войну, а зачем и почему ему так захотелось, я еще не знал и мог только предполагать. Тайны или издержки профессии? Около получаса мы прогуливались аллеями парка, уходили в глубину. Безлюдность, благодать тишины. Я помалкивал, говорил Молодый, как бы разговаривая сам с собой, а я редко вставлял вопросы, боясь задеть говорящего бестактностью своей. Со стороны глядя, можно было подумать, что это не беседа, а монолог человека, истосковавшегося по слушателю. Как уже было сказано, я ничего не записывал. Зато, вернувшись домой, хватался за авторучку, садился за бумажные листы (компьютеров тогда еще не было) и «переводил» память в строчки. Об очередной встрече мы договорились предварительно, раскланиваясь и решив впредь обходиться без телефонных звонков. Ушел он, следя: нет ли за ним «хвоста»?

Отдельно расскажу о последнем разговоре с Молодым, весьма примечательном. Он вдруг сказал: глаза и уши есть не только у стен, они и здесь есть, а я не сумасшедший, знаю, о чем говорю. Кстати, добавил он, вы тоже не очень-то рассчитывайте на откровения профессионального разведчика: о, абсолютная искренность только у дураков. А мы, нелегалы, живем двумя или большим количеством биографий: официальной, легендой и реальной, я сам не знаю, какая сейчас из них у меня и какая жизнь в моем будущем. Я спросил: почему вы избрали именно меня для откровений? Честно? — мне все равно, все вы мне едины: жизнь нелегала не измеряется ни временем, ни качеством собеседника. Помолчал и добавил: ладно, попробую сформулировать лучше и приличней, как обычно говорят в вагоне дальнего следования, когда ты уверен, что сосед по купе выйдет на какой-то станции, не спросив твоего имени и не сказав собственного. Вы мне просто «показались», извините за прямоту; сыграла роль беседа у Аграновича. Вам обидно? Я профессиональный журналист, было ему в ответ, и у нас свои секреты и способы работы: привыкаем. Он погрустнел: руководство приостановило вашу работу, но я до сих пор не знаю, почему. Где и чем наследил? — языком, делом, мозгами? Мне по-человечески обидно и досадно. А то, что выбор мой пал на вас: судьба. И хитро рассмеялся. Вы — чему улыбаетесь? Мой шеф не знает о наших встречах и, надеюсь, так и останется в неведении; вас это страшит или увлекает? Я ответил откровенно: боюсь. Он спокойно заметил: правильно делаете. Мы простились.

В конечном итоге у меня дома образовалась пачка исписанных страничек с нетленным содержанием. Об этой папке и о встречах с Молодым я решительно никому не говорил: ни жене, ни Багряку, ни закадычным друзьям. Такое решение было продиктовано мне природной осторожностью и рассудительностью, я понимал, что у меня в руках мина с часовым механизмом, способная в любой момент «рвануть», причем, не по моей воле. Исключение сделал только для нового главного редактора «Комсомолки», сменившего Бориса Панкина. Отдав ему папку, перевязанную бантиком, я кратко сказал (мы были с ним знакомы давно, он начинал у нас замом): Лева, даю тебе на хранение свои журналистские записи, если хочешь, просмотри их, но большого удовольствия из-за моего почерка ты не получишь, тем более что там много символов, которые без меня трудно расшифровать. Я точно «просчитал» ситуацию. Лев сунул папку в один из своих многочисленных ящиков, не раскрыв ее, и забыл о ней на долгие годы, пока я сам о папке не вспомнил. Бог меня простит, учтя время, в котором мы жили.

Вернусь, однако, к встречам с Молодым.

Главное: беседы были нам воистину всласть. И ему откровенничать, и мне услышать исповедь грешника. Правда, не ведаю, что испытывает священник, отпуская грехи, но что ощущает журналист, я теперь знал. Мне почему-то было очень горько и больно за моего собеседника: его душевное одиночество способно было любого потрясти. Нет нужды описывать процедуру и форму наших разговоров, все это по сути видно и узнается по самой повести. О самом первом разговоре я все же скажу читателю. В нем Молодый изложил мне некие условия для будущих бесед. Прежде всего, сказал он, как и на Лубянке, ничего не записывать — раз. Второе: желательно (он употребил мягкий вариант запретительства) полностью доверять мне, независимо от того, правдиво ли звучат мои слова, аргументы и логика, это важно не столько мне, сколько вам и вашей публикации, если она будет. Поверьте, добавил после паузы, дав мне переварить услышанное, я не буду лгать, но «наши порядки» специфичны, я знаю их лучше вас. И последнее: вы узнаете разные имена и цифры — как быть с этим? Отвечаю на незаданный вопрос: запоминайте и после расставания дуйте домой и записывайте. Ошибетесь? — не беда, это не страшно, наша работа не математические или физические формулы, наша наука бытовая, в ней важен принцип, а не скрупулезность. Напутаете в цифрах? — на пользу. Назовете Иванова Сидоровым? — они и так останутся живы и себя все равно узнают, зато прицепиться к ним никто не сумеет. Вы все поняли? Понял, сказал я, например, фамилию вашего миллионера я услышал с буквой «с», можно писать, как я слышу или как на самом деле? Он сказал: повторите вопрос. Я ответил: «Лансдейл» или «ЛонГсдейл»? Лишь бы в печь полез — полная вам свобода. Позвольте, тихо воскликнул я (если уместно восклицать шепотом), я буду писать «документальную» повесть, а придумать каждый лучше меня умеет! Вы очень интересный человек, улыбнулся Молодый, у вас как раз и получится больше документальности, чем у рисующих с натуры художников-реалистов, одно примитивное вранье. Лично я предпочитаю Шагала и Пикассо, самых ярких документалистов, по крайней мере, для моей родной профессии. Вы понимаете меня и наши профессиональные мозги и психологию? Вот об этом и пишите. Если у вас получится.

Забегая вперед и угадывая вопрос читателя, скажу сразу: в повести не слепок, не маска, которые делают скульпторы, лепя живую натуру. В процессе бесед я сделал самое существенное для литератора открытие: мой герой никогда и никому не говорил и не скажет правды о своей профессии, о себе и о своем прошлом. Он — терра инкогнита, творческий человек, живописно рисующий собственную судьбу. Отсюда я принял ответственное решение: если он видит себя таким, я либо волен изобразить героя, как он мне представляется, независимо от истины, то есть сыграть в его игру, либо оставить себе право и свободу отказаться. Простор для фантазии и действий, приближенных к реальности, пока мне пришелся по душе и по силам. Разве не так писали классики (которым я в подметки не гожусь!) свои замечательные повести, «переворачивая» прототипы по собственному представлению.

Таков должен быть по моему мнению «детектор правды», то есть закон повествования. Позже я еще расскажу читателю, какие эпизоды придумал и домыслил к рассказанному моим героем, буквально влезая в его психологию и в состояние, как если бы сам был Кононом Молодым. Самое поразительное заключается в том, что много времени спустя, когда уже была опубликована повесть, на читателя хлынул поток воспоминаний о Молодом: бывшие его коллеги или едва с ним знакомые люди стали лихо цитировать придуманные мною эпизоды и истории, как рассказанные им самим Кононом Трофимовичем. Это были публикации под видом откровений Молодого в минуты расслабленности, да еще снабженные пошлыми «дамскими» подробностми о победах разведчика вовсе не на том фронте. Обижаться? Качать права? Пустое это дело. Правда, одному из «очевидцев», не удержавшись, позвонил домой: вы можете показать мне, если не возражаете, записи рассказов Молодого, сделанные вами лично? Конечно, было в ответ, я сейчас поищу в архивах (!) и тут же отзвоню вам. До сих пор жду звонка, десять лет миновали. Бог им судья. И они лгали читателю, но и я не безгрешен перед вами, домысливая и «обогащая» своего героя по моему подобию и по здравому смыслу; разница была лишь в том, что я цитировал себя, а они — пользовались вторичным сочинительством (как жевать уже пережеванное). Ложь, сопутствующая жизни и судьбе профессионального разведчика. Суета сует.

* * *

Многие разведчики, будучи людьми достойными и честными, чаще не реальную жизнь проживали, а легенду, кем-то сочиненную или собственного производства. Именно это важное отрытие я сделал для себя, садясь писать документальную повесть о великом и несчастном своем герое. И это произошло, — когда, как вы думаете, — через год после ухода Молодого из жизни? Нет: через пятнадцать. Именно пятнадцать лет написанная повесть «Профессия: иностранец» терпеливо выжидала своего часа, спрятанная не только от постороннего глаза, но даже от самого своего автора, то есть — от меня.

Но обо всем этом чуть позже, а пока о криминальной истории, лично со мной происшедшей. Долго раздумывал, стоит ли ворошить прошлое, если семнадцать лет я молчал, полагая самооправдательное повествование делом, лежащем на уровне, которое ниже собственного достоинства. И решил — пора: детектор правды! Тем более что моя личная история сыграла важную роль в рождении повести. На всю эту ситуацию я дал предвиденную реакцию, заработав инфаркт, называемый трансмуральным. В реанимацию мой старшенький передал записку: «Валюшка! Держись, пожалуйста, Бога ради. Вспоминай одно хорошее, только хорошее, как я сейчас вспоминаю. Все минует. Главное — держись, братишка. Целую тебя, Толя».

Удержусь в рамках приличия и без сведения счетов, весьма кратко: образовалось окно из двухлетней невозможности публиковаться. Многие литераторы переживали вынужденное молчание по разнообразным причинам: личным (болезнь, интриги, семейные невзгоды), политическим, творческим и даже криминальным. Выбираю последнее вкупе с интригой. Подробностей не ждите по банальной причине: противно прежде всего мне, да и читателю тоже. Дотошному из таковых не сложно докапаться до истоков, а уж затем разочароваться: не будет там ни попытки «уйти» за кордон, ни убийства, ни конфликта с главным редактором, ни цензурного прокола в газетном материале, ни уголовного суда. Сплошная и «нормальная» для тех времен муть и глупость. А всем шептунам, сплетникам, торжествующим (и логику утратившим) напомню Сенеку: «Смерть иногда бывает карой, чаще — даром, а для многих — милостью».

Таким способом я сохраняю ситуацию туманной в типичном варианте, связанном с тематикой: какая ж может быть повесть о разведчике без тайны, даже на ровном месте? Итак, образовалось творческое окно, которое я обязан был заполнить работой в стол. Так часто случалось с российскими литераторами: ситуация, бывавшая и до революции, и много позже, и сегодня не в диковинку. Можешь не писать — не пиши, а если не можешь не писать? — регулярно «царапай» для тренировки пера и мозгов. Усохнешь на корню.

Год тогда стоял 1982-й. В тот год умер Брежнев, пришел стоящий первым у его гроба, а после него второй, тоже первым стоящий у гроба второго, за ним третий, первым стоящий у гроба третьего. Алгебры не было, жили арифметикой: раз, два, три, четыре. Для развития моего сюжета важно то, что исчез с политического поля Семичастный, много лет назад тормознувший материал о Кононе Молодом. Я тут же понял: можно рискнуть и написать повесть! Но: материал был у нашего бывшего главного «Комсомолки», который давно перебрался замом главного «Литгазеты». Тогда я собрал Багряков, во всем им признался, и Ярослав взял на себя обязанность заполучить заветную папочку. Задача осложнялась тем, что Лева Корнешов неожиданно стал писать в соавторстве с кем-то шпионские рассказы (ничего себе — совпадение!), а — вдруг?! Представьте себе, Слава Голованов без усилия добыл папку с бантиком, девственно сохранившуюся в новом ящике другого кабинета и другого здания: наш Лев спокойно вручил Ярославу клад, даже не развязав бантика: не в том дело, что он не воспользовался чужим материалом, такого мы даже предположить не могли, он уберегся от соблазна, что очень важно знать про себя творческому и честному человеку. Кстати, много времени спустя, когда Лев уже работал главным еженедельника «Неделя» (7 ноября 1988 г.), с его подачи спецкор газеты взял у меня интервью, в котором удалось впервые и всего однажды публично рассказать о моих тайных встречах с Молодым.

Не придумаешь!

Вскоре я уехал в Дом творчества писателей «Внуково», где в ту пору жил и работал. Это место стало для меня убежищем, разумеется, не от правоохранительных органов, а от безделия и во имя душевного самоохранения. Там я и начал писать Багрякскую «Фирму приключений», за месяц ее «прикончив». Без перерыва перешел на «Профессию: иностранец». Дело пошло резво и ладно: через два с половиной месяца явилось на свет нечто, пока еще не имеющее названия; имя повести родилось позже, когда рукопись была отправлена редактором «Знамени» Григорием Баклановым в набор. Думаете, это случилось сразу и просто? Не тут-то было! Так начинается новая эпопея, связанная с публикацией вышеупомянутой работы.

Первое и печальное, о чем я должен вам сказать: Конона Трофимовича уже не было на свете. Я оказался единственным обладателем бесценных рассказов легендарного человека, о чем забывать мы с вами не можем. Своеобразное завещание Молодого, невольно (или вольно) меня избравшего на роль исполнителя своего последнего желания, меня и смущало и обязывало: уже не материал, а готовая повесть лежала передо мной, за которую я в ответе перед нынешним обществом и перед будущим. Я отчетливо понимал, что в условиях начавшейся перестройки никакое «ведомство», никакой издатель пока еще не позволят мне обнародовать готовую рукопись. Прежде всего следовало ее сохранить! Мог я, конечно, спрятать повесть, да так, чтобы самому было ее трудно найти, и не позволять о ней думать. Но как?

Один экземпляр я отдал на хранение кинорежиссеру Алексею Герману. Повесть ушла к нему, как в несгораемый сейф, а под моей черепушкой уже зашевелился маленький гнусненький червячок тайной надежды: когда-нибудь Алексей, прочитав повесть, захочет делать документально-художественный фильм. Какая точная могла бы родиться у нестандартного и, если угодно, гениального Германа картина о Лонгсдейле-Молодом! Увы, грезы не сбылись, не прошел мой номер. Алексей Юрьевич, думаю, даже не читал, а разве что пролистал первые странички повести и не «заболел» моим сюжетом. Правда, примерно на ту же тему снял позже пронзительную «Хрусталев, машину!». Но за целостность рукописи я был спокоен.

После этого я решился: приехал к Диме Биленкину и положил ему на стол рукопись (третий экземпляр засунул во Внуково под кровать: конспиратор!). Диму попросил пустить вкруговую по Багрякам. Повесть называл тогда вычурно: «Прометей ХХ века». (Сам в ужасе сейчас: ну и вкус!) Что ты таинственно подкладываешь мне? — спросил Дима. Это Багряк, ответил я. Через сутки Дима позвонил мне: я не вижу Багряка, а вижу тебя, причем, не понимаю, откуда ты взял материал для прекрасной работы, что ты хочешь? Благословения на подпись, ответил я: именем Багряка обозначить автора повести. Когда все прочитали, собрали консилиум. Мои коллеги, увидев автором П. Багряка, не выразили удивления. Кто будет печатать, ты сможешь сам получить визу Комитета, учитывая твою ситуацию? Работа вам нравится, спросил я. Ничего, ответил Ярослав, название зачем библейское? Вмешался Дима: будет вам разыгрывать Валеру! Повесть получилась замечательная, но как он сумел написать ее на куцем материале (единственный, кто вспомнил о давних визитах нашей пятерки на Лубянку), я просто не понимаю. Витя Комар добавил: время публикации и вправду ХХI век, в нашем не пойдет, к тому же здесь менее четырех печатных листов. Два с половинкой, заметил профессионально Славка. Володя Губарев, до сего момента загадочно молчавший, сказал: я найду издателя и получу визу. Возражения против авторства Вали не имею, повесть по теме не Багрякская. Дима немедленно согласился: она и по стилистике не наша, а Валеркина. Лады? — подвел итог обсуждению Вовка Губарев.

Ему я и вручил экземпляр.

Одного до сих пор не понимаю: зачем? На что надеялся? По дороге, на лестнице мы всегда умны, рассудительны, полны оптимизма.

Это было в 1984-м. Ближайшие два года Володя Губарев от ответов на мои вопросы о судьбе повести уходил: в пресс-центре Комитета спецкомиссия разбирается. Есть сомнения? Нет, я не знаю: молчат, работая кропотливо, проверяя каждое слово, запятую в рукописи, и в какой степени повесть соответствует действительности и целесообразности. Моя работа о космосе лежала два месяца. Но не год! — воскликнул я; может, дашь телефончик, я с ним поговорю? Тебе не стоит вмешиваться в «процесс». В своем деле они доки-академики. Все.

Сразу скажу: мои Багрячки отнеслись к моей личной и непростой драме максимально лояльно, с сочувствием, но публичности в защите меня и моей чести избежали. Это сделали Александр Борин и Аркадий Ваксберг, работая не со мной в «Комсомолке», и не являясь моими соавторами по Багряку, а трудясь в «Литертурной газете»: рванули на себе тельняшки и рискнули громко сказать, как и могли бы сделать коллеги-друзья. Глаза Багрячков смотрели мимо моих глаз (кроме благородного Димы Биленкина). Впрочем, я далек от упреков. Просто узы, творчески связывающие Багряков, оказались по-человечески не такими, как могли быть. Прочности не хватило. Однако, ни о каких претензий к единоверцам по творческому процессу даже речи быть не может у меня. Для оправдания всегда требовалось умение человека говорить кратко в изложении мотивов: верю! А вот для обвинения можно и без доказательств обойтись и без экономии времени, а только одним качеством управиться: многословием; простым Станиславским «не верю» в жизни не получается, жизнь не театральная сцена, здесь нужны глаза в глаза.

Тем не менее, я признателен именно Багряку, который фактом своего существования позволил мне не прервать дыхания, сохранить возможность писать и даже публиковаться (правда, не под своим именем, а под Багрякским). Кстати, в нашем содружестве никогда не было бытовых ссор (кроме творческих), и «мальчишники» мы устраивали, пока был Дима, а после него довольно скоро иссякли. Сначала ушли темы, потом уплыла фантазия и поубавились силы: возраст. Дети выросли, пошли внуки. Правильно ответил однажды на мой вопрос профессор Вотчал (почему мне, еще не старому человеку, скучно жить?): происходит нормальный процесс умирания организма, но только не надо грустить, мой молодой друг.

Как нам, Багрякам, не грустить, если мы становились разными, что сразу ощутили эту зловредную разность? Не о деньгах речь, не о должностях, даже не о здоровье: интересы появились несостыкованные, несовместимые. Примеры приводить нет резона, доказывать — тоже. Посмотрите на наше общество, в котором мы живем, и найдете все доказательства и смысл в моих словах. Багряк не подал в суд на развод, остался как если бы в «гражданском браке»: хочешь — живи вместе, хочется разбежаться по разным квартирам — беги. Понятно, о чем я говорю? Мы хорошо поняли: больше никогда мы не сварим одну кашу на всех.

И все же, и все же…

* * *

Между тем эта странная блокада наконец была прорвана.

Я постепенно начал публиковаться во многих газетах, уже официально работал в «Огоньке», часто печатался с большими и заметными статьями. К этому моменту Багряк, как выше было сказано, тихо растаял на наших глазах, словно ледышка. Больше мы ни разу не собирались, последний раз увиделись на похоронах и на поминках Димы Биленкина. Комар и Слава отмалчивались, если я заговаривал о повести «Профессия: иностранец».

Через два года (в 86-м) я по-партизански отнес рукопись Грише Бакланову в «Знамя». Через неделю «главный» журнала официально обратился в пресс-центр Госбезопасности, и тут неожиданно выяснилось, что там для меня приготовлен «подарочек» от моего соавтора по Багряку.

Предварительно меня пригласил к себе на Лубянку руководитель пресс-центра Владимир Сергеевич Струнин, чтобы сделать несколько поправок по тексту, да и то в виде предложения. Сидели мы в кабинете в креслах, нам подали бутерброды, чай, если угодно — кофе в специальных маленьких чашечках (вам с сахаром? — вот кусочки, каждый завернут в бумажку, как в поездах дального «плавания»). На столе у Струнина я увидел рукопись, пришедшую из журнала, а «Губаревского» варианта не заметил и даже спрашивать не стал. Захотел бы Владимир Сергеевич, сам бы сказал: вот, мол, еще раз вас почитали. Нет, ни слова: повесть была здесь свежевыпеченной. Как принято «там» (наверное), начал Струнин разговор с погоды, с семьи, со здоровья, а уж затем аккуратно — к делу. От имени руководства — общая благодарность за отличное исполнение работы. Если вы не возражаете, сказал полковник Струнин (тогда же я обратил внимание на то, что все высокопоставленные кагэбешные чиновники, как один, полковники, даже если они и генералы, и общаются с окружающими, говорят о себе не «я», а непременно «мы»), попросим вас, прежде всего, избегите, пожалуйста, двух слов с (извините) пошлой оскоминкой «шпион» и «нелегал», в нашем ведомстве за границей работают только «разведчики»; я не возразил. Кроме того, малюсенькая просьба переправить слово джентльмен (в самом начале повествования, когда в зале при первой встречи с Молодым вокруг него сидели, как я написал, «джентльмены»), так вот, заметил Струнин, ежели вы не против, назовите их «коллегами», хотя все они, как вы понимаете, истинно джентльмены. Я понимал. Даже то, что сотрудники пресс-центра, дотошно рукопись проверяющие на «точность и целесообразность», читали ее по диагонали. У меня было в тексте написано, так я специально «проверял» их: Конон Трофимович Молодый родился и вырос… (и шел московский «точный» адрес, к которому мой герой никакого отношения не имел, но позже мы о моих «проверках» на грани фола еще поговорим). Возможно, они нарочно хотели обнародовать неправильные данные об известном разведчике, то есть дать «дезу»; а — зачем? Больше того: неужели я сам выполняю чей-то специальный заказ, являясь рупором или слепо-глуховатым орудием в руках нашей зарубежной разведки, продолжая сладко петь о тех же «тайнах» все того же «двора»? Ладно, предположим, что именно так: допрыгался? Прикуси язык! В самом конце полуторачасовой беседы Владимир Сергеевич открыл в моем присутствии сейф, вынул из него возжеланный мною знаменитый гербовый штамп и буднично шлепнул по первой странице повести. И — все!?

Нет, еще один нежданный подарок спокойно вручил мне Владимир Сергеевич, сопроводив такими словами: любому редактору любого калибра должно знать, что изменения в тексте можно делать лишь с письменным уведомлением пресс-центра Комитета и с его согласия. Я воскликнул: даже чисто редакционную правку? отлично зная болезненный зуд, амбициозность и страсть к вкусовой правке любого редактора. Даже запятую нельзя трогать, — ответил Струнин, — вы же помните: «казнить нельзя помиловать»? Так и в нашем деле: отныне ваш текст неприкосновенен. Это был воистину царский подарок.

И мы пожали друг другу руки.

Но почему же они целых два года держали рукопись дома у Володи Губарева, хотя Струнин потом откровенно сказал, что мою рукопись видит впервые; (стало быть, у Володи ее не держали?) Действительно, с каким смыслом? Возможно, сработал «испорченный телефон»: одни были уверены, что еще не созрело время для публикации «такой» повести, а другие хотели, чтобы когда-нибудь я сам обо всех перепетиях «ведомства» рассказал читателю? Ну что ж, вот и рассказываю. Похоже, главным принципом разведки (не только отечественной и «родной») является великая и мудрая формула, изложенная в Коране, переадресованная мною из будущего времени в прошлое: «Все было так, как должно быть, даже если это было наоборот»? Поверить, что они вообще не работали над рукописью, не могу и не верю в злонамеренность ведомства и своего старого друга-коллеги. Тем более что Володя, каким-то образом узнав, что повесть (уже не Багрякская, а под моей собственной фамилией) набрана в журнале «Знамя», в одно прекрасное утро позвонил мне домой с предложением целый кусок (он сказал «кусище» на полосу) опубликовать в виде рекламы «знаменского» варианта в его «Правде».

Я был в смятении.

К этому времени выяснилось, что после скоропостижной кончины Конона Трофимовича я оказался единственным обладателем бесценных воспоминаний легендарного человека. Получилось, что можно расценивать это как неожиданное избрание Молодым меня на роль исполнителя его последней воли. Я тогда же понял: никакое «ведомство» не позволит случайной «журналюге» обнародовать рукопись чужого для них автора. Помню, я даже обиделся на самого себя, как на человека из не «их» круга. А как я мог им стать, тем более с моим языком, наивностью и происхождением. Справедливости ради, скажу: уходя от жестокой и зловредной цензуры, я всегда знал, что на шаг вправо или шаг влево они отвечают мгновенной реакцией, стреляя на поражение. И все же «бежал их» (как говорили в старину), то есть публиковал материалы острые и брался за вес для себя непосильный. И «брал на грудь», пользуясь способом единственно точным: идти с этой публикой только «на вы», не юля и не вибрируя. Терпеть не мог фиги в кармане, но уж пользоваться эзоповым языком мне сам Бог велел: читатель, к счастью, умный и всевидящий.

Возвращаясь к рукописи, прежде всего вспомню добрым словом Бакланова, рискнувшего взять тяжкий вес с моей груди и толкнувшего вверх, напрямую обратившись в ведомство, а не к «родному» цензору: добился-таки визы в КГБ. Именно Гриша смело сработал, точно оценив общую политическую ситуацию в стране, начавшуюся «перестройку»: возразить ему никто не решился. Начался 87-й год. Публикация о миллионере Гордоне Лонгсдейле, английском сэре, оказавшемся Кононом Трофимовичем Молодым, была чуть ли не первой ласточкой, перелетевшей не только Ламанш, но и все проливы между запретами цензуры и живым интересом многочисленных читателей.

Первыми были и «огоньковцы», опубликовавшие отрывок повести, да еще с подливой невероятной пикантности: Виталий Коротич сам попросил у Бакланова право и возможность провести с «Профессией…» первую брачную ночь. В родном «Огоньке» дал отрывок (естественно, сославшись на любезное разрешение «Знамени»), назвав его «Анфас и профиль Конона Молодыя» (август 1988-й). Дали две фотографии: на первой Донатас Банионис с Кононом (на съемках фильма «Мертвый сезон»), а на второй впервые были представлены читателю три (чуть не сказал богатыря, хотя близок к истине) легендарных разведчика экстракласса: Рудольф Абель, Конон Молодый и… «их коллега» (по мысли редакции — человек, лицо которого «пока» нельзя открывать широкой публике, он действующий и находится сейчас в самом логове). Вот передо мной эти фотографии, я тогда их видел и нынче смотрю: третьим был хорошо известный (в узких кругах) Ашот Абгарович Акопян, один из резидентов, уже давно живущий в Москве и работающий в аппарате госбезопасности. Изобретение «огоньковцев»: никто не знает какого-то «Ашота», зато контуры на фотографии дают материалу особый шарм: человек «там», мы его помним и за его судьбу опасаемся. Толпа за этим номером журнала стояла прямо на первом этаже редакции: джинн пробкой вылетел из бутылки.

Помню, сижу у замглавного Льва Гущина, входит Коротич: благодарю за достойный материал, Валерий (цитирую по памяти и по смыслу), вы хорошо сработали. (На людях мы были с главным на «вы», наедине на «ты»: Виталий и Валерий, так сложилось.) Вместе выходим из кабинета Льва, и в коридоре, хитро улыбнувшись, Коротич шепотом: у тебя какое звание, если не секрет? Я совершенно серьезно и тоже шепотом: полковник, но платят маловато, вот видишь, приходится подрабатывать халтурой, только никому не говори. Расходимся, Виталий уверен, что мы совершили выгодную сделку: удачно продали-купили государственную тайну. Через день: приветствую, господин полковник! — Здравия желаю, господин майор, а меня поздравь! — Ну да? — Вчера за публикацию в «Огоньке» представлен к генералу. — Прими поздравления, генерал! — Служу журналу!

Две «физии»: лукавая и серьезная, и обе не знают, чья рожа придуривается, а чья в простодушной радости. Впрочем, я истину знаю, Коротич вряд ли будет ее знать и торговать ею, как иностранными презервативами: чужой тайной-лажей. Где-то скажет не без удовольствия: у меня в штате сотрудников «оттуда» человек… десять! Не лыком шиты. Я каждого в лицо знаю: раскусил. В качестве анекдота доложу читателю, что и Коротич посягнул на текст, желая поправить что-то пустяковое уже в гранках; я, конечно, не возразил, сделав скорбную физиономию, и заметил апропо: Виталий Алексеевич, вам придется звонить «им» в пресс-центр, вот телефончик. «Раскусивший» всех, звонить все же не решился, испытывая генетический страх перед гэбешниками и позабыв о новых временах с Горбачевым, идущим впереди со знаменем перестройки в руках.

Затем началось победное шествование повести по издательствам. Лидеры и сотрудники демократических журналов и газет вдруг, как зацепившись за что-то по дороге к публикации, вставали во фрунт: фантастика. Никогда прежде и никогда позже я не имел такой зеленой улицы, пока многочисленные редакторы публиковали «Профессию…». За шесть месяцев повесть вышла в восьми сборниках восьми издательств, отдельной книжечкой огоньковской библиотечки. Вскоре появилось, казалось бы, реальное предложение: делать сценарий. Режиссер (не буду называть фамилии, ни оправдаться он не может, ни обвинить кого-то не сумеет) имел неприятности: проявил инициативу с предложением и с идеей документально-художественного фильма. У нас как-то странно складывается судьба известных и справедливых крылатых выражений. «Инициатива наказуема», и ставят точку. Рано! Инициатива наказуема «исполнением»: вот теперь — точка. Предложил мне писать сценарий, где-то получил денежный аванс, взбаламутил спонсоров, потом из-за чего-то скис. Я даже не знаю истинных причин ухода в тень энергичной личности. Лег на дно. Возможно, здоровье? После его смерти уже ничего не узнаю.

Исключение составляет лишь главный «Знамени» Григорий Бакланов, пробивший брешь в гэбешных службах и ставший воистину отцом моей повести.

* * *

Теперь перейду к конкретным примерам дезинформации, невольным автором которых был ваш покорный слуга. Начну с элементарного: в повести я написал, что Конон Молодый родился, вырос в Москве на Русаковской улице в доме 2/1, в 61-й квартире пятиэтажки — прямо напротив кинотеатра «Шторм». Между тем, в этой квартире того же дома жила моя семья: мама, папа, старший Толя и младшенький я, а Конон Трофимович никогда там не был. Об этом не только мне известно, но и «ведомству», я уж не говорю о родственниках моего героя. Дотошная и хитроумная проверка, устроенная «спецкомиссией», с треском провалилась: то ли и комиссии вообще не было, либо перед ней стояла прямо противоположная задача (что я и говорил выше), зато в бдительности родных разведчика я убедился сразу, как только вышел «Огонек». Первым прислала мне письмо (а не жалобу в ведомство!) родная сестра Конона — Наталья Трофимовна Молодая. Я немедленно позвонил по номеру, указанном в письме, и услышал мягкий интеллигентный голос, обладателем которого была женщина, первым делом сказавшая, что искренно благодарна мне за повесть и за все доброе, сказанное о брате. Конечно, «вкрались ошибочки»: родился Конон и жил он не на Русаковской улице, а в Мертвом переулке, который потом был переименован в Островский. Вы еще написали, что его (и мои) родители были: мама — врач, отец — ученый. Нет, в этом нет ошибки: папа был химиком, а не «ученым». Я терпеливо выслушал, не перебивая, а когда кратко рассказал, что ни от кого я биографических сведений о Кононе официально не получал, даже от него самого не успел, а предположил, исходя из его манер и абриса героя, да еще «экземеновал» ведомство, Наталья Трофимовна, добрая душа, сразу все поняв, недоразумения «сняла» и мне все простила. Кстати, она еще поправила автора: годом рождения Конона я назвал в повести 1924-й, сделав примитивный подсчет; если в начале войны четырнадцатилетний Молодый (как я понял его) в качестве партизана попадает в руки абверовца (41-й минус 14) делает его рожденным в 1924; нет, поправляет меня сестра: Конон родился в 1922 году и попал к немцам в руки шестнадцатилетним. Досадная ошибка, но кто виноват (позвольте спросить), если я, не имея так называемого «допуска», был лишен права знакомиться с архивом госбезопасности, да еще в период тотальной секретности. Согласитесь со мной: то, что для родной сестры Молодыя казалось «досадной» ошибкой, то было на руку внешней разведке, и я даже не знаю кому еще: в какой сфере какого государства-ведомства — спецу ли в родной стране или в зарубежье, обывателю и там, и здесь? Вообще «блошками» (как неприятно мне говорить так об ошибках, имея в виду жизнь и судьбу легендарного человека), тем более что автор не намерен и никогда не желал случайно или специально заниматься дезинформацией кого-либо.

Не сомневаюсь в том, что читатель, прочитав мой «детектор правды» до самого конца и узнав все остальное, подумает про меня: автор, конечно, смелый человек или отменный фантазер, но зачем же до такой степени? Кому она была нужна, эта «деза»: читателю, американцам или англичанам, на гражданина которой (на бизнесмена-шпиона Винна) был обменен Конон Трофимович? И какой смысл в дезинформации, если повесть вышла в свет спустя пятнадцать лет после описанных в ней событий? Тут я, хоть ставьте меня к стене, ничего не пойму, да и сам никогда не узнаю: поднимаю руки вверх. Неужели на подобных папках архива, хранящихся в госбезопасности, стоит гриф: «хранить вечно»?

Не сумею отказываться от предположения: то ли в нашем пресс-центре посмеиваются надо мной, то ли серьезничают, оставляя в моей повести «огрехи» автора (вы еще узнаете потом, «какие»!), или уверены, что все они там лопухи, похожие на автора (а не наоборот?); может, все эти мелочи лабуда, точные данные о дате и месте рождения разведчика давно уже отработанный пар, которым сегодня даже сенокосилку не запустить? И уж совсем точно они уверены, что наш родной читатель не сумеет распознать, где автор говорит правду, где озорничает, где берет доверчивого читателя «на понт», а где допускает в документальной повести вольности в расчете на то, что до крошки слопают?

Обидно.

(Делаю вставку, дабы читатель, готовя себя к переходу к более серьезным примерам, ощутил атмосферу тех лет, трагически повлиявших на судьбу Конона Молодыя. Еще раз вернусь к письму Натальи Трофимовны. В нем нахожу такой пассаж: не знаю, вы ли были соавтором пьесы «Процесс», написанной «Конончиком», или ваш брат? Братья Аграновские, говорю в ответ, соавторами не были, но предполагаю, что им был Леонид Агранович. Какова же судьба пьесы, спрашивает меня? Оказывается, ее поставили после прочтения у Аграновича в театре Красной Армии (помните, читатель?) и вскоре сняли с репертуара по «цензурным соображениям». Это я тут же выяснил у Леонида Даниловича, ему позвонив. Сказал сестре Конона Трофимовича, в ответ же: а знаете ли вы, что инициатором написания пьесы и даже вашей повести был не Конон, а Комитет госбезопасности; не отсюда ли и судьба их оказалась одинаковой? Все сходилось: пьеса и наши «посиделки» в Комитете имеют единую причину: секретов они нам не открывали, «зато» Конон Молодый стал неугоден начальству из-за самостоятельности и независимости своих суждений. Стало быть, пришло время легализовать легендарного разведчика, и так же это время ушло. Меня как током ударило: Господи, наши «тайные» беседы в Нескучном саду тоже могли быть организованы по желанию или даже по приказу всесильного ведомства! Я такая же кукла, какой был мой герой, но на чьем крючке мы сидели, кто повелевал нами в ту пору, как сегодня водят великими мира сего всевозможные безымянные и только угадываемые господа-кукловодчики? Напомню вам великие четыре строки, сочиненные на спор (на том пиру гениев я не был, пересказываю с чужих слов) с Вознесенским, Евтушенко и Рожденственским (под столом сидя с задачей за пятнадцать секунд сочинить нечто, имеющее «смысл»); бутылку коньяка выиграл замечательный поэт Николай Глазков: «Я на мир взираю из-под столика: век двадцатый — век необычайный; чем он интересней для историка, тем для современника печальней».)

Вопросы есть?

Перехожу к фактам более серьезным, чем вами уже узнанные. В них проколы не ведут к трагедиям или к беде. Итак, ситуация до сих пор вызывающая у меня недоумение. Боюсь, читатель тоже не сумеет сохранить выражение своего лица бесстрастным. Закончу «ягодками», начну с «цветочков».

Есть в повести момент, связанный с таким спичем ведущего (процитирую для точности): «…дело в том, что Лонгсдейл на разных этапах своей деятельности мог сталкиваться с американскими разведчиками, имена которых, чаще всего вымышленные (на этом месте я ставлю для нынешнего своего читателя знак <!> В.А.), а потому имеющие значение кличек, я сейчас представлю с краткими характеристиками. Это и вам будет небесполезно в повести для большей ее достоверности, и нам, как говорится, не вредно…»

Помню, в руке моей оказался листочек с именами-фамилиями-кличками, рукописно исполненными: с десяток американцев. Иные из разведшколы в Бедвергсгофене (ФРГ), а кто-то из резидентуры США в Йокогаме (Япония). То ли забыли они об этом листочке, или нарочно оставили, но факт остается фактом: работая над повестью, я самолично расширил список до шестнадцати и еще раскрасил имеющиеся подробностями, которых не было. В итоге написал «Приложение № 9» (из архива Центра), пропорционально разложил по адресам: одних «прописал» в Японии, других — в Германии. Фамилии брал из подвернувшейся под руку газетки, а клички придумать вовсе просто: Сал, Рено, Гленн, Майк, Тони, «Стив (он же Стивенсон, он же Джим Пеллер, он же Роланд Отто Болленбах 1920 года рождения, уроженец штата Оклахома)». И своими собственными руками да еще крохотной фантазией с явным желанием прибавить полупустым и плоским людям хоть немного того, что зовется харизмой, явно под влиянием Юлиана Семенова, с которым был знаком (мы даже дружили в период, когда он писал бессмертные «Семнадцать мгновений весны»); количество американских агентов уверенно увеличил до шестнадцати единиц сверх предложенных «ведущим», в реальности которых, кстати, я тоже не был уверен. Спрошу вас сегодня: убедительно звучит текст, когда вы просматривали «Приложение номер 9»? Напомню читателю фрагменты описания любой парочки из «моих» агентов (цитирую по книге): «Алексей» лейтенант американской армии, 1925 года рождения. Среднего роста, волосы русые (мать русская). Молчалив. Пьет мало. Увлекается женщинами, независимо от их национальности, даже немками и еврейками. Занят преподаванием гимнастики и дзюдо. Одновременно заведует экипировкой курсантов школы. «Джонни Муоллер (он же Антон Алексеевский) — 35 лет, русский. Среднего роста, плечистый, плотный. Лицо круглое. Брюнет. Волосы густые, длинные, зачесаны назад. Глаза карие, нос прямой. Усы коротко подстрижены. Немного рисует, хотя и дальтоник. Пишет стихи. Откликается на кличку „Лирик“. Работает специалистом русского быта, преподает взрывное устройство и радиотехнику». Правда ли, что здесь не хватает: «характер нордический»? Со стороны пресс-центра мой «документальный» список не получил ни поправки, ни одного замечания: мои «кадры» прошли, как по маслу. Надеюсь, дело не в «деловом» цинизме ведомства, которое мало чем отличалось от моего «творческого». Буду благороден: в описании «реальности» тех времен пресс-центровцы исходили, как кажется мне, не из охраны настоящей секретности, сколь заботились о сохранности ауры, атмосферы, типичности. Воистину: только градусами разнятся наши методы, то есть крепостью алкогольного напитка, но суть одна: сокрыть истину. Правда, их список по сравнению с моим мал, да и красками чуть бледнее. Впрочем, кому как покажется; не мы ценители описанного и былого, и не нам знать, что устойчиво в человеческой памяти, а что мимолетно.

Мечты, мечты, где ваша сладость…

* * *

Продолжим перечисление загадок, которые осторожно называю «странными», поскольку я сам их сконструировал, надев на себя собственное представление о жизни и коллизиях настоящих нелегалов. Представить себя не в своей, а в чужой шкуре (или маске) — можно, но: не дай Бог! В повести действует человек, которого я долго называл «полковником А.». Если не забыл мой читатель, кратко напомню: первая встреча с ним произошла в ту пору, когда я еще был в составе Багряка, а он сидел в свите Конона Молодыя под именем Варлама Афанасьевича и давал по ходу беседы фактические справки о внешности и деталях какого-то здания в Германии (в ответ на нашу просьбу познакомить нас с кем-то из крупных разведчиков), а затем со странным кульбитом вдруг из «полковника А.» превратился в Рудольфа Ивановича Абеля. На сей раз Конон был уже сбоку от нас, как прежде сиживал Варлаам, а тот — в центре стола: точно визави. Томить читателя секретами полишинеля смысла уже нет: и повесть прочитана, тем более что не в этой «конфигурации» Комитета суть дела. Суть в том, что когда я, уже сочиняя сюжеты повести, ощутил необъяснимую потребность (может быть, чутье) осуществить возникшую идею: соединить трех человек в одно лицо, имя которого придумывать не стал. Назвал его ясно и просто: немецкий абверовец, в руки которого в Гродно попал молоденький партизанчик Конон Молодый с грубо сделанными фальшивыми документами. А что? — легкомысленно подумал я, не могло ли такое случиться в реальной жизни, которая и не такие невероятности преподносит людям. И еще несколько слов, чтобы освежить память читателя: абверовец-полковник вдруг отпустил Конона, сильным пинком кованным каблуком сапога под зад и вышвырнул его из своего кабинета и с высокого крыльца, чудесным образом спасая жизнь юноши; этот удар мой герой всю жизнь ощущал (так казалось мне), и копчик его, как верная собачонка, увидев «чужого», начинал ныть, возвращая память к эпизоду в Гродно.

Так вот: через многие годы Конон Трофимович увиделся, наконец, при первой встрече в Вашингтоне со своим резидентом по США и Северной Америке. Не обессудьте, читатель, я вновь верну вас к цитате, а уж затем во всем признаюсь, чтобы дать себе и вам пищу для размышлений. Итак:

«…Было точно указанное время. Несмотря на то, что то наш век не каменный, а кибернетически-атомный, и людей, которым нужно обнаружить друг друга в толпе, могут снабдить, я думаю, какими-нибудь локаторами на компьютерной основе, техника взаимного обнаружения оставалась у разведчиков на примитивном, но как говорится, весьма гарантированном уровне минувших столетий. Так, сэр Гордон Лонгсдейл зажал сигарету в правом углу рта, а резидент, наоборот, в левом, и оба они, как было условлено, постукивали стеками свои левые сапоги, а в петлицах смокингов воткнули булавки один с красной, другой с зеленой головками… Еще издали Лонгсдейл приподнял котелок, приветствуя приближающегося джентльмена, затем поднял глаза на его лицо и замер с онемевшей физиономией: перед ним был немецкий полковник абверовец, и как бы в доказательство того, что это был именно он, у Конона Молодыя заныл копчик…»

Прерываю цитату, чтобы перейти к финалу эпизода, вам известному, если вы читали повесть, если помните ключевую сентенцию: «Мне остается добавить к сказанному, что абверовцем в Гродно и одновременно резидентом в США и Северной Америке был не кто иной, как уже знакомый вам советский полковник А., он же „Варлам Афанасьевич“ из свиты Лонгсдейла и, наконец — да, вы совершенно правы, читатель — Рудольф Иванович Абель; неисповедимы пути Господни… Вот и теперь круг замкнулся».

Нет, не замкнулся круг. Дело в том, что к вашему безмерному удивлению и даже потрясению, вся эта фантастическая ситуация, изложенная в повести и, тщательно проверенная специальной комиссией пресс-центра, а затем благополучно опубликованная, многократно переизданная и дома и за рубежом, — я сам в недоумении и в растерянности, — от начала и до конца придумана лично мною. Теперь поставьте себя на место — нет, не разведчиков — а именно на место автора: неужто вам, уже вкусившим невероятия странной профессии — иностранец, не захочется не только увидеть в своем американском коллеге — абверовца, а в нем еще и Варлама Афанасьевича, «сделав» его (гулять, так гулять!) еще Рудольфом Абелем?

Соблазн у меня был невероятный: триада; я сам их всех объединил в одном лице, не моргнув глазом. А сейчас с той же решительностью признаюсь вам, своему читателю: грешен. Как все складно тогда получилось, да еще было без запинки пропущено через тотальную проверку пресс-центром. Добавлю: в документальном повествовании?! У меня рождаются три варианта ответа на загадку. Вариант 1-й: я гениально провидел то, что воистину было, о чем герой мой Конон Трофимович никогда не смел рассказывать мне, ни о встрече в Вашингтонском парке с абверовцем, оказавшемся Абелем. Вариант 2-й: им все до лампочки, и вообще — был ли мальчик? Какая им разница: как бы ни говорили, сколько бы о них ни врали — одна польза, кроме одного вреда, если рассказывали правду. Впрочем, даже если и не было никакой встречи с Абелем-абверовцем, им и это нужно, чтобы вы думали, будто встреча такая была; беспроигрышная профессиональная лотерея. Наконец, вариант 3-й: вопиющая ведомственная халатность, пропустившая подобное смешение соленого со сладким и с перцем, как гремучая смесь яда с противоядием в одной колбе, как кровосмесительное и грешное соитие родных братьев и сестер. Если так, то закономерен осторожный и страшный вопрос: где мораль и вообще возможна ли нравственность там, где речь идет о разведработе, где плетут одновременно кружева и лапти? Лично мне все варианты противопоказаны: я реалист, а не фокусник-канатоходец. А что вы скажете, всевидящий читатель? Самое примечательное заключается в том, что уже после публикации повести, я уже читал (и вам говорил об этом), что некий господин «со слов» Конона Трофимовича «лично ему» рассказывающего эту сказку, как реальность. Не здесь ли искать истоки происходящих событий: в психологии сотрудников разведки, в их принципах зарубежной деятельности, в практике и в традициях? Еще: а не так ли устроены все разведки мира, если иначе они не могут существовать? До сих пор испытываю ощущение: будто из-за моих откровений кому-то из людей «невидимого фронта», то ли нашего, то ли чужого грозит опасность. Тянутся от меня к ним нити-путы, от которых зависит чья-то человеческая жизнь и судьба. Конечно, я немного напозволял себе лишнего. Теперь прикусываю язык. Добровольно. Из чувства сострадания и самосохранения. Им будет чуть легче, да и мне спать можно без кошмаров. Баю-бай…

Теперь скажу самое главное: я сейчас уже сам себе не верю. Мною ли придуманы эти встречи в Гродно, в Вашингтоне, на Лубянке — было ли услышанное вами и когда-то мною увиденное? Или Конон Молодый когда-то, мягко передвигая ноги по аллеям Нескучного парка, все это негромким голосом мне внушал, вещая, как «вливает» в мозг гипнотезер? Не знаю. Щипнет меня кто-либо, и я проснусь, или на скороспелой карете в специальном белом халате с рукавами длинными, завязанными узлом за моей спиной, повезут меня-бедолагу в Кащенко, хорошо бы не буйным, а тихим и задумчивым, а уж в палате не то, что вам — неверящим, начну рассказывать коллегам, и все они мне наконец-то поверят, как Христу.

Веселенькая картинка.

* * *

Исповедоваться мне давно пора.

Сейчас самое время, тем более что есть возможность рассказать вам, откуда рождаются у литераторов фантастические сюжеты. Заблуждаются те, кто думает: из головы. Это у сумасшедших или у талантливых, у остальных — из реальной жизни, самой непредсказуемой выдумщицы. Вот и расскажу читателю легенду, которую услышал впервые, когда говорить о подобном нельзя было и слушать тоже. Мы учились на втором курсе московского юридического института.

Шел 1947-й год. Был я юношей впечатлительным, о которых чаще говорят: ушибленный или ударенный. Память — как липучка: что ни попадало на глаза и на слух, сразу оказывалось в сундуке, открывать который можно хоть через сто лет: свежие продукты, идущие на стол в фирменном ресторане или в порядочном доме, как из морозильника. Так вот: запомнилась мне байка, шепотом рассказанная по секрету (всему свету); а другого света во времена после Великой Отечественной даже быть не могло. Не я единственный в МЮИ оказался посвященным в эту «государственную тайну». Кто ее выкопал и откуда не ведаю, а выяснять тогда считалось делом неприличным: узнал, перекрестись и передай дальше, кому доверяешь, и ежели тебя спросят вроде из любознательности, не сомневайся: стукач. А мы уже знали худо-бедно законы, как применяются, какие из них уголовные, а какие политические (особенно популярная 58-я).

Ничего не приукрашивая и не привирая, расскажу байку в том классическом варианте, как сам услышал. И еще удивлюсь вслух: одного понять не могу, почему за десятилетия свободы слова и гласности — никогда не читал и не слышал этой байки, будто она мне одному приснилась. Сохраню в рассказе колорит ушедших времен и сюжетную канву в замороженном виде. Добавлю еще деталь психологическую: детективная начинка истории вызывала тогда у нас особый (жгучий) интерес к только что оконченной Победой войне. Огромное количество тайн, связанных с Отечественной, в байках и открывались: с фамилиями героев и предателей.

Итак, до начала войны в Минске жил молодой человек (судя по всему), был он малоудачливый, во всяком случае, ничем заметным делом не отличился. Но именно этот человек имел прямое отношение к байке. Вы этого человека вряд ли когда-то видели, но стоит мне сказать, какую песню он написал, вы хором воскликните: не может быть! Напомню этого человека одной строкой, кстати, ставшей крылатой после первого же публичного исполнения известной белорусской певицей Ларисой Александровской: «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем…» Вспомнили? Поехали дальше. То ли слова написал наш молодой человек, то ли музыку, я не знаю, а врать не хочу. Когда мне впервые обо всем этом рассказывали, то даже фамилию автора называли, я же запомнил только ее окончание, оно было на «ский». Так и придется называть одного из героев истории: Ский. Впрочем, дело не в песне, она будет у нас знаком времени, не более того. Песня «запелась» и от солистки Белорусского театра оперы и балета с помощью радио полетела по Советскому Союзу, правда, не изменив судьбы создателя: началась Отечественная. Помню еще я, что Ский был евреем (деталь в моей байке немаловажная, вы сами скоро в этом убедитесь), пошел добровольцем в армию солдатом и через несколько недель или дней защищал родной Минск, отступил с фронтом, а город стал немецким. Это было в начале августа сорок первого года. Минск пал.

Теперь вступают в действие молодая жена Ския с его двумя сыновьями, так и не успевшие уйти от оккупации. Ский прошел всю войну с первого до последнего дня и закончил ее офицером. Главное, что давало ему силы выжить (это уже моя типичная и простимая вами отсебятина): желание отомстить фашистам за гибель семьи. Офицер был уверен, что жена еврейка и сыновья не могут уцелеть. Возмужавший (авторская ремарка) Ский потратил все силы на то, чтобы с первым пехотным батальоном ворваться в Минск. И ворвался. А жили они на окраине города в трехэтажном доме на втором этаже (или третьем?). Конечно, герой наш кинулся увидеть пепелище дома и постоять у места, где до конца своих дней жила его семья. Возможно, Ский еще надеялся найти случайных свидетелей гибели жены и детей («дважды евреев Советского Союза»!).

Читатель уже понимает: подойдя к месту, где когда-то стоял его дом, увидел не пепелище, а трехэтажку целой, даже ухоженной. Более того, несмело постучав в квартиру, Ский увидел жену и сыновей (наверное, изменившихся за годы войны), причем, более растерянных, чем обрадованных при виде отца. Дальнейшая сцена, малопрогнозируемая вами, она вскрывает только малую часть драмы, перемешанную со счастьем. Умолкаю. Дети отстраненно слушают, как мама, не пустив мужа-освободителя дальше порога, заявляет: детям и мне спас жизнь немецкий офицер, фашист. Именно в этом доме была абверовская канцелярия и штаб. Сокращаю описательную часть, она возможна в каком-то другом материале (от очерка — через пьесу — к оперетте), но не здесь. Главное: жена немедленно и при сыновьях признается Скию, что не только была близка с немецким оберштурмфюрером, но и полюбила его больше жизни.

Сделаем паузу.

События, как понимает читатель, могли развиваться по-разному. Ский мог достать парабеллум (на что имел моральное право и реальную возможность) и тут же пристрелить неверную жену вместе с сыновьями-присосками, или забрать детей и уехать с ними в любой другой город или край огромной страны, перед этом смачно плюнув жене в постылую «рожу». Оставим пустое перечисление вариантов, вернемся к реальности: отец-муж, он же офицер — автор знаменитой песни, никого не тронул. Постоял на пороге, выкурил папироску (литературщина: немецкую сигарету, самокрутку с махорочкой, выпил из фляжки-«бульки» глоток горького), развернулся и навсегда ушел.

Забегаю вперед: нет, не навсегда, тем более что Скию еще предстояло дойти до Германии и брать Рейхстаг. Опускаю иные детали легенды, предоставив читательскому воображению огромное поле для удовлетворения собственных патриотических и национальных чувств при описании сцены ухода солдата из родного дома: и портрет Гитлера на стене, ковры на полу и прочее, что может оказаться богаче и содержательнее моих отштампованных картинок.

Дальнейшие события переворачивают фабулу, создаются даже не Кафкой, но автором более фантасмагорическим: жизнью. Напоминаю: байка работает в моем повествовании не просто потому, что в ней есть печаль и радость бытия, у нее особое значение: она пуповиной связана с историями моих документальных разведчиков, она символизирует мысль о том, что в нашей реальной действительности все возможно. Буквально: все! Мементо мори; и еще о том, что я вам рассказываю, тоже не забывайте о «мементо».

Проходит какое-то время. О том, как сложилась дальнейшая судьба жены и сыновей, наш Ский не знал. До поры и до времени, а когда вдруг узнал, его потрясению не было предела, как не будет и вашему, мой благородный читатель. Во всяком случае, скажу пока единственное: жизнь Ския была перевернута наизанку. Итак, женщину, «немецкую подстилку и сучку», с детьми-«сучатами» выкидывают из пригорода Минска и отправляют в далекую полуразрушенную деревушку (хотя еще хорошо, что не судили и не отправили в Норильские или Колымские лагеря). Оказавшись в глубинке (хотя я не уверен, что в маленькой Белоруссии есть и была «глубинка», впрочем, может и есть, если иметь в виду не географическое, а нравственное состояние «прокаженной» семьи). Вы сами можете представить себе, каково им было в многострадальной республике, пережившей и фашистскую оккупацию, и партизанскую войну с ее потерями и горечью утрат. Какими глазами в деревне смотрели на семью, как вообще пустили ее к себе в соседство? Как семья выжила, куда ее поместили, чем кормилась мать с сыновьями, — о том легенда молчит, предоставляя нам все это самим себе представить в меру нашего собственного воспитания, культуры и отношения ко всему сущему и лично пережитому. И тем трагичнее будет восприниматься читателем финал истории: с чем большей ненавистью воспримем любовь немецкого фашиста с еврейкой, да еще с ее «волчатами», тем сложнее примем итог; но и о том подумаем: чем терпимее отнесемся мы к случившемуся, тем человечнее уложим в нашей душе финал.

В том и в другом случае мой читатель не убережет себя от ощущения трагедийности «счастливого» конца. Предупредил? Теперь слушайте. Прошло какое-то количество времени (месяцы или годы), «подстилка» вдруг однажды увидела у кого-то в руках (возможно, у местного интеллигента-врача, у начальника) газету «Правда», на первой странице которой большой портрет (нет, не в траурной рамке и без некролога), с поздравительными подписями самых известных в стране людей, а первой фамилией среди них был Сталин. Глянула несчастная: это был «он»! Никому не сказав ни слова, даже сыновьям, женщина правдами и неправдами добывает деньги, пешком преодолевает дорогу до первой станции, умоляет продать ей билет на поезд Минск-Москва (и это в те самые строгие послевоенные годы), приезжает в столицу. И является (куда ж еще может прийти настоящая советская женщина, даже полюбившая немца-фашиста — своего спасителя?), конечно же на площадь Дзержинского в НКВД. И, представьте себе, просится на прием к «самому», да еще с «секретным сообщением государственной важности», сокрытие которого от любимой Родины не давало ей, как казалось женщине, права жить на белом свете. Это был тот самый редкий тип уже не просто гомосапиенса, а его подтип гомосоветикус, что означает: заражение вирусом той болезни, которая называется мною «принципом талиона (возмездия)», не путайте, пожалуйста, с «принципом сталиона (имени Сталина)». Разница между двумя принципами существенная: первый провозглашает «око за око» и «зуб за зуб», а второй: полное своеволие.

Наша героиня была мгновенно принята высоким начальником, положила ему на стол фотографию из «Правды» и шепотом (с криком ли, с гордостью, или с великой и непереносимой печалью, предварительно коснувшись губами дорогого лица) сказала: это не тот, за кого он себя вам выдает, это немецкий фашист-абверовец, штурмбанфюрер «такой-то»!

В ответ услышала: успокойтесь. Вот вам сердечное и водичка, попейте. Он ищет вас по всей нашей стране уже столько времени. Он будет счастлив, узнав, что вы и ваши дети нашлись, что живы и здоровы. Возможно, разговор на самом деле был дословно не таким, никто из передававших легенду при встрече не присутствовал, но за суть беседы можно положить голову на плаху. Следуя байке, говорю, что бывшей жене Ския были даны деньги, приличные вещи, и женские и детские, и билет на поезд и даже сопровождение. И еще просьба была изложена: никому ни слова. Мы подошли к концу странной истории, о которой, повторяю, я никогда и нигде не читал, но вам, возможно, повезло больше, чем мне. Прекрасно понимаю, что вы уже давно, как только почувствовали запах сенсации, сразу заглянули в конец повествования и прочитал фамилию одного из главных действующих лиц этой странной истории. Остальным даю на закуску выдержки из официальной справки, процитировав несколько слов Советского энциклопедического словаря:

"Берут Болеслав, с декабря 1948 года по март 1954 первый секретарь Центрального комитета ПОРП, президент и председатель Совета министров, член компартии Польши с 1918. В 1942 году по декабрь 1948 года член Польской рабочей партии (ППР); в сентябре 1948 — генеральный секретарь ЦК ППР; председатель Крайовой Рады Народовой."

Как видите, о работе Берута в советской госбезопасности да еще на опасной и ответственной должности в Минске на посту полковника-абверовца — ни слова. Как и о том не сказано, что его жена с двумя сыновьями вскоре переехали из Белоруссии в Польшу и жили там до смерти Болеслава Берута; мальчики оба учились в Варшавском университете, который, кстати, был построен с участием Советского Союза, а их мама была первой леди-президентшей.

Болеслав Берут умер в 1954-м году.

Но даже после его смерти отец-офицер, вскоре найденный «органами», ежегодно навещал уже повзрослевших детей (и бывшую жену, разумеется), правда, не пел при них о том, что надо «выпить за Родину и за Сталина, а выпив, снова налить». Дальнейшая судьба вдовы Берута и всей его семьи с «примкнувшим» к ней «папочкой» — неизвестна. (Помните самую длинную фамилию, ставшую в нашей стране нарицательным термином?) Меня до сих пор настораживает одно обстоятельство: почему многочисленные «акулы пера и орала» в пору свободы слова и тотальной гласности все же не ринулись на поиск «правды», какой бы она ни была: скандальной или спокойной? Подозреваю, как минимум, два варианта: либо история была настоящим фольклором, что уже не казалось притягательным профессионалам-журналистам, хотя тем же «трем богатырям» наши предки не пожалели времени для их «раскрутки» и сейчас еще крутят; либо тайна была заложена «ведомствами» столь глубоко, что с раскопками до сих пор все еще сложно и вряд ли вообще досягаемо. До банков, до государственных секретов, до сплетень, до саун и датков-взятков мои братья-коллеги докопались, а тут откат по всей линии фронта. Тоже, скажу вам, тайна в тайне, как разукрашенные матрешки «ваньки в ваньках».

Надеюсь, вы представляете себе, как нас, студентов, потрясла эта легенда, не зря мы передавали ее друг другу из уха в ухо. Могу предположить, какой начнется «бунт» на журналистской палубе, как только появится эта публикация. Да, я сознательно вызываю на себя шквальный огонь; кто-то откликнется бранью, требуя приковать меня к позорному столбу за посягательство на честь и достоинство легендарного поляка, даже от правительственной ноты я не уберегу наших чиновников из министерства иностранных дел. Кто-то должен в конце концов либо поставить точку (вопросительный или восклицательный знак) на этом загадочном деле? Что тут ущербного для достоинства человека, который, как Штирлиц, забрался в самое логово врага и смело выполнил патриотический долг, да еще полюбил еврейку с ее волчатами-сыновьями, спасая их от неминуемой гибели? Что во всем этом неприемлемо, если все это было именно так, а не иначе? Любовь и долг: вечные спутники противоречивых сюжетов детективного жанра и реальных коллизий нравственного и морального свойства.

Теперь поставьте себя на мое место (если это возможно) и подумайте: имел ли я право соорудить конструкцию Рудольфу Абелю, как у Болеслава Берута? Если один, будучи видным коммунистом, оказался в роли полковника-«абверовца», почему… даже дух захватывает… Абель, не отягощенный идеологией коммунизма, а всего лишь профессионалом-разведчиком не может в иной ситуации тоже стать абверовцем? Вы меня, надеюсь, правильно поняли: не вымысел мною руководил, а домысел, который был логичен и даже закономерен, не так ли?

Тем более что Абель сам предложил (нам, Багрякам) сначала себя «Варламом Константиновичем», потом резидентом советской разведки в Америке, а здесь полшага до «полковника-абверовца» в Гродно. Смущает меня одно обстоятельство: я сам ловлю себя на «извинительной» и «самооправдательной» интонации, в данном случае неуместной. Боюсь случайного совпадения совершенно разных ситуаций?

(Помните известный рассказ о человеке, который, упав с колокольни, остался живым? Здесь положено рассказчику сказать слушателю: как называется эта ситуация? Не мучайся, я сам скажу: случайность. Но если этот же человек снова падает с колокольни и остается в живых? Совпадение. Если же этот же тип в третий раз падает с той же колокольни и вновь остается в живых, как зовется эта ситуация? Сам тебе скажу: привычка!)

Вернусь к нашим (извините) «баранам». Кто не знает, что совпадения обычно встречаются в жизни, причем чаще, чем в заштампованных детективах, а уж из реальности естественно переходят в литературу. Здесь и Раскольников, убивающий старушку-процентщицу у Достоевского, и офицерик из Купринского «Поединка», на дуэли стреляющий в соперника и отправляющий его на тот свет, а великие рассказы Лермонтова и Пушкина: все эти трагические сюжеты приходят из литературы в реальную жизнь.

Как принято говорить в таких случаях: варианты возможны. Но что мне особенно интересно знать: почему и зачем пресс-центр Комитета госбезопасности спокойно пропустил искусственно сконструированную мною ситуацию в дуэте Молодый-Абель?

Неужели их (не гипотетически, а уже на самом деле) устраивала «деза» или я (о, совпадение; о, привычка!) угадал правду? Или их это вообще «не колышет»? В реальной жизни у разведчиков все до такой степени взаимоизвестно, что все настоящие тайны хранятся только от нас с вами, читатель, не от друзей-соперников по разведке. Не потому ли члены комиссии (о чем я раньше догадывался и вспоминал) в полглаза и в четверть уха знакомились с повестью «Профессия: иностранец»: интересно читать? — ладушки; нет идеологических проколов? — тоже ладушки. «Чтиво»? — пожалуйста: ложками и от пуза.

Во всем остальном: табу.

И вообще: чего я к ним привязался? Мне ж за эту повесть даже премию дали, признав лучшей публикацией о работе разведчиков и вручали прилюдно диплом. Поскольку премия была совместной: Союза писателей с Комитетом госбезопасности, в специальном кабинете на Лубянке сидели визави представители двух профессий: с «той» стороны никого из джентльменов я в лицо не знал, зато с «этой» — о, Господи! — всех по фамилиям и даже именам-отчествам, до сих пор не понимаю: они на работу пришли или из любознательности?

Право дело: садись за стол и сочиняй новый детективчик. Название возможно любое, даже не весьма оригинальное, зато актуальное: «Писатель меняет профессию». А закончу любимой (как утверждают историки) пословицей Нерона: «Кто ничего не услышит, тот ничего не оценит».

Анатолий Степанов

ФУТБОЛИСТ

Почему он, похмельный, опять в этой комнате? Это было, было, этого не может быть!

Он сидел на диване, по-восточному свернув ноги кренделем. Он стриг ногти на пальцах ног. Он страдал оттого, что ногти были мраморной твердости, а большой и плотный живот не позволял вглядываться в проделываемую работу. Он был утомлен и одинок. Он кончил свое занятие и ощутил в пальцах ног ненужную чувствительность. Натянув носки и спустив с дивана ноги, он думал, ни о чем не думая.

В раскрытую балконную дверь втекал дрожжевой запах помойки. На балкон прилетели голубь и голубка. Они любовно ворковали и гадили.

— А жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг… — сказал он и испугался своего голоса.

В комнате беспричинно обнаружились двое громадных. Один, правда, был поменьше, ухмылялся неопределенно почти невидимой пастью. А другой стоял полупрозрачным серым столбом.

— С чего начнем? — поинтересовался, уже не пугаясь своего голоса, он — хозяин.

— Мы — штангисты, — доложил меньшой и хихикнул, мерзавец. Большой утвердительно заколебался. Хозяин сквозь него явственно видел книжный шкаф.

Возникло то, что запомнилось навсегда: пустынная Инвалидная улица и он, решивший ради экономии носового платка высморкаться посредством большого и указательного пальцев, и достойная дама, вышедшая из-за угла, и звонкий щелчок сопли у ног дамы, и взгляд дамы, и стыд на всю жизнь.

Он шлепанцем небрежно швырнул в большого. Растерзанный тапок беспрепятственно прилетел к книжному шкафу.

— Какие вы, к черту, штангисты?! — обиженно сказал он.

В окошке неработающего телевизора появилось испуганное, несчастное, смешное лицо Жаботинского с дурными глазами. А над лицом — блестящее, очень тяжелое, бессмысленное железо. Почему Жаботинский? Почему не Курлович, не Тараненко?

Опять перекресток Инвалидной с Красноармейской. Он переходил Инвалидную, а из-за угла, с Красноармейской, выехал грузовик, сверкнул на него фарами и перевелся в профиль. Уже не глядя на грузовик, он интуицией переждал положенные мгновенья и шагнул на мостовую. Грузовик вез железные прутья, и их концы только-только выходили из Красноармейской. Огромная метла прутьев весело мчалась на него. Он уронил себя спиной на булыжник. Он лежал лицом вверх, а над лицом пронеслось тяжелое, колышущееся бессмысленное железо.

— Ты куда ее тащишь, куда?! — зарыдал во дворе мощный бабий голос.

Он с радостью прошел на балкон: интересно было узнать, кто на кого кричит. Сутулый, истощенный пьянством жэковский слесарь-водопроводчик Витя двигался по направлению к складу, неся на плече извивающуюся тонкую трубу. А кричала на него дворничиха Халида, прервавшая для этого беседу с двумя соплеменницами.

— Куда надо, туда и тащу, — с достоинством ответил Витя, продолжая движение.

— Закрыто там, нету никого! — Халида сделала свое дело и вернулась к прерванной беседе. Витя бросил трубу на землю и полез за папиросами.

Ничего любопытного. Витя заметил его на балконе и подмигнул. Боясь, что Витя потребует на четвертинку, он поспешно последовал в комнату и сел за письменный стол. Достав из ящика пачку бумаги и любовно отточив карандаш, он записал на белом листе все свои долги. На память. А потом сверился с записной книжкой.

Сквозь балконные прутья на него смотрела дьявольская рожа люмпен-пролетария Витьки. Она лежала на краю балконного пола, как голова Иоанна Крестителя на блюде, и была чрезвычайно довольна этим. В голубых ее младенческих глазах стояли веселые старческие слезы.

— Выпить хочешь? — спросил он. Витькины глаза ответили: «Да, да, да!»

— А зачем и для чего?

Голова исчезла, видимо, упала с четвертого этажа. Ударившись об асфальт, она подпрыгнула до уровня его окна и зависла в высоте, окончательно обретя форму идеального шара. Оттолкнувшись от балконных перил сильнейшей левой ногой, он воздухом побежал по направлению к голове.

Снизу вверх, из-под живота к лицу, с треском взметнулись сизые голуби, ужасно его напугав. Он потерял равновесие, но, сделав резкое движение руками и стремительно перебирая легкими ногами, вновь обрел его и, радуясь, уже уверенно побежал к голове. Голова приближалась и становилась все более похожей на футбольный мяч. На ней отчетливо прорезались кожаные дольки. Ему было прекрасно, как в Черном море в начале сентября.

Он привычно ударил по мячу внешней стороной стопы. Мяч не был мячом так, воздушный шар. Но и нога была невесомой. Кренясь под немыслимым на земле углом, он гнал мяч над Русаковской улицей к Сокольникам, к Ширяеву полю. Внизу мелькали пыльные крыши троллейбусов и провода делили улицу на аккуратные, геометрически правильные загоны, в которых беспорядочно перемещались разноцветные головы прохожих.

Сначала он почувствовал, что мяч начал обретать вес, а потом ощутил свои собственные ноги, отталкивающиеся от глиняного грунта Ширяевки. Он длинно перевел мяч направо открытому игроку и, отрываясь от опекуна, пошел на ворота. Сообразительный партнер, не медля, сделал жесткий прострел. Он выпрыгнул и, вновь ощутив невесомость, подождал, когда мяч приблизится, а затем легким акцентированным кивком опустил его в дальний от вратаря угол.

Он упал на землю лицом к траве, и ему сразу же вонзили нож в спину. Нож слегка зацепил ребро и холодным острием вошел в теплое сердце, и сердце заболело, заныло, заплакало. От любви к себе заплакал и он, а от беспомощности и ненависти к ножу вцепился зубами в траву. Он кусал траву, он злобно драл ее, прихватывая губами колючую землю. Набив сыпучим прахом рот, он заскрипел зубами, вернее, земля скрипела на зубах, и он двигал челюстями и слушал скрип. Стало легче, и боль приручилась, и приблизилась женщина.

Он узнал ее шаги, которые гулко отдавались в траве. Она положила руку ему на голову. Включились невидимые репродукторы, и низкий женский голос запел про любовь. Не снимая руки с его головы, женщина спросила:

— Наша любовь будет вечна и светла?

Он знал, что их любовь не будет вечной и светлой, сейчас он знал все наперед, он видел конец этой любви, но так хотелось вечной и светлой любви, что он забыл о ноже. И она сердобольно вытащила нож из его спины. Он с трудом удержал свою душу, которая чуть не вылетела в дырку, утомился и прикрыл глаза. Легкий ветерок обдал его лицо, и, открыв глаза, он увидел, что ветер создал светлые брюки, которые вместе с туфлями подходили к нему. И к ней.

— Что ты здесь делаешь? — спросили у нее брюки с ботинками.

— Это он, — сказала она.

— Это не он. Это мертвое тело. Пойдем со мной.

— Но это его мертвое тело.

— Я живой, — сказал он и встал.

Они не поверили, что он живой, и он ушел. Он шел, а его догоняла ночь. По косой, как дождь. Он опять испугался. Звука своих шагов. Все же он пришел.

Площадь была вымощена брусчаткой. Пять неровных улиц, которые кончались в ней, круто поднимались вверх. Площадь была дном котлована. Ее небрежным кольцом окружали очень старые серые каменные дома с темными блестящими окнами.

Он лежал посредине площади. Было темно, но его обнаруживал неизвестный источник света. Невидимый город над площадью ждал представления. Он лежал посредине площади, и он же стоял за одним из темных окон серого трехэтажного дома. Он догадывался, что сейчас произойдет.

С пяти концов — в каждой улице — раздался скрежет металла о камни. Сверху по пяти улицам люди в серой форме спешно тащили пулеметы, колесами высекавшие из камня голубые бенгальские искры. В устьях улиц люди в серой форме развернули пулеметы стволами к нему и громко заговорили на незнакомом языке. Он слышал, как отскочили пулеметные затворы и как были вставлены в пулеметы ленты. Офицерский голос грубо и картаво прокричал команду. Стало тихо, и тот, кто стоял за темным окном, не выдержал и отвернулся…

— Тебя к телефону! — позвал громкий прокуренный голос.

Он открыл глаза. Глуховатая восьмидесятилетняя мамуля стояла в дверях его кабинета. Где же та комната в коммунальной квартире? Он помотал башкой, спустил ноги с тахты и спросил у пола:

— Кто же сейчас лежит там, на площади?

Мать не поняла, сказала строго:

— Наши играют, а ты дрыхнешь.

— Кто там звонит-то?

— Не представился. Но, кажется, Гоша.

В прихожей он взял трубку, осведомился хрипло:

— Что надо, Гоша?

Перейдя дорогу у Госкомспорта, он через калитку вошел в Лужники. Прошагав немного по асфальту, он свернул на пробитую своевольными болельщиками грунтовую дорожку. Оставив слева общественный сортир и бассейн, он пересек пустынное асфальтовое озеро и в полном одиночестве направился к западной трибуне Большой спортивной арены, от которой почти неслышимо, но абсолютно явственно несся гул единого дыхания тысяч людей. Там, за выцветшей бледно-розовой стеной, кончался первый тайм футбольного матча.

Страж хитрого входа узнал, закивал башкой, весело, как и положено, приветствуя:

— Здравствуйте, Олег Александрович.

— Добрый день, — вежливо откликнулся Олег Александрович и осведомился: — Как?

— Один — ноль наши ведут!

Олег Александрович, поблагодарив стража легким похлопыванием по бицепсу, проник, спустившись на несколько ступенек, в полутемное после улицы чрево стадиона.

Сразу же пройти на трибуну не удалось: навстречу двигались две оравы вонявших ядовитым потом парней. Команды шли на заслуженный перерыв.

Олег Александрович как бы принимал парад. Серая голова, рассеченная устоявшимся пробором, подсохшее лицо немолодого человека, держащего форму, безукоризненный воротничок, безукоризненный узел галстука, идеально отглаженный светлый костюм, небрежно расстегнутый темный дорогой плащ с поднятым воротником, руки глубоко в карманах — генерал от футбола.

Проходящие мимо него футболисты оглядывались, многие почтительно здоровались:

— Здравствуйте. Здравствуйте. Здравствуйте.

И наконец, поднятая рука и радостное:

— Олег Александрович!

— Здорово, Игорек! — Олег Александрович тоже поднял руку и сморщил нос от удовольствия видеть высокого, ладного, на тяжелых ногах парня с красивым и счастливым лицом.

Семь лет тому назад он был ничего не умеющим и самым беспомощным пацаненком из всех, кого Олег отобрал к себе в группу. На первом занятии он долго недоумевал, за что зачислил его. Одиннадцатилетний Игорек посмотрел на него, их взгляды встретились, и Олег понял: в мальчишеских глазах было понимание, что он хуже всех, но смирения не было. За этот взгляд и взял его Олег Александрович и возился с ним семь лет. За взгляд и еще за имя. Красиво звучало: Олег и Игорь. Он, Игорек, сейчас оттуда, с зеленой поляны, где много лет княжил Олег. И тоскливой безнадегой резануло по сердцу: никогда, никогда там не быть.

Протопали шипами футболисты, и рядом кто-то сказал:

— Давно не видел тебя, Олежек.

Олег Александрович обернулся, увидел знаменитого тренера. Обнялись, ударяя друг друга по спинам.

— Как играете, Валера? — поинтересовался Олег Александрович.

— В свою силу, — ответил тренер.

— Выиграете? — спросил на сглаз, чтобы подразнить.

— Мяч круглый, — недовольно скривившись, промямлил тренер и быстро добавил: — Мне к ребятам надо. Извини, — и зарысил в раздевалку.

В ложе для привилегированных было сегодня довольно людно. Он шел нижним проходом, а сверху неслось доброжелательное:

— Здравствуйте, Олег Александрович! Здорово, Олег! Как жизнь, Олежек? — И — окончанием — тяжелый бас: — Привет профессору!

Быстро выбежали на поле элегантные, как вороны, судьи. Потом лениво вывалились футболисты обеих команд. Не торопясь, все разбрелись по своим местам, заверещал свисток…

Наши как наши. Ведя в счете, изящно катали пузырь, надеясь выиграть мяч стоя. Получалось иногда остроумно, но чаще — нет.

Южане как южане. Овладев мячом, каждый из них стремительно рвался вперед, обыгрывая двоих-троих. Но, обязательно проиграв мяч в борьбе с третьим-четвертым, устало выключался из борьбы, наблюдая со стороны, что будет дальше.

Так и катилась игра — без мысли, без страсти, — до тех пор, пока не произошел казус: гол в ворота наших. Загнанный к лицевой линии и наглухо перекрытый двумя защитниками полузащитник сильно пробил неизвестно куда, и вдруг мяч, задев колено одного из опекунов и получив непонятное вращение, по немыслимой дуге, мимо застывшего у ближней стойки вратаря влетел в ворота.

Вот тут и заиграли по-настоящему. К южанам от неожиданного подарка пришел кураж, и они задвигались всерьез — все вместе. Наши, отбиваясь, постепенно копили хорошую спортивную злость.

За пятнадцать минут до конца случилось то, что и должно было случиться: контратака с разбегу, на разрыв. Игравший задним центральным защитником Игорек, резко выйдя вперед, на опережении овладел мячом и точно передал его в круг, где, освободившись от опеки, на свободе принял пас диспетчер. Получив мяч, диспетчер попаузил, ожидая, когда Игорек наберет скорость, а затем, длинной передачей в обвод за спины защитников, кинул Игорька в левый край. Смещаясь к центру, Игорек шел на ворота. Видя только его, защитники кинулись к нему. А он, дойдя до лицевой линии, подождал малость и, когда защитники приблизились почти вплотную, мягко скинул мяч подбегавшему одинокому, будто в пустыне, своему нападающему. Тот, как на разминке, закатил пузырь в уголок.

И опять все пошло по-прежнему. Некоторые нетерпеливые зрители, поняв, что игра сделана, сформировавшимися в проходах ручейками покатили к темным дырам выходов.

За три минуты до конца случилось то, что не должно было случиться. Техничный и быстрый форвард южан, умело прикрывая мяч, шел вдоль линии штрафной площадки. Но делать ему было нечего: и нанести удар невозможно, и дать пас некому. Вдруг Игорек попятился назад: перекрывать еще одного нападающего южан.

— Куда ты?!! Он же в офсайде! — взвыл кто-то рядом с Олегом.

Но было поздно. Тот, что владел мячом, мгновенно вошел в коридор, сделанный Игорем, получив секунду-другую на подработку мяча, прицельно выстрелил в верхний угол. Тут же на него восторженно взгромоздились темпераментные партнеры.

Олег Александрович не стал ждать финального свистка и спустился вниз. Опять принимал парад. Первыми прошли устало-довольные южане. Их тренер увидел Олега Александровича, подошел, двумя руками — искренне уважал пожал ему руку и сказал с милым акцентом:

— Рад видеть вас, Олег Александрович!

— И я тебя, Тэд.

Южане скрылись в своей раздевалке. Наконец появились и наши. Олег Александрович, увидев Игоря, тихо позвал:

— Иди сюда!

Игорь подошел. Олег Александрович, коротко размахнувшись, ладонью сильно ударил его по лицу и зашагал к выходу.

Семнадцатый троллейбус выехал на Садовую, сделал поворот над тоннелем у Нового Арбата и остановился. Олег Александрович выпрыгнул из троллейбуса и, немного пройдя вниз, вошел с Проточного переулка в дом с башенкой.

На седьмом этаже позвонил в тридцать четвертую квартиру.

— Кто там? — осведомились через некоторое время из-за двери хорошим басом.

— Воров боишься, что ли? — раздраженно осведомился Олег Александрович.

— Я без порток, — пояснил через закрытую дверь бас, и дверь открылась.

Басом обладал могучий, но сильно обросший жиром амбал под два метра. Амбал был в трусах, с мокрыми волосами, горячий — только что из-под душа.

Олег вошел в нелепую, с кухней посередине, роскошно обставленную антиквариатом квартиру, скинул плащ на предтелефонное кресло, прошел в гостиную, уселся на финский мягчайший диван и спросил без любопытства:

— Собрался куда?

— У меня в десять встреча, — ответил амбал, причесываясь.

— Где, если не секрет? — Олег глянул в окно — там уже темнело, глянул на часы — было девять.

— В ресторане Битцевского пансионата. — Амбал влезал в рубашку, и поэтому ответ прозвучал глухо.

— Что ж не у себя в заведении? Или как директор, знающий качество собственной кухни, остерегаешься принимать изготовленную там пищу?

— Не остерегаюсь. Просто у меня сегодня — санитарный день, а следовательно, выходной. Что ж ты, Алик, все вокруг да около ходишь? Кто оказался прав?

— Ты все видел по телевизору, Гоша. Зачем же спрашиваешь? Ну, а если тебе необходимо, чтобы я признал свое поражение — пожалуйста. Да, ничья. Да, два — два. Да, ты прав.

Гоша от восторга загоготал, как гусак.

— Не надо быть наивным дурачком, Алик. Годы у тебя не те.

— Ты спешишь? — догадался Олег.

— Да. Пора, — признался Гоша и, оправдываясь, добавил: — Ты же знаешь, я никогда не опаздываю.

— Знаю, знаю… Ну что ж… — Олег поднялся с дивана.

— А то поехали со мной. Ты ведь поговорить хочешь. — Гоша вдруг загорелся этой идеей. — Ты в глубокой завязке, я за рулем, так что спиртное исключено. Посидим, потреплемся, пожрем как следует.

— А твое свидание? Я не помешаю?

— Свидание сугубо деловое. С поставщиком. Разговор на раз, два, три. Ну, едем?

— Едем, — решил Олег.

Битый-перебитый Гошин «жигуленок» через Даниловскую заставу выбрался на бесконечную Варшавку, вдоль которой тянулись удручающие кварталы города будущего. Олег и Гоша помалкивали. Не выдержал первым Гоша:

— Говорить хотел, а молчишь.

— Все думаю.

— И что надумал?

— Вопрос, — ответил Олег и тут же его задал: — Как это делается, Гоша?

— Как играют на футбольных результатах, что ли? Очень просто, как в рулетку. На выигрыш — проигрыш, на конкретный счет, на несколько матчей, на весь тур. В Москве и Питере это сложнейшие перекрестные пари, а на юге, говорят, все всерьез, и даже букмекерские конторы имеются.

— Подсудное же дело — азартная игра. И не боятся?

— Кого, Алик? Играют все свои: центровые, цеховые, посредники.

— Но их же единицы, Гоша. Откуда капитал?

Гоша опять загоготал. Отгоготавшись, напомнил:

— Я же тебе говорил — не будь дурачком. По почти официальным данным, в Москве тридцать тысяч миллионеров. Это подсчитанных. А неподсчитанных сколько? Миллионеры — люди скромные. Особенно подпольные. Про Закавказье я уже и не говорю.

— А ты — миллионер? — выстрелил вопросом Олег.

— Я-то? Нет, к сожалению.

— Что ж так?

— Мне есть что терять, Алик. Папа-генерал квартиру с богатыми трофеями оставил, сам, когда за сборную играл, кое-что подсобрал, директорское место довольно хлебное…

— Стало быть, подворовываешь по малости?

— Не подворовываю. Просто в руках само собой немного застревает. В рамках неподсудности.

Помолчали недолго. Потом любознательный Олег снова полюбопытствовал:

— А на твое водное поло играют?

— Мое водное поло, Алик, — забава сугубо камерная. Кто им интересуется? Играется футбол. В Москве и Питере — отчасти хоккей. Скоро, думаю, за баскетбол зацепятся, он в зрелище постепенно превращается.

— Все-то ты знаешь, — с сожалением констатировал Олег.

В ресторане Гоша уверенно направился к столику, за которым сидел опрятный человек средних лет, без интереса глядевший на огонек свечи.

— Ты что-нибудь заказал, Семен? — спросил у опрятного человека Гоша. Тот вяло пожал плечами и признался:

— Я есть не хочу. Мне бы с тобой парочкой слов перекинуться, и все.

Опрятный человек неодобрительно посмотрел на Олега. Лишнего при разговоре. Тот поймал его взгляд и успокоил:

— Я вам не помешаю.

— Мы с тобой в холле пошепчемся, — пояснил Семену Гоша. — А ты, Алик, нас здесь подожди. Я по пути заказ сделаю и минут через пятнадцать буду. Пятнадцать минут нам хватит, Семен?

— Хватит.

И они ушли, а Олег стал разглядывать полутемный зал и вдруг встретился взглядом со знаменитым тренером, сидевшим с дамой у барьерчика на противоположной стороне зала. Легкое облачко прошло по лицу тренера, легкое, почти незаметное, но делать было нечего, и он приветственно и приглашающе замахал рукой.

Грянул рок-марш, и под него, стараясь попадать в ритм, Олег зашагал к столику Валерия. Когда он подошел, Валерий привстал с кресла и предложил:

— Знакомься, Олег. Это — Зоя.

Очень красивая дама в широкой амплитуде возраста — от тридцати до сорока — мило улыбнулась Олегу, который, поцеловав ей руку, признался Валерию:

— С Зоечкой мы давно знакомы. Здравствуй, красавица.

Зое подобное приветствие понравилось, и поэтому она спросила:

— Как живешь, Олег?

— Отлично, родная моя.

И верно, родная. Годиков двадцать тому, даже с хвостиком, самая преданная подружка, а также адъютантша и наперсница жены знаменитого футболиста семнадцатилетняя Зоенька, воспользовавшись моментом, расчетливо уложила в постель не совсем трезвого футбольного маэстро. Так и породнились. После этого было плохо, очень плохо. Всем троим. Потом, правда, все быстро рассосалось. Знаменитый футболист как-то сразу превратился в сильно пьющего гражданина без определенных занятий, и дамы, в одночасье поняв, что они обе горько ошиблись в этом человеке, в горе вновь раскрыли друг другу объятья.

— Вот и хорошо, — порадовалась за него Зоя.

Олег уселся и, откинувшись на стуле, еще раз восхитился ею:

— Как и тогда (мы, естественно, не будем уточнять, когда), ты по-прежнему страстно и верно предана нашей футбольной команде. Похвальное постоянство истинного болельщика. А для женщины-болельщицы — просто удивительное!

— Удивительное — рядом, — довольно оригинально нашлась Зоя.

Олег покосился на Валерия и подтвердил:

— Совсем рядом!

Валерий ревниво, как будто следя за игрой в теннис, переводил взгляд с Олега на Зою. Олег успокоил его:

— Зоя была подругой моей бывшей благоверной. Младшей подругой, — и поинтересовался мимоходом у Зои: — Кстати, как она?

— Давно не виделись, — прохладно сообщила Зоя.

Покончив с любезностями, Олег с дуболомной простотой спросил о том, ради чего он и позволил себе нарушить их интимный тет-а-тет:

— Это была договорная ничья, Валера?

— Нет, — твердо ответил Валерий.

— Ты уверен на все сто процентов?

— Да, — подтвердил Валерий и сам спросил: — За что ты набил морду Игорю?

— За дело. Он пропустил в коридор того паренька. Нарочно.

— Ему всего девятнадцать лет, Олежек. С его малым опытом позиционно ошибаться — не такая уж редкость.

— Он не умеет позиционно ошибаться. Он мой ученик. Мой любимый ученик.

— Ты был великий игрок, Олежек. Но вспомни себя в девятнадцать лет. Я-то отлично помню твой дебютный год. Сколько же ты ошибок наворотил!

— Я — самоучка. У меня не было школы, не было учителя. И приходилось изобретать велосипед. А у Игоря был хороший учитель. Я.

— Теперь понятно. Бережешь свое реноме.

— Не совсем так, Валера. Берегу реноме футбола, которому отдал жизнь.

— Красиво говоришь. Как на трибуне.

Они вели диалог на повышенных тонах, почти кричали. Но не потому, что ссорились, а потому, что гремел и рычал тяжелый рок. Олег глянул на свой столик, увидел уже вернувшегося Гошу и поднялся с кресла:

— Ну, будьте здоровы. Зоенька, как говорили в одном из фильмов моего детства, — имеешь шанс убить медведя. Наш Валерий — вдовец.

— Я знаю, — хладнокровно парировала Зоя, а Валерий раскипятился:

— Не хами. Если хочешь знать — это я имею шанс.

— Пусть будет так, — согласился Олег, раскланялся окончательно и пошел через прыгающе извивающийся танцующий зал к своему столику.

— Это Марков там сидит? — спросил Гоша.

— Он самый, — подтвердил Олег, усаживаясь. — Тренер номер один советского футбола.

— Завидуешь ему?

— Когда-то завидовал. Теперь — нет. Как только понял, что команда высшей лиги — не мое дело. Делать не футбол, а футболиста — вот что я умею по-настоящему.

— Потом эти футболисты делают команду Маркову. А ты вроде ни при чем.

Официант принес вазончик с икрой, блюдо с лососиной, блюдо с осетриной горячего копчения, груду зелени, помидоры, огурцы. Расставил все мастерски и удалился!

Задумчиво делая себе бутерброд, Олег вопросил нерешительно:

— Скажи мне, Гоша, а Валера Марков замазан?

— Точно не знаю, но вряд ли. Зачем ему?

— Логично. — Олег откусил от бутерброда, пожевал. — А может быть, все это случайное совпадение, Гоша, а? Просто вышло так?

Гоша оторвался от рыбки и посмотрел на Олега жалеючи, как на юродивого:

— Опомнись, Алик. Хочешь, я тебе еще два результата на юге предскажу? Новость свеженькая, с пылу с жару.

— Откуда у тебя эта новость?

__________________________________________________________________________

Стр 125. Разрыв. __________________________________________________________________________

ся кабине красного дерева и открыл дверь своим ключом.

В передней его ожидала мать.

— Ты где пропадаешь? — строго прогремела она.

— Дела, мать, дела, — успокоил он.

— Какие могут быть дела в два часа ночи?

— Важные, — объяснил он, сбрасывая плащ и снимая туфли.

— На плите котлеты, сырники и гречневая каша. Разогрей и поешь.

— Я сыт, мама, — отказался Олег и пошел по коридору к себе в комнату, щелкая шлепанцами.

Мать не отставала.

— Как дела на работе? — спросила она, входя за ним в комнату.

— Хорошо, — сказал он, снимая пиджак.

— Я смотрела матч по телевизору. Как грубо ошибся Игорек, правда, сын?

— Мама, ты не видишь, что я раздеваюсь? — раздраженно намекнул он на ненужность ее присутствия.

Мать не поняла намека:

__________________________________________________________________________

Стр. 126. Разрыв. __________________________________________________________________________

чам, услужливо подаваемым счастливыми заворотными пацанами. Что-что, а бить он умел. Не очень сильно, но очень точно он, как машина, посылал мячи по углам. Правый нижний, левый верхний, правый верхний, левый нижний…

Из-за ворот его окликнули:

— Олег Александрович!

Он поднял глаза. В семнадцати метрах от него, разграфленный сеткой на мелкие квадраты, стоял хорошо одетый, ладный, неотразимо обаятельный Игорь. Олег отпустил вратаря:

— Свободен, — и спросил у Игоря: — Почему не на базе?

— Сейчас поеду, — пообещал тот, осторожно приближаясь.

— Вот и езжай, — равнодушно согласился Олег.

— Мне с вами очень надо, поговорить.

— Мне не о чем с тобой говорить.

— Олег Александрович! — прорыдал Игорь.

— Ты превратился в дерьмо, Игорек, в собачье дерьмо, — сказал Олег. Когда только успел?

— Я все объясню, Олег Александрович, я все объясню, — заверил Игорь.

Они дошли до деревянной трибуны Ширяева поля, и Олег уселся на серую от дождей и снегов деревянную скамью. Уселся и Игорь. Слегка на отшибе.

— Объясняй, — разрешил Олег.

— Он сказал, что его убьют…

— Он — это паренек, который забил второй гол? — перебил Олег.

— Ну да, Арсен. Он очень хороший парень, Олег Александрович. Мы с ним с мальчиков дружим, как первый раз в сборную попали. И никогда не врет.

— И ты решил помочь ему?

— Нет, я поначалу наотрез отказался. А вот за три минуты до конца… Да вы видели все, Олег Александрович, только не слышали, как он крикнул: «Игорек!» Так крикнул, что я пропустил его в коридор…

— Интересные вещи ты рассказываешь, Игорек, — злобно-весело констатировал Олег.

— Что же это происходит, Олег Александрович?! — в отчаяньи воскликнул Игорь. — Что мне делать?

— Делать тебе надо только одно: играть в футбол, как я тебя научил.

Табличка на закрытой стеклянной двери ресторана, где директорствовал Гоша, сообщала, что свободных мест нет, Олег Александрович забарабанил по стеклу. Явился швейцар, спросил через дверь:

— Что надо?

— Надо внутрь, — разъяснил Олег Александрович.

— Ясно же сказано: мест нет! У нас все столики по предварительной записи.

— Мне ваш директор нужен!

— Не положено его беспокоить, — завершил беседу швейцар и пошел от двери. Олег Александрович вновь забарабанил по стеклу. Все началось по второму кругу.

— Что надо? — опять спросил швейцар.

— Мэтра позови, — устало велел Олег Александрович.

— Попробую, — милостиво согласился швейцар.

В небольшом своем кабинете Гоша трепался по телефону. Увидел Олега, сообщил в трубку:

— Ну, ладно, пока. Ко мне пришли, — положил трубку и озабоченно спросил: — Что-нибудь случилось, Алик?

— Ничего не случилось, — успокоил его Олег и, расположившись в кресле, добавил лениво: — Просто я сегодня оформил отпуск и завтра улетаю на юг.

— А следует ли это делать? — посомневался Гоша.

— Что именно? Отдыхать или развлекаться? — смеясь, уточнил Олег Александрович.

— Влезать в это дело, Алик.

Затевать дискуссию о том, что можно делать, а что нельзя, Олег не стал. Он сказал:

— Мне нужны деньги. Дашь?

— Сколько?

— Тысячи три, если с запасом.

— Не многовато ли для отдыха и развлечений?

— В самый раз. Так дашь?

— Нет у меня сейчас таких денег.

— Достань, — жестко предложил Олег и тут же успокоил: — Я кредитоспособен. В ноябре — декабре у меня две книги выходят: учебник в «Физкультуре и спорте» и мемуары, так сказать, в «Молодой гвардии».

Гоша молчал, теребя себя за нос.

— Что молчишь? — раздраженно прервал паузу Олег.

— Думаю, где эти три тыщи достать. Ты когда летишь?

— В шесть вечера.

— Зайди завтра часиков в двенадцать ко мне домой. Будут тебе деньги.

— Спасибо. — Олег поднялся.

Слегка опоздавший самолет скатился с высоты в южную черную ночь и побежал по освещенным плитам посадочной полосы, чуть подпрыгивая на швах. Самолет подрулил прямо к аэропорту, и Олег, спустившись по трапу, кинул свой умело не сданный в багаж круглый баул с колесиками на бетон и, пиная, погнал его к выходу.

Олега встречали. Рыже-розовый (рыжие волосы изрядно поредели, и проглядывала розовая плешь) добрый молодец под пятьдесят и черноволосый южный красавец с усиками чуть помоложе. Добрый молодец растопырил руки для объятий и заорал:

— Олежка, старый черт, приехал наконец!

Обнялись, расцеловались. Красавец почтительно пожал руку Олегу:

— Счастлив приветствовать вас, Олег Александрович.

— Здравствуйте, Эдуард.

— Ты, случаем, чемодан свой в багаж не сдавал? — обеспокоился добрый молодец. — А то еще часа полтора ждать придется!

— Знаю я ваши порядки, — ворчливо заметил Олег и кивнул на баул. Все свое ношу с собой… На футбол завтра пойдем?

— А как же! — заорал Сергей. — Что мы такое без футбола, Олежек?!

— Ну, и как ваши сыграют?

— Э-э-э! — издал безнадежный крик Сергей и махнул рукой, а Эдуард улыбнулся тонко и изрек идиотский, навязший на зубах футбольный афоризм:

— Мяч круглый.

— Ну, а все-таки?

— Не порти настроения, Олег! — взмолился Сергей. — Так все хорошо: ты приехал, старую дружбу вспомнил, радость нам доставил. Зачем же о неприятном?

Олег рассмеялся и решил:

— Тогда поехали.

Стадион был набит битком, но Олег, Сергей и Эдуард сидели вольготно: их устроили в хитрой ложе. Трибуны гудели, трибуны ревели, трибуны попеременно рыдали от восторга и горя. Мяч в сетке! Мяч в сетке! Гол! Их было семь.

Когда десятка гостей, забив эффектный мяч головой, третий свой мяч, сделала счет четыре — три и свела преимущество хозяев до минимума, Сергей застонал:

— Что же это такое?! Когда это кончится?

Олег глянул на стадионные часы и успокоил:

— Через семь минут. И не волнуйся: все будет как надо.

— А как надо? — ироничный Эдуард улыбнулся. — И кому надо?

— Как? Да так, чтобы ваши выиграли. Кому? Вам, конечно, патриотам, болельщикам, фанам своей команды, — разъяснил все Олег и, посмотрев в шоколадные глаза Эдуарда, в свою очередь поинтересовался: — Надеюсь, вы поставили на своих, Эдик?

— Я всегда ставлю на своих, — двусмысленно ответил Эдуард.

Прозвучал наконец длинный финальный свисток. Трибуны восторженно взвыли. Трое в ложе встали и пошли к выходу. На табло были цифры 4: 3. На ходу Олег, обеспокоясь, вспомнил:

— Эдик, вы не забыли? Никаких: я за рулем, вы сегодня мой гость.

— Мы же договорились, Олег Александрович, — мягко укорил суетного Олега Эдуард.

Они шли в толпе счастливых и шумных болельщиков, которые, все как один, кричали друг другу о том, что у них и их кумиров появился реальный шанс.

Пешком добрались до гостиницы. Олег пересек уютный темноватый пустынный вестибюль и, подойдя к портье, с тихой безапелляционностью (знал, как холуев держать в ежовых) распорядился:

— К одиннадцати часам вызовите такси.

И, не дождавшись ответа, направился к Сергею и Эдуарду.

В номере их встретил роскошно накрытый стол. Чревоугодник Сергей, с удовольствием разглядывая напитки и закуски, с завистью отметил:

— Умеешь ты, Олег, с этой публикой! А со мной они или хамят, или амикошонствуют.

— Олег Александрович — гость нашего города, — напомнил Эдуард.

— Ну и что? — огрызнулся Сергей. — А я — его знаменитый гражданин.

Уселись. Олег в две рюмки налил коньяку, а себе — пепси-колу. Эдуард с Сергеем переглянулись, вспомнили и вздохнули, подняв рюмки.

— За победу! — провозгласил Эдуард, и они быстро выпили.

Посмотрев на них, скривившихся и быстро закусывающих, Олег отхлебнул из фужера и уточнил:

— За нашу победу.

— Кино «Подвиг разведчика»! Я его мальчишкой раз двадцать смотрел! до смерти обрадовался Сергей и тут же изобразил: — Вы болван, Штюбинг!

— Штюбинг в данном случае я, — решил Олег, — и в связи с этим один вопрос: я — болван от рождения или из меня сегодня болвана делали?

— Ты о чем? — спросил Сергей, разливая по второй.

— Я о сегодняшней игре, Сережа, и о результатах этой игры.

— И игра и результат нас устраивают, — встрял Эдуард.

— Тебя, Эдик, — уточнил, перейдя на «ты», Олег.

— Почему только меня? И Сережу, и всех болельщиков, и город, и республику…

— Игра, конечно, не ахти, — признался Сергей, но тут же спохватился: — Но голы — красавцы!

— Помнишь, Сережа, лет тридцать тому назад приезжала к нам негритянская профессиональная баскетбольная команда «Глоб троттерс»? До чего же они красивые мячи в корзинку забрасывали! Но играли-то они между собой, и не игра это была, а спектакль.

— Я, Олег, не хочу ничего знать, — признался Сергей. — Когда я вижу на поле команду, за которую отыграл пятнадцать лет, я из профессионала превращаюсь в скудоумного фаната. Наши выиграли, и я счастлив.

— Хорошо тебе, — позавидовал Олег.

В одиннадцать они вышли из гостиницы. Таксомотор их ждал. Распахнув заднюю дверцу, Олег пропустил на сиденье Сергея и Эдуарда, а сам устроился рядом с шофером.

— А ты куда? — удивился сильно поддатый Сергей.

— Хочу вас проводить, — объяснил Олег, — сначала тебя домой доставим, потом Эдика. Ты не возражаешь, Эдик?

— Да что вы, Олег Александрович! — обиделся Эдуард.

— А уж потом я немного по городу покатаюсь. На прощанье.

Машина, преодолевая крутые подъемы, кряхтя и стеная, добралась до Сергеева дома. Олег и Сергей вышли из такси и страстно обнялись. Целовались, молотили друг друга по лопаткам.

Распрощавшись с Сергеем, Олег сел на свое место в машине и, посмотрев на шофера загадочно, сунул ему в верхний карман пиджака сиреневую бумажку:

— Будь добр, браток, погуляй минут десять, ножки разомни.

Ни слова не говоря, шофер вылез из машины. Эдуард спросил с заднего сиденья:

— Вы хотите сообщить мне что-то очень серьезное, Олег Александрович?

Положив подбородок на спинку сиденья, Олег рассматривал Эдуарда:

— Я хочу услышать от тебя нечто секретное, Эдик.

— У меня от вас секретов нет, — сообщил, улыбаясь, Эдуард. — Да и вообще, я весь как на ладони.

— На чьей?

— Не надо обижать меня, Олег Александрович.

— Я не хочу тебя обижать. Наоборот, я хочу тебя расположить. Я тебя мало, точнее будет сказать, совсем не знаю, Эдик. Три встречи в сборной в мой последний год, многие годы только «здравствуйте — до свидания». Вот и все. Но мы — футболисты, Эдик, и я надеюсь, что ты будешь со мной откровенен.

— Мы уже не футболисты, — напомнил Эдуард.

— …А деловые люди, — догадался о несказанном Олег. — Что ж, деловые так деловые. У меня к тебе предложение: ты — нужную мне информацию, я тебе — очень ценный совет на будущее. Идет?

— Это смотря какая информация и какой совет.

— Выясним в течение разговора, — решил Олег и встал коленями на свое сиденье. — Договорились?

— Договорились, — согласился Эдуард.

— Насколько мне известно, главная контора подпольного футбольного тотализатора находится там. — Олег мотнул головой в ту сторону, где должны быть, по его понятию, горы. — Я не спрашиваю тебя, кто заправляет местным филиалом, я догадался об этом по некоторым твоим реакциям. Не отрицай и не подтверждай, мы же договорились. Скажи мне только одно: кто глава всего предприятия? Не номинальный там директор-распорядитель, а подлинный хозяин?

— Только-то и всего? — удивился Эдуард. — Не такой уж это секрет. Да вы его должны знать. Помните, Человек-гора?

Пришло время удивляться и Олегу:

— Это Гришка-то тяжеловес? Тюлень этот усатый?

— Он не тюлень, Олег Александрович, он — носорог.

— Так, — Олег уселся на сиденье как следует, открыл дверцу и крикнул в черную, как чернила, ночь: — Водила!

Водила вернулся, и они поехали, и очень быстро приехали. Эдуард пошел было к своему подъезду, но вернулся тотчас, и Олег предупредительно опустил стекло.

— Моя информация, видимо, не очень вас удовлетворила, но я вам ее дал. Очередь за ценным советом.

— Не ставь в послезавтрашнем матче на итальянцев. — Сказав это, Олег поднял стекло.

Эдуард двумя пальцами взял под несуществующий козырек и удалился. Шофер включил мотор и ждал указаний. Не дождавшись, спросил:

— Теперь куда, шеф?

Олег благодарно кивнул (всего двадцать пять рублей, и уже не он, таксист, — шеф, а он, Олег, — шеф) и дал задание весьма неопределенное:

— Мне бы фирменных сигарет. Блок.

— Понятно, — уяснил для себя маршрут шофер.

Они ехали в тот странный район города, название которого по причудливой случайности совпадало с названием подмосковного дачного поселка. Миновав официальный социалистический город, таксомотор завертелся в узких извивающихся темных переулках. Попетляв довольно долго, шофер уверенно затормозил и выключил мотор.

— Теперь мне куда идти? — спросил Олег.

— А никуда. Сидите и ждите. Сами подойдут, — сказав это, шофер потянулся через Олега и предусмотрительно открыл дверцу с Олеговой стороны.

На открытую дверцу облокотился худенький высокий паренек лет четырнадцати — пятнадцати и спросил:

— Что надо?

— А что ты можешь мне предложить? — вопросом на вопрос ответил Олег.

— Все, — с достоинством отвечал паренек.

— Тогда блок «Ротманс».

— Готовьте деньги, — предупредил паренек и исчез.

Шофер, откинувшись в угол, насвистывал с закрытыми глазами, отдыхал. Олег пытался хоть что-нибудь разглядеть в кромешной мгле. Кроме силуэтов одноэтажных домов, не видно было ничего. Появился паренек, кинул на колени Олега кубический блок и потребовал:

— Деньги.

Зная местный прейскурант, Олег протянул пареньку соответствующую бумажку:

— Спасибо. Держи.

Паренек взял купюру и потребовал еще, разъясняя:

— Еще красненькую. «Ротманс» плоский.

Олег мелкими деньгами набрал десятку, протянул ее пареньку и сказал:

— Мне твой хозяин нужен. Можешь его позвать?

— А зачем он вам? Все, что вы хотите, я исполню.

— Он мне сам нужен. Дело у меня к нему.

— Тогда ждите. — И паренек исчез.

Через некоторое время подошел, судя по короткому и тяжелому дыханию, толстый и немолодой человек. Не наклоняясь, а потому не видя Олега, толстяк спросил:

— У кого тут ко мне дело? Выходи, говорить будем.

Олег вылез из автомобиля. Плешивый толстый усач лет шестидесяти взял его под руку и повел. Отвел, правда, недалеко, остановился и приступил:

— Давай дело.

— Мне ствол нужен, — свободно информировал толстяка Олег.

Толстяк, не мигая, довольно долго смотрел на него, потом скучно осведомился:

— Пистолет, револьвер, автомат?

— Пистолет.

— Есть офицерский «вальтер» с двумя запасными обоймами. Семьсот.

— Я цены знаю. Пятьсот.

— Шестьсот.

— Пятьсот, дядя. Я не миллионер.

— Шестьсот, — твердо решил толстяк. — Еще одна обойма и сбруя в придачу. Под мышкой «вальтер» будешь носить. Совсем незаметно.

— Черт с тобой, — согласился Олег. — Давай.

— Рустамчик, — не повышая голоса, позвал толстяк. Рядом с ними тотчас оказался знакомый паренек. — Погуляй с клиентом, Рустамчик.

— Пошли, — скомандовал Рустамчик.

Он довольно долго заставлял Олега протискиваться через узкие проходы, обходить какие-то кусты, прыгать через дувалы до тех пор, пока они не наткнулись на ожидавшего их толстяка.

— Долго мне тут через дувалы прыгать? — раздраженно спросил Олег. — Я вам не козел.

— А может, козел? — грозно спросил толстяк и приставил пистолет к Олегову животу.

— Не пугай меня, дядя. У меня сердце слабое, — сообщил Олег и отвел руку с пистолетом в сторону.

— Зачем пугать? — радостно изумился толстяк. — Просто товар показываю. Мы ведь с тобой коммерцию ж делаем, да? Давай деньги.

Пятьсот Олег вынул из внутреннего кармана пиджака, дополнительную сотню — из заднего брючного:

— Считай.

— Зачем считать? Я честного человека сразу вижу. — Толстяк передал деньги Рустамчику и предложил Олегу: — Снимай пиджак, сбрую примерим.

Олег снял пиджак, толстяк ловко приспособил сбрую и в гнездо воткнул пистолет. Олег снова влез в пиджак, одернул его, разносторонне пошевелился и одобрил:

— А что, удобно!

— Я же тебе говорил: благодарить будешь! — обрадовался толстяк, вручая Олегу аккуратно упакованные обоймы.

Неторопливый южный поезд притащился к месту своего назначения к концу дня. Олег стоял у открытой двери вагона и с удовольствием смотрел на приближающиеся буквы названия города, который он любил. Поезд еще катил, а рядом с площадкой, на которой стоял Олег, уже шагал немолодой, очень подвижный, хорошо одетый человек среднего роста. Он шел рядом, смотрел на Олега и улыбался.

— Миша, Мишенька, — узнал человека Олег и выпрыгнул на ходу.

— Не молодые, а безобразничаете, — криком осудила его проводница.

Немолодым было не до нее: положив руки на плечи, они рассматривали друг друга.

Новый бордовый Мишин «Москвич» побежал от города в горы.

— У тебя-то как? — спросил Олег, рассматривая через стекло полузабытые скалы. — По-прежнему столовой заведуешь?

— Я эту столовую в аренду взял, — отвечал Миша. — Ресторан теперь у меня. «У футболиста» называется. Клиенты довольны, государство довольно, а мне почему недовольным быть? Сам себе хозяин.

— Ах, какой ты молодец, Мишка! — искренне восхитился Олег.

«Москвич» бежал недолго. Километров через двадцать он свернул и, въехав в большое село, остановился у дома с вывеской, на которой и впрямь было написано: «У футболиста».

Они поднялись по ступенькам, и Миша сорвал со стеклянной двери рукописное объявление.

— Что там написано? — спросил Олег, увидев, что написано не по-русски.

— Извините меня, я сегодня не работаю, потому что ко мне приехал мой лучший друг, великий футболист Олег Норов, — перевел Миша и открыл дверь.

В зале столиков на пятнадцать никого. Олег осмотрелся. Камень, тяжелое, без дураков, дерево, отличные, в изящных рамках, фотографии по панели — футболисты.

— Где я? — полюбопытствовал Олег.

Миша молча указал на фотографию, открывающую экспозицию. Молодой Норов в падении забивает головой гол. Красиво. Олег обернулся к Мише:

— А ты?

Фотография Миши была последней в ряду. Молодой Миша, обхватив голову руками, в отчаянье сидит рядом с лежащим вратарем. А мяч в сетке.

— Вот так я играл в защите, — горестно признался Миша.

— Самоуничижение — грех пуще гордыни. Я-то знаю, как ты играл в защите.

Из внутреннего помещения в зал вошла статная женщина с подносом в руках и от двери уже сказала чудным грудным голосом:

— Здравствуй, Алик.

Олег бросился к ней, отобрал поднос, поставил его на ближайший столик, осторожно взял ее руки в свои, поцеловал их поочередно.

— Тома, Тома, Тома, — говорил Олег, — сестричка ты моя…

Тамара освободила руки, взяла Олега за уши, поцеловала в обе щеки, отстранилась и снова взяла в руки поднос:

— Садитесь, мужчины.

Они послушно сели за столик у окна.

— Любимый столик Человека-горы, — сказал Миша.

— Да ну его! — отмахнулся Олег и, наблюдая за тем, как Тамара расставляет закуски, добавил: — Пока. А сейчас будем вспоминать старое, да, Тома?

Последним на стол был поставлен стеклянный графин, полный сверкающей воды. Осмотрев дело рук своих, Тома разрешила:

— Приступайте, мужчины.

— А ты? — обиделся Олег.

— У вас мужские дела. Поговорите, подумайте, а потом уж и я приду, ответила Тамара и ушла.

Миша разлил воду по фужерам.

— Ты что, тоже воду будешь пить? — удивился Олег.

— Ты не пьешь вина, и я не пью вина. Зачем мне пить, когда ты не пьешь?

Опередив Мишу, Олег поднял фужер:

— С этим маленьким бокалом, но с большим чувством… Я хочу выпить за память, Миша. Я помню, как двенадцать лет и десять месяцев назад ты разыскал меня в Ростове пьяного, грязного, вонючего. Я помню, как ты привез меня к себе. Я помню, как я лежал на диване, а ты, скрипя зубами, носил мне кувшины с вином. Я помню, как однажды, проснувшись среди ночи, я увидел вас с Тамарой. Ты смотрел на меня, а Тамара плакала. Я помню твой взгляд и Тамарины слезы. Я помню, что подумал тогда о вас и о себе. Я помню, как умирал, а ты сидел рядом и гладил меня по голове, лишая меня возможности просить о выпивке. За память, Миша. И за дружбу, твою дружбу, которая спасает.

Они чокнулись и выпили воду до дна.

Консерватор Олег Александрович Норов любил старину. Эта гостиница была построена в начале века в стиле модерн.

— Хорошо, — сказал Олег, разглядывая замысловатое антре отеля.

Миша не ответил, потому что смотрел на черную «Волгу», которая остановилась впритык к его «Москвичу». Из «Волги» вышел молодой человек в строгом костюме и шляпе, подошел к Олегу и осведомился:

— Олег Александрович?

Олег кивком подтвердил, что он Олег Александрович. Тогда молодой человек вынул из кармана незапечатанный конверт:

— Велено вам вручить.

Олег, не заглядывая в конверт, осведомился:

— Что это?

— Авиационный билет на первый завтрашний рейс в Москву. Вам.

Олег вынул из кармана билет и клочок бумаги, на котором было написано грубым почерком: «Счастливого пути, Олег. Гриша».

— Передайте Грише, что он ошибся. Я уезжаю послезавтра. У меня в этом городе на завтра запланирован ряд серьезных мероприятий. Кроме того, я хочу посмотреть матч.

— Я передам, — серьезно ответил молодой человек.

— И еще, — не давая ему уйти, добавил Олег, — я хотел бы повидать Гришу.

— Я передам, — серьезно ответил молодой человек.

— И еще, — ощерился в улыбке Олег, — передайте ему три слова: «Ай да Эдик!»

— Я передам, — серьезно ответил молодой человек и направился к черной «Волге».

Олег и Миша проследили за тем, как исчезла во тьме черная «Волга».

— Пойдем по городу погуляем, — предложил Олег, — я его почти забыл.

Они спустились по проспекту, свернули направо и вышли на мост через реку. Посредине моста они остановились и стали глядеть на воду.

— Нас ведут, — сообщил Миша.

— А ты как думал? Они же начали.

— А мы?

— А мы возвращаемся в гостиницу.

До часу ночи Олег, валяясь на громадной кровати, увлеченно читал по-английски истрепанный том Микки Спилейна «Я сам — суд присяжных». В час, с сожалением отложив Спилейна, выбрался из кровати, цепляясь (иначе и не вылезешь), за извилистую, стиля модерн, спинку, погасил торшер, настольную лампу, люстру с висюльками и в темноте уселся в кресло — ждать.

Потрескивала прямо под его окном неоновая буква, слабо освещая номер малоприятной неживой голубизной.

Олег сидел и ждал. В коридоре протяжно ударили напольные часы полвторого. Наконец пробило два. Олег подошел к двери, прислушался. Тихо было в гостинице, совсем тихо. И тотчас в дверь поскреблись.

— Кто там? — негромко спросил Олег.

— Я, Олег Александрович, — шепотом, откликнулись из коридора.

Не включая электричество, Олег открыл дверь.

База была отгорожена монументальным забором от пылких поклонников команды, и проникнуть на ее территорию можно было только через калитку, у которой стоял страж в шикарных усах, необъятной кепке и почему-то с красной повязкой на рукаве. Когда вылезшие из машины Олег и Миша направились к калитке, страж, как Раймонда, встал на их пути и крикнул гортанно:

— Не пущу!

— Почему? — тоже закричал Миша.

— Потому что запрещено!

— Ты меня знаешь?!

— Я вас знаю, Михаил Илларионович!

— Тогда пропусти!

— Не пущу!

Из уважения к Олегу ругались по-русски. А от жилого здания уже бежал, размахивая руками, маленький, с выпученными глазами, человечек, пронзительно шипевший:

— Тише, тише!

— Что тише? Почему нас не пускают?! — кричал на него Миша.

Человечек уже подбежал к ним:

— Команда отдыхает, команда на карантине перед сегодняшним матчем, и к ней не пускают никого, дорогой Михаил Илларионович, — вежливо объяснил человечек.

— Нам твоя команда не нужна, — невежливо сказал Миша. — Нам тренер нужен.

— Теодора Георгиевича на базе нет, — с плохо скрываемым торжеством сообщил человечек.

— Это как же так?! — пришло время удивляться Олегу. — Перед таким матчем — и не с командой?!

— Теодора Георгиевича срочно вызвали в комиссию народного контроля, а оттуда он поедет на совещание в Спорткомитет.

Они сели в «Москвич» и поехали. Серый «жигуленок», стоявший все это время в отдалении, тотчас тронулся вслед за ними.

— В открытую ведут, — глядя в зеркальце, понял Миша.

— А зачем им теперь стесняться? — парировал Олег.

Опять повороты, скалы, деревья, верстовые столбы. И гостиница.

Выйдя из машины, Олег через открытое оконце пожал Мише руку:

— До скорой встречи, старый хрыч!

Он обедал в полупустом гостиничном ресторане. Рано обедал, потому что не завтракал. Прикончив харчо, он поднял глаза и увидел рядом с собой знакомого молодого человека в строгом костюме, который на этот раз шляпу держал в руке.

— Разрешите? — спросил молодой человек, отодвигая от стола свободный стул.

— Валяй, — разрешил Олег, откинулся на стуле и, рассматривая молодого человека, промокнул бумажной салфеткой губы.

Молодой человек присел на стул:

— Вы хотели встретиться с Григорием Давыдовичем. В четыре часа за вами приедут.

— У тебя все? — спросил Олег.

— У меня все, — ответил, подчеркнув «меня», молодой человек.

— Тогда пошел вон, — негромко предложил Олег.

Ровно в четыре Олег был в черной «Волге». На заднем сиденье. Сидевший рядом с шофером все тот же молодой человек, обернувшись к нему, заботливо предложил:

— Устраивайтесь поудобнее, Олег Александрович.

Олег покосился на своего соседа по сиденью — квадратного паренька с гордо демонстрируемыми крутыми плечами — и фразой из старого анекдота поблагодарил всех:

— Спасибо за компанию.

Знакомый молодой человек жаждал вести светскую беседу:

— Как вам нравится наш город, Олег Александрович?

— Смею надеяться, что город пока что не ваш, — ворчливо заметил Олег. Молодой человек охотно захохотал, а отхохотавшись, оценил Олегову реплику:

— Приятно беседовать с остроумным человеком. И я уверен, что общение с вами доставит радость и Григорию Давыдовичу.

— Доставит, доставит, — пообещал Олег.

Черная «Волга» выбралась за город. Олег с интересом глянул в окошко:

— Мы что, к Мише едем?

Молодой человек, опять с удовольствием похохотав, подтвердил:

— А куда же еще? Посидим «У футболиста», поболтаем по-свойски, а потом все вместе на футбол.

На стеклянной двери ресторана опять висела надпись не по-русски.

— Что здесь написано? — спросил Олег.

— Закрыто по техническим причинам, — перевел молодой человек и распахнул дверь. — Прошу.

Олег шагнул в ресторан. Квадратный из машины и еще один, что выскочил из-за двери, схватили его за руки, а молодой человек в строгом костюме уверенно сунул руку Олегу за пазуху, выдернул из-под пиджака «вальтер».

— Здравствуй, Олежек, — поприветствовал его со своего любимого места Человек-гора.

Он и впрямь превратился в гору, бывший боксер-тяжеловес Гриша, даже слегка смахивал на Казбек. Маленькая головка, необъятные покатые плечи, расходящиеся, как склоны, локтями поставленные на стол руки.

— Ай да Эдик! — сказал Олег и увидел сидевших в противоположном от Человека-горы углу Мишу и Тамару. — Миша, эти мерзавцы чем-нибудь обидели вас?

За Мишу ответила Тамара:

— Они здесь хозяйничают с самого утра, как только Миша к тебе поехал, Алик.

— Молчи, женщина! — прикрикнул на Тамару Человек-гора и предложил Олегу: — Иди ко мне за стол, Олежек. Говорить будем.

Олег пошел к столу, а трое остались у дверей. Человек-гора сидел спиной к окну. Олег устроился слева от него и боком, так, чтобы и солнце из окна не слепило, и было видно, что делает троица у дверей.

— Кушать будешь? — заботливо поинтересовался у Олега Человек-гора.

— Иди ты, Гриша, знаешь куда, — тоскливо отозвался Олег.

— Какой грубый! — удивился Гриша. — Не хочешь, так говори культурно: не хочу кушать. И зачем меня посылаешь — ведь сам хотел встретиться со мной?

— Я хотел встретиться с тобой наедине, чтобы поговорить о жизни.

— Так говори.

— Я хотел спросить у тебя, Гриша, как ты, знаменитый в прошлом спортсмен, сейчас превращаешь спорт в дешевую распродажу, лишаешь людей истинного удовольствия от спортивной борьбы, неправедными деньгами растлеваешь мальчишек, которые могли бы стать футбольными звездами и приносить радость миллионам?

— Сколько громких слов и нервных вопросов! — оценил Олегов монолог Гриша. — Не вмещаются они в тупую голову неученого бывшего борца! Очень умный ты, Олежек, и умно говоришь. Но я на все это имею простой ответ. Когда я боролся и завоевывал медали, я был всем нужен и все восхищались мной. Когда я перестал бороться и завоевывать медали, я стал никому не нужен и все отвернулись от меня. Я был бедный, я ходил по кабакам и показывал дешевые фокусы, чтобы пьяные жирные скоты из жалости покормили и напоили меня. В один прекрасный день я понял наконец, что мне недоплатили по моим спортивным счетам, и решил взять недоплаченные деньги. Я беру свое, Олежек.

— А также мое, Мишино, всех тех, кто любит футбол? — перебил Олег.

— Такие, как вы, не делают ставок. Я беру у богатых.

— Да я не о деньгах, дурачок ты мой десятипудовый! — в сердцах воскликнул Олег. Трое у дверей зашевелились. — Они что, за тебя обиделись? — спросил Олег.

— Зато я не обиделся, — ответил Гриша. — Сейчас пообедаем вместе и на стадион поедем. Тамара, давай что-нибудь!

Тамара поднялась из-за стола.

— Посиди пока, Тамара, — жестко приказал Олег. — Мы еще не договорили.

— Спрашивай тогда быстрее, — велел Гриша. — Кушать очень хочется.

— Скажи мне, пожалуйста, кто сегодня тебе будет делать счет? Кого из игроков команды купили на сегодняшнюю игру?

— Не могу, дорогой. Коммерческая тайна.

— А может, все-таки скажешь?

— Не проси, дорогой. Не скажу.

— Я не прошу, Гриша, — отрезал Олег. Он сидел, навалясь грудью на край стола. А руки были под столом. И вдруг жахнул оглушительный выстрел. После выстрела Олег слегка придвинулся к Грише и тихонько спросил: — Ты понимаешь, куда я буду стрелять, если ты и твои мальчуганы попытаются сдвинуться с места?

Шок от выстрела уже прошел. Миша и Тамара подняли головы от стола, к которому они инстинктивно прижались, а мальчуганы у дверей мягко двинулись вперед.

— Стоять! — приказал им Гриша, а Олегу пожаловался со смешком: — Даже ногам горячо стало. Ты мне брюки, наверное, испортил.

— У них, — Олег кивнул на троицу, — оружие помимо моего «вальтера» имеется?

— Имеется, — признался Гриша.

— Пусть они все свои цацки Мише отдадут. Мишенька, обшмонай их, будь добр.

Миша выбрался из-за стола и подошел к троице. Все трое, держа руки в карманах, грозно смотрели на Мишу.

— Гриша, пусть они не делают глупостей. И чтоб ручонки подняли и к стеночке личиками своими стали. Ну!

— Делайте, что вам приказывают, — глухо отозвался Гриша.

Мальчуганы встали к стенке, подняв руки, а Миша быстренько и деловито их обыскал. Олегов «вальтер» он засунул себе за пояс, а два пистолета и три ножа отнес к столу, где сидела Тамара. Тамара сложила оружие в компактную охапочку и завернула в скатерть.

— Теперь, Миша, проводи их всех на кухню и покарауль там вместе с Тамарой. Мало ли что: ребята молодые, горячие. Когда они мне понадобятся, я их кликну. — Олег смотрел, как троица удалялась. Ушел и Миша. Ушла и Тамара, оставив сверток на столе.

— Где взял пистолет? — спросил Гриша.

— Не пистолет, а наган. Я его еще вчера под столом скотчем приклеил.

— Откуда знал, что у нас здесь с тобой свидание будет?

— Так это проще простого. Тебе нас обоих надо было под наблюдением держать, меня и Мишу. Меня-то еще можно было куда-нибудь заманить, а Мишу — нет. Ты и решил: удобнее всего здесь, вдали от города, на отшибе. Тем более что и столик у тебя в этом ресторане любимый имеется.

— Ты — хитрый, — догадался Гриша.

— Я — умный, — поправил его Олег. — Вопросов больше нет? Тогда у меня есть вопрос. Все тот же, надоевший тебе. Кого из игроков ты купил?

— Не скажу, — твердо решил Гриша.

— Я буду считать до пяти. И если за время счета ты не скажешь, то я отстрелю к чертовой бабушке то, чем ты так гордишься и ради чего, по сути, живешь. Я сделаю это, ты знаешь меня. Хотя бы только для того, чтобы сдержать свое слово. Раз…

— Ты псих, — перебил его Гриша.

— Тогда говори. По номерам и месту в игре. По фамилиям я ваших плохо знаю.

— Первый — вратарь. Третий — задний защитник. Шестерка — опорный полузащитник. Восьмерка — левый полузащитник. Десятка — нападающий.

— Десятый — это Арсен? — уточнил Олег. Гриша кивнул. Олег заорал: Миша, давай сюда кого-нибудь одного!

Вошел квадратный.

— Проверять меня будешь? — догадался Гриша. — Так этот не знает ничего.

— А кто из них знает?

— Один Роберт.

— Ты иди, — приказал квадратному Олег, — и Роберта позови.

Квадратный удалился на кухню. Вошел молодой человек в строгом костюме.

— Ну-ка, быстренько, Роберт, перечисли по номерам игроков, купленных вами на сегодня.

Роберт повел глазами в сторону Гриши.

— Говори, — разрешил Гриша. — Правду говори.

— Первый — вратарь, — медленно, вспоминая, заговорил Роберт, третий. Шестой. Восьмой. Десятый.

— Фу-у-у! Рука затекла! — Олег вытащил руку с наганом из-под стола. Миша, давай всех сюда!

— Ноги онемели, — признался Гриша. — Можно, я встану?

— Разомнись, Гришаня, разомнись, сиротка! — ликуя, разрешил Олег.

Гриша выпростал себя из-за стола и стал приседать в проходе. Пришедшие из кухни с интересом наблюдали за ним.

— Раз-два, раз-два! — помог ему командой Миша, направляясь к дверям. Вышел на крыльцо, сорвал объявление и вернулся.

Гриша закончил упражнения и, шумно дыша, поинтересовался:

— Сколько времени?

— Четверть шестого, Григорий Давыдович, — отрапортовал Роберт.

Гриша повернулся к Олегу, Гриша сиял:

— Ты опоздал, Олежек. Протокол заполнен, и через четверть часа мои ребята выйдут на поле на разминку.

В это время стали по одному входить в зал посетители, все, как на подбор, — здоровые молодые мужики. Они рассаживались за столики у выхода. Набралось их человек десять.

— Поехали, Олег, — позвал Миша, и уже Грише: — Мы все-таки постараемся успеть. А ты здесь со своими ребятками посиди минут десять, подожди. Мои друзья составят вам компанию.

На электронных часах стадиона было без пяти шесть. Как наскипидаренный кот, Олег помчался к служебному входу. Его попытались остановить, но он отбился и оказался под трибунами. В раздевалке команды уже не было.

— Тэд! — отчаянно позвал Олег.

— Я здесь, Олег Александрович, — тут же отозвался интеллигентный, с милым акцентом голос.

Олег оглянулся — тренер стоял в дверях.

— Слава тебе, господи! — Олег сразу обмяк и сказал расслабленно: — Мы сегодня ночью почти все правильно просчитали, Тэд. За исключением восьмерки. Он — тоже их.

— Не беда, заменим через десять минут. Да вы успокойтесь, — Тэд мягко обнял Олега за плечи, — все будет в порядке.

Они прошли темными коридорами и оказались на беговой дорожке стадиона. Они вышли на свет тогда, когда команды уже были в центре поля. Футболисты поочередно приветствовали трибуны, а трибуны яростно гудели в ответ. Олег и Теодор Георгиевич не торопясь брели по беговой дорожке вдоль лицевой линии. Вдруг Олег остановился и ахнул:

— Ты с ума сошел, Тэд! Почему играет Арсен?

— Потому что он очень хорошо играет, — ответил Тэд.

— Сегодня он будет очень хорошо играть на них. — Олег махнул рукой и поплелся за Тэдом.

Тэд взял его под руку и на ходу стал ласково объяснять:

— Он — мой любимый ученик, Олег Александрович. И сегодня он будет играть в футбол, которому я его учил.

Они устроились под веселеньким матерчатым навесом на скамейке запасных.

Осторожничая, итальянцы, овладевшие мячом, таскали мяч на своей половине поля. Наши выжидали у средней линии. Так продолжалось до тех пор, пока трибуны не засвистели. Делать было нечего, и наши пошли в отбор.

— Готовь Славу. Будем менять восьмерку, — отдал распоряжение второму тренеру Тэд.

— Прямо сейчас? — удивился второй.

— Прямо сейчас, — подтвердил Тэд.

Второй корявой рысью потрусил за ворота, туда, где энергично разминались запасные.

— Где обычно сидит Гришка? — спросил Олег у Тэда.

— В важной ложе, Олег Александрович. Гриша — наша знаменитость.

Знаменитость в окружении холуев вошла в важную ложу, когда по стадиону объявили о замене. Услышав это, Гриша забыл сесть. Он стоял и смотрел на поле. Кто-то услужливо протянул ему бинокль, и он стал шарить окулярами, подсчитывая убытки.

Наблюдавший за ним из-под навеса Олег отвернулся и весело посмеялся. Посмеялся, как тут же оказалось, преждевременно. Двумя переводами мяча с края на край, разорвав жидкий задок темпераментно атаковавших наших, итальянцы вывели на удар своего лидера. Лидер находился под острым углом к воротам, и поэтому вратарь и защитники ждали передачи, но он пробил. Подрезанный мяч пролетел по крутой дуге и ввинтился в дальнюю девятку. Такое удается раз в год.

— Что же это такое? — прорыдал Олег.

— Гол, — ответил Тэд и заскрипел зубами.

В ватной тишине наши начинали с центра. Олег обернулся и посмотрел в сторону важной трибуны. Гриша уверенно сидел, раскорячив толстые ноги.

— Что делать, что делать? — ни к кому не обращаясь, бормотал Олег.

— Выигрывать, Олег Александрович, — решил Тэд. — Будем выигрывать.

Наши наступали. Самолюбиво, отчаянно, залихватски.

Арсен, получив мяч в центре, сместился вправо. На него шел защитник. Показав ему, что он сейчас пойдет в центр, Арсен прокинул мяч в правый край и стал обегать защитника. Тот понял, что проиграл позицию, и сблокировал Арсена. Перелетев через его бедро, Арсен упал на траву.

— У-у-у! — возмутился стадион, потому что Арсен продолжал лежать.

К нему уже бежали врач и массажист. Заграничный судья, остановивший игру, жестом показывал, чтобы пострадавшего уносили с поля. Опираясь на плечи врача и массажиста, Арсен на одной ноге допрыгал до линии и улегся на траву за пределами поля.

— Пойдемте, Олег Александрович, — предложил Тэд, и они направились к страдающему Арсену.

Подошли. Тэд сверху обратился к хлопотавшим медработникам:

— Идите на место. Я его вылечу.

Врач и массажист послушно удалились.

— Ты сейчас встанешь и будешь играть, маленький негодяй, наклонившись, с тихим бешенством произнес Тэд. — Ты понял меня?

— Я не могу, — признался Арсен.

— Можешь! — закричал Тэд.

— Подожди, Тэд, — сказал Олег и присел на корточки рядом с Арсеном. Ты помнишь, что сделал для тебя мой Игорь? Не от страха, не из-за денег он пожертвовал честью футболиста. Он сделал это ради тебя, во имя вашей дружбы. Я понял это и простил его. Если же ты сейчас не выйдешь на поле, прощения тебе не будет.

— Они убьют меня, — тоскливо сообщил Арсен.

— Даю тебе слово: они тебя не убьют. — Олег положил Арсену руку на плечо. — Единственный человек, который сегодня может убить тебя, — это ты сам. Вставай, Арсен.

Арсен поднялся. Тэд несильно толкнул его в спину и сказал:

— Иди, мой мальчик. Иди играть в футбол, которому я тебя учил.

Арсен играл так, как не играл никогда. Арсен играл так, как, может быть, не будет играть никогда. Защитники ждали его паса — он шел в обводку. Защитники выстраивали против него эшелон — он уходил от них при помощи стенки. Он играл с мячом и без мяча, он был вездесущ и неуловим. Он потащил команду, и команда заиграла в футбол. Стадион застонал от восторга и наслаждения.

Два мяча забил Арсен, а третий был забит с его подачи. Наши выиграли со счетом три — один. Они не отыгрались, но они выиграли.

Футболисты и судьи ушли с поля. С трибун уходили зрители. Олег и Тэд сидели на скамейке запасных. Не было сил встать.

— Не век же нам здесь сидеть, — решил наконец Тэд и поднялся.

Встал и Олег. Встал и обернулся к важной ложе. Среди опустевших скамеек сидел в окружении холуев Человек-гора. Олег сделал ему ручкой.

Под трибунами, у раздевалок, их ждал Миша. Он обнимал их, торжественно целовал и приговаривал:

— Ай, какие мы молодцы! Ай, какие мы молодцы!

— Молодцы-то, конечно, молодцы. Но ведь не отыгрались, Михаил Илларионович. — Тэд уже хотел большего.

— К черту арифметику, Тэд! Главное — как играли, как играли! Выплеснув эмоции, Миша осведомился уже деловито: — А куда вы сейчас?

— Мы — к ребятам, — сообщил Тэд.

— Тогда я побегу. У меня в городе дела, — решил Миша.

— А потом — сразу ко мне в гостиницу! — крикнул ему вслед Олег. Стол уже заказан!

Усталые, в пропотевшей форме ребята сидели в низких креслах. Никто не пошел в душ. Все ждали тренера, ждали с достоинством людей, честно и хорошо исполнивших свою работу, ждали слов, оценивающих эту работу.

— Что я могу сказать? — начал Тэд. — Что вы — молодцы? Вы это и без меня знаете. Что вы сегодня блестяще сыграли? Так и это вы понимаете. Просто я хочу низко поклониться вам за то, что я сегодня видел на поле. О чем мечтал, как в несбыточном сне, с того дня, как стал вашим тренером. И все это — мое счастье.

— И ваше, ребята, тоже, — добавил Олег. — Поверьте мне: я знаю об этом по невеселым итогам собственной жизни: пройдут дни, недели, месяцы, пройдут годы, но, вспоминая, вы всегда будете гордиться этим днем.

Уже стемнело, когда к их «Волге» подбежал складный, франтоватый жаркая мечта всех девушек города — Арсен с сумкой через плечо.

— Извините меня, что заставил ждать, — сказал Арсен, садясь на заднее сиденье рядом с Олегом.

— Мы не торопимся, — успокоил его Тэд и приказал шоферу: — Трогай!

Они ехали через город, и Арсен с жадностью смотрел на дома, тротуары, улицы, людей. Он знал, что и эти, которые гуляют по вечернему городу, и те, что сидят по домам, говорят о нем. Потом он подсказывал шоферу:

— Теперь направо. Еще раз направо. А теперь в этот переулок. Остановитесь, пожалуйста.

— А ты разве в этом доме живешь? — удивился Тэд.

— Да нет. Просто возле нашего дома перерыто все, а отсюда мне сейчас удобнее: вон по этой лесенке, и я у своего подъезда. — Арсен указал на каменные ступени, круто взбирающиеся наверх.

— Твои родители на матче были? — спросил Олег.

— Я не хотел, чтобы они смотрели этот матч, — честно признался Арсен. — Но отец с братом все равно пошли. А мама по телевизору смотрела.

— У них сегодня праздник, Арсен, — сказал Олег.

Арсен вылез из автомобиля и поблагодарил:

— Спасибо вам, Олег Александрович, спасибо вам, Теодор Георгиевич, за все, что вы для меня сделали. До свидания.

Из машины они наблюдали, как взбирается по ступенькам Арсен. И чем выше он поднимался, тем лучше его было видно: рядом с лесенкой находился на высоком столбе фонарь, и с каждой ступенькой Арсен приближался все ближе к источнику света.

В переулок на безрассудной скорости ворвался «жигуленок», почти заваливаясь, круто развернулся правым боком к лесенке. Олег все понял первым и закричал неистово:

— Падай, Арсен! Падай!

Арсен упал и покатился по ступенькам вниз именно в то мгновенье, когда из «жигуленка» послышались пистолетные выстрелы. Олег и Тэд одновременно выскочили из «Волги» и кинулись к стреляющим. Но было поздно: завершая разворот, «жигуленок» въехал на тротуар, дал газу и умчался из переулка.

Арсен уже сидел на нижней ступеньке и держался за плечо. Сумка валялась рядом.

— Они ранили тебя, мерзавцы! — скривился Тэд, видя, как намокает кровью рукав светлой куртки.

— Увезите меня отсюда, увезите меня отсюда, — лихорадочно просил Арсен, — чтобы мама ничего не знала.

— Куда тебя везти? — в растерянности спросил Тэд.

— Куда, куда — в больницу! — вмешался Олег.

Они осторожно подняли Арсена и под руки повели к «Волге». Шофер наконец догадался выйти из машины и открыть заднюю дверцу.

— Я сам, — твердо сказал Арсен и, вырвавшись, сам сел на заднее сиденье. Тэд сел рядом с ним.

Олег подобрал сумку Арсена и устроился рядом с шофером. Распорядился:

— В самую лучшую хирургическую клинику давай! И поживее!

Шофер согласно кивнул и включил мотор.

Они ехали через город по ярко освещенным улицам, где вальяжно прогуливались солидные мужчины, неспешно обсуждая прошедший матч.

— Кровь идет? — задал дурацкий вопрос Тэд. Арсен оторвал руку от плеча, тупо посмотрел на ладонь с густеющей кровью, ответил:

— Не знаю. — И удивился: — А дырка от пули только сзади, спереди нет.

— Значит, пуля в тебе застряла, — понял Олег и заорал на шофера: Быстрее не можешь?

— Теодор Георгиевич, вы папе позвоните, скажите, что вы меня на базу увезли. Только маме не говорите, только чтобы мама не знала, — попросил Арсен и обмяк.

«Волга» ворвалась на ярко освещенную площадку перед дверью, над которой горела красная надпись «Приемный покой». Шофер подкатил к самой двери.

— Ты сейчас в гостиницу давай. Там Мишу найдешь и немедленно его сюда! — приказал шоферу Олег, помогая Тэду извлекать Арсена с заднего сиденья. Арсен, утратив истерическую моторность, покорно подчинялся чужим рукам.

Олег и Тэд сидели на длинной скучной скамье в ожидании врача, который увел Арсена на операцию. Держа Арсенову сумку на коленях, Тэд механически ковырял указательным пальцем дырку в блестящей материи. Дырку от пулевого входа. Олег внимательно наблюдал за манипуляциями Тэда. Понаблюдал, понаблюдал и посоветовал:

— Ты сумку открой и посмотри, что там пуля попортила.

— А? — очнулся Тэд. — А-а-а…

Он открыл сумку и обнаружил там любовно упакованные в целлофан адидасовские бутсы, простреленные насквозь.

Ворвался Миша с криком:

— Ну как там? Мне шофер все рассказал.

— Оперируют, — информировал его Олег.

— Дела. — Миша уселся рядом с Тэдом, отобрал у него бутсы, поковырял тоже дырочку, повторил: — Дела.

С дребезжанием растворилась стеклянная дверь, и появился оживленный самоуверенный врач. Трое молча смотрели на него.

— Вот что значит — настоящие мужчины, футболисты! — радостно констатировал врач. — Другие бы уже кричали: «Ну как там? Ну как там?» — а они с достоинством молчат.

— Ну как там, доктор? — спросил Тэд.

— Да все в порядке, — небрежно ответил врач. — Кость не задета, пуля застряла в мягких тканях, почему-то она была на излете… — Он взял в руки протянутые Мишей бутсы, посмотрел на них, осознал: — Теперь понятно… Вот что, футболисты, я обязан сообщить о происшедшем органам милиции.

— А почему не сообщить? Сообщай, сообщай, — разрешил Миша.

Шофер «Волги», открыв заднюю дверцу, в размышлении созерцал сиденье.

— Ты мне больше не нужен. Отдыхай! — сказал ему Тэд.

— Отдохнешь тут с вами. — Шофер был ужасно недоволен. — Мне полночи сиденье отмывать придется.

— Поговори у меня! — проворчал Тэд, последним садясь в «Москвич».

«Москвич» опять бежал за город.

— Он далеко живет? — спросил Олег.

— Да нет, километров пятнадцать от города, — ответил Миша.

— Ты на всякий случай мою машинку прихватил?

— Прихватил, прихватил, но, думаю, она не понадобится.

— А зачем мы к нему едем? — задал недоуменный вопрос Тэд.

— Спросить, зачем он это сделал, — невозмутимо пояснил Олег, а Миша конкретизировал:

— Сначала он расскажет нам, кто стрелял, а потом мы его отвезем в милицию.

— А действительно, зачем он это сделал? — вдруг задумался Олег.

— Не понимаешь, да?! — завелся Миша. — Сказал — сделал. Пригрозил привел угрозу в исполнение. Слово держал, идиот!

Дом Гриши — миниатюрная дурацкая крепость — стоял на склоне, окруженный обширным покатым садом, который был освещен спрятанными в траве матовыми фонарями.

Втроем, не таясь, подошли к двери в могучем каменном заборе и позвонили. Звонок раздался где-то поблизости. Очень скоро из-за двери поинтересовались:

— Кому что надо?

— Гришка дома? — грубо спросил Миша.

— Григорий Давыдович отдыхает. Не надо его беспокоить.

— Открывай, а то дверь сломаем к чертовой матери! — заорал Миша.

— Зачем же ломать? — донеслось из-за двери. — Хочешь, чтобы открыл? Открою.

Открыл ветхий старичок.

— Ты кто? — грозно полюбопытствовал Миша.

— Дядя, — исчерпывающе ответил старичок.

— Кто в доме?

— Совсем один Григорий Давыдович. Одинокий.

— А шпана его где?

— Шпана Григория Давыдовича привезла и уехала.

Миша отстранил старичка, и они пошли к дому. Сад светился в ночи, а дом был темен. Они шли к дому выложенной каменными плитами дорожкой.

Миновав громадную террасу, проникли в огромную гостиную, полуосвещенную садовыми фонарями. Миша решительно включил электричество.

Пусто было в гостиной. Миша потребовал объяснений у старичка, который плелся за ними:

— Где он?

— В кабинете, наверное. — Старичок рукой указал на дверь наверху, к которой вела красного дерева винтовая лестница. Все трое поднялись по этой лестнице, и Миша открыл дверь. В кабинете было совсем темно. Миша долго шарил рукой по стене, прежде чем нащупал выключатель. Вспыхнула люстра. Прижавшись к ней и слегка оттеснив ее в сторону, на короткой веревке, привязанной к фундаментальному люстровому крюку — он мог выдержать и десять пудов — висел Гриша без пиджака и ботинок. Ноги в носках всего сантиметров на десять не доставали до пола, накрытого ковром.

Неразделимая в этот день троица устало ввалилась в гостиничный вестибюль. У ресторанной двери их ждал метрдотель. Он распахнул эту дверь и возгласил:

— Прошу!

В ресторанном зале, как и положено по нынешним правилам — шел первый час ночи — посетителей не было. Но строем стояли официанты. Но нетронутой гастрономической роскошью на белоснежной скатерти предлагал себя накрытый посредине стол. Но замер оркестр на эстраде.

Как только они вошли, оркестр рявкнул футбольным маршем Блантера, тем, который в сороковые — пятидесятые годы любовно звался «Мазуркой Синявского».

— Все валяешься, — недовольно заметил Миша, входя в гостиничный номер. Действительно, тщательно одетый Олег беспечно валялся в огромном кресле. — Вот билет. Летишь завтра, как барин, первым классом.

— А почему не сегодня? — капризно поинтересовался Олег.

— Потому что сегодня ты будешь давать показания в милиции. Вставай, нам надо произвести кое-какие расчеты, — и выложил на стол три банковских упаковки десяток.

Олег поднялся, подошел:

— Что это такое?

— Твоя тысяча, которую я ставил, и выигрыш.

Олег положил в карман одну упаковку, а две другие пододвинул к Мише:

— Этих денег мне не надо.

— А я их куда дену? — злобно спросил Миша.

— Гришке на венок.

— Гордый очень, да? А сколько ты на все это дело потратил, ты считал? Бери, это твои деньги!

Олег засмеялся и взял еще одну упаковку:

— Ты прав. Что ж, буду, как Деточкин, — и вдруг понял: — Выплата-то какая большая! Гришка что — миллионы ставил?

— Свои и чужие — под расписку. Вчера вечером он стал несостоятельным должником.

— Выходит, мы его погубили.

— Выходит, он сам себя погубил, — поправил Миша.

Олег отошел к окну, посмотрел на улицу. Хорошо там было, солнечно. Ярко.

— Мы повалили букмекерскую контору, — Олег резко обернулся к Мише, его контору. Чья теперь заработает? Твоя?

— Я в эти игры не играю, Олег.

Олег подошел к письменному столу, оперся о него руками и, заглядывая в Мишины глаза, спросил:

— Те, которые стреляли, не из Гришкиной команды. Кто они?

— К сожалению, я не знаю, кто они.

— Да, тебя же не было с нами. Откуда тебе знать! Может, твои мальчики знают?

— Мои мальчики в деревне сидят по домам. Тебе нужно их алиби? Может, тебе нужно мое алиби? Тебе очень скоро станет стыдно, Олег.

Стыдно Олегу стало тотчас же. Злобный пар вышел, и он, как подкошенный, рухнул в кресло.

— Мне уже стыдно, извини меня, Миша. — Олег двумя руками безжалостно растер свое лицо. — На кого-то я очень хорошо поработал. Из меня сделали дурачка, Миша.

— А ты постарайся сделать дураков из них, — посоветовал Миша и выбрался из-за стола.

На трап он взбирался последним. Баул был сдан в багаж, но обе руки были заняты: в одной — бочонок с вином, — в другой — немыслимый букет. Остановившись на площадке, Олег умоляюще сказал бортпроводнице:

— Билет в нагрудном кармане. Возьмите его, будьте добры.

Бортпроводница вытащила из кармана билет, увидела первый класс и улыбнулась ободряюще:

— Все в порядке. Проходите, пожалуйста.

Но он не торопился. Он повернулся лицом к выходу из аэропорта, где у железного барьерчика стояли Тамара, Миша, Тэд, и помахал букетом.

В первом классе он оказался в одиночестве. Загнал под сиденье бочонок, букет положил на стол и сел у иллюминатора, поглядеть что там, на воле.

Трап не убирали. Видно, кого-то ждали. И дождались. Лихо промчавшись по полю, черная «Волга» резко затормозила у трапа. Из «Волги» вышли трое хорошо одетых молодых людей. Постояли у трапа немного, посмеялись и один из них — поджарый, легкий, — пожав руки приятелям, взбежал по ступенькам. И через несколько секунд оказался в отсеке, где пребывал Олег.

— Ба! Кого я вижу! — оптимистически вскричал поджарый (видимо, хорошо его проводили). — Олег Александрович! Какими судьбами?!

— Здравствуй, большой начальник Сева, — приветствовал его Олег.

Начальник Сева бросил свой кейс на одно сиденье, сам сел на другое, расстегнул пуговичку твердого воротничка, приспустил галстук (хороший галстук, французский) и, озорно улыбнувшись, отметил доброжелательно:

— Очень правильно вы все понимаете, Олег Александрович, просто приятно слушать. За исключением нюанса, пожалуй. Лучше бы на «вы» и по отчеству.

— Ишь ты! И сразу рогами! Во-первых, я не знаю твоего отчества. Помню, на взлете моей спортивной карьеры, забегал у нас в дубле один паренек, забегал, прямо говоря, средне, но я все-таки поинтересовался: кто такой? Сказали — Сева. А во-вторых, я тебя на пятнадцать лет старше. Так-то, большой начальник.

Засвистели моторы, и самолет потащился на взлетную полосу.

— Неужели шуток не понимаете, Олег Александрович? — прокричал Сева.

— Мимо тещиного дома я без шуток не хожу. — Олег не любил начальнических шуток. — Ты что здесь делал?

— Республиканское совещание по перестройке управленческого аппарата проводил.

Оба замолкли, потому что самолет, дрожа и воя, готовился взлететь. Сначала побежал, ускоряясь, — плиты под колесами щелкали все чаще, — и перестал бежать по неровному — взлетел. Когда в иллюминаторе показались горы, к ним заглянула бортпроводница. Обаятельно улыбнувшись, Сева попросил:

— Нам бы попить, лапочка.

Лапочка улыбнулась в ответ и, согласно кивнув, исчезла, чтобы вскорости появиться с двумя бутылками воды, фруктовой и минеральной, и двумя стаканами на подносе. Расставила бутылки и стаканы на столе, пожелала:

— Пейте на здоровье, — еще раз улыбнулась и исчезла. Хорошо летать в первом классе!

Сева раскрыл кейс, достал бутылку марочного коньяка и отвинтил ей головку:

— Конечно, мы с этим боремся, но по маленькой… — и нацелился налить Олегу. Олег накрыл ладонью свой стакан. — А-а-а… Чуть не забыл…

Плеснул себе грамм семьдесят, еще раз порылся в кейсе, извлек румяное яблочко, сразу принял всю дозу и яблочко надкусил, Олег дождался окончания процесса и спросил:

— Давно хотел узнать: как начальниками становятся, Сева?

Сева попил водички, поставил стакан на стол и ответил строго:

— По уму. По энергии. По знаниям. — Он откинулся в кресле, с удовольствием ощущая всем телом действие принятого. — Я на всю жизнь запомнил один ваш ответ журналистам, Олег Александрович. Кто-то спросил, почему вы не учитесь в инфизкультуре. А вы ответили: «Зачем? Меня болельщики и сейчас профессором зовут. А по знанию футбола я хоть завтра могу баллотироваться в академики». У вас так и нет высшего образования?

— Так и нет.

— И стало быть, теперь вы, интеллигент во множестве поколений, человек, свободно говорящий на трех языках, за двести пятьдесят рублей возитесь с сопливыми пацанами.

— Много же ты про меня знаешь, — перебил его Олег.

— Изучал вашу судьбу как негативный пример. Я никогда не считал себя профессором футбола.

— Ты им просто не был.

— Не в этом дело! Я понял то, что надо. И зубами, когтями… Институт, аспирантура, комсомол…

— Ты на вчерашнем матче был? — перебил его Олег.

— Был. А что? — Сева несколько ошалел от перемены курса.

— И как тебе игра?

— Игра как игра. Главное и огорчительно: не отыгрались. Никак в европейских кубках не можем завоевать твердых позиций. Вообще, если широко взглянуть на эту проблему…

— Да я не о проблеме тебя спрашиваю, — еще раз перебил его Олег. — Я о том, как блистательно играли и выиграли ребята.

— Выигрыш, проигрыш — какая разница? Результат один: из кубка вылетели.

— Ну, а наша с тобой команда как сезон завершит?

— Киевлян нам не достать, а в тройке будем.

— Второе или третье место — какая разница? — подхватил Олег. Правильно я понимаю?

— В общем правильно.

— Ты, случаем, в подпольной тотожке на результаты не ставишь?

— Я не знаю, что это такое, Олег Александрович, — абсолютно трезво заявил Сева.

— Жаль, мог бы иметь хороший навар. Я знаю один неожиданный результат завтрашнего тура.

— Какой именно?

— Наши проиграют этим. — Олег мотнул головой в ту сторону, где, по его разумению, должен был находиться первый город его турне. — Они за высшую лигу зацепятся, а нашим какая разница — второе или третье место? Будет третье, только и всего. Зато кое у кого перспективы — ого-го!

— Уже стихами говорите, Олег Александрович.

Олег придвинул к себе букет, выбрал розу попригляднее, колясь, отломил от стебля, воткнул себе в петлицу пиджака и провозгласил:

— Морали нет, есть только красота, как говаривал знаменитый эсер и литератор Савинков-Ропшин. Он правильно говорил, Сева?

Когда они приземлились, в Москве уже было темно.

— Я вас могу подвезти, Олег Александрович, — вяло предложил Сева.

— Спасибо, Сева. Ты езжай, мне багаж получать.

Сева с радостью убежал в толпу встречающих, из которой вдруг вычленился Игорь и позвал:

— Олег Александрович! Олег Александрович!

— Ты почему здесь? — хмуро поинтересовался Олег.

— Вас встречаю, — обиженно пояснил Игорь.

— До Москвы слухи докатились, что ли?

— Ага, — простодушно подтвердил Игорь. — Что с Арсеном?

— Да пустяки, царапина. Через неделю на поле выйдет.

— Как он играл, как он играл! — восхищенно вспомнил Игорь.

— А ты как завтра играть будешь?

— Меня не ставят на завтра, Олег Александрович. Поэтому и встретить вас разрешили.

— Почему не ставят?

— Говорят, сильно сдал физически. Функционально не готов.

— Кто говорит?

— Валерий Сергеевич и врач тоже.

— Что же ты так, Игорек? — непонятно высказался Олег и ощерился.

В Неопалимовском Олег расплатился с таксистом, сунул Игорю червонец, чтобы доехал, куда надо, и кинулся в свой подъезд. Поднялся в лифте, открыл дверь своим ключом и был оглушен ревом телевизора, включенного на полную громкость. Глуховатая мама смотрела «Взгляд». Оставив баул, бочонок и букет у вешалки, Олег прошел, на ходу прикрыв мамину дверь, к телефонному столику, сел в кресло и набрал номер:

— Валерий? Здравствуй, это Олег. Мне необходимо срочно увидеть тебя… А хоть сегодня… Прямо-таки сейчас… Без тебя не могут обойтись? Ну что ж, тогда я завтра с утра буду у вас на базе.

Олег швырнул трубку, потом, опомнившись, набрал еще один номер. Прослушал шесть длинных гудков, положил трубку на аппарат, откинулся в кресле, закрыл глаза и сидел так долго.

Вышла из своей комнаты мама с чашкой в руках, увидя его, несильно удивилась:

— Это ты? Я тебя не ждала сегодня…

— «Я тебя не ждала сегодня и старалась забыть, любя», — и, не желая объяснять маме, что это — из Иосифа Уткина, вскочил, поцеловал ее в щеку, привычно-заботливо осведомился: — Как ты себя чувствуешь?

— Я-то как всегда, — мама включила торшер и приступила к осмотру путешественника, — а ты вот неважно. Похудел, синяки под глазами…

— Устал, — ответил Олег, — пойду душ приму.

Он принял душ, натянул штопаный свитер, домашние портки и уселся рядом с мамой досматривать бойкий «Взгляд». Волосатые, полуголые, в кожаной рванине и кандалах молодые люди приступили к тяжелому року. Мать с неослабным вниманием продолжала смотреть на экран, а Олег решил идти спать.

Он чистил зубы, когда раздался телефонный звонок. Глянул на часы двадцать минут второго. В одних трусах прошествовал в коридор, поднял трубку, сказал искусственно сонным голосом:

— Да.

— Олег, это Зоя говорит, — как всегда в ночи, трубка орала, как реальный собеседник.

— Какая еще Зоя? — решил не узнавать Олег.

— Да ты что, Олег, меня не узнал?

— Узнал, узнал, — заверил ее Олег. — Это я так шучу, по ночам.

— Не до шуток, Олег. Только что мне с базы позвонил врач. Валерию плохо.

— Что с ним?

— Врач говорит — серьезнейший сердечный приступ. Я сейчас к нему еду. Поедешь со мной?

— А чем я могу ему помочь?

— Да не помочь! Он все время тебя поминает, поговорить хочет.

— Где встречаемся?

— Ты по-прежнему в Неопалимовском живешь? — и в ответ на подтверждающее Олегово хмыканье: — Так вот, я через пятнадцать минут буду у автобусной остановки. Той, что между Плющихой и Садовым.

— Договорились. Буду ровно через пятнадцать минут.

Олег натянул джинсы, надел кроссовки, влез в джемпер и уже на ходу напялил куртку.

У самой двери его прихватила мать:

— Куда это ты в такую пору, сын?

— Приятелю одному плохо, мама. Сердце.

— А ты что — доктор?

— В какой-то степени! — рявкнул Олег и выскочил на лестничную площадку. Не стал вызывать лифт, помчался вниз по лестнице — так быстрее. Выскочил из подъезда, слегка остолбенел от ночной переулочной московской тишины и понял, что торопиться не надо.

Он шел по переулку. Еле слышно шумели на осторожном ветерке полысевшие тополя, чуть потрескивая, шумела под ногами сухая листва.

Вот и остановка. Он уселся на скамейку в стеклянном закутке, стал ждать. Из-под не доходящего до земли стекла поддувало. И скучно было в закутке. Решил погулять. Он прогуливался по тротуару и слушал редкие звуки автомобильных моторов. Чаще — на Садовом, реже — на Плющихе. Все заглушили дьявольским ревом рокеры, промчавшиеся по Плющихе в Лужники. Опять тишина. И наконец, вывернулся с Плющихи в переулок «жигуленок», который приближался, слепя включенными фарами и тормозя. Олег поднял руку.

«Жигуленок» остановился рядом с ним. Ослепленный фарами, он не видел, кто за рулем, но ведь некому здесь останавливаться, кроме Зои. Он шагнул на проезжую часть и протянул руку, чтобы открыть переднюю дверцу.

Он не почувствовал удара, не успел почувствовать, просто то, что он видел, закрылось сиреневой пеленой, и ему стало все безразлично.

Через неопределенное время он на мгновенье прорвался сквозь сиреневую пелену и понял, что его куда-то везут. Но за пеленой было лучше, и он опять ушел за нее.

Олег пришел в себя, когда его волокли по страшной лестнице без перил. Его руки были крепко схвачены сзади чем-то жестким и холодным. Волокли его двое, волокли неаккуратно, рывками, которые больно отзывались в затылке. Дотащили до второго этажа и хотели привалить к стенке у рваной нежилой двери, но он замычал, и тогда его поставили на ноги.

Ушла пелена, все прояснилось, будто киномеханик поправил фокус. Где-то вверху, этажа через два, желто светила забытая лампочка, давая возможность кое-как рассмотреть место действия. Лестничная площадка дома, поставленного на капитальный ремонт, к которому еще не приступали. Двое плохо различимых граждан на площадке. Один возился у двери с ключом открывал, другой, прислонившись к стене, посматривал на Олега.

— Входи, — сказал Олегу тот, что возился с ключом, он наконец открыл ее.

Олег вошел во тьму. Сзади щелкнули выключателем.

Вероятно, здесь когда-то была однокомнатная квартира, остатки перегородок наталкивали на эту мысль. Теперь же Олег находился в помещении, которое и комнатой назвать нельзя: справа — руины кухни, слева — неэстетично открытый взорам сортир, два наглухо заколоченных досками окна. Правда, мебель весьма сносная: широкая тахта, большой круглый стол с придвинутыми к нему четырьмя стульями, два кресла по углам, сервант с посудой.

— Садись, Олег, — указал на стул тот, кто открывал дверь. Сам он устроился в кресле.

Олег присел на край тахты и, разглядев говорившего, начал беседу:

— Мне говорили, что ты, Альберт, в бомбардиры подался, а ты, оказывается, вертухаем шестеришь.

— Не цепляй меня, Олег, а? — попросил Альберт.

— Руки мне освободи, вертухай.

— В наручниках посидишь.

— Чего боишься-то? Ты же боксер, чемпион, меня одним ударом уложить можешь.

— Что я, тебя не знаю? Мало ли чего сотворишь: ты же припадочный.

— Зачем я здесь?

— Не знаю, Олег. Мне сказали, чтобы я тебя сюда доставил, и я доставил. — Альберт посмотрел на свои наручные часы и приказал второму: Иди встречать.

Второй — помоложе Альберта, лет сорока — послушно удалился.

— Этот-то откуда? Я его вроде не знаю, — спросил, Олег.

— Тебе не все равно? — справедливо заметил Альберт.

— Интересно, — признался Олег.

— А мне интересно другое, — сказал Альберт. — Зачем ты в эти дела лезешь, Олег?

— В какие дела?

— В коммерческие. Тебе там делать нечего. Ты же лох натуральный.

— А ты?

— И я — лох. Только я понимаю, что я — лох, а ты — нет. Вот тебе рога и ломают.

— Кто мне рога собирается ломать?

— Сейчас узнаешь.

И точно: почти сразу же в помещении появились элегантный Гоша и прекрасная Зоя. Альберт почтительно встал и доложил:

— Доставили, Георгий Станиславович!

— Ишь ты! — встрял Олег. — Он же у тебя лет тридцать назад на Гошку откликался!

— Времена меняются, — за Альберта ответил Гоша. — Здравствуй, Алик.

— Не желаю я с тобой здороваться, — признался Олег.

— Дело твое, — миролюбиво заметил Гоша, прошел за дверь, затащил в комнату громадную сумку и, заметив, что Зоя стоит, предложил ей: — Садись, Зоенька, в ногах правды нет.

Зоя села, а Гоша, раскрыв сумку, стал извлекать из нее и расставлять на столе многочисленные бутылки и закусь, упакованную в картонные коробочки. Занимаясь делом, он приговаривал:

— Посидим, выпьем, поговорим по-человечески, — и к Альберту: — Ты посуду расставь.

Альберт кинулся к серванту.

— Как поживаешь, Олег? — светски заполняя паузу, осведомилась Зоя.

— Дешевка, подстилка, дрянь, — спокойно обозвал ее Олег.

— Я обижусь, Олег, — предупредила его Зоя.

— Она обидится, Алик, — подтвердил Гоша, — и мы обидимся за нее.

— Обидитесь — это, значит, бить будете? — поинтересовался Олег.

Ему не ответили, не стали связываться с дураком. Суетились, накрывали на стол. Накрыли на четыре персоны. Гоша полюбовался содеянным, спросил:

— Ну, как у нас, Зоенька?

— Лучше, чем тогда в ресторане, правда, Олег?

— Дешевка, подстилка, дрянь, — скучно, как заученный урок, повторил Олег.

— Нет, ты невыносим, Алик! — отозвался на грубость Гоша. — Я тебе хотел приятное сделать, а теперь уж и не знаю… Впрочем, я сегодня терпим и великодушен. На, держи!

Гоша, достав из внутреннего кармана пиджака банковскую упаковку пятидесятирублевок, кинул ее на тахту.

— Плата, надо полагать, за то, что Гришкину контору повалил и помог тебе куш сорвать? — понял Олег.

— Ты — догадливый, — согласился Гоша. — Только не плата, а доля: ты в деле, Алик.

— А не пожадничал ли ты, бывший мой приятель?

— Все по справедливости, симпатичный мой друг. Капиталом ты не входил, так что пять процентов — доля серьезная. К тому же я должок твой зачел. Восемь тысяч ты заработал, Алик. Неплохо, а? Как раз гонорар за две книжки. Ты же над ними года два корпел.

— Ты, я вижу, все подсчитал. А Гришкину смерть во сколько оценил?

— Гриша сам себя погубил. Он был наивным злодеем, Алик. Мне говорили, что он каждый вечер смотрел по видео «Крестного отца». И стал выдумывать для себя нечто подобное. Черный лимузин, телохранители в шляпах и пиджаках в талию, виллы, таинственные сборища, пистолеты… Дурацкий, выдуманный в стиле ориенталь мир… А в общем, жаль его. — Гоша налил две рюмки коньяку, взял их в руки, подошел к Олегу и протянул ему одну рюмку, будто не замечая, что руки у него связаны за спиной. — Давай, Алик, за упокой раба божьего Григория.

Падая на спину, Алик ногой ударил по протянутой рюмке и крикнул:

— Мразь!

Гоша рукавом утерся — малость коньяку попало ему на лицо — и сказал:

— Не хочешь, значит. Как в армии-то говорится? Не умеешь — научим, не хочешь — заставим. Научим его, ребятки? А потом заставим.

Альберт с напарником в момент связали Олега. Связали ноги до паха, придавили к тахте и накрепко к ней прикрутили — хорошая веревка была припасена заранее. Олег лежал на тахте как усмиренный клиент дурдома из буйных.

Гоша стоял у стола, задумчиво глядя на бутылки:

— Так что же ему выпить? Виски, водка, коньяк для начала жестковаты, пожалуй. — Он выбрал бутылку португальского портвейна, сорвал свинцовую фольгу, вытащил пробку и спросил у Зои: — Ты мне поможешь, радость моя?

— С удовольствием, — откликнулась Зоя и взяла протянутую ей бутылку портвейна.

Втроем они склонились над Олегом. Гоша зажал ему нос и сдавил челюстные мышцы, чтобы ротик открылся. Ротик открылся, в него, как в воронку, Зоенька налила портвейну. Но, видимо, воронка оказалась засоренной: портвейн внутрь не уходил.

— Пей, дурачок, а то захлебнешься, — посоветовал Гоша.

Олег сначала не внял его совету — держал марку, — но скоро понял: терпеть не было мочи, дернул кадыком, и портвейн, понижаясь в уровне, потек внутрь. Проглотив портвейн, Олег закашлялся.

Зоя, отпрянув, пожаловалась:

— Он мне платье брызгами испортит!

— Ничего, Зоенька, — успокоил ее Гоша, — давай новую порцию.

Зоя лила портвейн, а Гоша уговаривал Олега, как капризное дитятко:

— Пей, Алик, пей, родной, пей, борец за справедливость, пей, завязанный алкоголик.

Вылили бутылку. Зоя поставила посуду на пол и спросила:

— Все, Гоша?

— Да, пожалуй, нет. Тренированный, в отличной спортивной форме. И пил ведь раньше, как лошадь, ведрами. Давай для страховки еще. Чтоб в переводе на водяру пол-литра.

Он открыл вторую бутылку. Когда вылили половину, Гоша решил:

— Думаю, достаточно. Теперь пусть дозревает.

— Устала, — призналась Зоя.

— Сейчас отдохнем. — Гоша прошел к столу, отодвинул стул, но не сел, вспомнив важное, и сказал напарнику Альберта: — Извини, Юра, но у меня к тебе просьба. Мы тут расслабимся с устатку, а мало ли что… Будь добр, погуляй снаружи, посматривай, что и как. Договорились?

— Договорились, Георгий Станиславович. — Юра, как пионер, был всегда готов.

Гоша налил стакан коньяку, помазал бутерброд икоркой и протянул все это Юре. Юра споро опрокинул стакан и, на ходу закусывая, отправился на пост.

— Ну, а теперь посидим в семейном кругу, — решил Гоша и сел за стол.

Уселись и Зоя с Альбертом.

— С чего начнем? — деловито спросил у Гоши Альберт.

— С водочки, пожалуй, — выбрал Гоша и, взяв бутылку «Золотого кольца», вежливо обратился к даме: — А тебе чего налить, Зоенька?

— Я тоже водки выпью. Немного.

Гоша разлил по рюмкам, поднял свою и провозгласил:

— Со свиданьицем, дорогие мои.

Выпили и закусили. Жуя, сердобольный Альберт поинтересовался состоянием Олега:

— Ну, как ты там?

— Поневоле ловлю забытый кайф, — расслабленно сообщил Олег.

— Развяжем, Георгий Станиславович? — предложил Альберт.

— Куда спешить? К тому же человек кайф ловит. Зачем ему мешать?

— Руки затекли, — подал голос Олег. — Сними наручники, Альберт.

— Он что, еще в наручниках?! — удивился Гоша. — Варварство какое! Сними сейчас же, Альберт!

Альберт встал из-за стола, подошел к Олегу, посмотрел на него, запеленутого, и понял:

— Его все равно развязывать надо. Иначе наручники не снимешь.

— Что ж делать, развязывай тогда, — согласился Гоша.

Альберт развязал узел, смотал веревку, которой Олег был привязан к тахте, приподнял его и расстегнул наручники. Олег, охая, растирал свои кисти.

— А ноги развязать? — потребовал инструкций Альберт.

— Алик, у тебя ноги не затекли? — поинтересовался Гоша.

— Гоша, у меня ноги не затекли, — уже кривляясь, ответил Олег.

— Тогда не развязывай. Пусть так за столом сидит, — распорядился Гоша.

Альберт взял Олега на руки и понес к столу. Ногой отодвинул стул и на него посадил обезноженного.

— Что будешь пить, Алик? — осведомился любезный хозяин.

— Скорее всего то, что вы в меня вливали.

Альберт из ополовиненной бутылки тотчас налил в фужер, стоящий перед Олегом.

— За что выпьем? — спросил Гоша.

— Каждый в этой компании пьет за свое, — ответил Олег и медленными глотками опустошил фужер. Гоша, с удовольствием понаблюдав за действиями Олега, опрокинул в себя рюмочку. Альберт и Зоя тоже засандалили. Трое закусывали, а Олег закусывать не стал. Было у него занятие — растирать запястья.

Закусив, Гоша откинулся на стуле. Побеседовать захотелось.

— Извини меня за бесцеремонность, Алик, но ужасно хочется получить ответ на такой вот вопрос: когда ты меня вычислил?

— Когда Гришку на люстре увидел. — Олег вытянул под столом связанные ноги, растекся по стулу, засунув руки в карманы джинсов. — Также имеется вопрос: меня Валерий тебе отдал?

— Не догадался на этот раз, — с удовлетворенным смешком заметил Гоша, — мимо…

— Значит, большой начальник Сева, — понял Олег. — Ты хорошо обставился, деятель.

— На том стоим.

— Валеру на этой роскошной женщине прихватил? — Олег мутно посмотрел на Зою.

— Хорошо говоришь, Олег, — одобрила его речи Зоя.

— Дешевка, подстилка, дрянь. — Олег был постоянен, но однообразен, за что и получил: через стол, резко вскинувшись, Зоя хлобыстнула его по мордасам. Хлобыстнув, руку не убрала и, показывая Олегу нечто на этой руке, сказала:

— Видишь перстень? Семь тысяч стоит. Валерий подарил.

— Следовательно, ему уже заплачено, Гоша? — спросил Олег, осторожно отводя ее руку. Гоша, подхватив в движении Зоину руку и благодарно поцеловав ее, ответил:

— Это задаток пока, Алик.

— Жаль, ужасно жаль паренька. — Олег битой щекой потерся о плечо. Дело делал, работал в удовольствие, гордился, что он единственный знает петушиное слово. Была жизнь. Пришли Гоша с Зоей — и нет ее. Ай да Гоша с Зоей! Альберт, наливай. За них выпьем.

Альберт с готовностью налил в Олегов фужер, опорожнив бутылку. Гоша налил в рюмки водочки, подтвердив тост:

— За нас с Зоенькой! — и, выпив, приступил к монологу: — Ты романтик, Алик. А я — реалист. Можно даже сказать — социалистический реалист. Где это было видано в нашей стране, чтобы дело — это главное в жизни? Ну да, Валера Марков — лучший тренер наш. А что его отличает от худшего? Ничего. Ты, когда-то великолепный футболист, умеешь сделать из сопливого мальчугана отличного игрока, умеешь, как никто не умеет. Что тебя отличает от бездельника, существующего под вывеской детского тренера? Ничего. А ты говоришь — жизнь! Вся ваша с Валерой жизнь — горькое и яростное сознание того, что ваши, так сказать, дарования никому не нужны. Один я оценил вас. Тебе предоставил возможность удовлетворить гордыню — по моей подставке ты на некоторое время стал вершителем судеб. С Валерой же проще: материальный эквивалент его деятельности — Зоенька и деньги, которыми удовлетворяются потребности той же Зоеньки.

— Налей-ка мне еще, Альберт, — попросил Олег.

— Портвейна больше нет, Олег, — с сожалением констатировал Альберт.

— Пиво кончилось, ресторан закрыт, — вспомнил старое присловье Олег. — Тогда коньяку налей.

Не жалея, Альберт налил коньяку и осторожно осведомился:

— Не частишь?

Олег рассматривал коньяк на просвет. За него ответил Гоша:

— Пусть себе. В кои веки.

— Зоенька, а какого хрена ты сюда заявилась? — выпив в одиночестве, вопросил Олег.

— Маленькое удовольствие себе справить, Олег. О тебя, пьяного, ножки вытереть.

— Ах ты, моя проказница! — Олег потянулся, чтобы похлопать ее по заднице, и упал со стула. Альберт встал, поднял его, усадил. Олег тут же объяснил свою неловкость: — Забыл, что ноги связаны.

Гоша сам взял бутылку коньяка и предложил:

— Еще, Алик?

— Наливай.

Гоша налил, и он сразу же выпил.

— Вот и все, — сказал Гоша.

— Нет, не все, — неожиданно жестко возразил Олег. — Бойся меня, Гоша!

— А почему я должен тебя бояться? Что ты можешь мне сделать? Донести на меня? Да нету у тебя никаких доказательств! Поломать мне мою игру? Поздно, Алик!

— Плохо ты, оказывается, меня знаешь! — хвастливо угрозил Олег.

— Может быть, может быть. Зато я очень хорошо знаю алкоголиков. Вскорости ты уйдешь в отключку, а утром, я полагаю, единственная мысль, которая будет тебя беспокоить — где бы найти опохмелку. Я ее тебе предоставлю, ты опохмелишься, еще раз опохмелишься, потом еще и еще. Так и пройдет для тебя день, в который я сорву хороший куш.

Олег размахнулся, чтобы ударить по ненавистной роже, и рухнул на стол. Рухнул — и не поднялся. Поднялся Гоша, жалеючи, погладил Олега по волосам:

— Мы пойдем, Альберт, а ты оставь у дверей Юру и тоже отдохни до утра. Пойдем, Зоя.

Зоя встала и, некрасиво раскорячившись, ударила Олега ногой.

— Пьяная скотина! — возвестила она с радостью.

…Она ударила голой пяткой по мокрому песку. Узкая ямка заполнилась водой. Вода в ямке была желтая, мутная; в ней вертелись песчинки.

Затем маленькая, влажная и прохладная нога наступила на его горячую спину и медленно погладила вдоль позвоночника, и песчинки скрипели под ее ступней, и песчинки корябали его спину. Он перевернулся и посмотрел на нее. Ее купальник был холодный-холодный, и он вздрогнул.

Он бежал вдоль воды по песку. Бежать было трудно: ноги вязли и подворачивались; но бежать было легко: ни полуфинальных, ни финальных забегов.

Он надел шиповки, стараясь не рассматривать соперников. Свободно и изящно взмахивая ногами, они разминались перед стартом. Они поочередно делали рывки, каждый со своей дорожки — примеривались. Они бежали — мощно, резко, стремительно. Нет, он так не умел и вряд ли сумеет. Он тоже попробовал свою дорожку. Когда он выпрямился после пробного старта, то увидел впереди красную майку знаменитости.

«Салочка, дай колбаски! Салочка, дай колбаски!» Мальчишки убегали и разбегались. Модный чубчик бил по бровям, а из-под бровей лил пот, лил в глаза. Наконец он увидел нужную спину: спина горбилась — встречный ветер раздувал полосатую рубашку. Спина ближе, ближе. Лишь бы не поскользнуться на траве. Теперь осалить, теперь увернуться, а теперь можно самому звонко и победно кричать: «Салочка, дай колбаски! Салочка, дай колбаски!»

Он снял брюки и свитер, сложил их на зеленой травке. Рядом раздевались они. Все одинаковые в тренировочных костюмах, они теперь выглядели по-разному. В разных майках, с различными прическами, с разноцветно загорелыми фигурами. «На старт!» — раздалась команда. Они шли впереди, и мышцы играли на их могучих ногах. Раздался выстрел, и разноцветные майки впереди помчались. Но они не удалялись, они стремительно стояли на месте, а мчался он. Нет, и он не мчался — ведь майки не приближались. Лишь когда скорость завалила его на вираже, он понял, что и он и они — бегут.

На прямой все сблизились и плотной группой важно побежали вдоль бровки. Коротким рывком обойдя одного, он пристроился в затылок знаменитости. У знаменитости была конопатая спина, а на правом плече небольшой красный прыщ. Прыщ успокоил его. И он, радуясь своему спокойствию, пробежал за знаменитостью весь первый круг.

Идти было некуда. А нужно было идти. Он шагнул вперед. Он шагнул вперед, а знаменитость осталась сзади. Метров сто продолжалось одиночество, но знаменитость снова вышла вперед, и конопатая спина стала медленно удаляться. «Салочка, дай колбаски! Салочка, дай колбаски!» Откуда-то из-под бровей лил крупными каплями пот, лил в глаза. Спина все ближе, ближе. И в последнем вираже он обошел знаменитость. Теперь можно звонко и победно кричать: «Салочка, дай колбаски! Салочка, дай колбаски!»

Он вышел на последнюю прямую. Он бежал один. Он бежал вдоль воды по песку. Бежать было трудно: ноги вязли и подворачивались, бежать было легко: ни полуфинальных, ни финальных забегов.

Как он пробежал последние десять метров, он не понял. Он пересек финиш и упал.

Он упал там, на площади…

Сон алкоголика беспокоен и краток. Олег проснулся, увидел перед собой незнакомые обои и долго пялился на выцветший, с подтеками, нарисованный букетик. Видимо, вспомнил, что было, и застонал. Постонав, спустил с тахты ноги и сел, обхватив обеими руками голову. Заботливый Альберт раздел его до трусов и пледом накрыл.

Он встал и чуть не упал, запутавшись в пледе. Зло отшвырнув его, Олег осмотрелся в полутьме. Первое, что ему попалось на глаза — серый свет в щелях между досками, которыми были забиты окна. Потом — стол, на котором стояли две бутылки шампанского, две бутылки коньяка, бутылка водки, бутылка виски и два блюда — с яблоками и виноградом.

Он отвернулся и увидел свою одежду, аккуратно повешенную на стул у тахты. Покряхтывая, натянул джинсы, постанывая, влез в джемпер, куртку пока не стал надевать, с неимоверным трудом зашнуровал кроссовки.

Отдохнул самую малость, затем подошел к двери и дернул ее за ручку.

— Что надо? — еле слышно спросил из-за толстой двери Юра.

Олег не ответил и, не глядя на стол, прошел к умывальнику. Воды в кране не было, водопровод, вероятно, отключили, но рядом стояло полное ведро, на умывальнике — кружка. Поливая себе из кружки, он небрежно умылся.

Вернулся к двери, зажег противный желтый электрический свет и сел у стола. Долго сидел, разглядывая бутылки. Оторвал виноградный шарик, вяло пожевал и выплюнул в угол кожуру. И решился наконец. Мастерски придерживая пробку, почти без звука открыл бутылку шампанского, выпустил газ и, наклонив стакан, осторожно, по краю, стал наливать. Наливал малыми дозами, чтобы пена успевала оседать. Стакан был полон, и он поднял его.

Альберт взобрался на нужный этаж на мягких лапах, так, что даже Юра не слышал. Увидев Альберта в самый последний момент, он вскочил со ступеньки, на которой сидел.

— Проснулся? — деловито спросил Альберт. — Не ты, а он?

— Давно уже, — отрапортовал Юра.

— Ну, и как?

— Дернулся в дверь сначала, а потом притих. Минут через сорок песни петь начал.

— Какие песни пел?

— Из Окуджавы. «Синий троллейбус», «Вы слышите, грохочут сапоги» и еще что-то…

— Понятно. Я пойду к нему. Если ты понадобишься — позову.

Юра передал ему ключи. Альберт открыл дверь и проник в помещение.

Олег лежал на тахте лицом вниз, раскидав руки-ноги. Спал. Альберт подошел к столу — бутылка из-под шампанского была пуста, а в одной из коньячных оставалось на донышке.

Альберт щелкнул выключателем: больно уж противен днем желтый электрический свет. Но стало сумрачно и тоскливо — еще противней. Он снова включил электричество. Присел на тахту рядом с Олегом и слегка потрепал его за плечо. Олег не реагировал никак. Тогда Альберт перевернул его на спину и стал хлестать по щекам — довольно чувствительно.

— Почему дерешься? — плохо произнося слипающимися губами слова, промямлил Олег. В мутных его очах соображения не было.

— Как ты тут? — с брезгливой жалостью спросил Альберт.

— А, это ты, Альберт. — Олег, коротко дыша, присел на тахте, и его осенило: — Сдавай по-быстрому!

Желание выпить придало ему сил, и он, слегка пошатываясь, направился к столу и сел на стул.

Альберт устроился напротив и засомневался:

— Не много ли будет, Олег?

— В самый раз. Еще сто пятьдесят — и все.

— Как знаешь, — уступая, Альберт открыл непочатую бутылку коньяка, налил рюмку Олегу, налил рюмку себе и поднял свою: — За то, чтобы все это кончилось как можно скорее.

Разом маханули. У Олега не пошло: кашель с одновременным позывом к рвоте выбросил, разбрызгал коньяк. Откашлявшись и вытерев слезы, он сказал извинительно:

— Жестковат мне коньяк для начала. Шампузея лучше пойдет, — взял в руки откупоренную бутылку шампанского, посмотрел на просвет — была пуста, поставил ее на пол и занялся второй, закупоренной. На этот раз открыл варварски: с громом, взрывом, пеной. Налил себе стакан, а Альберту предложил: — Ты себе коньяку наливай, — и, проследив за тем, как наливал себе Альберт, поддержал его тост: — Ну, за что, чтобы все кончилось.

Альберт откинулся, принимая дозу, и в этот момент Олег, выхватив бутылку из-под стола, стремительно нанес ему удар по темени. С мягким стуком Альберт упал на пол.

— А, черт! — громко заговорил Олег. — Сверзился! Ну, ничего, встану. Вот и встал. А теперь мы с тобой, Альберт, споем, что-нибудь из Окуджавы.

Говоря, он наклонился над Альбертом и быстро прощупал его. Из внутренних карманов извлек ключ от двери, кнопочный нож и короткую дубинку. Кончив говорить, поднялся с колен и запел:

— «Из конца в конец апреля путь держу я. Стали ночи и теплее, и добрее. Мама, мама, это я дежурю, я дежурю по апрелю», — прервал пение для реплики: — Да ты сиди, сиди, я его позову, — и опять запел: — «Может быть, она тебя забыла, знать не хочет, знать не хочет!» — подошел к двери, приоткрыл ее, крикнул Юре, сидевшему на ступеньках: — Юра, шеф кличет! — и пьяно засмеялся.

Юра шагнул в помещение и тут же получил жесткий удар дубинкой по голове. Рухнул. Олег подтащил его к Альберту. Вчерашняя веревка валялась в углу. Отрезав кнопочным ножом два куска, Олег тщательно связал каждому руки-ноги. Встал на колени, приложил ухо к груди Альберта, приложил ухо к груди Юры. Вроде бы в порядке. Живы. Поднялся с колен, влез в рукава куртки. По тяжести понял, что в кармане имеется нечто. Вчерашние деньги. Он усмехнулся, надорвал упаковку, выдернул две пятидесятирублевки, а пачку кинул на пол. Поближе к ребятам. Вышел из помещения и закрыл дверь на ключ.

Вырвавшись на волю через дыру в заборе, он сначала не понял, где он. Но, увидев в конце переулка здание бывшего кинотеатра «Колизей», вмиг сориентировался.

Перейдя Сретенку, он дворами вышел на Рождественский бульвар и пересек его у дома, где некогда жил пролетарский поэт Демьян Бедный. Было глухое время — где-то около одиннадцати, — и он легко поймал такси. Посмотрев на табличку за ветровым стеклом, на которой значилось 20.00, он уселся рядом с водителем.

— Куда? — спросил таксист.

— Подожди, — сказал Олег и вынул из кармана пятидесятирублевку, — вот тебе для начала пятьдесят, и до шести часов ты в полном моем распоряжении. После шести — еще пятьдесят. Договорились?

— Договорились, — весело согласился таксист. — Так куда?

— За город. По Ярославке, — обозначил первый маршрут Олег.

С Ярославки свернули налево, в дачный поселок, и, проехав немного, остановились у больших деревянных ворот с эмблемой футбольного клуба.

— Минут через двадцать я вернусь, — сказал Олег таксисту, вышел из машины и открыл калитку.

— Лелька! — увидев его, безмерно возликовал усатый сторож. — Сколько лет, сколько зим!

— Здорово, Степаныч, — приветствовал его Олег и тут же приступил к делу: — У меня к тебе просьба — проведи меня к главному так, чтобы ребята не заметили.

— Будет сделано! — Сторож продолжал радоваться, — Лелька, Лелька, сколько же лет прошло!..

Валерий Марков лежал, закинув руки за голову, на диване. Лежал и смотрел в потолок. Когда раздался шум — кто-то открыл дверь, — он опустил глаза и увидел в дверном проеме Олега.

— Откуда ты, Олег? — удивился Марков.

— Мы же вчера договорились о встрече.

— А мне сказали, что ты заболел.

— Я вылечился, Валера.

— Ну, раз вылечился — говори. Ведь ты мне сказать что-то хочешь?

Они не меняли позиций. Так и вели разговор. Валерий — на диване, Олег — в дверях.

— Ее подставил тебе Гошка.

— А какое это имеет значение?

— Она — дешевка, подстилка, дрянь.

— Уходи отсюда, Олег.

— Я еще не кончил, Валера. Перстенек, который ты в порыве страсти преподнес любимой, вернулся в их общий котел. Ты им ничего не должен, Валера.

— Пошел вон! — заорал Валерий, но с дивана не встал.

— Последнее, Валера: если ты сегодня сделаешь так, как они хотят, жизни у тебя не будет. Каждый раз при виде меня, а я постараюсь, чтобы ты видел меня как можно чаще, ты будешь сознавать себя продажным подонком и предателем. Все, Валера.

Он шагнул в коридор и с треском захлопнул за собой дверь.

— Быстро вы управились! — восхитился таксист, включая мотор.

— Долго ли умеючи! — ответил Олег. — В город давай.

У ВДНХ он распорядился:

— Налево. Через Сокольники.

У Ширяева поля приказал:

— Остановись-ка.

За редким забором шла двусторонняя тренировка. Но мальчишки не тренировались — играли. Азартно, яростно, забыв все на свете.

По Кропоткинской пересекли Зубовскую площадь и с улицы Бурденко въехали в Неопалимовские. Мать сидела в кресле у телефона:

— Слава богу, явился! Ну, как у твоего друга с сердцем? Я ужасно волновалась.

— Я думаю, мать, оклемается, — ответил Олег и пошел бриться.

Таксист его поначалу и не узнал: в машину лез иностранец из деловых кругов. Узнав, покрутил головой и восхитился:

— Ну, вы даете! Теперь куда?

— В Проточный переулок.

Олег позвонил в тридцать четвертую квартиру.

— Кто там? — осведомились через некоторое время из-за двери поставленным басом.

— К твоему огорчению, это я, Гоша.

Дверь открылась, и одетый также с иголочки Гоша предстал на пороге. Он ждал. Олег протянул ему ключ:

— Езжай туда и развяжи ребят. Не дай бог, случится что.

Гоша взял старомодный ключ, оглядел его внимательно и дунул в дырочку. Раздался жалкий свист. Гоша поморщился, спросил:

— Почему ты обыграл меня, Алик?

— Потому что ты держал меня за мелкое дерьмо.

— Я пожалел тебя, Алик.

— И это тоже. Так сказать, рудименты былого спортивного братства. Но не беспокойся, это скоро пройдет. Навсегда.

— Ты успел, Алик?

— Я успел, Гоша.

— Если ты не блефуешь, то я — несостоятельный должник.

— Как Гришка, — согласился с ним Олег, развернулся и стал спускаться по длинной лестнице.

Завершая причудливую петлю, такси остановилось у пиццерии на Рождественском бульваре. Олег спустился на несколько ступенек вниз и подошел к стойке.

— Три фужера шампанского, — сказал он буфетчице и добавил после того, как она исполнила указания: — Один — ваш. Выпейте со мной за удачу.

— Нельзя, мне не положено, — испугалась буфетчица.

— А мы незаметно. Сделайте мне такое одолжение.

Они незаметно выпили. Потом Олег выпил второй фужер.

Из такси он вышел под метромостом и через калитку проник в Лужники. На этот раз он шел не один, он шел вместе с болельщиками, которые ждали игры.

Страж у служебного входа весело его приветствовал:

— Здравствуйте, Олег Александрович!

Опять он принимал парад. Проходящие мимо него футболисты почтительно здоровались:

— Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте, — и вдруг радостное, громкое: — Оказывается, я сегодня играю, Олег Александрович?!

— Играй, Игорек, играй по-настоящему, и все будет в порядке.

В ложе для привилегированных он, вежливо раскланиваясь по ходу, через разрыв в барьере прошел в ту ее часть, где не было пластиковых кресел. Расстелив на досках вчерашний «Советский спорт», он уселся на серый куб.

В поле бодро выбежали элегантные, как вороны, судьи.

Кто же сейчас лежит там, на площади?

Анатолий Удинцев

РОЗЫСК

Глава 1

ИЗ ДОКУМЕНТОВ:

Ориентировка

«Из исправительно-трудового учреждения совершил побег особо опасный рецидивист РЫБАКОВ НИКОЛАЙ БОРИСОВИЧ, 29 лет, уроженец города Каспийска, русский, приговорен Каспийским областным судом за совершение ряда тяжких преступлений к пятнадцати годам лишения свободы. Ранее судим дважды.

Приметы преступника:

Рост высокий (182 см.), фигура атлетическая, плотная, плечи покатые, глаза голубые, волосы черные с проседью. Особых примет нет.

Преступник владеет приемами каратэ, водит автомобиль, может быть вооружен огнестрельным оружием.

В случае обнаружения преступника просьба сообщить в ближайший орган милиции или в Управление исправительно-трудовых учреждений по телефонам…»

Первым сдал Ржавый… Он тащился сзади, постоянно проваливаясь в чавкающую болотную топь, и грязно ругался.

— Передохнем, Коля! Ну передохнем, а? Мочи уже нет! — время от времени просил он, но Рыбаков двигался не оборачиваясь, пружинисто перепрыгивая с кочки на кочку.

«Ничего, шакал, до леса потерпишь, не подохнешь! — без особой злобы думал Рыбаков. — А там чуток передохнем…»

Он понимал, что Ржавого надо беречь — без такого, как он, проводника из этой глухомани одному не выбраться.

«Ничего, ничего!.. Нам бы только это проклятое болото перейти, а там чащоба укроет! — подбадривал он себя. — Там, в тайге-матушке, для нас уже и вертолет не страшен, — попробуй-ка угляди, если я под какую-нибудь елку заховаюсь! А пока ходу, Коля, ходу! Тут мы как на ладошке…»

Рыбаков чувствовал, что и сам он уже здорово устал — ныли ноги, тянул спину рюкзак, нестерпимо хотелось лечь прямо тут же, на влажный мох, и замереть. Желанная кромка тайги казалась совсем рядом, призывно маячила в дымке болотных испарений, но он знал наверняка, что ходу до нее еще добрых пару часов.

«Нет, врешь, — поправляя лямки рюкзака, думал Рыбаков, — врешь, все равно выберусь! Ползти буду, а доберусь до трассы! На карачках, а доползу!»

Ему припомнилось, как еще несколько часов назад, отчаянно работая ногами, он мчался напролом по тайге, а вдогонку ему, отсекая ветки на деревьях, хлестали автоматные очереди, и в ярости заскрипел зубами:

«Врете, гады! Свою свободу я не отдам, не отдам!»

Только бы Ржавый не подкачал, к дороге вывел…

Ржавый…

Судьба свела их четырнадцать месяцев назад, когда после самого крутого в его жизни приговора пошел он, как водится, по этапу…

Без малого уже пять суток шлепала тихоходная спецбаржа по извилистым северным рекам. И именно тогда, в прокисшей от махорочного дыма камере, внимание Рыбакова привлек уголовник Алексей Селезнев, по кличке «Ржавый».

Природа наделила того кряжистой фигурой, крутыми плечищами и несуразно маленькой, словно предназначавшейся совсем для другого человека, головой. Рыжие волосы, круглое бабье лицо, густо обрызганное веснушками, голубые пуговки безразличных глаз. На первый взгляд — добродушный деревенский мужик. Но только на первый взгляд. Жесток же был этот Ржавый, ох и жесток!..

В один из промозглых вечеров, когда баржа покачивалась на якоре у берега, Ржавый почувствовал, что холодает, сполз с верхних нар и, подсев к пожилому рецидивисту по кличке «Полковник», потребовал у того бушлат. Замерзли ноги у Селезнева, и потому он решил, что бушлат ему нужнее…

«Полковник» — в прошлом известный уголовный авторитет, а теперь просто больной, издерганный тюремной жизнью человек — вскипел и отпустил в адрес «просителя» замысловатое ругательство.

Ржавый, тяжело вздохнув, будто говоря: «Ну что ж… Раз не понимают меня по-хорошему!..» — навалился на несговорчивого всем телом и душил до тех пор, пока тот не захрипел и не потерял сознание. Спокойно, по-хозяйски стащив с лежащего бушлат, Селезнев влез к себе на нары и, накрыв ноги, неторопливо захрустел сухарями. Потому что ему стало тепло…

«Кабан! У него же все повадки кабаньи! — подумал тогда Рыбаков, с интересом наблюдая за финалом разыгравшейся сцены. — И взгляд такой же тупой, злобный… Мм-да-а! Любопытный тип. Надо бы к нему хорошенько приглядеться, авось на что-нибудь сгодится…»

Рыбаков всегда верил в судьбу. И она распорядилась так, что в колонии они с Ржавым попали не только в один отряд, но и в одну рабочую бригаду.

За долгие зимние вечера в камере, где все пять ее обитателей уже до тошноты изучили привычки и рассказы друг друга, в Рыбакове окрепла уверенность, что лучшего проводника при побеге, чем Ржавый, ему и искать не надо. Не проводник, а золото, недаром рыжий…

Селезнев был из местных, исходил и изъездил с геологами и газовиками чуть ли не весь тюменский север, с хантами-промысловиками охотничал, чего еще лучшего желать? От добра, как говорят, добра не ищут!

Глуповат, правда… Ну да что с ним, в шахматы играть? Глуп не глуп, а в бригадирах ходит и народишко зоновский в крепкой узде держит. Чуть что не так — у Ржавого разговор короткий.

До весны торопиться было некуда, и Рыбаков долго, месяца три, все присматривался к Селезневу. Все обмозговывал, как его лучше и вернее приручить.

А поступил он совсем просто…

В один из зимних дней на лесозаготовительном участке, — когда бригада собиралась к костру на обед, Рыбаков по-пустяку придрался к Ржавому и жестоко избил его. Изукрасил, что называется, как бог черепаху. Особого труда это не составило, так как при всей своей медвежьей силе о каратэ тот не имел ни малейшего представления. Хватило одного «мая-гири»[1], который Рыбаков провел ему в живот.

От резкого натренированного удара внутри у Ржавого что-то хлюпнуло, и только голубые пуговки глаз его успели удивиться, прежде чем он завалился в снег.

Основательно отделав лежащего сапогами, Рыбаков вразвалочку направился к костру. «Шестерки» бригадира, сделав вид, что ничего не произошло, пускали по кругу кружку с чифиром. Какое им собственно дело до чьей-то свары?..

Но как только Ржавый поднялся и двинулся на Рыбакова, гнилозубый карманник по кличке «Шкода» бросил своему хозяину остро отточенный топор.

Лезвие уже сверкнуло в смертельном замахе, но Рыбаков нырком ушел в сторону и носком сапога провел боковой «маваши-гири»[2] в голову противника.

Удар был страшен. Колени Ржавого подогнулись, и он, замычав, как раненый бык, вновь рухнул в снег. А Рыбаков, тем временем, нарочито неторопливо поднял топор, вразвалочку подошел к костру, пинком опрокинул на землю сжавшегося в комок Шкоду и, пробуя пальцем лезвие, спросил:

— Ну что, еще желающие есть? Так вот, дешевки, зарубите себе на носу — если кто-нибудь, повторяю, хоть кто-нибудь против меня тявкнет — никакой конструктор по частям не соберет! Все слышали?

Отсидев за драку в штрафном изоляторе, он вернулся в камеру и снова жестоко избил Ржавого.

Зажимая рукой расквашенный нос, тот долго и жалобно, словно побитый пес, скулил в своем углу. А когда все уснули, подполз к нарам и тихо прогундосил:

— Твоя, Коля, взяла, признаю… Давай больше бодаться не будем, а? Чего нам с тобой власть делить, может, вместе бугровать будем? Ну как, согласен?

— Поживем — увидим, — неопределенно отозвался Рыбаков, — может, когда для дела и сгодишься… А пока не утомляй меня своей любовью, спать хочу! — не преминул съязвить он.

Вот с того-то дня и начал Ржавый всячески раболепствовать перед Рыбаковым. Угождал во всем, чужую процентовку ему записывал, лучшими кусками делился. А поделиться было чем.

Каждый вечер перед концом работы Селезнев расставлял на тропах лесооцепления проволочные петли на зайцев. И выходило у него совсем неплохо. По утрам снимал урожай — пять-шесть замерзших до каменного стука заячьих тушек. Для бригадира дичина готовилась отдельно. И ел он не со всеми у костра, а в своем «личном кабинете» — будке цепоточки мотопил. Разделять с ним трапезу он приглашал только своего нового друга — Колю Рыбакова.

Иногда мяса было столько, что оно даже оставалось. Видя такое дело, Рыбаков как-то поинтересовался:

— Слушай, Леха, сейчас-то у нас мяса завались, до отвала жрем. А весной как же? Будет у тебя охота, или зубы на полку?

— Весной все, шабаш, — с аппетитом обгладывая косточку, ответил Селезнев, — зимой-то он из-за морозов ловится. Мороз его, понимаш, вышибает с лежки-то… Лежит это себе косой под кустом, ти-ши-на-а кругом, ниче кругом не шелохнется! А тут, на тебе — ба-ббах! Ба-ббах! — сосна от мороза выстрелила, льдом ее расперло. Вот он, бедолага, и летит, сломя голову, пока в петлю не сунется! А весной, Коля, ружьишко надо. В марте месяце у них поразовка[3] наступат, глупые делаются — умрешь со смеху! Бывало, за вечер по мешку их набивал, а то и поболе. Не веришь, что ли? Да ей же бог не вру!

— А впрок мясца заготовить можно? — поинтересовался Рыбаков, с любопытством отмечая, каким азартным становится Селезнев, когда речь заходила об охоте. — Повялить, засолить там или еще как?

— Отчего же нельзя? — сыто отвалившись к стене, ответил Ржавый. — Можно. Мясо-то лентами нарезать да и на солнце завялить. У нас в деревне так-то лосятину готовят впрок… Поди и зайца можно попробовать. А тебе на что?

— Да так. Думка есть одна… — уклонился от прямого ответа Рыбаков. — Ты вот что, Леша. Повяль-ка этой зайчатины, сколько сможешь. Для дела может понадобиться.

— Ты че, паря, никак на «ход» собрался? — с удивлением глянул на него Селезнев. — Так ты эту химеру из головы-то выбрось. Одному отседова никак не выбраться. Верно говорю.

— А зачем одному? Со мной пойдешь, — как о чем-то решенном уже давно и бесповоротно, спокойно сказал Рыбаков. — Вдвоем и вправду в тайге сподручнее. Или у тебя память короткая стала? Забыл, что мне слово дал?

— Да нет, Коля, я не к тому… Помню… — промямлил обескураженный Ржавый. До «звонка» ему оставалось меньше шести месяцев, и Рыбаков это прекрасно знал. А тут — на тебе, в побег! — Дак ить июнь-то не время, штоб «на ход» идти! — попытался возразить он, но Рыбаков его оборвал:

— А это уже твоя забота, где по пути магазин подломить! Так что готовься, корешок. И не вздумай финтить! — предупредил он. — Не дай же бог, если только до оперативников базар наш дойдет — убить, может, и не убью, но уж калекой точно сделаю! Мое слово твердое!

Задумчив после этого разговора стал Ржавый, даже с лица спал. Зайчатины в общем котле резко поубавилось, и бригада на чем свет стоит материла контролеров, разнюхавших промысел Селезнева…

Но Рыбаков был доволен — заготовка началась. Готовился к побегу и он сам. Не ввязывался ни в какие зоновские свары, старался оставаться в тени. В передовиках производства не ходил, но работал с охотой, каждое утро бегал по нескольку километров, чтобы мышцы за зиму не одрябли. Иначе не уйти. Не выбраться из этой треклятой зоны, покорно вычеркнуть из жизни лучшие свои годы…

Между тем весна начинала брать свое. Днем солнышко пригревало, и снег в тайге набух и осел, обнажая кое-где рыжие пятна прошлогодней хвои. Небо становилось такой пронзительной голубизны, что топор сам выпадал из рук, и Рыбаков устраивался где-нибудь на штабеле свежесрубленного сосняка и замирал, неотрывно глядя в зенит. Часами он мог наблюдать, как легкие, насквозь просвеченные лучами солнца облачка пересекают пространство над контрольной просекой запретной зоны. Густой смолистый запах разогретой хвои пьянил, будоражил его воображение, неудержимо звал куда-то.

Думалось о воле, о женщинах, которых он знал близко и которые теперь были фантастически недоступны.

«Да-а… Неужели все кончено? — раздумывал он. — Неужели у меня в жизни так и не будет больше ничего хорошего? Не будет ничего, кроме этой зоны, где и людей-то нет, а все одни рожи, рро-жи, ррро-жи-и?!»

Испытывая острый и тошнотворный, как изжога, приступ злобы на прошлую жизнь, на все, что с ним происходит сейчас, он вскакивал со штабеля, хватался за топор и в бешенстве принимался рубить сучья на поваленной сосне, вкладывая в каждый удар ненависть свою и тоску: «И-и-йяхх, и-и-йяхх, и-и-йяхх!»

Соленый пот набегал со лба и застилал, резал глаза. Злость постепенно отступала, утихомиривалась, сменялась отупением… Тогда он отшвыривал топор, обессилено опускался на землю и подолгу не мог прийти в себя…

Да-а! Жизнь в колонии особого режима — не круиз на белом пароходе! Дни здесь тянулись уныло и однообразно.

Но один из них — семнадцатое мая — Николай Рыбаков запомнил крепко.

Как всегда, неподалеку рычали трактора-трелевщики, взгромождая на свои щиты груды сосновых хлыстов, визжали бензопилы… Но вдруг в эти привычные звуки вошел острый, как комариный писк, сигнал опасности. Похолодев нутром, Николай обернулся и увидел огромную сосну, которая, мелко подрагивая стволом, с тяжелым вздохом падала на него.

Он рванулся в сторону в невероятном, почти акробатическом прыжке, но одна из толстых ветвей все же достала его, опрокинула навзничь, прижала к снегу. На какую-то долю секунды он потерял сознание. Придя в себя, Рыбаков быстро, ужом, выполз из-под сука, встал на ноги. Пошатываясь, подошел к посеревшему от страха вальщику и с маху въехал ему кулаком в лицо. Тот упал, как подкошенный.

— Говори, гад, кто научил?! — ощеряясь, заорал Рыбаков.

Вальщик, ошалело хлопая белесыми ресницами, слизывал с разбитых губ кровь и молчал.

— Ну нет! Ты у меня сейчас заговоришь, собака! Ты мне сейчас всю правду скажешь! — разъярился Рыбаков и, рывком приподняв работающую бензопилу, занес мчащуюся на бешеных оборотах цепь над острым кадыком вальщика.

— Ржавый, Ржавый велел, — завопил тот. — В карты, в карты я ему продулся, он и велел! Ну не сам же я это придумал, не са-а-ам!!

Рыбаков отшвырнул «Дружбу» и бросился к будке цепоточки, где скорее всего мог быть Селезнев. Но, пробежав несколько метров, остановился, нашел у корневища сосны снег и умылся, до боли растерев лицо колючими кристалликами. Немного успокоившись, он утерся носовым платком и открыл дверь будки.

— А, Никола! Проходи, проходи, чифирком побалуемся! — будто бы даже обрадовался Ржавый. — Мне тут по случаю пачуха индийского досталась… Я счасс, мигом! — засуетился он, пристраивая над гудящим пламенем паяльной лампы большую алюминиевую кружку с длинной рукояткой из толстой проволоки. В зоновском обиходе это сооружение именовалось «чифирбаком».

— Тебе когда на волю? — без всяких предисловий, но почти ласково осведомился Рыбаков.

— На волю-то? В июне, восемнадцатого. А че?

— А то. Я кое у кого интересовался, — деляну эту через месяц закроют — лес кончается. Смекаешь?

— Да и черт с ней, с деляной, на новую перейдете. Что, без работы остаться боишьси? Не боись. Никола, тайга-то эвва-а кака! Конца краю нет! Давай-ка лучше чайку глотнем… Чифир вышел — перший сорт!

— Накрой кружку рукавицей, пусть запарится получше, — посоветовал ему Рыбаков и продолжил: — Разговор-то наш не забыл? Не забыл, не забыл, вижу. Ишь как побледнел!

— Дык тут не только побледнеешь, тут, пожалуй и кое че ешшо сделаш! Под верную ведь пулю тянешь!

— А ты не бойся. Я все обдумал, никто по тебе из автомата шмалять не будет. Освободишься, документы получишь, добирайся в эту деляну и меня жди. Двадцатого вечером, как нас с работы в зону повезут, я от охраны дерну. Через борт — и на ход, дай бог ноги! Силенку я пока не подрастерял, пусть за мной в потемках погоняются!.. До железки меня проводишь — через неделю десять кусков за работу. Из рук в руки. И, заметь, сам-то ты вроде как ни при чем, чистый. Инструктор по туризму, только и делов-то! Если с магазином завалишься — чеши языком так: мол, Рыбаков под ножом держал, понял? Как у нас в Каспийске говорят: «Не писай в тумане, гудки чаще подавай!» А ежели ссучишься, не придешь сюда — со дна морского достану, понял? У меня и на воле кенты есть. Только свистну — г — кислород тебе в момент перекроют!

— А есть у тебя они?.. — после паузы спросил Ржавый.

— Что? — не понял Рыбаков.

— Ну ети… Мани-мани?

— Ты что, окабанел? Мне не веришь? — чуть не задохнулся от гнева Николай. — Рыбакову не веришь? Да я только с Ташкента столько бабок натряс, что весь зоновский забор червонцами оклеить можно! За один заход по полмешка денег брали! И, заметь, когда сладился, менты от меня и гривенника ломаного не добились, секешь? Все в надежном месте лежит. Нас с тобой дожидается! Что я — сявка?

— Ладно, ладно, Кольша, верю. Был на этапе базар про твои дела… Короче так, до железки я тебя вывожу. Только с деньгами не оммани, ладно?

— Сказал же — десять кусков твои! Я не жадный, надо будет, себе еще накую… Только про другое думаю — чего тебе от меня откалываться, а? Будешь при мне вроде телохранителя. Клянусь, ни о чем жалеть не придется! На юга бы вместе маханули… — соблазнял Ржавого Рыбаков.

— Хрена ли я там оставил на югах-то? — буркнул в ответ тот.

— Эх ты! Мерзлота ты вечная! — покачал головой Рыбаков. — Настоящую житуху тебе бы показал! Житуху в полный рост! Море, солнышко, бабцы на пляже телеса подогревают — сказка! Соглашайся, а то так и сгниешь тут заживо. Не в зоне, так в болоте.

— Слышь, Кольша, а почем там избу купить? — неожиданно оживился Селезнев.

— Смотря в каком месте. Чем ближе к морю, тем дороже… А тебе, собственно, зачем дом? При наших-то с тобой деньгах любые хоромы на сезон снимем!

— Да я не про то. Понимаш, бабенка есть одна на примете. С одной деревни мы с ней… Вот и подумываю, а не купить ли ей на твоих югах-то каку-никаку избенку? Глядишь, и у меня свой угол под старость будет.

«Ишь ты! — искренне удивился про себя Рыбаков. — И этот бегемот о тихой пристани мечтает! На „заслуженный отдых“ потянуло!»

У самого Николая был давно устоявшийся принцип — никогда не заходить с женщинами дальше кратковременной связи. Но с каждым годом, прожитым в постоянном риске, в нем все чаще шевелилось подспудное желание иметь в жизни хоть какую-то отдушину, женщину, которая любила бы его таким, какой он есть. Со всеми его потрохами.

Иногда Рыбаков перебирал в памяти девиц и женщин, с которыми когда-то сводила его судьба, и спрашивал себя, а не было ли среди них такой? Пожалуй, нет, не было… Одних прельщали в нем сугубо физические способности, других — легкие деньги. Третьи умудрялись пользоваться тем и другим в совокупности. Но кто, кто из них сейчас ждет его, или хотя бы вспоминает? Об этом даже смешно подумать!

«Но в чем же дело? — с раздражением думал Рыбаков. — Ведь даже у такого ублюдка, как этот Ржавый, есть запасной выход! А у меня ни впереди, ни сзади никого и ничего… Только злость в душе и пустота. Пустота и злость…»

— Угол, говоришь? — переспросил он вслух, отрываясь от раздумий. — Десять кусков по нынешним временам для такой затеи, конечно, маловато. Но так и быть, ссужу тебя деньжишками, потом отслужишь.

— Идет, Коля, идет! — схватился за эту идею Селезнев. — Все, что скажешь, для тебя делать буду!

— Ну, об этом позже, когда на Большую землю выведешь! — предупредил Рыбаков. — Ты, Леша, еще одно условие крепко запомни. Чтобы ни одна тварь о наших понтах не знала, на время мы должны стать смертельными врагами. Да такими лютыми, чтобы вся зона про то гудела, а «граждане начальники» само собой. Секешь? А когда позову, придешь. Обсудим все. Тихо, мирно, как сейчас. Все понял?

— Как не понять? Понял… Да только кентуемся же мы с тобой, народишко-то об етем знат. Поверят ли, что кошка меж нас пробежала, а?

— Поверят, Лешенька. Поверят, божий ты человек! — закипая злостью к нему, ласково пропел Рыбаков. — Как не поверить, коли ты сегодня велел мне сосной хребет перешибить? Ну что? Не поверят?!

— Я?! — даже поперхнулся чаем Ржавый. — Да ты че, Коля?

— А то! — спокойно ответил Рыбаков и, взяв кружку, плеснул крутым кипятком ему в лицо.

С тех пор поубавилось веснушек у Ржавого. После ожога кожа сошла неровными лоскутами, и появились на его лице бело-розовые пятна. На всю жизнь отметины…

Увлеченный воспоминаниями, Рыбаков оступился, Нога попала мимо болотной кочки, и он сразу же окунулся в трясину почти по пояс.

Ржавый подошел и подал свою длинную суковатую палку. Глаза их встретились.

«Что, заботишься, шакал пестрый? Знаю, не обо мне, о доме для своей шлюхи печешься! Боишься, как бы не под забором умирать пришлось? Ну, ну… Не бойся, на нарах для тебя всегда место найдется!» — с едким сарказмом думал про себя Рыбаков, выбираясь из бочажины[4]. А вслух добавил, по-приятельски подмигивая Селезневу:

— Спасибо, кентуля! Отблагодарю при случае!

И они снова зашагали к чернеющей вдали кромке тайги, за которую уже начинал опускаться багрово-красный диск солнца.

Глава 2

ИЗ ДОКУМЕНТОВ:

Служебная характеристика

(Извлечение)

За время прохождения службы в должности командира взвода прапорщик ВОЛКОВ ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ зарекомендовал себя только с положительной стороны.

Программу боевой и политической подготовки усваивает на «отлично». Морально устойчив, дисциплинирован, выдержан. В строевом отношении подтянут. Из личного оружия стреляет уверенно. Физически развит хорошо, имеет первый спортивный разряд по борьбе «самбо». Заочно обучается на втором курсе юридического института.

Взвод прапорщиков, которым он командует, на протяжении трех лет образцово выполняет служебно-боевые задачи. Среди личного состава вверенного ему подразделения нет нарушений воинской дисциплины.

За успехи в службе, обучении и воспитании личного состава прапорщик Волков О. Н. имеет ряд поощрений, в том числе благодарность от заместителя министра внутренних дел СССР. Награжден нагрудным знаком «За отличие в службе» второй степени.

ПРЕДПИСАНИЕ

МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР

Настоящее выдано прапорщику Волкову Олегу Николаевичу и удостоверяет в том, что он является начальником розыскной группы, выполняющей задачу по розыску и задержанию опасных преступников.

Просьба ко всем партийным, советским, общественным организациям и гражданам оказывать всемерное содействие в выполнении возложенной на него задачи.

Предписание действительно по предъявлению удостоверения личности.

Командир войсковой части

В. Н. БОГАТОВ.

— Товарищ подполковник! Начальники розыскных групп в количестве десяти человек по вашему приказанию построены! Командир взвода прапорщик Волков! — чеканя слова, доложил командиру части плечистый подтянутый прапорщик в безукоризненно отлаженной полевой форме.

Сделав два шага вперед, он четко повернулся кругом и замер со вскинутой к козырьку ладонью. От всей его ладной фигуры, румяного лица с аккуратно подстриженными светлыми усиками веяло здоровьем, энергией и молодой дерзостью.

— Вольно!

— Воль-на-а! — продублировал команду Волков.

Подполковник Богатов, невысокого роста, коренастый, с быстрым живым взглядом умных карих глаз, оглядел строй прапорщиков и, заметно по-волжски налегая на «о», начал:

— О том, что произошло ЧП — из ИТК особого режима совершил дерзкий побег преступник Рыбаков, — вы уже проинформированы в деталях. Задача — вылететь в батальон майора Абаяна и возглавить розыскные группы по направлениям, которые он определит на месте. Преступник должен быть задержан в самый кратчайший срок. В целях его обнаружения активно используйте помощь местного населения, охотников и рабочих нефтегазопроводов, геологических партий. Там, где имеются участковые инспектора милиции, установить с ними взаимодействие. При выполнении боевой задачи приказываю строго соблюдать социалистическую законность и меры личной безопасности. Вопросы есть?

Прапорщики молчали.

— Карты получили? — спросил подполковник, обращаясь к Волкову.

— Так точно!

— Тогда — на аэродром. Вертолет уже ждет.

«МИ-восьмой», посвистывая турбинами, скользил над тайгой.

Волков взглянул на часы. Полет продолжался уже сорок три минуты.

«Скоро подлетим к Лосевому», — подумал Олег и посмотрел в иллюминатор. Далеко внизу серая тень вертолета стремительно неслась по зелено-желтому мху болот, перепрыгивала через редкие островки низкорослого сосняка. Но вот болота кончились и потянулись серо-черные гари с завалами из обгорелых стволов. С высоты полета это зрелище представлялось забавой какого-то исполина, в шутку рассыпавшего множество перепачканных в пепле и саже спичек…

Вертолет вдруг подпрыгнул, затем клюнул носом, проваливаясь в воздушную яму. Двигатели зарычали басовитей, выравнивая положение машины, и Олег почувствовал, как его вжало в дюраль сидения.

Он оторвался от иллюминатора и оглядел салон. Прапорщики сидели спокойно, вытянув ноги и привалившись к вибрирующим стенкам вертолета. Некоторые дремали, сберегая силы перед трудной работой. Одетые в одинаковые зеленые куртки, они напоминали десантников.

Командир батальона майор Абаян, выслушав доклад Волкова, вышел из-за стола и энергично пожал ему руку.

— Здравствуй, здравствуй! Оч-чень кстати прилетели. Что называется — подмога пришла вовремя, — поблескивая угольно-черными глазами, сказал он. — Давай-ка сразу к карте, в обстановку «врастать» будешь…

Олег подошел к столу поближе.

— Смотри, — продолжил Абаян, водя карандашом по карте. — Вот здесь, в тридцати километрах от колонии, лесозаготовительный участок, откуда совершен побег. Делянка новая. Ты в этом районе, наверное, еще не был?

— Пока не приходилось. А тут что — от основной узкоколейки новый «ус» протянули? Так?

— Верно. Смотри дальше. На удалении сорока километров от лесозаготовительного участка — речка Вогулка. Направление на юго-восток. Чуть подальше — квартальные визиры, которые тоже выходят к Вогулке. Обрати внимание, это направление — строго на юг.

— Да… Путь для бежавшего удобный.

— То-то и оно! Если связать плот или просто придерживаться реки как ориентира, то за трое-четверо суток вполне можно добраться до поселка Ягодный. А там железнодорожная станция, аэропорт…

— Товарищ майор, устье Вогулки и Ягодный неплохо было бы перекрыть, — посоветовал Волков.

— А ты что думаешь, мы тут зря хлеб жуем? — прищурился Абаян. — Сегодня с рассвета выслал туда розыскные посты на моторных лодках. А Ягодный соседи со вчерашнего дня перекрыли — Богатов распорядился. Вот такая сложилась обстановка… Твоим хлопцам задача будет такая — поиск по вероятным направлениям движения преступника. Ищите следы ночевок, проверьте охотничьи избушки, участки сбора смолы, живицы. Все уяснил?

— Так точно, уяснил. Похоже, маршруты будут не из легких — сплошные топи да тайга… И район розыска вырисовывается будь здоров. Чуть ли не больше Франции.

— Вместе с Голландией, Данией и Люксембургом впридачу! — уточнил Абаян. Несмотря на сложность обстановки, юмор не покидал майора. — Разгуляться есть где. Жалко только, что асфальт начисто отсутствует!

— Товарищ майор, что-нибудь дополнительное по личности преступника установлено?

— Опергруппа работает, вскрывает его связи. Но совершенно определенно могу сказать — Рыбаков не мелкая сошка. Это тип опасный, смелый и дерзкий до необычайности. И физически развит здорово. Как только он через борт грузовика сиганул, колонна сразу же остановилась, организовали преследование, в общем, все сделали как положено. Представляешь, и хлопцы в группе преследования подобраны один к одному — спортсмены, а вот достать его не смогли! Скоростью взял. Но какой бы он феномен не был, надо найти его и задержать во что бы то ни стало.

— И как можно быстрее, — добавил Волков.

— Все правильно, но где искать? Вот в чем загвоздка!..

Майор смолк и, глядя на карту, в задумчивости постукивал кончиком карандаша по столу. Так прошло несколько минут.

— Ну что? Давай по маршрутам распределять будем? — спохватился вдруг он. — Сделаем так: я маршрут называю, а ты мне фамилию старшего из своих гвардейцев. Солдат за ними прямо на плацу закрепим. Там резерв мой в готовности — сорок три человека. Кстати, как у твоих ребят с пайком?

— На трое суток, товарищ майор.

— Маловато будет. Идешь в тайгу на день, а харчей бери на все десять! Так, кажется, местные охотники говорят?.. Получите еще по две сутодачи, я распоряжусь.

Расстановка старших групп по маршрутам уже подходила к концу, когда в кабинет вошел начальник штаба батальона капитан Мотуз.

— Новость есть, командир! — прямо с порога начал он. — Из стойбища Собянинские юрты по рации сообщили — видели двоих на болоте. Бригадир охотников сообщил.

— Ого, далеконько! Это же почти в ста километрах от нас, если по прямой! — удивился Абаян. — Подожди, подожди, Виктор! А при чем тут двое? У нас же один сбежал, Рыбаков? Ну-ка выкладывай все по порядку — кто видел, где, когда…

— Видел охотник-манси. Фамилия его Куземкин. Как сообщил бригадир, этот самый Куземкин ночевал в охотничьей избушке, а поутру в стойбище возвращался. Насколько я понял, шел он просекой, по которой в прошлом году газовики трубы возили… Ну и на болоте Падынская Янга двоих людей заприметил Куземкин.

— Подожди, Виктор Павлович, а одежда? Как эти люди одеты были? — заторопил начштаба Абаян.

— Бригадир говорит, не разглядел этого Куземкин. О побеге-то он узнал только в стойбище, поэтому особого внимания на тех людей и не обратил. Думал, геологи ходят.

— Нет сейчас в этом районе никаких геологов! Я звонил в геологоразведочное управление, не посылали они сюда партии! — характерно для кавказцев жестикулируя, отмел эту версию напрочь комбат. — Двое, хм… Интересно, кто такие, а? Дорого бы я отдал… А ты, Волков, что по этому поводу мыслишь? — неожиданно обратился он к Олегу.

— Трудно судить… — пожал тот плечами в ответ. — Но можно предположить, что преступник принудил какого-нибудь встретившегося охотника идти за проводника. Сам-то Рыбаков тайгу плохо знает. Сугубо городской.

— Версия, конечно… — согласился майор. — И вполне реальная. За полтора дня пройти сто километров вполне можно для такого лося, как он. Тем более его постоянно страх подгоняет!.. Странно другое — почему на север путь-дорогу держит? Или бурые медведи надоели, на белых хочет поглядеть? Не в Салехард же он, в самом деле, собрался!

— Может быть, решил к Оби пробиваться? — подал голос капитан Мотуз.

— Почти тысячу километров по тайге, болотам и тундре? Он что, сумасшедший! Даже если и с проводником — все равно самоубийство! А такие, как Рыбаков, доложу я вам, своей жизнью ой как дорожат, — не согласился с предположением начштаба Абаян. — Но как бы там ни было, а сообщение Куземкина нужно проверить. Какие будут предложения, товарищи?

В кабинете воцарилось молчание. Даже стало слышно, как за перегородкой у радистов попискивает морзянка.

Комбат встал, прошелся по кабинету, снова сел за стол. Налил в стакан холодного чая из графина, но нить почему-то не стал.

— Послушай, Волков, а кто из твоей группы у нас еще не задействован?

— Я и инструктор служебной собаки прапорщик Загидуллин.

— Собачка как? Рабочая?

— Так точно, товарищ майор. След шестичасовой давности берет уверенно.

— Хорошо… Вертолета, конечно, в моем распоряжении нет. А жаль, был бы как нельзя кстати… — задумчиво произнес комбат, слегка постукивая пальцами по столешнице. — Но выход, пожалуй, есть. Вчера командир части мне гусеничный транспортер прислал. Машина добрая, плавающая — ей любая топь нипочем. Бери-ка ты, Волков, эту «гэтээску», своего инструктора с собачкой, шесть бойцов и жми на Падынскую Янгу. Задача — отыскать следы тех двоих, что Куземкин видел. Потом нагнать их и установить личности. Понял?

— Есть, товарищ майор! — вытянулся Волков.

— Радиостанции подходящей мощности у меня для тебя нет, так что не обессудь. Но ты парень бывалый, по леспромхозовским линиям связь организуешь. Организуешь ведь?

— Так точно, товарищ майор, не впервой.

— В случае если далеко заберешься, прямо со штабом части на связь выходи, обстановку докладывай. А Оттуда мне по радиорелейке сообщат. Так надежнее будет. Ну а остальное… — развел руками комбат, словно давая понять, что всех ситуаций все равно не предусмотришь, будь хоть семи пядей во лбу. — Остальное, товарищ прапорщик, как говорят, «сообразуясь с обстановкой»!

— Есть действовать, сообразуясь с обстановкой! — повторил Олег.

— А ты, Виктор Павлович, — обращаясь уже к начальнику штаба, сказал Абаян, — займись отправкой розыскных групп. Тщательно проверь оружие, экипировку. Тайга шутить не любит, сам знаешь!.. Я на аэродром — начальство уже на подлете.

Глава 3

«Гэтээска», отчаянно завывая вентиляторами, ползла по рыже-зеленому ягелю болота.

Вдруг транспортер сильно тряхнуло, лобовые стекла залила грязная жижа. Двигатель взревел и смолк.

— Похоже, в бочажину провалились… — предположил механик-водитель Максимов. — Разрешите пойти посмотреть, что к чему? — спросил он у Волкова.

— Действуй, сержант. Только в болото с машины не прыгай — провалиться можно.

— Понял, товарищ прапорщик! — белозубо улыбнулся Максимов, открыл стопор верхнего люка, рывком поднялся с сиденья и выбрался наружу.

Следом за ним вылез наверх и Волков.

После дремотного тепла кабины сразу почувствовалась болотная сырость. Пахнуло взбаламученной гнилью, а из моторного отсека — перегретым автолом. От движений сержанта и прапорщика «гэтээска» слегка заколыхалась на воде бочажины.

Волков похлопал рукой по брезентовому тенту пассажирского отсека и громко спросил:

— Сержант Федоров! Ну как вы там? Живы?

— Все нормально, товарищ прапорщик! — высунулась из отсека голова сержанта. Федоров был без пилотки, и Волков обратил внимание, что его соломенные волосы густо забрызганы грязью. — Черпанули через борт водички, правда… Но мы ее сейчас банками вычерпаем!

— Погоди-ка черпать, пехота! — перебил его долговязый, вечно улыбающийся, чумазый Серега Максимов. — Давайте-ка все по местам! Попробую назад сдать, может, и выберемся…

Заревел двигатель, погнали мощные струи горячего воздуха вентиляторы. Транспортер дернулся и медленно пополз назад, но тут же натолкнулся на край бочажины и беспомощно забарахтался, взбаламучивая гусеницами болотную жижу.

Максимов выключил зажигание и, откинувшись на спинку сиденья, вытер лоб тыльной стороной перепачканной в автоле ладони.

— Шабаш, приехали! — мрачновато заключил он. — Дергаться взад-вперед — только бензин понапрасну жечь.

В кабине стало тихо, только одинокий комар ошалело бился о стекло, да слышно, как в пассажирском отсеке приглушенно шкрябали по дну транспортера консервные банки — солдаты вычерпывали воду.

Ну, что будем делать, Серега? — вглядываясь в усталое, перепачканное мазками машинного масла лицо водителя, спросил Олег.

Надо бы сосенку длиной три-четыре метра, товарищ прапорщик. На траки гусениц закрепим две серьги из цепей, просунем в них сосенку — и вперед! Бревно будет опираться на края бочажины, и мы выскочим.

— Все это хорошо, конечно, но до сосенок еще добираться надо… — в раздумье произнес Волков. — А кругом топь, до кромки тайги километров пять будет. Так что не меньше трех-четырех часов провозимся… Эх, как же все-таки тебя, Серега, угораздило? — укоризненно покачал он головой.

— Ну не нарочно же я, товарищ прапорщик! — обиделся сержант и стал выбираться из кабины. — Раз виноват, сам за бревном и пойду. Только человека в помощь дайте — мне одному не дотащить.

— Сержанта Федорова возьми, он покрепче остальных.

— Есть взять Федорова! — снова повеселел водитель. — Эй, пехота! — зычно крикнул он в пассажирский отсек. — Сержанта Федорова в мое распоряжение! Да быс-стра-а!

— Чего это ты раскомандовался, мазутчик? — парировал этот несколько оскорбительный выпад Федоров. — Мне не ты, а товарищ прапорщик начальник. Мое отделение в его распоряжение придано!

Слова «мое отделение» сержант подчеркнул особо, со всей солидностью, на которую только способен воинский начальник в восемнадцать лет.

— Ну ладно, ладно! Поговори у меня, комель потащишь! — беззлобно пробурчал Максимов, извлекая из люка кабины двуручную пилу. — Ты у меня физицски посовершенствуешься!

— Э-э! Хватит! Побалагурили и будет! — прервал их шутливую перебранку Волков. — Сержант Федоров, передайте автомат мне, пойдете с Максимовым за бревном.

— Есть! — звонко отозвался тот и, привстав на кромке заднего борта, приготовился к прыжку, выискивая место понадежнее.

— Отставить прыгать!! — крикнул Олег, но опоздал.

Сержант прыгнул, держа автомат в руке, и сразу же провалился по пояс в болото. На какое-то мгновение все буквально опешили.

— Не двигайся! — что было сил закричал Волков. — Федоров, не двигайся, слышишь?!

— Слышу… — каким-то заледенелым голосом отозвался сержант. Он все-таки сделал попытку выбраться из трясины, отчего провалился еще глубже, но выполнить команду Волкова в конце концов сумел — выбросил вперед широко расставленные руки, намертво зажав в них ствол и приклад автомата.

Олег выдернул из кабины свой рюкзак, рванул клапан кармана, где у него находились самые необходимые в аварийных ситуациях вещи, и достал свернутую в тугой моток парашютную стропу, на конце которой было привязано небольшое свинцовое грузило.

— Держи, Федоров! — крикнул он и, зажав конец стропы в руке, метнул клубок.

Бросок оказался удачным: словно лента серпантина, стропа развернулась и легла у головы сержанта.

Только сейчас заметил Волков, какой отчаянный страх застыл в глазах Федорова, как посерели его губы.

«Напугался здорово, — машинально отметил он. — Главное, чтобы не начал барахтаться — тогда конец, не успеем помочь!»

— Федоров, голубчик, только не шевелись! — ласково попросил Олег. — Договорились? Твое дело сейчас лежать смирно и все… А теперь совсем тихонько освободи правую руку и вяжи стропу за автомат. Потихонечку, потихонечку…

Сержанту удалось это сделать.

— Ну вот и молодчина! Вот и порядок! — обрадовался Волков. — Сейчас мы тебя в два счета вытащим!.. Ну-ка, хлопцы, — передал он конец стропы в чьи-то руки в пассажирском отсеке, — беритесь покрепче и по моей команде тяните. Рр-раз, двва-а, три!

Стропа натянулась. Автомат в руках Федорова слабо шевельнулся, но тело его трясина не отпустила.

— Не получается что-то, товарищ прапорщик!. — с надеждой глядя снизу вверх на Волкова, пожаловался сержант.

— Ничего, ничего! — подбодрил его Олег. — Не выходит так, сейчас что-нибудь новое придумаем. Мужики тут собрались али не мужики?

— Мужики, товарищ прапорщик… — согласился Федоров. — Комары вот только замучили! Все лицо облепили, гады. А как сгонишь?

— Комары — это не страшно, это не материальная часть! — шутил Олег, а сам лихорадочно искал выход.

Вдруг его взгляд наткнулся на конец деревянной решетки, лежащей на дне отсека.

— А ну-ка, хлопцы, — неожиданно тихо обратился он к солдатам, — выкидывайте решетку за борт! Плашмя!

После некоторой возни в отсеке решетка легла на кочки болота. Волков, спустившись с тента, осторожно встал на нее, придерживаясь руками за борт транспортера.

Решетка слегка загрузла под тяжестью его тела, но не провалилась.

— Подайте вторую! — скомандовал Олег.

Вторая решетка до вытянутых рук сержанта не достала всего несколько сантиметров. Тогда Олег лег на нее и подполз к Федорову. Смахнув с его лица обнаглевших вконец комаров, Волков ободряюще подмигнул ему и, вытянув правую руку, намертво зажал в ней поясной ремень сержанта.

— А ну-ка, землячок, ползи, ползи ко мне потихоньку! Эй, хлопцы, тяните дружнее!

Стропа натянулась. Олег рывками дергал за ремень и пятился назад по решеткам.

После нескольких неудачных попыток Федорова все же удалось вытащить. Посиневший, лязгающий от озноба зубами, в гимнастерке и брюках, насквозь пропитавшихся болотной жижей, сидел он на скамейке отсека и разглядывал свои грязные босые ноги, — сапоги вместе с портянками остались в трясине.

— Эх, съест меня старшина за сапоги, — убежденно шептал он. — Недавно только выдал…

— Да брось ты, друг! Какие сапоги? — затормошил его подсевший к нему Максимов. — Я тебе свои подарю, тоже новые. У меня с собой резиновые есть… Как же это ты, пехота, а?

— И сам не пойму… Вроде на кочку прыгал, а под низом вода оказалась… Ох и холоднющая, бр-р-р! — затряс головой Федоров. — До сих пор отойти не могу…

— Тебе погреться бы надо, — с участием произнес механик-водитель. — Давай вылазь наверх! Подсадите его, ребята! — засуетился он. — Сейчас двигатель запущу, ты у меня на решетках вентиляторов вмиг отойдешь! И согреешься и обсохнешь! Эх, пехота, пехота… — сокрушенно покачал головой Максимов.

Олег привалился к спинке скамейки и сидел молча и безучастно. До него только сейчас начинало доходить, чем все могло кончиться. Наступила нервная разрядки, и он никак не мог унять противную дрожь в руках.

В экспедицию за спасительным бревном Волков решил пойти сам, взяв с собой только Максимова.

Шли осторожно. Впереди Олег, ощупывая ногой обманчивую толщу ягеля. За ним, ступая след в след, механик-водитель. Для страховки они обвязались концами парашютной стропы.

Прокладывая дорогу, Волков старался избегать сочно-зеленых участков мха — под ними чаще всего могли оказаться «окна».

Кое-где на кочках, словно капельки крови, рдела прошлогодняя клюква — тугая и сочная. Олег иногда нагибался, набирал в пригоршню ягоды, и они лопались у него на зубах холодными кислыми пузырьками.

Болоту, казалось, не будет конца — шли почти два часа. Но вот, наконец, зыбун кончился и путники выбрались на влажный желтоватый песок, густо устланный облетевшими иголками хвои. Толстые стволы сосен, подсвеченные лучами заходящего солнца, отливали медью. Кроны их тревожно и протяжно вздыхали под порывами ветра. Где-то совсем рядом деловито постукивал дятел.

Олег присел на поваленный ствол сухары, с трудом стащил прикипевшие к ногам сапоги, размотал портянки.

— Садись, «танкист», малость передохнем, перекурим, — пригласил он Максимова.

Тот опустился рядом, достал из кармана комбинезона замасленную пачку «Примы», протянул Олегу:

— Угощайтесь, товарищ прапорщик. «Земляцкие» — мать недавно посылку прислала. Мы под Курском живем, райцентр Солнцево. Может, слышали?

— Нет, не приходилось.

— А вы сами откуда родом, товарищ прапорщик? — поинтересовался Максимов.

— Можно сказать, местный. Есть такой город в Свердловской области — Ирбит. Не слышал?

— Ирбит знаю, там завод мотоциклетный. У нас с батей тоже «Урал» есть. Отличная машина, особенно для сельской местности.

— Как раз на мотоциклетном я до армии и работал. Двигатели на конвейере собирал, — пояснил Олег.

Некоторое время они молчали, вглядываясь туда, где приземистым грязно-зеленым жуком виднелась «гэтээска».

— Ну что, служба? Подъем? — первым нарушил молчание Волков. — Пока еще светло, пойдем пошукаем ту квартальную визиру, где зимник проходил. А сосенку спилим на обратном пути, это недолго.

Он туго навернул портянки и, натягивая свои видавшие виды «болотоходы», предупредил сержанта:

— Пилу пока здесь оставь — не нужна будет. А автомат наизготовку возьми, мало ли что… Я впереди пойду, а ты отстань метров на семь.

— Есть! — посерьезнел водитель и перекинул через плечо ремень автомата.

Через несколько минут ходьбы они наткнулись на довольно глубокую, поросшую рыжей осокою, колею.

— Солидная техника тут ходила! Наверное, «гэтэтэ»[5], — негромко сказал сержант.

— Нет, не похоже. Скорее всего «Ураганы» плети возили. Колею-то они набили еще по снегу, — видишь, отпечатков протектора нигде нет…

Чтобы убедиться в правильности своего предположения, Волков сделал еще несколько шагов, внимательно осматривая колею, время от времени пригибаясь и раздвигая руками сухую осоку.

Неожиданно он заметил в траве окурок.

Это была тонкая «байкалинка» из того сорта дешевых папирос, которые в народе метко прозвали «гвоздиками».

Олег присел на корточки, поднял окурок и присвистнул от удивления.

— Что там такое? — поинтересовался Максимов, подходя ближе.

— Да вот, окурочек. И что интересно — бросили его часов десять-двенадцать назад, не больше.

— Может, охотник какой? — предположил механик-водитель. — А почему это вы решили, что окурок брошен недавно?

— Ничего хитрого. Дождя сегодня не было?

— Нет.

— Посмотри, какая гильза набухшая, а табак и вовсе раскис. Земля и трава вокруг совсем сухие… Какой вывод?

— Значит, роса?

— Верно. Только роса утром бывает, а сейчас дело к вечеру. Давай-ка другие следы поищем…

Через несколько шагов они наткнулись на заболоченную низинку. Плотный черный ил хорошо сохранил две пары следов — одну от кирзачей, примерно сорок второго размера; вторую — размера на три побольше, с характерной елочкой литых резиновых сапог.

— Двое шли. Наверное, охотники… — покусывая сухую былинку, предположил сержант. — Или геологи какие.

— Возможно, Серега, — согласился Волков, — возможно, и охотники. Надо уточнить в колонии, какие папиросы могли быть у бежавшего. Тогда и поймем — охотники тут ходили или Рыбаков путешествовал. Связь нужна!.. Я по карте прикидывал — в семидесяти километрах отсюда деревушка есть. Глухарной называется. Так что, механик, придется нам катить по этим следам до самой деревни. Только там все уточнить можно.

— Правильно, товарищ прапорщик, — поддержал его Максимов, — если это охотники или геологи, то чего им от нас прятаться? Может, еще и подвезти попросят, по пути ведь… Да и горючкой в деревне, может, разживемся.

— Все, возвращаемся, — решил Волков. — Поторапливаться надо — с бревном-то по болоту мы не идти, а ползти будем…

…Было уже далеко за полночь, когда, наконец, удалось вызволить транспортер из бочажины.

Ревя двигателями и распугивая светом фар обитателей тайги, облепленная грязью «гэтээска» ходко катила по просеке, с маху перелетая бесконечные лужи и болотины.

Глава 4

Просека, по которой ехал Волков со своей группой, вполне могла бы подойти для испытания тяжелых танков. Ее, по всей видимости, готовили зимой, еще по большому снегу, поэтому она изобиловала множеством пней высотой до полуметра.

Измотанный такой «автострадой», Максимов беспрестанно манипулировал рычагами фрикционов, буквально чудом ухитряясь не посадить днище транспорта на эти «надолбы».

Но встречались преграды и посерьезнее. Уже несколько раз «гэтээска» останавливалась перед перегораживающими проезд стволами, которые, видимо, повалила буря. Их приходилось перепиливать, а затем вручную растаскивать на обочины. Часто эту работу приходилось делать, стоя по колено в воде, и солдаты промокли, как говорится, «до нитки».

«Повезло мне! — подумал с благодарностью за их мужество Волков. — Настоящие ребята попались, не маменькины сынки! Доберемся до деревни, надо будет им хоть мало-мальский отдых организовать, а то завтра будут с ног валиться».

Везло ему пока и в другом. Те двое, в сапогах, с просеки не свернули. Их следы постоянно угадывались в желтом свете фар.

«Значит, скоро догоним. Догоним, и все сразу станет ясно, — подбадривал себя Олег, борясь с наваливающейся дремотой. — А из Глухарной свяжусь со штабом и доло…»

Проснулся он от ощущения непривычной тишины.

Светало.

Повернул голову — Максимова в кабине не было. Волков открыл верхний люк, приподнялся и увидел, что механик копается в моторном отсеке.

— Что у тебя стряслось? Бензин?

— Горючка-то пока есть, товарищ прапорщик, хотя и не больно густо… Тут похуже дело — ремень генератора лопнул! Видно, заводской дефект. То-то я смотрю — амперметр подзарядку не показывает! Вот оно в чем дело!

— Запасной есть?

— Нет, — покачал головой Максимов. — Но вы не волнуйтесь, товарищ прапорщик. В деревне достанем, от «ГАЗ-53» подходит!

— До Глухарной еще дотянуть надо! — недовольно возразил Волков. — Не на себе же твою «танкетку» тащить прикажешь!

— Дотянем! — сверкнул редкой белизны зубами никогда не унывающий Серега. — Я уже ремень медной проволокой сшил. Километров десять-пятнадцать, думаю, выдюжит! — успокаивал Олега сержант, усаживаясь за рычаги.

…До деревни все-таки не дотянули. Она уже виднелась с просеки, оставалось только пересечь небольшой увал, но моторы засбоили, и Максимов, прижав правый фрикцион, загнал транспортер в кусты.

Чертыхаясь, Олег вылез из кабины.

— К машине! — скомандовал он. — В одну шеренгу становись! Сержант Федоров! Проверить наличие оружия и снаряжения, доложить!

— Есть!

Последним из транспортера выпрыгнул прапорщик Загидуллин со своей огромной, чепрачной масти овчаркой. Он отстегнул от ошейника собаки карабин и весело крикнул:

— Гулять, Дик! Гулять!

Засидевшийся в тесноте кузова пес подпрыгнул от возбуждения и прыжками унесся в тайгу.

— Как настроение, чекисты? — спросил Волков у стоящих в строю солдат.

— Товарищ прапорщик! Оружие, боеприпасы, снаряжение в отделении налицо! — отрапортовал сержант Федоров. — Настроение бодрое! Шинели вот только надо бы в порядок привести — перемазались все как черти… — добавил он уже совсем не по-уставному.

— Загидуллин, давай-ка след тех двоих проработаем. Начинай с просеки, а то здесь почва твердая — видимых следов нет.

— Есть, командир!

Выбежав с просеки, Дик уверенно потащил инструктора в направлении деревни.

— Сержант Максимов и рядовой Сартания! Остаетесь для охраны транспортера и наблюдения за местностью. Связь со мной по радиостанции. Отдыхать пока запрещаю. Старший — сержант Максимов, — поставил задачу Волков. — Федоров, выдайте им одну «триста девяносто вторую»[6]. Остальные за мно-ой, бегго-ом, марш!

…До деревни оставалось метров восемьсот, как Дик неожиданно потерял след. Это произошло на поскотине, отгороженной от тайги жердевым забором и испещренной следами коровьих и овечьих копыт. Загидуллин сделал несколько попыток поставить овчарку на след, но Дик вел себя как-то странно — шерсть на нем встала дыбом, он упрямился и даже огрызался на хозяина.

Так продолжалось минут пятнадцать.

— Все, командир, работать пока не будет! Я его характер знаю! — утирая со лба пот, сокрушенно вздохнул Загидуллин.

— А в чем же дело?

— Черт его знает. Скорее всего устал. В «гэтээске»-то он, считай, одними выхлопными газами дышал… Для людей и то тяжко, не то что для собаки! А может, и медведь здесь недавно ходил, кто его знает, — предположил он. — Ишь как шерсть-то на Дике вздыбилась…

— Ладно. Выдвигаемся в деревню, — принял решение Волков.

…Глухарная была уже хорошо видна. Стояла она на угоре, отчетливо просматривались ее потемневшие от времени и дождей рубленые избы. В лучах начинающего подниматься солнца подслеповато поблескивали стекла окон.

Чернели вспаханные огороды, по правую руку от деревни в распадке синела разлившаяся река. На крутом ее берегу угрюмо застыл черно-зеленый кедрач. Было тихо, только в воздухе лениво звенели утренние комары.

Вдруг в деревне резко хлобыстнула пулеметная очередь тракторного пускача и приглушенно запыхтел, забулькал дизель.

— Эге! Похоже, техника имеется! — повеселел Олег. — Может, и с ремнем генератора что-нибудь придумаем!..

Едва только группа Волкова поравнялась с крайними избами, как ее разноголосо облаяла невесть откуда взявшаяся свора деревенских собак.

Основную долю внимания псы уделяли, конечно же, Дику, который невозмутимо шагал рядом с хозяином. Всем своим видом этот огромный пес, казалось, выказывал полнейшее равнодушие и презрение к пустобрехам. Но слегка напружиненный хвост говорил о том, что он начеку и в любую минуту готов вступить в схватку.

Шедший рядом с Олегом Загидуллин на всякий случай взял поводок совсем коротко, для верности намотав его на руку. На длинном поводке Дик мог так дернуть, что и на ногах не устоишь…

Волков резким движением нагнулся и схватил валявшуюся на земле суковатую палку.

— А ну пошли отсюда! — замахнулся он на собак.

Те бросились врассыпную, но через несколько секунд принялись лаять с удвоенным остервенением.

— Бесполезная затея, Олег! — рассмеялся Загидуллин — Они Дика за волка принимают, вот и бесятся… А вообще, скажу я тебе, собачки отменные. Обрати внимание вон на того кобеля с оторванным ухом. Местная охотничья порода. Хоть на лося, хоть на медведя, хоть на белку — универсал-собака! А вот эти, поджарые пятнистые — оленегонные. От ненцев, видать, завезли их… Да будет вам! Уймитесь! — не выдержав, прикрикнул он на разъярившихся псов.

У дома с веселыми светло-голубыми наличниками и здоровенной цифрой «шестнадцать» на крыше Волков дал группе знак остановиться.

— Слушай, Равиль, — подозвал он инструктора, — надо бы зайти. Похоже, лесник тут живет. Поговорим по нашим интересам, может быть, он видел тех двоих?..

Звякнула щеколда, и в воротах появился хозяин — сухощавый, седой, но еще крепкий старик. На вид ему можно было дать лет шестьдесят — шестьдесят пять. Одет он был в выцветшую ковбойку, солдатское галифе, на ногах — шерстяные носки и старенькие калоши.

— Здравствуйте, хозяин! Солдат на постой примете? — обратился к нему Волков.

— Здорово, здорово, коль не шутишь! — защищая ладонью глаза от солнца, отозвался тот. — Афанасей Иванович Сюткин… Афанасей Иванович… Афанасей Иванович… — представлялся он, поочередно пожимая солдатам руки. — Учения у вас, што ли? Али беда какая приключилась? — спросил лесник, жестом приглашая зайти во двор.

— Беда, Афанасий Иванович. Побег. Из колонии сбежал опасный преступник. Двое суток уже прошло, а пока ни слуху ни духу! — ответил Волков, проходя по узкому дощатому настилу.

Они с лесником присели на аккуратный штабель ошкуренных бревен, закурили.

— С оружием али как ушел-то?

— Пока точно не знаем. Но на месте побега финку обронил. Оружие для него не проблема… На охотничью избушку набредет — вот ему и ружья, и припасы… Сами ведь знаете.

— Так оно, так оно!.. — поддакнул старик. — Вот ведь варнаки! Заработал свой срок, так и сиди свое, не рыпайся! Ан нет! И что проку? Поуськает по урманам-то, по болотинам, а все дале России-матушки не сбежит! К мериканцам податься, што ли, ладят? Дак у их, у мериканцев-то, таких своих хватат. Тьфу ты, срамота!.. — смачно сплюнул Сюткин. — Только сам намается, да бойцов твоих намучает!

— Ну, а у вас в деревне, Афанасий Иванович, чужих не было? Ничего такого не слышно?

— Про етих-то? Про рестантов, што ли? Не-е, бог пока миловал. Че здря говорить — тихо у нас… Правда в прошлом годе, аккурат под майские, телок пропал. Грешили на поселенцев, у их лесосека-то близко, верст пятнадцать, поди, южнее Глухарной будет… Да ить кто знат, они ли, не они ли? А так тихо.

— Понимаете, какая штука, Афанасий Иванович, когда мы по просеке от Падынской Янги ехали, следы обнаружили. Как бы узнать, не из ваших ли кто ходил? Один был в кирзовых сапогах — сорок второй размер. Второй — в литых резиновых, примерно сорок пятый, сорок шестой размер.

— Не-е, не наши это были, парень! — убежденно заявил Сюткин. — Нет у нас таких-то здоровенных мужиков, штоб сорок шестой-то наблочивать. Всех ведь в деревне знаю… Но коль надо, внучка моя быстро по избам сгонят-то. Катьша, Катьша-а! — громко позвал старик.

В сенях скрипнула дверь, и на крыльцо вышла девушка лет девятнадцати в простеньком голубом платье, невысокая, крепко сбитая, в туфлях на шпильках и в немодных белых носочках.

Вся она словно светилась изнутри той особой степенностью и женственностью, которыми отличаются в этих краях входящие в пору девушки.

— Здравствуйте! — негромко поздоровалась она и тут же, испуганно ойкнув, исчезла за дверью.

Причиной этой столь поспешной эвакуации был Дик, который, завидев девушку, шумно вскочил на ноги и стоял теперь в напряжении, чудно наклонив голову и вывалив арбузно-розовый язык.

— Сынок, ты бы убрал свого волкодава в стайку-то, — попросил лесник. — Привяжи от греха подальше!

Загидуллин, сокрушенно покачав головой, «что, мол, за жизнь пошла!», увел овчарку в сарай, привязал к кованой скобе.

— Выходь, Катерина! Выходь, не бойся! — позвал Афанасий Иванович внучку.

Осторожно скрипнула дверь, вышла Катя, спустилась по приступкам, подошла к деду. Она чувствовала на себе изучающие взгляды парней и от смущения не знала, куда деть руки, все прятала их за спиной.

— Слышь, внуча, тут вот ребята варнака одного ловят, пособить, однако, надоть. Беги к бригадиру, к Харитоновым, Неклюдовым, Савиным, в общем, к тем, у кого мужики взрослые есть. Расспроси — не возвращался ли кто вчерась с Падынской Янги. Да не было ли у кого в спутниках большущего мужика. Такого, штоб сорок последний размер на ногах имел! А бригадиру накажи, пусть сюда подойдет. Начальство, мол, вызывают в дом лесника. Вот че… Все ли поняла?

— Все, дедушка.

— То, то. Дело тут сурьезное, оперативное.

— Сапоги резиновые, литые, подошва елочкой, — пояснил Загидуллин, не сводя с девушки восхищенных глаз. — Примерно сорок пятый, сорок шестой размер.

Девушка кивнула и пошла к воротам, гордо неся аккуратную головку с толстой, ниже пояса, пепельно-русой косой.

«Вот красотища!.. — с восхищением глядя ей вслед, подумал Олег. — Молодец, что не обрезала! Сейчас в городе днем с огнем такие волосы не сыскать… Понаделают себе стрижек, в брюки влезут, сразу и не поймешь — девушка это или парень!»

Катя ему чем-то сразу приглянулась. Не хотелось даже, чтобы она уходила. Не сводили с нее глаз и солдаты. Молодость брала свое, несмотря ни на какую усталость.

Выходя, девушка не прикрыла за собой калитку ворот, и в ее проеме мгновенно возникло несколько детских мордашек.

— Дяденьки солдаты, а атомат показете? — задал вопрос самый смелый и самый беззубый из них. В отцовском пиджаке, подпоясанный солдатским ремнем, в старой военной фуражке с голубым околышем, поминутно съезжающей набок, он несомненно же имел право разговаривать с военными, как равный с равными.

И настолько он был трогателен в своей детской непосредственности, этот современный Филиппок, что все невольно разулыбались.

Афанасий Иванович встал, по-стариковски шаркая ногами, пошел закрывать ворота.

— Цыц, мелюзга! — прикрикнул он на ребятишек громко, но без злобы. — Потом, потом покажут и автоматы и звездочек дадут, А сейчас — марш по домам! Красноармейцам-то с дороги поесть-отдохнуть надо… И-и не шастайте тут близко! У их, вишь, кобель-то какой сурьезный, враз цыпки-то отгрызет!

Он захлопнул калитку, но ребятишки через мгновение уже расселись на заборе.

— Уйдите с заплота, добром прошу! — топнул ногой лесник.

— Да ладно, Афанасий Иванович, пусть сидят, — попросил Олег. — Не сглазят ведь… Помогать нам будете? — спросил он у мелкокалиберной публики, оседлавшей забор.

— Будем! Будем!! А что делать надо, дяденька солдат?

— Пока сидите смирно. Мы сейчас перекусим, а потом скажем.

— Эх, да что это я, старый дурень, в избу-то вас не покличу? — хлопнул себя по коленям лесник. — Давайте, проходите, проходите!

— Спасибо за приглашение, Афанасий Иванович, да только уж больно много нас. На вольном воздухе поедим — сухой паек имеется.

— Ну как пожелаете… А кашу али консервы какие разогреть, так это вон, на летней кухне, пожалуйте! Дровишки наколоты, этого добра у меня хватат. Картошек чугунок принесу… Молочка вот только нет, не обессудьте! Как моя старуха померла — коровенку продал.

— Спасибо, отец! — поблагодарил Олег. — Не беспокойтесь, у нас все есть.

— А ежели красноармейцам отдохнуть потребуется — сеновал у меня большой, милости прошу… — предложил Сюткин. — Нонче днем-то тепло, на сеновале милое дело будет!

«О сне пока говорить рановато, — подумал Волков, — в вот понаблюдать с сеновала за окрестностью…»

— Сержант Федоров! — крикнул он. — Снимайте вещмешки, разогревайте консервы. На завтрак даю тридцать минут. Ефрейтор Ковальчук! Возьмите бинокль и на сеновал. Задача — вести наблюдение за подходами к деревне. При приближении людей со стороны тайги доложите мне. Ясно?

— Так точно!

— Дяденька командир, дяденька командир! — загалдели ребятишки на заборе. — А мозно и мы в биноклю глядеть будем? Мы мешать не станем! Разрешите, дяденька, мы смирные!

— Можно, Афанасий Иванович?

— Да пусть их, все одно не отвяжешься! Только чур, со спичками не балуйте! — пригрозил лесник пальцем пацанам, уже крадущимся на цыпочках мимо навострившего уши Дика.

— А командиров все же попрошу в дом! — настаивал Афанасий Иванович. — Как говорят, чем богаты, тем и рады! Я вам ушицы холодненькой налью, шаньги да пироги внучка вчера пекла… Перекусите, пока бригадир подойдет. У нас ведь и власть-то вся — бригадир да я… — довольный всеобщим вниманием к нему пояснил словоохотливый старик.

Когда в прохладном полумраке сеней Олег и Загидуллин сбрасывали рюкзаки, стаскивали с уставших ног сапоги, хозяин уже гремел посудой на кухне и о чем-то оживленно рассказывал.

Волков, вытянув босые ноги на чисто выскобленном полу, вполуха слушал его скороговорку, а сам думал, удастся ли достать в деревне ремень генератора и хотя бы немного бензина для транспортера. И еще о том, как организовать связь со штабом — он уже понял, что ни телефона, ни радиорелейки в Глухарной нет.

«Конечно, горючее могут подбросить вертолетом, об этом Абаян говорил, но ведь нужно сообщить свои координаты… Связь. Прежде всего нужна связь!»

Через час в избушке лесника собралось почти все мужское население Глухарной. Начался «военный совет».

— А тут, паря, и гадать неча — чужие ходили! — убеждал Волкова старый лесник. — Посуди-ка сам, у нас в деревне и мужики-то помельче тех будут! Сорок пятый-то размер кому в башку взбредет наблочивать, а?

— Может, и вправду геологи какие были?.. — предположил Силантьев, мужчина лет сорока пяти в порыжевшей от времени кожаной куртке летчика. — Только в толк не возьму — почему в деревню не заглянули? Вроде в деревню шли, а никто их у нас и не видывал! Странно…

Командир, честно говоря, и я ничего не понимаю! — признался только что вернувшийся с проработки следа Загидуллин, — Два раза вокруг деревни обрезал — никакого результата. А свернуть тем двоим, кроме как в топь, некуда было… Вот и прикидываю — зачем нормальным людям в болото лезть, когда рядом сухая дорога проходит?

— Николай Владимирович, — обратился Волков к бригадиру, — насчет ремня генератора мне все понятно — нет у вас таких. Ну а с бензиичиком как? Поможете?

— Дак помочь-то, оно, конечно, с радостью, да нечем. Тебе ведь в танкетку-то не десять литров надо…

— Триста пятьдесят, Николай Владимирович.

— Ну вот! А у меня всего-то литров сорок-пятьдесят наберется… Для тракторных пускачей берегу. Так что уж не обижайся, бензина я тебе не дам.

— Сорок литров для меня не выход, — согласился Олег. — Понимаете, нам горючку должны вертолетом подбросить… Да как сообщить, где мы находимся?

— Ты бы, мил-человек, попробовал из Петрова по химлесхозовской рации связаться! — предложил Силантьев.

— Что вы, Николай Владимирович, — вмешался в разговор Загидуллин, — не пойдет так, связи не будет. Частоты у военных раций с гражданскими не совпадают.

— Ну ты меня удивил! Ну и новость открыл! — хлопнув себя по колену, откровенно обиделся Силантьев. — Я, парень, худо-бедно, восемь лет дальней бомбардировочной авиации отдал! Между прочим, стрелком-радистом! Так что кое-какие понятия имею.

— Виноват, виноват, сдаюсь. Промашка вышла! — шутливо поднял руки вверх Загидуллин.

— То-то… — улыбнулся бригадир. — А выход у вас вот какой. У нас по-соседству, в деревне Петрово, это верст двадцать пять отсюда, в конторе химлесхоза радиорелейка имеется. Три раза в сутки они с райцентром на связь выходят… А с райцентра милиция с вашим начальством связаться может. Вот и вся механика!

— Так оно, так оно! — торопливо поддакнул бригадиру лесник. — Милицейские, стало быть, доложат вашему енералу — так, мол, и так, тантетка ваша стоит с порожними баками в деревне Глухарной, шишнадца-тый лесной кордон!.. Летчики-то, почитай, все знают: цифра шишнадцать на крыше — значит, лесник Сюткин Афанасей Иванович тут обретается, личность в авиации известная! — довольный собою засмеялся старик, с поразительной ловкостью сворачивая заскорузлыми пальцами «козью ножку».

— А как до этого Петрово добираетесь? — поинтересовался Олег.

— В большую воду на моторке можно. Но далековато — верст, однако, восемьдесят будет — река-то извилина на извилине, поворот на повороте… — пояснил Силантьев. — А так — только по тайге. Пешком или на лошаденке. Прямик тут есть… Только без провожатого нельзя — повертки знать надо.

Волков взглянул на часы. Было четверть десятого.

— Аккурат поспеешь! — окутываясь клубами махорочного дыма, успокоил его Сюткин. — Проси у бригадира лошаденку, а в провожатые я тебе Катьшу снаряжу. Она в Петрово-то к подруге в гости частенько поезживат…

— Дать-то можно, дело государственное… — почесывая рыжеватую щетину на подбородке, отозвался Силантьев. — Да только какую лошадь-то? Все в разгоне. Разве Орлика?

— Да ты че, Кольша, сдурел? Сбросит еще парня-то! — забеспокоился лесник. — Почитай, с прошлого лета он под седлом не хаживал!

— Дак больше-то и дать нечего, — развел руками бригадир, — не на клячу же водовозную седло наблочивать прикажешь!

— Так оно, так оно, — согласился Сюткин. — А ты, паря, того?.. Верхами-то можешь ли?

— Может, может! — подначил, рассмеявшись, Загидуллин. — Командир у нас с пятнадцати лет в седле, перворазрядник по мотогонкам! Неужели же с мерином не справится?

— Если бы мерин… — вздохнул бригадир.

— Вообще-то мне раньше приходилось ездить… — боясь, что ему не доверят коня, заторопился Олег. — Даже в ночном бывал! Давно, правда, это было…

— А что это за зверь такой, Орлик? — поинтересовался Загидуллин.

— Орлик-то? — переспросил бригадир. — Орлик, мил-человек, это жеребец буденновской породы. Раньше на нем призы на областном ипподроме зарабатывали. А как, стало быть, остарел он, на расплод прислали, для племени.

— Ну что делать будем, Равиль? — после некоторого молчания спросил Волков. — Тебе придется ехать.

— Не-е, командир! Уволь! — отчаянно замотал головой Загидуллин. — Я в этом деле без всякого понятия! От джигита-наездника у меня только фамилия татарская! У нас в Ташкенте я лошадей только на ипподроме и видел… Да и псиной пропах насквозь! — ухватился он за удачную мысль. — Забьет меня жеребец копытами, как волка какого-нибудь! Разве тебе небоевые потери нужны?

— Так оно, так оно… — традиционно поддакнул лесник.

«Где же выход? — задумался Олег. — С одной стороны, покидать группу без разрешения командования нельзя… С другой — позарез нужна связь!»

Ему вдруг вспомнился плакат со словами Ленина, который связисты повесили перед входом на коммутатор части: «Связь как воздух. Когда она есть — мы ее не замечаем, когда ее нет — мы задыхаемся».

«Как образно и глубоко сказано!.. Но где же выход? Послать в Петрово кого-нибудь из солдат? Рискованно. Да и толково доложить обстановку в штаб, понять дальнейший замысел командира… Солдат это вряд ли сумеет… Но сидеть тут и ждать у моря погоды — того хуже! На меня же надеются, ждут результатов! Значит…»

— Ну что, товарищи? — встал из-за стола Волков. — В Петрово поеду я. Загидуллин, остаешься за меня. Днем держи пост наблюдения на сеновале, на ночь — парный патруль по деревне и два дозора на подходах к ней. Еще раз попробуй обрезать след. Душа из тебя вон, а найди хоть направление, куда эти неизвестные пошагали! Вдруг один из них — преступник?

— Есть, понял! — поднялся со скамейки Загидуллин.

— Ребятам днем поспать дай, поочередно, конечно. Ночью всех, включая Максимова, на службу. Уяснил?

— Так точно. Все будет в порядке, командир.

— Да, кстати, Николай Владимирович, — обратился Олег к бригадиру, — транспортер наш надо бы в деревню отбуксировать. Трактор дадите?

— Какой может быть разговор? — удивился Силантьев. — Сделаем.

— Вот и отлично! — улыбнулся Волков. — Тогда что ж? Идемте, знакомьте меня с вашим Орликом. Может быть, уж не так и страшен черт, как его малюют?

— Так оно, так оно!.. — ответил за Силантьева лесник и, набросив на голову шапчонку, первым засеменил к выходу.

Глава 5

День выдался теплый, солнечный, но к ночи небо затянуло тучами, остро дохнуло холодом.

В деревне взревел на повышенных оборотах дизель и смолк. Разом погасли огни в домах.

— Кабы дождя не надуло! Поморозим сопли-то! — мрачно предположил Ржавый, оглядывая небо. Он потянулся было за котомкой с сухарями, но Рыбаков остановил его:

— Хорош жрать, кишка твоя ненасытная! Может, дня через два эти сухари жизни стоить будут! Неизвестно еще — возьмем мы этот магазин или нет!

— Чего ето неизвестно? — обиженно засопел Ржавый. — В первый раз, что ли? Сказал — ломану, значит, ломану! Электричества-то в деревне нет ночью, стало быть, и сигнализации нет… А перед делом мне завсегда похавать требуется, а то икота нападает, будь она неладна! — посетовал он и, осмелев, потянулся к котомке. Потянулся, а сам с Рыбакова глаз не спускает…

— Да ладно уж, жри! — махнул рукой тот, достал из кармана выкидной нож, нажал на кнопку. С хряском описало полукруг узкое длинное лезвие, сработанное из обломка циркулярной пилы. Потом он достал из котомки последний кусок вяленой зайчатины и распластнул его на две части.

Мясо было сладко-соленым на вкус и отдавало затхлостью, но Рыбаков старался не думать об этом. В пище заключалась жизнь, а жизнь ему еще ой как нужна!..

Нет, не то жалкое существование, которое он влачит сейчас, а сытая полнокровная жизнь, которая совсем близко, до которой всего один рывок!

И он, Рыбаков, пробьется к этой жизни. Обязательно пробьется!

Теперь он будет умнее. За плечами ха-рр-роший опыт. Пусть горький, но опыт. Он уже никогда не повторит тех ошибок, за которые приходится расплачиваться собственным горбом и долгими годами за тюремной решеткой!

На первое время документы и деньжата у него есть, припрятаны в надежном месте. Ни с какими аптеками, ни с какими наркотиками он больше связываться не будет — опасно это становится. В конце концов, все равно свои же и заложат…

Лучше уж пойти ва-банк, подыскать у себя в Каспийске или где-нибудь на Кавказе тройку отчаянных мужиков, да и обтяпать отделение Госбанка в заштатном, не знающем бед среднеазиатском городишке. Рискануть так рискануть, чтоб в ушах звенело! Потом пластическая операция и жизнь в Риге, Таллине или Вильнюсе. Ему всегда там нравилось — настоящая человеческая жизнь. Снять угол у какой-нибудь бабули… Нет, лучше купить себе небольшой коттеджик, найти работу в автосервисе — в движках-то он, слава богу, волокет получше той шушеры, которая оккупировала большинство «вазовских» станций… «Жигуленок» себе взять… В общем, жить как мечтал! По утрам, как все, в троллейбусе: «Будьте добры, передайте пятачок за билетик», но вечером…

Да-а, человек с фантазией и при деньгах всегда найдет чем заняться. Когда есть деньги, в этой жизни доступно все: и вкусная жратва, и модные тряпки, и самые красивые бабы. Любовь ведь тоже покупается, что бы по этому поводу ни говорили слюнявые моралисты!.. Кто-кто, а уж он-то, Рыбаков, знает, как буквально на глазах добреют самые недоступные красавицы, когда им подбрасываешь фирменные тряпки или цацки с камушками. И будь ты хоть уродом, алкоголиком, самым грязным дикарем с острова Пасхи! Есть деньжата — никуда не денутся, будут бегать за тобой, как дрессированные собачонки! Он же помнит, как это все бывало, когда он возвращался из загранки! Каким нужным и желанным был он, Рыбаков, для всех этих маленьких хищниц! Какие ласковые слова они находили для него! Ну ничего, ничего! Дайте только срок — все это снова у него будет! Надо только не раскиснуть, собраться перед последним прыжком, вырваться, наконец, из этой проклятой тайги… Потом ему будет глубоко наплевать, что подумают о нем эти умники из «эмвэдэ». Он сам, только сам знает, чего стоит в этой жизни! Но как он ни храбрился, как ни убеждал себя в том, что силен и бесстрашен, страх перед тем, что ждет его впереди, перед неизвестностью сжимал сердце, скреб по желудку холодными цепкими коготками…

Сейчас его, Рыбакова, жизнь зависела от целой цепи случайностей. Все в сущности зависит от мелочей! не залает ли собака, когда Ржавый будет ломать запоры на магазине; не выскочит ли из ближней избы какой-нибудь мужик и не влепит ли с перепугу отлитыми на медведя жаканами…

Николай невольно представил, как обожжет боль его сильное тело, тело, которое он так холил, и от одной только мысли об этом его едва не стошнило.

Он в бешенстве отшвырнул недоеденный кусок, бросил котомку под голову и растянулся на подстилке из елового лапника.

«Успокойся, Коля, ну успокойся же!» — приказывал он себе, но никак не мог унять противную внутреннюю дрожь. Страх не отступал. Страх был сильнее его.

— Ну че ты психуешь, Коля? — флегматично чавкая, спросил его Ржавый. — Будь спок, ломанем мы енто сельпо… Вон, на пожарном щите-то и струменты мне приготовлены, — усмехнулся он. — Повременим часок-другой, пока все заснут, а потом во-он в ту избу подадимся. Она брошенная, я приметил. Вот оттуда и посекем за магазином, там нам хоть потеплее будет. Все не на ветру…

«Ишь ты, хрен рыжий, все примечает!» — подумал про себя Николай. Ему не хотелось, чтобы Селезнев почуял его слабину. Что его, Рыбакова, гложет самый обыкновенный страх.

И он грубо оборвал Ржавого:

— А ну, хорош базар разводить! Нездоровится мне что-то… Покемарю пока часок. Разбудишь, как время подойдет.

Он развязал ушанку, натянул ее поглубже на голову, повернулся на бок, подсунув для тепла ладони под мышки.

«Все будет хорошо… Магазин мы, конечно, возьмем, — убеждал себя он. — Там продукты, одежда, возможно, деньги… Могут быть и ружья, охотничьи припасы. Ржавый уверял, что это так — магазин-то для мансийского охотничьего кооператива. Оружие! Это было бы здорово! Тогда меня голыми руками не возьмешь!

Если с магазином все пройдет гладко — под берегом реки, словно по заказу, три моторки. Добычу в лодку, две лодки берем на буксир и потихоньку на веслах — вниз по течению. Моторы с пустых лодок утопим, бензин соберем до кучи и на ход! На „Вихре“, пускай даже с перегрузом, скорость двадцать пять — тридцать кэмэ в час все равно разовьем. Значит, за ночь сотню верст отмотаем. А дальше…

А дальше уж как бог на душу положит!..» План был хорош, обдуман — не зря же они полдня проторчали, наблюдая за деревней!

«А сейчас спать, спать!» — приказал себе Рыбаков.

Глава 6

Конюшня отделения совхоза стояла на угоре, за которым пестрел молодой березовый подлесок.

Возле конюшни пахло прошлогодним сеном, конским потом. Было слышно, как в денниках пофыркивают лошади, доносится приглушенная возня.

— Счас распоряжусь, чтоб седлали! — предупредил бригадир Волкова и, скрипнув дверью, исчез в полутьме конюшни.

Олег присел на опрокинутые вверх полозьями розвальни и, сняв фуражку, подставил голову лучам пригревающего солнца. От сочно зеленеющей паскотины шел легкий парок.

Подошел, пришлепывая калошами, отставший Сюткин. Щурясь на солнце, он протянул Волкову ладонь с льдисто искрящимися кусочками комкового сахара:

— На-ка, паря. Для знакомству с жеребчиком-то пригодится поди!

Утомленный прогулкой, по-старчески покряхтывая и придерживая спину ладонью, лесник опустился рядом с Олегом.

— Редикулит, язви его, замучил! — доверительно посетовал он. — Но в твои-то годы, паря, без бахвальства скажу, — ох и шустер я был! Покойница-то моя, Манефа Кондратьевна бывало…

Свою байку Афанасию Ивановичу на этот раз не удалось досказать — подошла его внучка Катя, уже готовая в дорогу — в низких резиновых сапожках и в мужском кургузом пиджачке поверх тренировочного костюма.

— Здрасте вам! — проговорила она и сразу же вспыхнула легким румянцем, теребя в руках ситцевую косынку. Лицо ее, оттененное легкими прядями волос, было не то чтобы красивое, но удивительно ясное.

— Вот, стало быть, Олег-батькович, внучка-то тебя и проводит, — пояснил старик, попыхивая самокруткой. — Она в тайге-то все ходы-выходы знат. На ее, паря, понадеяться можно!.. Счас вот подымлю маненько да и пойду ей Рыжуху седлать, — добавил он.

Между тем возня на конюшне усилилась. Послышалось несколько глухих ударов по дереву, мощное призывное ржание жеребца. И сразу же, потоньше и коротко, отозвалась кобыла.

— Ишь, кровушка-то как игра-ат! — одобрительно улыбаясь, заметил Афанасий Иванович. — Однако застоялся Орлик-то наш! Как бы он тебя не расшиб, паря!

— Да перестаньте вы, деда! — перебила его Катя. — Что ж, по-вашему, человек в седле не сиживал, что ли? Учат ведь их, раз служба такая…

— Так оно, так оно… — миролюбиво согласился Сюткин.

В эту минуту Олег подумал: «Уж лучше бы кого-нибудь из пацанов определили мне в провожатые! Сбросит жеребец с себя на глазах у Кати — стыда не оберешься!..»

Не успел он докончить свою мысль, как открылись ворота конюшни и огромный вороной жеребец, пританцовывая и пофыркивая, буквально вынес висевших на поводьях бригадира Силантьева и старика-конюха.

Как ни готовился Олег к этой встрече, но сердце его все-таки обмерло…

После полумрака конюшни яркие краски солнечного утра, скопление незнакомых людей, видимо, возбуждающе подействовали на Орлика.

Диковато кося глазами по сторонам, он прядал ушами и храпел, приседая на задние ноги.

— Но! Не балуй! Не балуй! — успокаивал коня худенький, чем-то неуловимо похожий на Сюткина старик-конюх. — Не балуй, сказал! — ласково похлопал он по лошадиной морде.

Заметив в руке Волкова сахар, конюх по-приятельски подмигнул:

— Эй, комсостав, чего сидишь-робеешь? Иди давай, угощай Орлика нашего! Сахарок-то он ува-жжаат!

Олег встал, не без робости приблизился к жеребцу, протянул на ладони кусочки сахара.

Жеребец шумно втянул нервно раздувающимися ноздрями воздух, поймал мягкими губами сахар и захрустел, обнажая крупные желтоватые зубы.

— Порядок! Вроде признал!.. — облегченно вздыхая, определил бригадир. Лицо его раскраснелось от напряжения, покрылось мелкими капельками пота. — Ну давай, командир, не робей!

«Эх-х, была не была!» — решил Олег и, сунув ногу в стремя, рывком перевалился в седло.

В какой-то книге из жизни мустангеров он читал, что в отношениях с чужой лошадью все определяет первое мгновение. Человек должен сразу дать понять, что хозяин положения — он, показать свою силу и характер…

Поэтому, перехватив из рук бригадира поводья, он резким движением натянул их, поджимая голову Орлика к его груди.

Не ожидавший такого поворота дела жеребец на секунду замер и присел на задние ноги. Но стоило только на долю секунды ослабить поводья — и конь взбрыкнул так, что Олег чуть было не спикировал на землю.

— Ну нет, друг, так дело не пойдет! — входя в азарт, весело воскликнул Волков и, натянув правый повод сильнее, заставил Орлика неудобно повернуть шею..

Жеребец, мелко перебирая ногами, затанцевал на месте, скосил на Олега фиолетовый глаз и… неожиданно укусил своего седока за колено!

Волков вскрикнул от боли, потерял равновесие и кулем свалился на землю.

«Надо же было так опозориться!» — досадовал он, потирая ушибленный бок.

Отмщенный жеребец с места взял в галоп, играючи перемахнул жердевую изгородь, отделяющую конюшню от выгона, свернул на проселок и понесся, распластывая над землей свое могучее тело.

— Вы не ушиблись? — услышал Волков участливый голос подбегавшей к нему Кати. — Больно?

— Да нет, все в норме, — успокоил ее Олег, поднимаясь с земли.

— Эк он тебя, командир! Ой не могу!.. — хохотал, сидя на полозе саней, Сюткин. — Иди давай, курить будем! Таперича пока не выбегается Орлик-то, не спымать! Иди закуривай, кавалерия!

— Да что вы, деда, как насмешник какой! — присовестила его Катя. — Ну упал человек. С кем не бывает?

— Так оно, так оно… — ответил ей лесник своей универсальной присказкой. И нельзя было понять — соглашается он с внучкой или все-таки продолжает подтрунивать над Волковым.

Минут через сорок жеребец возвратился на выгон. Усилиями бригадира и конюха его удалось подманить ломтем хлеба и поймать.

Прихрамывая, Олег направился к Орлику и вскарабкался в седло.

«Ну, второй раз твой фокус уже не пройдет!» — твердо пообещал он жеребцу.

— Ннно-о! Па-ашел! — крикнул Волков, дергая поводья.

Засвистел в ушах ветер. Не то жук, не то' шмель теплым комком шмякнул Олега по щеке и мгновенно пропал где-то далеко позади.

«Только бы не свалиться, не вылететь! — мелькнула мысль. — Запросто сверну себе шею!» — думал он, как можно ниже пригибаясь к луке седла и стараясь приноровить свое тело к бешеному ритму скачки.

Перед заболоченной низинкой жеребец резко сбавил ход и зашлепал копытами по покрытой желтоватой ряской воде. Он остановился, но Олег сильно дернул поводья вверх. Оскорбленный таким поведением седока, Орлик вздыбился и снова рванул в галоп. Из-под его копыт высоко вздымались фонтаны грязной воды.

— Давай, давай, работай! — в азарте прикрикнул на коня Олег. Ему было нужно, чтобы тот как можно быстрее устал. Только так можно сбить спесь с привередливого экс-чемпиона областного ипподрома!

Болотце кончилось. Впереди между отливающими темной медью стволами сосен дорога круто уходила на подъем.

— А ну-ка, Орлик, газку! — весело крикнул Олег и, опустившись в седло, сильно толкнул жеребца пятками под бока.

«Тягун» утомил коня, вороная шерсть его залоснилась от пота, показалась пена, но Волков и не думал Давать ему передышки. Еще с полчаса гонял и гонял он строптивого по оврагам и буеракам, пока тот не начал обессилено спотыкаться.

— Что, брат? Притомился?! — торжествовал Олег, Попался, который кусался?

Жеребец, тяжело взбираясь на очередной подъем, покряхтывал и смиренно мотал головой. Это вполне можно было принять за знак примирения…

К конюшне Волков возвратился победителем. Довольно ловко соскочив с Орлика, он передал поводья конюху и вразвалочку подошел к Сюткину, засупонивавшему смиренного вида косматую лошаденку.

— Ну так че, паря? Задал он тебе чесу? — хитровато прищурившись, осведомился лесник.

— А, ерунда, Афанасий Иванович. Конь как конь, ничего особенного… — нарочито картинно прикуривая, ответил Олег.

— Так оно, так оно… — согласился лесник, прикрывая ладонью глаза от яркого солнечного света. — А фуражечку тоды пошто потерял? Еро-ой!..

И, видимо, довольный собой, рассыпался в беззвучном дробном смешке.

…Некоторое время ехали молча.

Впереди Катя. Ее Рыжуха шла быстрой рысью, гулко поекивая селезенкой. Метрах в тридцати сзади ехал Олег. Он уже начал понимать, что преждевременно праздновал свою победу над Орликом.

Своенравный жеребец постоянно выказывал норов — то без всякой причины срывался в галоп, то гарцевал так, что от мелкой тряски ныли все внутренности и начинало тошнить. Это было настолько невыносимо, что Волков, наконец, не выдержал:

— Кать, а Кать! Пусти Рыжуху шагом! — взмолился он. — Никак приноровиться не могу… Все печенки отбил жеребец проклятый!

Девушка приостановила свою кобылку, повернула голову к Олегу и понимающе улыбнулась:

— Это у вас с непривычки. Поди давно верхом-то не ездили?

Волков кивнул и откровенно залюбовался Катей. Уж больно красила ее улыбка…

Через минуту-другую лошади уже шли рядом, часто сходясь, и тогда Олег ощущал своим бедром теплый и упругий бок кобылки.

Орлик начал женихаться и все пытался укусить Рыжуху за загривок. Но каждый раз Катя не допускала этого: проворно щелкала его прутиком по морде, отчего тот шарахался в сторону.

— Ловко у тебя получается! — похвалил девушку Олег. — Прямо как у укротительницы!

— Ничего особенного, — пожала плечами та, — в деревне ведь выросла. А вы городской, наверное?

— Вроде городской. Родился здесь, на Урале. В Ирбите, есть такой городок.

— Ой, правда? — обрадовалась вдруг Катя. — А у меня подружка, Валя Шматкова, тоже из Ирбита! Вместе в техникуме учились! Может, знаете ее?

— Нет, не знаю, — ответил Олег, и ему вдруг стало жаль, что не знает он этой Вали Шматковой, потому что заметил, как огорчилась его спутница.

— А на какой улице она жила? — поинтересовался он, стараясь хоть как-то исправить положение.

— На Кирова. Номер не то сорок два, не то сорок четыре… Сейчас уже точно и не припомню…

— Вот те раз! Это надо же! — хлопнул себя по ноге Волков. — Через каких-нибудь восемь домов друг от друга жили, а не знаю! Я ведь тоже по этой улице жил. Только чуть повыше, поближе к озеру…

Помолчали.

Но Олегу не хотелось терять нить разговора, и он спросил:

— А ты где училась? Тоже в Ирбите?

— Нет, в Свердловске. Лесотехнический техникум закончила. Знаете?

— Вроде знаю. Он где-то по Сибирскому тракту, почти на выезде из города. Так?

— Ага, — подтвердила Катя, — там еще музыкальная фирма «Урал» рядом.

— Да, да, да! Вспомнил! — закивал головой Волков. — Когда в аэропорт Кольцово едешь, по правую руку будет… Послушай, Катя, а что это ты в лесотехнический пошла? Вроде не женская работа… И охота тебе в такой глуши жить?

— Глушь? Это вы напрасно так! — обиделась Катя, — Да разве у нас глушь? И кто, интересно, лес ростить будет? Вы-то, городские, не больно идете!

— Ну прости, прости, Катюша! — со смехом перебил ее Олег. — Честное слово не хотел тебя обидеть!

— А что мне обижаться? — возразила девушка. — Сама-то я знаю, что моя профессия не хуже любой другой. И много знаний требует. Вот вы, наверное, думаете, что про нашу тайгу, — сделала девушка ударение на первом слоге, и знакомое слово «тайга» прозвучало для Волкова как-то по-особому романтично, — все-все знаете?

— Не все, конечно, но кое-что знаю. Как-никак почти местный.

— И нодью[7] знаете как делать?

— Слышал, вообще-то. Но самому не приходилось.

— А вот деда у меня мастак по этой части. Не хуже любого ханта ладит. Рассказать вам его «технологию»?

— Расскажи, это интересно.

— Значит, так. Перво-наперво берет он две лесины, сухары, конечно. Подтешет их немного топором — так, чтобы плоскости у них появились. Потом «насеку» делает — взрыхляет древесину, чтобы лучше горела. Вбивает в землю колышки и приспосабливает лесины так, чтобы одна над другой держались и между ними зазор был. Бересту в зазоре поджигает, с подветренной стороны лапнику набросает и спит себе…

— А если ветер вдруг переменится? — поинтересовался Олег.

— Так что ж? В тайге не у тещи на блинах. Лапник в охапку и с другой стороны ложись!

— Молодец, Катюша. Спасибо тебе за науку. Теперь буду знать, как нодью приготовить. Может быть, когда-нибудь эта премудрость и пригодится.

— С первого-то раза у вас может и не получиться, — предупредила девушка, — еще и чутье надо, какие лесины выбрать.

— Выходит, еще какой-то секрет есть?

— Секрет не секрет, опыт нужен… Взять хотя бы нас с мамой. Раньше, бывало, на каникулы примчусь — сразу стряпню затею. Пироги рыбные, шаньги с черемуховой мукой — деда-то мой очень такие шанежки с молочком уважает… И, знаете, уж вроде и стараюсь изо всех сил, все по рецепту делаю, а только у мамы все равно вкуснее получаются! Подрумяненные такие, с хрустящей корочкой…

— Ну, мама есть мама. Не горюй, еще научишься!

— Научусь, конечно. Да только не у мамы… — вздохнула девушка. — Утонула она прошлый год — моторка перевернулась… И плавала она хорошо, да вот не выплыла. Осенью-то у нас в Конде вода шибко студеная…

Олег хотел было что-то сказать, как-то утешить девушку, но передумал. Понял, что слова сейчас не нужны.

Неподалеку хрустнула ветка.

— Ой, кто-то ходит! — испугалась Катя. — Не ваш ли…

Волков направил Орлика в заросли кустарника, откуда донесся звук. Положив руку на кобуру, он внимательно осматривал землю — нет ли каких следов? Но ничего подозрительного не заметил. Остановив жеребца, он прислушался… Тихо.

— Показалось, наверное! — крикнул Волков, успокаивая девушку.

В ту же секунду совсем рядом затрещали ветки, и он увидел, как огромный лось, высоко задрав голову с большущими ветвистыми рогами, сшибая грудью молодые осинки, помчался в глубь тайги.

— Ух ты! — воскликнул Олег, вытирая со лба внезапно прошибший его холодный пот. Появление лося было так неожиданно, что он откровенно испугался.

«А если бы то был Рыбаков? — пришла внезапная мысль. — Вообще в штаны наложил бы, да? Расслабился ты, друг дорогой, шуры-муры разводишь! — ругал себя Волков. — А преступник, может, действительно где-то рядом! Эх ты, Аника-воин!»

Он ругал себя, но воображение рисовало совсем Другую картинку: Рыбаков, обросший щетиной, страшный, внезапно преграждает им дорогу. Бандит совершенно уверен в своей безнаказанности. Почему бы не напасть, не завладеть лошадьми? Ведь это проще пареной репы! Девчонка не в счет — сама умрет со страха… Светловолосый парень в комбинезоне — обыкновенный сельский тракторист… Вперед!

Но Олег молниеносно выхватывает пистолет, короткая схватка — и преступник уже связан, посажен на Рыжуху!

И Кате волей-неволей придется ехать в одном седле с Олегом… Как здорово бы было!

— Ох и перетрусила я! — призналась ему Катя, когда он подъехал к ней. — А вы?

— И я тоже! — честно признался Олег. — До сих пор все поджилки трясутся! — расхохотался он.

Дорога пошла сосновым бором. Между стволов деревьев тихо клубился туман, подсвеченный лучами солнца. Было совсем тихо, только пофыркивали лошади, мягко ступая по желтому влажному песку дороги, да изредка раздраженно перекликались вспугнутые кедровки.

Неожиданно, пересекая полоски света на дороге, быстро прошмыгнул бурундучок. Он с ходу вскарабкался на ствол сосны и, усевшись на суку, беспокойно завертел головой, разглядывая всадников.

«Кто такие? Чего надо?» — казалось, спрашивал он, забавно раздувая мешочки на щеках и поблескивая бусинками глаз.

«Не бойся! Не тронем мы тебя, не тронем!» — подумал про себя Волков, разглядывая зверька. Он знал, что бурундук чрезвычайно запаслив — заготавливает себе на зиму до двадцати килограммов кедровых орехов. Но и жаден, говорят, необычайно… Среди охотников ходит байка, что если кто-нибудь разорит его припасы, бурундук находит в лесу подходящую рогульку и виснет в ней горлом. То есть от отчаяния и жадности кончает жизнь самоубийством…

Но это, конечно, только байка. Зачем бурундуку вешаться, если у него запасы в разных местах припрятаны? На пятерых таких, как он, орехов с избытком хватит! А коль не хватит, так он орешков-то и у ронжи[8] позаимствовать не побрезгует. Все равно глупая птица часто и сама забывает, где у нее чего припрятано. А вешаться?.. Конечно же, это просто охотничья байка!

— Эй, Василий Пантелеевич, привет! Как нынче шишковать будешь, а? — вдруг громко и весело крикнула Катя.

Зверек, мелькнув полосатой спинкой, мгновенно исчез в густой кроне дерева.

— Знакомый, что ли? — пошутил Волков.

— Да что-то вроде сродственничка, — улыбнулась девушка. — Муж у меня был — Бурундуков Василий. Ему и кличка с детства «Бурундук» была. Разошлись мы… — пояснила Катя, поправляя выбившиеся из-под платка пряди волос.

— Пил, что ли? — спросил Олег первое, что подвернулось на ум. Он был несколько обескуражен — уж больно не вязался юный облик Кати с неудачным замужеством.

— Да уж лучше бы пил! — как-то совсем по-бабьи вздохнула та. — Жадный без меры был. А узнала об этом после времени… Эх, правду люди говорят — чтобы человека узнать, мало и пуд соли съесть!

— Так оно… — начал было Волков и тут же про себя чертыхнулся — заговорил совсем как дед Сюткин! — Ну да не беда, Катенька! Найдешь еще себе человека по душе. Как говорят: «Какие твои годы!»

— Где его искать-то? — снова вздохнула Катя. — У нас в Глухарной и парней-то нет… Ой! А что это я с вами разболталась, как с подружкой задушевной?! — спохватилась вдруг она. — Хитрый вы, все вопросики да вопросики! А я, глупая, нюни и распустила…

— Да что вы, Катя? Разве я хитрый?.. А потом, по себе знаю, иногда с чужим человеком лучше пооткровенничать, чем с тем, кого близким считаешь.

— И то правда, — махнула рукой Катя. — Да вы не подумайте, я ни о чем не жалею. Не горе ведь это, а так, дурость моя собственная… А вы, Олег Николаевич, все равно, — хи-трук! — лукаво блеснув глазами, сказала она. — Но да и я тоже хитренькая!..

Она повернулась к Олегу и, перегнувшись в седле, неожиданно сильно хлестнула Орлика веткой по крупу:

— Нно-о! Пошел!!

Жеребец на секунду замер, потом встал на дыбы и понес Волкова стремительным наметом. Олегу показалось, что сквозь свист ветра до него донесся Катин смех — звонкий, как переливы серебряного колокольчика.

Глава 7

К селу Петрово Катя и Олег подъехали в первом часу дня.

Темно-зеленый кедрач, среди которого змеилась дорога, неожиданно расступился, и они выехали на вершину сопки.

С ее высоты село открывалось все разом, будто с низколетящего вертолета. Белели шиферные скаты крыш; издали казался совсем игрушечным, словно собранным из спичек, новый мост через глубокий овраг; неторопливо несла свои буро-зеленые воды река Конда, по левому берегу которой, на пойменном лугу, пестрыми пятнышками разбрелось стадо.

— Вон там, где флаг — сельсовет, — указала рукой Катя, — а дом напротив — это контора химлесхоза. Антенна возле него большущая, видите?

Дорога почти отвесно спускалась с сопки. Катя привстала на стременах — на спуске так было удобнее. Волков последовал ее примеру.

Когда подковы лошадей гулко застучали по плахам моста, взгляду открылась небольшая площадь между сельсоветом и конторой химлесхоза. Площадь эта упиралась в здоровенную, по-видимому еще дореволюционной постройки избу, над которой виднелась вывеска «Магазин».

Возле магазина пестрела толпа, в основном женщины и дети.

Человек шесть мужчин сидели особняком на штабеле бревен и покуривали.

— Эх, завезли товар, наверное, а я денег с собой не взяла! — чисто по-женски расстроилась Катя. — Вот дуреха!

Но, подъехав ближе, она поняла, что не в завозе товаров тут дело…

— Нет, тут что-то не то! Глядите, глядите, как участковый наш, Кандычев, суетится? Поди случилось что? Ну верно, случилось! Смотрите — он фотоаппаратом щелкает! Олег Николаевич, давайте побыстрее! — заторопила она своего спутника.

Волков тоже успел заметить человека в милицейской форме.

Тот был без фуражки и то пятился вдоль стены, то набегал, приближаясь к крыльцу вплотную, и замирал, держа камеру перед глазами.

Когда Катя и Олег спешились, он аккуратно положил аппарат на крыльцо и пошел им навстречу.

— А-а, Катерина-батьковна! Приветствую, приветствую! По каким делам пожаловали? Аль расписываться приехали?

— Да нет, Петро Матвеевич, с этим пока не тороплюсь. Все жду, когда твой брательник Федор мне предложение сделает! — улыбнулась Катя. — Знакомьтесь, человек к вам по делу.

— Если по делу, тогда ладно. А то украдут нашу первую красавицу, ответ-то мне держать… Лейтенант милиции Кандычев, участковый инспектор, — представился он, внимательно разглядывая Олега. — Зовут Петром Матвеевичем.

Светловолосый, с дерзкими, немного раскосыми глазами, выдававшими долю хантыйской или мансийской крови, поджарый и жилистый, он улыбался, но взгляд был цепок и внимателен, как у хищной птицы.

Форма на нем сидела ладно. Это впечатление не пор. тили даже неуклюжие резиновые бродни, перепачканные глиной раструбы которых висели, как уши африканского слона.

— Прапорщик Волков, начальник розыскной группы, — представился Олег и, достав служебное удостоверение, протянул его участковому.

— Порядок! — внимательно изучив документ, заключил лейтенант. — По Рыбакову, значит, работаешь? У меня тоже ориентировка из райотдела имеется.

— По нему, будь он неладен. Как сквозь землю провалился!

— Помощь какая нужна?

— Связь нужна. В штаб части обстановку надо доложить.

— Радиорелейка в конторе химлесхоза есть. Сеанс в три часа, передашь что надо.

— А пораньше никак нельзя? Срочно нужно, сам понимаешь…

— Нет, пораньше не получится, — помотал головой лейтенант. — После трех связь хоть круглосуточно будет, а раньше — никак… Мне самому связь позарез нужна — кражу со взломом кто-то завернул, — показал он рукой в сторону магазина. — В отдел сообщить надо. Еще какие трудности у тебя, говори, не стесняйся. Чем можем — поможем.

— Ремень генератора нужен. От «ГАЗ-53». На моем транспортере полетел…

— С ремнем поможем. Это дело поправимое… — лейтенант вытащил из кармана потрепанную записную книжку и, поведя взглядом по стайке мальчишек, замерших на почтительном расстоянии, крикнул: — Федьша! Кандычев! А ну ко мне!

Веснушчатый белобрысый Федька словно из-под земли вырос.

— На, братан, записку, жми к Никодимовичу на рембазу. Передай, чтобы ремень был. Срочно нужно.

Кандычев-младший взял записку, почему-то строго посмотрел на Волкова и вразвалочку отошел к пацанам. Сам он сделал какое-то важное сообщение, и вся ребячья ватага разом снялась с места и припустила по дороге.

— Ишь ты, как воробьи! — рассмеялся Волков.

— Верно, воробьи и есть! — согласился участковый, пряча в карман записную книжку. — Ну, твой вопрос решили. Теперь кражу надо распутывать.

— А не мог эту кражу наш беглец сделать? — предположил Волков.

— Вообще-то почерк чисто зэковский — полы после кражи помыты. И знаешь, чем? Водкой! В магазине вонища — не продохнешь… Но вот в чем загвоздка, сдается мне, что двое их было!

— А следы, отпечатки есть?

— Следов, брат, можно сказать, навалом, Три моторки угнали, на берегу отпечатки сапог. Резиновый — сорок пятый и кирза, поношенные — сорок второй примерно.

— Ах, ты черт! Значит, это они и были!

— Кто? — не понял Кандычев.

— Вчера ночью, километрах в пяти от Глухарной, мы точно такие же следы видели! — возбужденно пояснял Олег. — У бежавшего, кстати, сапоги тоже кирзовые. И тоже сорок второй размер!

— Ну-ка, ну-ка, это уже интересно! — воскликнул лейтенант.

— Эх, догнать бы! Далеко ведь не могли уйти! — загорелся идеей Волков.

— Догонять, брат, не на чем, — перебил его Кандычев. — Все догонялки теперь у них. У старика Артюхова есть, верно, дощаник с «Ветерком» первых выпусков… Но против «Вихря» это не мотор, а так — фукалка. Да и ушли эти гады уже давненько, еще под утро. Считай, часов восемь как они в ходу. Правда, горючки у них маловато — неполная канистра… Но и на этом бензине они могли уже порядком отмотать. Но ничего! Никуда не денутся! — убежденно заключил участковый. — Достанем! — Немного помолчав, он предложил Волкову: — Ну что, брат, пойдем, поможешь осмотр места происшествия сделать? Как говорят — ум хорошо…

Олег пошел следом за Кандычевым, удивляясь тому, как незаметно они с ним сблизились и перешли на «ты»…

И это кандычевское «брат» не было ни фамильярным, ни навязчивым, а в самую точку.

Ведь дело они делают в общем-то одно. Справедливое мужское дело, в котором и должны быть братья по духу и по оружию.

В толпе женщин он заметил Катю и помахал ей рукой. Она зарделась смущенно и, как показалось Олегу, посмотрела на него с пониманием и одобрением.

— …Вот, полюбуйся, Николаевич, как корова языком слизнула! — указал лейтенант на вырванные вместе е пробоем амбарный и контрольный замки. — Видать, здоровые бугаи тут орудовали…

На чисто выскобленных досках крыльца рядом с замками валялась пожарная кирка. Олег наклонился к ней и почувствовал, что от нее исходит слабый запах спиртного.

— Ни пятнышка ты там не найдешь, водкой протирали… Чисто хирурги! — усмехнулся лейтенант. — Ну да ладно, над этим пусть криминалисты голову ломают, а мне кражу раскрывать надо. Скидавай, брат, сапоги.

И ловко освободившись от своих бродней, он нырнул в сумрак подсобки.

Пока Олег разувался, в магазине послышалась возня, скрип передвигаемых ящиков, затем Кандычев весело выкрикнул:

— Эй, на барже!.. Ставни отворите кто-нибудь!

Из группы женщин отделились было две молодайки, но, взглянув в сторону мужской компании на бревнах, отступили, обиженно поджав губы. Со штабеля встал коренастый мужичок в замасленной кепке-шестиклинке. Он степенно подошел к магазину и с хозяйской неторопливостью раскрыл ставни.

— Спасибо, Кузьмич, а то тут прямо тьма египетская была! — поблагодарил его участковый. — Ты уж проследи, Кузьмич, чтобы к магазину никто не подходил, следы не затаптывал!

— Ясно дело! — коротко отозвался Кузьмич и е достоинством вернулся к мужской компании.

Олег улыбнулся этой сценке и, ступая босыми ногами по прохладному полу, прошел в магазин.

Сильно пахло водкой. Пол действительно был тщательно помыт. Подле порога валялся кусок мешковины, который скорее всего использовали в этих целях.

Магазин охотничье-промыслового кооператива оказался смешанным и, кроме продуктов, тут продавались Рыболовные снасти, и охотничьи припасы, завезенные еще по зимнику, так как из-за перекатов и мелей на Конде грузовые баржи доходили до Петрово только в период разливов. По «большой воде» — как принято говорить на Севере.

Волков осмотрелся. Перед окном дощатый, покрашенный голубой масляной краской прилавок. На нем весы, счеты и начатая упаковка сливочного масла. Подле прилавка стайкой рассыпаны полуобгорелые спички, валяются бутылки из-под водки.

Олег достал носовой платок, осторожно захватил одну из бутылок и, придерживая ее за горлышко и донышко, стал рассматривать.

— Да нет там отпечатков! — остановил его Кандычев. — Я смотрел уже. Видать, ворюги тоже специалисты — платком или тряпкой какой придерживали… А вот на печи, однако, кое-что имеется. Точно! Имеется! — обрадовался он и, вытащив из кармана кусочек мела, кругом очертил следы пальцев на крашеном железе печи.

Волков подошел к Кандычеву поближе и увидел за печкой небольшую деревянную пирамиду, в гнездах которой поблескивали воронением две одноствольные «ижевки» и двустволка-бескурковка.

— Смотри-ка, оружие не взяли! — удивился он. — Наверное, в темноте за печкой не углядели…

— Да нет, брат! Наоборот, мужики глазастые попались! Забрали самые стоящие стволы: карабин «Лось» и охотничью пятизарядку-автомат «ТОЗ-21». На «Лося»-то я и сам давно глаз положил, да с купилками туговато было… Сам знаешь, сколько наш брат милиционер получает. Но я шибко-то не расстраивался — к нему патронов, кроме меня, вряд ли кто достал бы!.. А на пятизарядку мужики не больно-то зарились — дорогущая, а капризная. В тайге двустволка куда надежнее.

— А патроны к пятизарядке были?

— Были, — кивнул головой лейтенант. — Двенадцатый калибр. Гильзы какие-то чудные — не папковые, а пластмассовые. Аня-то, продавец, на глазок прикидывала — похоже, пачек десять-пятнадцать недостает…

Кандычев достал из помятой пачки сигарету и закурил.

— Ну, уважаемый, Олег Николаевич, какой твой вывод будет? — после некоторой паузы спросил он.

— Думаю, что кражу совершили люди нездешние и опытные. Скорее всего ранее судимые. Одного из лих лог силой не обидел — видал, как запросто с запорами расправился?! Так… Еще думаю, что перед кражей они приглядывали за магазином с какого-нибудь заброшенного двора…

— Почему ты так решил? — заинтересовался участковый.

— А сам посуди. Дикая конопля и репейники чаще всего растут в районе заброшенных построек. Так ведь?

— Согласен, — затягиваясь сигаретой, ответил Кандычев.

— И что мы видим? — продолжил Олег. — На полу вон там, возле мешков — колючки репейника и семена дикой конопли. Ту же картину мы наблюдаем и около печки. Видать, воры всю эту растительность на себя понацепляли, пока за магазином наблюдали…

— Молоток, Николаевич! Глаз у тебя верный! — похвалил Олега лейтенант. — Я тоже прикидывал — не со двора ли старухи Анкудиновой они к магазину примерялись? Хозяйка-то уж года три как померла. Двор-то, и точно, весь репьем порос!

— А из местных мог кто-нибудь магазин обворовать? Может, подозреваешь кого? — поинтересовался Волков у участкового.

— Да как тебе сказать? За своих, деревенских, ручаюсь — у нас тут воровство не обретается. На работу уходят — и то избы нараспашку… Охотники ведь, почитай, все… А в тайге у нас закон строгий — кто на чужое позарился или в беде не помог — за человека считать не будут! А то и подстрелят где-нибудь, да и в болото, под колодину. И между прочим, в душе я такой поступок не осудил бы. Испокон века тут так заведено было. Да… Но вот в химлесхозе, однако, всякий народишко есть. Одно слово — вербованные, добрая половина судимых…

— Значит, кто-то из них мог? — спросил Волков. Ему не хотелось бы услышать от Кандычева вполне утвердительного ответа. В этом случае терялась бы надежда, что кража из магазина дело рук бежавшего. И значит, надо все начинать сначала…

— Уж если на кого и подумать, то на Царегородцева Федора, — продолжал участковый. — Во-первых, Дважды за кражи судим; во-вторых, тоже бугаище здоровый. У него ножонки-то не то сорок пятый, не то сорок шестой размерчик! А в-третьих, стал я замечать, что по ночам он к Аннушке побегивать наладился.

— А кто эта Аннушка?

— Продавец. Правда, я про нее худого не скажу, да и не осуждаю — вдовье-то дело невеселое! Второй год как ее-то хозяина косолапый на охоте задрал. А бабенка молодая, в самой поре… Однако теперь-то подумываю: может, неспроста Федька вокруг нее увивался?

— Так ты что, и саму продавщицу подозреваешь?

— Ну-у… — развел руками в стороны лейтенант. — По долгу службы приходится. Я ведь, брат, тоже во внутренних войсках служил. Судебные процессы наша рота обеспечивала, так я за два года каких только чудес там не насмотрелся, чего только не наслушался!

Бывает, что продавщицы из-за любовников-то своих и на растрату и даже на поджог идут, вот че! Так что, пока я и Аннушку со счетов не сбрасываю…

— Мм-да… Оригинально. Как говорят французы — «шерше ля фам»! Любовная история с растратой, инсценировкой кражи и тэдэ и тэпэ!.. — попытался иронизировать Волков. — А о побеге твой Царегородцев мог знать?

— Думаю, мог. Я ведь по участкам специально ходил — народ о побеге оповещал.

— Выходит, он мог сработать под эту марку, под беглеца?

— В принципе мог. Ну ладно, Олег. Как бы там ни было, а Аннушку нам сейчас пригласить придется. Только она нам прояснит, что уворовано. Без этого и розыск начинать — все равно что вслепую… Идет?

— Идет! — кивнул Олег, отмечая, что хоть участковый и сам дело, что называется, «туго знает», но советуется с ним как с равным. А это было приятно.

— Анна Егоровна, разлюбезная, пожалте-ка к нам! Потолковать надо! — крикнул с крыльца Кандычев. — Ну что, Кузьмич, общественный порядок обеспечиваешь, а? — обратился он к мужичку в кепке-шестиклинке. — Назначаю тебя заместителем коменданта гарнизона! Правь службу по всей строгости!..

Через некоторое время лейтенант вернулся. За ним шла продавщица — молодая русоволосая женщина, бледная и явно перепуганная случившимся.

— Аннушка, нам нужен хотя бы примерный перечень украденного. Давай-ка проверь, чего у тебя в магазине недостает. А уж ревизию по всей форме попозже делать будем, когда следователь и товаровед из района подъедут. Добро?

Женщина молча кивнула и, вздохнув, пошла за прилавок.

Минут через двадцать Волков уже заканчивал заносить в записную книжку перечень похищенного. В нем значилось шесть бутылок водки «Экстра», пять бутылок коньяка «Самтрест», сорок пачек шоколада «Спортивный» фабрики «Рот-фронт», около шести килограммов сливочного масла, двадцать четыре банки свиной тушенки в металлических банках и восемь в поллитровых стеклянных банках, чай индийский — около тридцати пачек, килограммов шесть мятных пряников, несколько пачек «Беломора».

Олег не поленился выписать себе ГОСТы консервов и другие маркировки — все это могло пригодиться при ведении розыска, в случае, если кража из магазина все-таки работа Рыбакова.

Из промтоварного отдела исчезли две нейлоновые куртки — красно-белая японского производства — пятидесятый размер, пятый рост, и отечественная, коричневого цвета — пятьдесят шестой размер. Кроме того: сапоги резиновые литые, сорок второго размера, хлопчатобумажный рабочий костюм черного цвета, две кроликовые шапки темно-коричневого цвета, «олимпийка» — полушерстяной тренировочный костюм, свитер толстой вязки в черно-белую клетку, двое наручных часов «Полет» в позолоченных корпусах, компас, два туристических топорика и два объемистых рюкзака темно-зеленого цвета. Воры прихватили с собой около пятидесяти анодированных колечек и перстеньков с цветными стекляшками. Скорее всего, в темноте они приняли их за позолоченные.

Как и говорил участковый, преступники забрали нарезной карабин «Лось», охотничий пятизарядный автомат «ТОЗ-21» и сто шестьдесят патронов к нему. Из них сорок патронов — папковые, со свинцовыми пулями «турбинка», а остальные — пластиковые, заряженные картечью и крупной дробью.

— Ну вот, теперь картина ясная. Спасибо тебе, Аннушка! Что бы мы без тебя делали?.. — подытожил Кандычев, до этого диктовавший Олегу. — Ступай Домой. За магазин не беспокойся — опечатаю и караульщиков приставлю. А коли понадобишься — вызовем.

— Да уж как не беспокоиться! — сокрушенно вздохнула продавщица и, неслышно ступая босыми ногами, вышла.

— Ишь, переживает!.. — внимательным взглядом проводив женщину, заметил участковый.

— Интересный ты человек, Петро! А ты на ее месте что бы делал? Песни б пел? Нет, мне кажется, она к краже никакого отношения не имеет, — выразил свою точку зрения Волков.

— Может быть, может быть, может быть!.. — неожиданно весело пропел Кандычев, мотая головой и дирижируя себе руками.

— Что это ты? Что за веселье? — удивился Олег.

— Да так, мыслишка одна пришла, не обращай внимания, — загадочно улыбнулся Кандычев. — Просто пришел я к выводу, что ваш побегушник к этой краже не причастен.

— Откуда такая уверенность?

— Во-первых, ему одному никогда в жизни столько не унести. Во-вторых, откуда взялись следы второго человека? Что он, сначала одни сапоги надевал и до лодок бегал, потом другие — сорок пятого размера, а? Зачем ему две куртки, две шапки, причем разных размеров? Чересчур уж мы с тобой его хитрым и ловким делаем! Как ты думаешь, Рыбаков на самом деле такой хитрый?

— Скорее умный и рисковый. Несколько раз судим и все по-крупному — контрабанда, два раза сберкассы брал, в Ташкенте торгашей грабил, а последняя судимость — за нападение на инкассаторов. Был ранен, но с места преступления сумел уйти. Года полтора во всесоюзном розыске числился, пока под Ташкентом, совершенно случайно не задержали!

— Ты посмотри, весь кодекс собрал! — искренне удивился лейтенант. — Хищник! Но только сдается мне — не его это работа, тут другая «квалификация» чувствуется… Из вздымщиков[9] кто-то сладко выпить-закусить захотел, чует мое сердце! Ну да ничего, я им аппетит испорчу. Ночей спать не буду, все их деляны обойду, а виновных достану.

— А я вот бежавшего со счетов не сбрасываю, — возразил Олег. — Мог и он тут побывать, только с кем-то в паре. Обрати внимание, сколько взяли шоколада и масла! Это деталь интересная — бежавшие преступники обычно стараются перед побегом раздобыть шоколадные конфеты и сливочное масло. Перемешивают их — получается отличная питательная смесь — легкая и калорийная…

— Тоже верно, — перебил лейтенант. — Ну, а если просто кому-то красиво пожить захотелось? Выпил коньячку, а шоколадочкой, как интеллигентный человек, и закусил, а? Маслице на хлебушек да с индийским чайком? От этого и мы с тобой не отказались бы!.. И еще… Допустим, что один из тех, кто ограбил магазин, — Рыбаков. Тогда на кой черт им брать «Лося», к которому патронов днем с огнем не сыскать?

— Не знаю… — откровенно признался Волков.

— А я знаю. У хантов-промысловиков в нашей округе такие стволы уже имеются. За водочку или за дрожжи-то могут и патронами поделиться, очень даже запросто! Им-то, промысловикам, патроны в большом количестве выдают!.. Вот тебе и ответ: спрячет Федьша Царегородцев карабинчик в тайге до поры, угостит хорошенько какого-нибудь знакомого ханта — вот и боезапас в кармане. Вали сохатых потихоньку — всю зимушку без мяса не будешь!

— А участковый зачем? — усмехнулся Олег. — Что-то не больно похоже, чтобы у тебя под самым носом браконьерствовали, а ты не знал!

— Э-э, мил-человек, — вздохнул Кандычев, — не так-то все просто! Некоторые ведь по две-три лицензии на отстрел лося покупают, а предъявляют их только тогда, когда попадаются. А сколько он до этого сохатых завалил — одному богу известно! Тайга-то у нас большая, везде разве углядишь…

Он умолк, заложив руки за спину, оглядывая магазин. Потом подошел к пирамиде за печкой и, осторожно наклонив двустволку, стал осматривать ее поверхность.

— Вот видишь, на «тулке» свежих отпечатков нет. Значит, выбор был сделан заранее — пятизарядка и «Лось»!.. Кстати, ты не знаешь случайно, как у гладкостволок калибр определяется? У нарезного-то оружия все понятно. Еще с армии помню, калибр — это расстояние между полями нарезов в миллиметрах. А вот у ружья как? Кого ни спрошу — не знают. Может, на американский лад? Это ведь у них там ковбои с «кольтярами» сорокового калибра бегают…

— Да нет, Петр Матвеевич, не американцы тут виноваты. Скорее всего англичане… Когда-то в старину они решили, что калибр ружья должен выражаться количеством шаровых пуль, отлитых из фунта свинца. Например, двенадцатый калибр означает, что из четырехсот пятидесяти трех с половиной граммов свинца, а это и есть английский фунт, когда-то отлили двенадцать пуль, диаметр которых равен диаметру канала ствола вот этой «тулки»… Не совсем удобный эталон, но Англия — страна традиций. А позже такое обозначение и в России установлено было.

— Ну, а с «кольтами» как? — заинтересовался Кандычев.

— Тут проще. Калибр стрелкового оружия США сейчас переведен, для удобства, на метрическую систему, на миллиметры. А раньше все измерялось в дюймах, но это крупная мера — более двух сантиметров… Поэтому калибр выражали в десятых долях «линии». А «линия» — это одна десятая дюйма. Помнишь знаменитую русскую винтовку системы Мосина, «трехлинейку»?

— Конечно, — кивнул головой лейтенант. — Винтовка системы капитана Мосина калибра семь целых шестьдесят две сотых миллиметра. Когда в армии служил, нам начальник службы арттехвооружения лекцию проводил по истории отечественного оружия. Очень, скажу я тебе, интересная лекция была!

— Вот видишь. Теперь-то тебе понятно, откуда произошло слово «трехлинейка»?

— Понял. Выходит, эта самая «линия» равна, равна… — зашевелил губами при подсчете участковый. — Одна «линия» — это две целых пятьдесят четыре сотых миллиметра. Так?

— Правильно, — подтвердил Волков. — Вот и получается, что двадцатый калибр в США соответствует нашей «мелкашке» — пять и шесть десятых миллиметра. А тридцать восьмой калибр, который фигурирует почти во всех западных детективах, равен девяти миллиметрам, то есть как у нашего пистолета Макарова. Правда, у американских полицейских есть револьверы и гораздо большего калибра — до пятидесятого, то есть двенадцать и семь десятых миллиметра…

Кандычев сделал просвет между большим и указательным пальцами, прикидывая калибр этого полицейского «кольта», и аж присвистнул от удивления:

— Ну ничего себе! Вот это «дурочка»! С такой и на медведя ходить не страшно!

— Да, машинка солидная, — согласился Волков, — ее при стрельбе нужно двумя руками держать. Одной не удержишь.

— Слушай, Олег-батькович, а откуда ты это все…

— Что? — не понял Волков.

— Ну, про оружие, про калибры разные знаешь?

— Справочник такой криминалистический есть. В нем характеристики почти всех видов оружия. Я ведь на третьем курсе юридического учусь.

— То-то и оно… Институт есть институт! — вздохнул Кандычев. — Там тебе и библиотека, и консультации, лекции разные… А я вот, брат, как после армии курсы участковых закончил, и на этом все — шабаш. Сам чувствую — не хватает, не хватает у меня парой грамотешки… А в нашем-то милицейском деле ой как много знать нужно!

— А что же не поступаешь никуда?

— Поступал уже единова… В прошлом году в высшую школу МВД. Да только сразу на сочинении и срезался! — почесал затылок Петр. — Через месяц на второй заход поеду… Учительница тут одна меня помаленьку натаскивает, так что мой шанс повышается… Диктанты заставляет писать, представляешь? Смех ведь!..

— Ну, значит, наверняка поступишь! — подбодрил его Олег.

— Э-э, брат, однако заболтались мы тут с тобой! — спохватился вдруг участковый. — Пойдем-ка двор старухи Анкудиновой глянем.

— Идем, — согласился Волков. — Только давай сначала ГОСТы на консервных банках сфотографируем. Потом я размножу для розыскных нарядов. И еще, я хотел бы по одной этикетке с банок и шоколада с собой взять. Продавщица возражать не будет?

— Бери. С Аннушкой я договорюсь.

Дом Анкудиновой оказался построенным по-кержацки — с многочисленными надворными клетями, загонами для скота, сеновалом. Двор был под одной крышей с домом, чтобы в лютые морозы зверье не добралось до скотины и птицы. Доски настила во дворе истлели от времени, превратились в рыжую комковатую труху, на которой угрюмо торчали заросли дикой конопли и сухого прошлогоднего репейника.

Еще не входя на крыльцо, Волков заметил на слое пыли, покрывавшем его доски, отпечатки подошв резиновых сапог, а рядом другие — нечеткие, поменьше размером.

— Надо бы сфотографировать! — предложил Олег Кандычеву.

— Этим пусть эксперт занимается или следователь. У меня вспышки нет. Следов-то у нас, брат, целый альбом отснять можно, а толку что? Мне главное поймать этих бандюг, а уж фотографировать потом охотники найдутся…

Посередине избы могучим утесом возвышалась русская печь. На ее лежанке без всякого труда разместилось бы целое отделение.

Возле шестка, словно в ожидании хозяйки, рядком стояли ухваты, сковородник и длинная кованая кочерга.

Из угла комнаты на вошедших строго глянули лики святых. Перед иконами на полочке стояли граненая рюмка и тарелка с крупной комковой солью. Ниже, на цепочке, висела лампадка, позеленевшая от времени.

— Соль-то зачем? — опросил Волков лейтенанта, кивнув в сторону образов.

— А шут его знает. Тут у нас место глухое, вся вера поперепуталась — и христианская, и языческая. Думаю так: в старину с солью у хантов и манси туго было. За фунт соли пять соболиных шкурок купцам платили, а то и больше… Вот, наверное, и пошел обычай русских богов солью и водкой задабривать… Ээ-э! Глянь-ка, Олег, — тронул он Волкова за руку, — вот где они, голубчики-грабители, часа лихого дожидались!

У окна, подле широкой, выкрашенной почему-то в бледно-голубой цвет, лавки, валялось несколько окурков, горелые спички и пустая пачка из-под папирос «Байкал».

Волков присел на корточки, рассматривая окурки. Характер прикуса мундштуков показался ему знакомым, и он пожалел, что не взял с собой окурок, который они с Максимовым нашли на лесной дороге, — оставил Загидуллину.

— Да, вроде прикус тот же. Тот же… — задумчиво произнес он.

— Что, где-то такие уже видел? — заинтересовался Кандычев.

— Да. На дороге в Глухарную, вчера. И следы обуви там точно такие же были… Но двое? Почему все-таки двое?..

— Поймаем — разберемся, что и как! — заверил его лейтенант. — Но, однако, эти деятели сидели здесь довольно долго. Часа два раскуривали, не меньше… Слушай, а твой-то Рыбаков какие курит?

— Во-первых, он точно такой же твой, как и мой, — немного обиделся на Кандычева Олег. — А во-вторых, Рыбаков — некурящий. Во всяком случае по данным оперативной части числился в числе некурящих… Он же спортсмен, каратист, причем почти профессиональный. Так что такую дрянь, как эти «гвоздики», он курить не станет. Тут явно почерк заядлого куряки: видишь — все мундштуки одинаково заломлены, как из-под машинки! Значит, навык давно приобретенный, почти автоматический.

— Что-то я тебя, паря, не пойму! Ты ведь только недавно версию про шоколад и масло выдвигал! Похоже, мол, на работу бежавшего осужденного. А сейчас сам же ее и опровергаешь! Короче так… Кража есть? Есть. Искать надо? Надо. Вот и будем это вместе делать пока точно не убедимся, что не твоего подопечного работа. Другого-то выхода пока нет?

— Нет, — согласился Волков.

— Тогда план такой: ты жми в контору — сеанс связи уже подходит, а я к старику Артюхову за лодкой. Доложи своему начальству, что в магазине деревни Петрово Рыбаков с кем-то в паре похозяйничал. Во всяком случае, картина на это сильно похожая… Передай, что и участковый инспектор Кандычев такое же мнение имеет.

— Ага! Значит, ты все-таки согласился с моей первой версией?! — торжествовал Волков.

— Кто это тебе сказал? — хитро прищурился лейтенант. — Ты по-своему мозгуй, вольному воля. Но чем мне одному по тайге шастать — вдвоем-то сподручнее будет, а? Завтра, глядишь, твои бойцы на «гэтээске» подкатят, да еще с собачкой — вообще красота будет! За сутки-двое кражу размотаем. А слава, почет кому? Опять же мне, потому как я есть тут оперативный начальник! Понял?

— Ох и хитер же ты! — рассмеялся Олег. — Чужими руками, да…

— Почему чужими? Это организацией взаимодействия называется! — рассмеялся Кандычев и, приятельски хлопнув Волкова по спине, добавил: — Итак, доктор Ватсон, за работу! Вперед!

Глава 8

— Принимай товар, Коля! — хрипло выдохнул Ржавый, подавая рюкзак через перила. — Токо осторожно, посуда в ем!..

Рыбаков принял тяжелый рюкзак и, в спешке путаясь в его лямках, закинул за спину.

— А ну-ка, держи игрушку! — стволом вниз подал ружье Селезнев и добавил, озираясь по сторонам: — Тихо, что ли, было?

— Тихо… Собаки сначала немного побрехали, да успокоились, — шепотом ответил Рыбаков.

От ощущения холодной стали оружия ему вдруг стало страшно. Нестерпимо захотелось бросить все и сбежать напрямик к реке, где стояли лодки. Он еле-еле переборол в себе это желание…

Селезнев спустился с крыльца и, махнув Рыбакову рукой, первым нырнул в темень ночи. Ступал он грузно, сопел как паровоз, но, однако, это не мешало ему в кромешной тьме безошибочно угадывать препятствия и ловко обходить их. Чувствовался опыт таежника.

Дойдя до молодого ельника, они перевели дух, прислушались. В деревне было тихо…

— Порядок, Никола! Потопали дальше! — прохрипел Ржавый и, тяжело отдуваясь, продолжил путь.

Через несколько минут они спустились по глинистому откосу к лодкам.

— Разгружайся в катер! — указав рукой на широкодонный «Прогресс», приказал Ржавый. — На ем весла есть!

С трудом выдирая сапоги из вязкого прибрежного ила, Рыбаков приблизился к катеру и перевалился через его борт. От толчка «Прогресс» лениво покачнулся и стукнулся кормой о соседнюю лодку.

— Тихха-а ты! — угрожающе зашипел Ржавый, передавая свой рюкзак и ружье, — Садись на весла, я столкну…

Селезнев освободил цепи лодок, вошел в воду и, видно, зачерпнув в сапоги, длинно и витиевато выругался. Столкнув в воду крайнюю «казанку», он привязал ее к корме другой и развернул нос катера. Свирепо сопя, он перевалил свою тушу через борт, отчего катер чуть было не черпанул воды.

— А ну, давай, Кольта, с богом!

Рыбаков налег на весла. Хорошо смазанные уключины не скрипели, но катер продвигался еле-еле — сопротивление буксируемых лодок оказалось значительным. Лишь когда выбрались на быстрину, стало легче.

Селезнев изрядно промок, его трясло в ознобе. Он полез в рюкзак, достал поллитровку и, сдернув пробку зубами, выпил больше половины.

— Ухх-х, хороша стерва! — выдохнул он и, передернув плечами, протянул бутылку Рыбакову. — Давай-ка, Никола, прими для сугрева!

Преодолевая отвращение, Рыбаков сделал три больших глотка и вышвырнул бутылку за борт. Ржавый подал ему плитку шоколада. Через несколько минут алкоголь подействовал, стало теплее, исчез страх, и Рыбаков вдруг громко и беспричинно расхохотался.

— Ты чего, Николай? Сшалел? — оторопел Селезнев.

— Свобода, корешок! Понимаешь ты, сво-бо-да!! Все впереди! Жизнь, какая тебе и не снилась… Эх-х! Таких еще дел наворочаю, таких!..

Одержимый неистовством, он бросил весла, схватил ружье, прицелился в темень правого берега, потом молниеносно развернулся в другую сторону.

— Тюю-у, тюю-у, тюю-уу, — в мальчишеском азарте посылал Рыбаков воображаемые пули. Потом вдруг успокоился, сник. Такая быстрая смена настроений последнее время была у него часто. Рыбаков поднес ружье ближе к глазам и спросил: — Что это за пушка? Сроду такой не встречал…

— Это, Коля, «Лось». Карабин охотничий, нарезной, — пояснил Селезнев. — Восемь косых такая игрушка стоит.

— А где патроны к нему? — щелкнув крышкой магазина, спросил Рыбаков.

— Нету патронов, Коля! — притворно вздохнул Ржавый, — Их, паря, через милицию по разрешению получают. А у нас с тобой, сам знаш, нету разрешения…

— Так какого ж ты черта эту железяку взял?! — заорал Рыбаков, на которого снова накатил приступ бешенства.

— А ты не кипешуй! Не бери меня за горло, а то!.. — в голосе Ржавого сквозила явная угроза. — Что дал — и на том спасибо скажи!

Рыбаков аж затрясся в бессильной ярости. Только сейчас до него дошло, какую шутку выкинул над ним Ржавый — сам с оружием, а ему пустышку подсунул.

«Выходит, теперь уже не я, а он хозяин положения — лихорадочно соображал Рыбаков. — Придется ухо востро держать. Чуть-что не по нему — завалит меня как бычка… Хрен с ним, буду пока с ним поласковее! А там посмотрим, чей козырь старше!..»

— А себе-то прихватил? Двустволку? — уже примирительно спросил он у Селезнева.

— Не-е… На кой ляд мне дробовик? Бери повыше! Автомат-пятизарядка, двенадцатый калибр. Туляки мастырят. С такой-то машинкой и от семи волков отмахнуться можно!

Он достал из мешка пачку патронов и демонстративно начал заряжать свое ружье.

— Ишь ты, как хитро хреновина придумана! Магазин-то у него как у винтаря… Добрая штука, ничего не скажешь!

— Слышь, Леха, может, движок запустим? Сколько можно мозоли набивать?

Рыбаков уже явно заботился, чтобы тон его обращения к Ржавому был доброжелателен. Черт его знает, что у этого буйвола на уме!

— Не-е! Рановато пока. По реке-то шум далеко отдается. А вот горючку собрать — пора. Чегой-то я в лодках канистров не приметил? Разве в носовых отсеках пошарить?..

Ржавый достал из рюкзака два туристических топорика, перебрался на «казанку» и принялся рубить проушину отсека, запертого на висячий замок.

Возился он долго. Звуки ударов хлестко били по воде и, отражаясь от берегов, долго метались над ночной рекой, точно вспугнутые летучие мыши…

Наконец проушина поддалась. Селезнев зашвырнул замок в воду и вытащил из отсека две канистры Одна оказалась совершенно пустой. Это Рыбаков понял потому что Ржавый со злостью впихнул ее обратно в отсек. Приподняв вторую, он поболтал ею в воздухе и неопределенно хмыкнул.

— Что, есть? — поинтересовался Рыбаков — Ага… Слезы моей баушки! — отозвался Селезнев. — Литров семь-восемь, не боле… Эх, как говорят, — не очко меня сгубило, а к одиннадцати туз! Со второй «казанки» Селезнев принес тоже почти пустую канистру.

«Вот черт, не повезло!» — подумал Рыбаков.

Матюгаясь, Ржавый присоединил шланг канистры к карбюратору и, опустившись на колено, дважды дернул пусковой тросик.

Мотор взревел, поднимая над водой клубы белесого дыма. Селезнев врубил передачу. Катерок дернулся было вперед, но мотор заглох.

— Сломалось что-нибудь? — откровенно испугался Рыбаков.

— Не-е, порядок. Глохнет из-за буксира. Эввон каку кишкомотину за собой тащим!.. Надо от нее ослобониться. Погоди-ка, не греби!

Селезнев взял ружье за спину, сунул топорики за пояс и, перебравшись на «казанку», стал отвязывать ее от второй лодки.

«Завести мотор, что ли, да угнать? Харчей два мешка…» — мелькнула у Рыбакова шальная мысль.

Но он живо представил себе, как Ржавый рванет через голову пятизарядку и, ощерясь, засыплет его жаркими всплесками картечи, и запал сразу прошел.

Тут же почувствовал, как между лопаток ручейком заструился холодный пот. Рыбаков обмяк, обреченно ссутулился, вглядываясь в дымку горизонта, из-за которого уже забрезжил подслеповатый северный рассвет.

Глава 9

Толпа женщин у магазина заметно поредела, но мужская компания на штабеле бревен пребывала по-прежнему в полном составе.

Веснушчатый Кандычев-младший, увидев Волкова, отделился от ватаги мальчишек и передал ему ремень генератора.

— Никодимыч наказывал, когда через деревню поедете, штоб свой рваный ему оставили… Для отчета потребуется! — сообщил Федька неожиданным баском.

— Ну, спасибо, брат! Ну выручил! — обрадовался Олег и невольно поймал себя на мысли, что уже прочно перенял это кандычевское «брат».

— Дяденька, а у тебя пистолет такой же, как у Петрухи? Или другой?

— Такой же, — улыбнулся Волков.

— А покажи!

Неблагодарным в создавшейся ситуации оставаться было нельзя, и Олег расстегнул кобуру, показал рукоятку «Макарова».

— Такой же! — с облегчением удовлетворенного любопытства выдохнул пацан.

— Ну вот и ладно, раз убедился… Послушай, Федя, а ты, часом, не знаешь, где Катя? Ну, та девушка, что со мной приехала?

— Лесника Сюткина внучка? Вроде к Гришаихе пошла. Они ведь подруги — вместе здесь в интернате учились… Гришаиха сейчас немка.

— Как немка? — не понял Волков.

— Ну, у нас в школе немецкий преподает! Институт в городе кончила!

— Ах вот оно как! — улыбнулся Волков. — Слушай, Федя, будь другом — выручи меня еще раз. Слетай-ка к этой Гришаихе, передай Кате, чтобы минут через двадцать к конторе химлесхоза подошла. Передай, что очень прошу.

— Ладно! — солидно согласился мальчик и, поддернув сползавшие штанцы, припустил вниз по деревне.

Олег взглянул на часы и заторопился к конторе.

Там его уже ждали. Крепкая крутобедрая девушка в цветастом платье призывно махала ему с крыльца рукой. Видимо, вездесущий Кандычев через кого-то уже успел ее предупредить.

— Вот те на! А еще говорят, что военные точностью отличаются! — пропела она, заметно, по-уральски окая. — Пойдемте, чуть-чуть не опоздали к связи-то!..

— Чуть-чуть не считается! — улыбнулся Олег.

— Здравствуйте! Вы тут за начальство?

— Ну что вы! — смутилась девушка. — Начальник на участки поехал… Счетовод я.

— Счетовод тоже начальство. Как же без учета? Никак нельзя в современных условиях! — как можно серьезнее сказал Олег. — Так… Где тут у вас аппаратура?

— Проходите, пожалуйста, сюда, в кабинет. Только я сперва сводку передам, ладно? Постараюсь побыстрее.

Пока девушка передавала сведения, Волков достал схему местности, скопированную на кальку с карты, и определил квадраты, в которых находились Петрово и Глухарная. Названия деревень на схеме имели два названия — истинное и закодированное, чтобы можно было передавать сведения по открытым каналам связи.

Волков посмотрел на часы и вдруг понял, что волнуется.

Его могли соединить с подполковником Рябцевым, и тогда Олега наверняка ждал бы разнос с упреками типа: «Чем вы там занимаетесь? Почему до сих пор нет конкретного результата? И что вы уцепились за магазин, пусть этим милиция, ми-ли-ция занимается! Вы мне беглеца ищите!»

Но самым скверным было то, что Рябцев не преминул бы возвести в ранг преступления выезд Волкова в Петрово. И хотя Олег и понимал, что в создавшейся обстановке он принял единственно правильное решение, формально подполковник был бы прав.

«Если разговор будет не с командиром, а с Рябцевым — точно нарвусь на взыскание! — подумал Волков. — Ну и шут с ним, со взысканием! Зато сотни людей не будут мерять тайгу там, где Рыбакова давно и след простыл. Ведь магазин в Петрово — его работа, „Почерк“ кражи, характер похищенного — все стыкуется!» — убеждал он себя.

— Емкости баржой отправите? А когда? Нет, вы уж, пожалуйста, поточнее скажите, меня директор просил узнать! — кричала в трубку девушка-счетовод. — Конечно, конечно! Разгрузку-то нам придется делать!

«У всех свои проблемы! — улыбнулся Олег. — В химлесхозе с бочками, у меня… Ну как же все-таки доложить Рябцеву, чтобы он все понял? А то опять обвинит, что я чересчур умничаю…»

Отношения между ними, мягко говоря, не сложились. А причиной тому послужил случай, произошедший прошлой весной, когда из-за непродуманного решения, а возможно, и просто упрямства Рябцева, едва не погибли люди. В том числе и сам Волков.

Случилось это так. Богатов находился в отпуске, отдыхал с семьей на юге, когда в одной из колоний исчез расконвоированный осужденный. Был ночным сторожем на стоянке тракторов, контролер пришел проверять — нет человека! Как в воду канул. И, надо сказать, до конца срока этому осужденному оставалось всего полтора месяца. Не было ему никакого резону в побег уходить. Но искать-то человека нужно…

Волков и прапорщики получали инструктаж у начштаба подполковника Никонова, когда в кабинет вошел Рябцев.

Он долго и глубокомысленно разглядывал на карте пунктиры маршрутов розыскных групп, потом, неудовлетворенно похмыкав, взял линейку и провел жирную линию вдоль зимника, соединяющего поселки Скальный и Наим.

— Пошлете группу по этому маршруту! — распорядился Рябцев.

— Извините, Николай Ильич, но там же сейчас сплошная топь! — возразил начальник штаба. — Люди не смогут пройти.

— Люди не смогут, а солдаты пройдут. Вы, я вижу, сторонник тепличного воспитания? Но сейчас не время для полемики. Делайте так, как сказал командир части! — отчитал его Рябцев. — Как же мы будем требовать с подчиненных, если сами не умеем повиноваться?

Никонов побледнел, но смолчал. Он прослужил в этих краях без малого двадцать лет, что такое болота весной, знал не понаслышке и если бы был с Рябцевым один на один, возможно, и сумел доказать свою правоту… Но вступать в спор при прапорщиках?

— Группа пойдет там, где я приказал, — повторил Рябцев. — Глубина болота по карте не превышает полуметра, значит, оно проходимо.

«Он же просто не знает, что в горах начал таять снег! — подумал тогда Волков. — Служил в учебной части, у нас совсем недавно, откуда ему знать про это? Надо только все хорошенько объяснить подполковнику, и он поймет, отменит свое решение!»

— Товарищ подполковник, разрешите высказать свои соображения? — осторожно спросил он.

— Прапорщик, здесь не комсомольское собрание. И не надо умничать, в ваших советах я не нуждаюсь! — с присущим ему высокомерием ко всем, кто стоит ниже его на служебной лестнице, ответил Рябцев.

Олег густо покраснел от обиды.

— Николай Ильич! А по-моему, было бы полезно послушать мнение прапорщика Волкова. Срочную службу он проходил именно в Скальном! — пытаясь исправить положение, вмешался Никонов.

— Ну, если для вас мнение прапорщика выше мнения командира!.. — сделал Рябцев акцент на последних словах. — Хорошо, пусть говорит.

Еще не совсем овладев собой, Олег начал сбивчиво: — Товарищ подполковник, группа на Наим пройти не сможет! Это физически невозможно. Потайка в горах нынче должна быть дружная, без лодки на том маршруте и делать нечего! Шестьдесят километров по голимой воде… Люди погибнуть могут! А бесконвойника надо где-нибудь вблизи поселка искать, не мог он так далеко уйти…

— Ах вот оно что, товарищ прапорщик! Жидок на поверку оказался, труса празднуете?! — сделал совершенно неожиданный вывод Рябцев. — Хотите и деньги от государства получать, и ног не замочить? Нет! Так не будет!

— В трусости меня еще никто не обвинял, товарищ подполковник! — чувствуя, как отливает краска от лица, не сдержался Олег. — Трусом никогда не был и не буду!

— Да… Вижу, подраспустили тут вас. Так и до неисполнения приказа недолго докатиться! — с кривой усмешкой произнес Рябцев. — Но чтобы этого не случилось… — он нагнулся над столом и, что-то быстро написав на листке бумаги, протянул его Олегу. — Потрудитесь отнести это своему непосредственному начальнику. Я объявляю вам выговор за нетактичное поведение с командиром. Это первое… — сделал он паузу, скрестил руки на выделяющемся под кителем животе и, прищурившись, посмотрел на Волкова, словно любуясь произведенным эффектом. — Второе… — продолжил он. — Группу по маршруту Скальный — Наим возглавите лично вы. Проверим, трус вы или… Можете идти!

Военная служба трудна. Потому и «служба», а не работа. Привыкаешь ко всему — и к физическим перегрузкам, и к недосыпанию в нарядах и караулах, к тому, что не всегда можно распорядиться личным временем так, как ты этого хочешь… Да и часто ли оно бывает, личное время?.. Недаром ведь раньше за пятнадцать лет безупречной службы военных награждали орденом Красной Звезды, а за двадцать пять — орденом Ленина…

Но как ни привыкай к трудностям, как ни считай их совершенно естественными, если носишь погоны, все же в судьбе каждого военного бывает случай, самое трудное время или период, которые невозможно забыть до конца дней своих…

Таким случаем для Олега Волкова стал маршрут Скальный — Наим.

Вертолет высадил его и трех солдат у какого-то хантыйского стойбища, сделал круг и улетел.

Вскоре от стойбища подошли два охотника-ханта — низкорослые, кривоногие, в малицах и тоборах[10]. Их вагорелые скуластые, с узкими щелочками глаз лица были так разительно схожи, что возникала мысль о братьях-близнецах. Друг от друга они отличались только тем, что у одного в руках была магнитола, а на голове второго довольно нелепо красовалась белая пляжная кепочка с изображением оранжевого солнца, ядовито-синего моря, чаек и надписью «Сочи». Из динамика магнитолы доносился голос Аллы Пугачевой.

— Зтарово, нашальник! — с бесцеремонной простотой, свойственной многим народам Севера, сказал тот, что был в кепочке из города-курорта. — Пошто преекали?

Пока Волков объяснял, солдаты с нескрываемым любопытством разглядывали охотников, а те, в свою очередь, с откровенной завистью людей, понимающих толк в оружии, любовались их новенькими автоматами.

— Кой, кой! Шипко короший штука! Сокатый стрелять талеко мошно, волка мошно! Отнако целую стаю волка бить мошно! — осмелев, погладил вороненую сталь обладатель пляжной шапочки. — Тороко стоит?

— Не только волка, атец, мэдвэдя с адной очеред свалить можно! — улыбаясь, ответил хозяин автомата, стройный черноусый грузин Сохадзе. — Только в магазинах такие нэ продают, нэ положено.

Охотники осуждающе покачали головами и заговорили на своем языке. Олег догадался, что они осуждают слова Сохадзе в отношении медведя. Он знал, что в старину у хантов медведь был тотемным животным и говорить о его убийстве считалось кощунственным и опасным делом. «Братец», как они называют медведя между собой, мог «услышать» такие слова и, подкараулив, задрать охотника…

— А патронов мал-мал проташь? К карабину, отнако, поткотят.

— Извини, не можем мы этого сделать, — с улыбкой покачал головой Волков. — Военное имущество. Сигарет дать можем, антикомарина дать можем, а патроны нет. Извините.

Охотники с видимым удовольствием приняли скромные солдатские подарки, заулыбались.

— Как считаете, до Найма болотом пройдем? — спросил их Олег.

— Ты стурел, отнако, паря? Кой, кой! По наимской-то янке и сокатый теперь не котит! С кор, отнако, польшой вота итет. Ноками котить не нато! Лотка-моторка, отнако, нато! — ответил хант в кепочке.

— Так, так! — поддержал его товарищ. — Как лягушка плавать путешь, та? Как рыпа-нельма плавать путешь, та? Пойтешь — сам потонешь! Автомат топить путешь! Шалко!..

Олег и сам прекрасно понимал, что ждет его группу. Он оглядел своих солдат. Выдержат ли?

— Ничего. Нам не впервой, пройдем. Болотину еще не отпустило, держать будет! — сказал нарочито бодро, чтобы вселить уверенность в подчиненных. — Пройдем, так ведь, ребята?

Сравнительно легким оказался только первый десяток километров. Потом верховая вода на болоте стала заметно прибывать. К ночи ее уровень поднялся выше голенищ сапог.

Вначале ледяная вода нестерпимо ломила ступни, но вскоре это ощущение прошло. Ноги одеревенели, потеряли чувствительность.

— Ну, товарищ прапорщик, если и выберемся из этой заварухи живыми, ноги нам уж точно ампутируют! — мрачно предположил рослый, спортивного вида москвич со смешной птичьей фамилией Скворец. — Я читал в какой-то книге…

— Ээ-э, дарагой! — перебил его Сохадзе. — Зачем так скажешь, а? Мнэ, например, май ноги пока нравятся, пусть остаются, слушай! Еще на тваэй свадбэ лэзгинку танцевать буду. «Асс-са!» — кричать буду!

— А вы представляете, у нас в Ташкенте сейчас жара стоит! — произнес Мавлянов, парень с красивыми миндалевидными глазами. — Пацанята в фонтанах купаются… А на Комсомольском озере песок горячий-горячий, даже ступить больно, вот как жжет! Эх, позагорать бы сейчас!..

— Размечтался! Хотя бы по стакашку водочки! У; меня лично уже зуб на зуб не попадает! — не поддержал его фантазии рациональный московский акселерат. — А ноги нам точняком отрежут!.. Вон у меня уже…

— Ну зачем же так мрачно, Скворец? Не одному тебе трудно! Идти надо, а не ныть! — приструнил солдата Волков. — А как доберемся до Найма, я вам, ребята, баньку организую. С пихтовыми вениками… Парился когда-нибудь пихтовым веником, а, Скворец?

— У меня ванная дома, — буркнул в ответ тот.

— Ну, брат, смаку ты, оказывается, не понимаешь! Баня, да с пихтовым-то веничком!.. Ммм-м!.. — мечтательно прижмурил глаза Олег. — Это же красотища! Любую хворобу в два счета выгоняет. А ты мне талдычишь — «ванна»! — Он достал компас, свизировал по нему направление движения и бодро сказал: — Слушай приказ! Всем держать хвост пистолетом! Курс на баню!

Это он бодрился перед ними и для них. А у самого на душе кошки скребли.

«Угроблю я ребят! — думал он, прощупывая палкой водную толщу перед собой. — Причем без всякой на то надобности!.. Приказ мы, конечно, выполним. Но какой ценой? Можно же было кое-что продумать… Выдали бы нам надувную лодку, и тогда, пожалте, хоть двадцать раз этот маршрут прорабатывай!.. Вот уж подполковник Богатое такой необдуманный приказ не отдал бы! Он у нас настоящий „батя“ — строгий, но о людях заботится. А Рябцев… И кто их таких только в начальники выдвигает? Вред же сплошной! Отлично ведь понимают, кто есть кто, а выдвигают!.. Неужели же прошлая война нас так ничему и не научила?»

Вода все прибывала.

Иногда у Олега появлялось даже нестерпимое желание повернуть назад, но он тут же подавлял свою слабость.

«Нет, только вперед! Вперед!! — приказывал себе Волков. — Не расслабляться! На тебя солдаты смотрят!»

И группа шла. С каким-то отупелым остервенением брели четыре человека в военной форме почти по пах в черной ледяной воде. А когда кто-нибудь из них оступался и падал, отражение луны и звезд потом еще долго дрожало и дробилось в кругах мелкой волны…

— Все! Не могу больше! Ну застрелите, застрелите меня! — внезапно запсиховал солдат со странной фамилией Скворец. — Зачем бессмысленно мучиться? Да неужели вы не понимаете, что мы обречены?! Нас уже фактически нет! Вы понимаете — не-ет!!

На уговоры не было времени. Автомат и вещмешок Скворца уже давно нес Волков. Облегчить состояние этого дрогнувшего, сдавшегося прежде времени душой человека, казалось, было нечем…

— Иди, иди, дарагой! Фактычески, а?! Что, тэбе аднаму тяжело, да? Аднаму тэбе прахладно, да? Мавлянову нэ холодно, мнэ нэ холодно, товарищу прапорщику нэ холодно, да? — грубовато толкая его в спину, спрашивал Сохадзе. — Нэт, слушай, нэ паеду я к тэбе на свадбу! Нэ хачу видэть несчастный дэвушка, что жэной труса будэт! Иди, иди, дарагой! Нэ видэлывайся!!

Так прошла ночь.

Утро принесло некоторое облегчение. Вода стала заметно спадать.

«Похоже, мы выбрались на более высокое место. Или все-таки вода действительно убывает?» — попытался объяснить себе это явление Олег и дал команду позавтракать.

Собравшись в кружок, они молча съели по банке холодных консервов с подмокшим, а потому безвкусным хлебом и продолжили путь.

Шли тоже молча. До разговоров ли тут было, если вторые сутки нельзя ни прилечь, ни присесть?

Когда кому-то из группы приспичивало сходить по нужде, даже это приходилось делать стоя! Естественная в общем-то процедура становилась из-за невозможности уединиться чем-то унизительным, солдаты стеснялись друг друга.

К вечеру следующих суток им крупно повезло.

— Товарищ прапорщик, смотрите, смотрите! Кажется, островок! — возбужденно прокричал Мавлянов. — Урр-ра-а, ребята!

— Где?

Волков приложил к глазам бинокль, разглядывая то, что Мавлянов принял за островок. В воде лежала труба большого диаметра.

«Как попала она сюда? — думал Волков. — Скорее всего не довез, бросил на зимнике шофер какого-то плетевоза… Но как бы там ни было, на ней ведь сидеть можно! — Организую отдых!» — пришла мысль.

— Ребята, это подводную лодку за нами прислали! — пошутил сразу воспрянувший духом Скворец.

— Ну вот, а кто-то уже умирать собирался! — похлопал его по плечу Олег. — Вперед, мужики! Передохнем, обсушимся — и в дорогу. По моим расчетам, до баньки десять-пятнадцать километров осталось… Вот так-то, скворушка-скворец!

До трубы добрались быстро. Мигом вскарабкались на ее выступающую из воды поверхность, смеялись, шутили, а Мавлянов даже любовно погладил посыпанную конопушками ржавчины сталь.

Потом все спали. Вернее дремали сидя, привалившись друг к другу спинами. А тех, кого хоть на мгновение перебарывал глубокий, как обморок, сон, ждала немедленная расплата — падение в воду.

Не избежал этого и Волков.

Утром пришла новая беда. У Мавлянова поднялся сильный жар. С него сняли автомат и вещмешок, но уже через час пути он совершенно выбился из сил и его пришлось тащить на себе. Мавлянов постанывал и что-то быстро-быстро говорил по-узбекски. Наверное, бредил…

И все-таки они вышли!

К полудню показалась желтая полоска песчаного берега и темно-зеленые кроны сосняка над ней…

А что было потом?

Мавлянова три месяца лечили в госпитале: что-то серьезное с легкими. Бесконвойника нашли. В деревне, что была всего в пяти километрах от колонии. Пьянствовал у знакомой вдовушки.

Ноги, конечно, никому не ампутировали. Рябцеву за тот случай здорово влетело от Богатова, а у Олега нет-нет да и заноют к непогоде коленные суставы…

«Черт возьми, — оторвался от воспоминаний Олег, — ну кто же все-таки этот второй, в сапогах сорок пятого размера?..»

— Степан Формосович, а теперь с милицией соедините, пожалуйста! — донесся до Волкова голос девушки. — Нет, нет, не Кандычев. Тут другой товарищ — военный…

Олег взял трубку радиорелейки. В ней что-то побулькивало, шел сильный фон усиления.

— Дежурный по отделу капитан Тарасов! — наконец услышал он.

— Здравия желаю, товарищ капитан! С вами говорит начальник розыскной группы прапорщик Волков. Вчера ночью здесь, в Петрово, совершена кража из магазина потребкооперации. Да, да. Со взломом, это совершенно очевидно! Лейтенант Кандычев просил передать, чтобы вы были на связи. Что? Нет, нет! Минут через десять он доложит вам все подробно… Понял. Понял, передам. А меня, пожалуйста, соедините с Сасово — срочно нужно! Запишите телефон коммутатора…

— Вас понял, ждите, — послышалось в трубке, после того как Олег назвал номер.

Несколько минут пришлось ждать. Волков волновался и уже в который раз, под участливым взглядом девушки-счетовода, вытирал пот со лба — кто-то там ответит?!

— Говорите!.. — послышался наконец голос дежурного по отделу. И тут же другой, значительно ослабленный расстоянием:

— Майор Лукашов, слушаю вас…

— Товарищ майор! — откровенно обрадовался Олег, услышав знакомый голос заместителя начальника штаба. «Ну, как гора с плеч!» — Докладывает прапорщик Волков!

— Кто, кто? — видимо, не расслышал майор.

— Прапорщик Волков! Я нахожусь в Павлово! Вы меня поняли? В Пав-ло-во!.. Пока не задержали!..

— Понял, понял тебя, Волков! Задержали в Павлово!

В голосе майора чувствовалась радость и облегчение. Олег наверняка знал, что уже по меньшей мере двое суток Лукашов не отходит от телефонов и спит урывками подле них, составляя себе из стульев «царское ложе».

— Вы не-пра-виль-но меня поняли1 Пока не задержали, но есть кое-какие новости! Названия населенных пунктов буду давать кодированные — у меня половина связи идет по воздуху… Вы меня слышите?

— Понял, понял, — уже без прежней радости отозвался майор. — Ну что там у тебя? Диктуй, я записываю…

— Вчера на дороге в Си-зо-во… Даю по буквам: Сергей, Инна, Зоя, Ольга, Владимир, Ольга. Си-зо-во! Обнаружил два следа. Литые резиновые сорок пятый и кирзовые со стертой подошвой — сорок второй. Там же окурок папиросы «Байкал». Давность следа ориентировочно — часов десять-пятнадцать на семь тридцать утра. Записали?

— Погоди, погоди, не торопись, — проворчал в трубку Лукашов. — Так… «Байкал», давность следа около пятнадцати… Есть! Давай дальше!

— Мой транспортер стоит в Си-зо-во. Нет горючего, прошу доставить вертолетом. Достать бензин на месте возможности нет. Моя группа — старший — прапорщик Загидуллин — несет службу в Си-зо-во. Проявлений бежавшего в районе Сизове не обнаружено. Записали?

Я принял решение выехать в Пав-ло-во для связи с вами. Сейчас нахожусь в Павлово. По приезде обнаружил — ночью совершена кража из магазина охоткооперации… Следы те же самые — сорок пятый резиновые и кирзовые — сорок второго размера…

— Ого, это уже кое-что! — повеселел Лукашов. — А второй кто? Из местных, что ли?

— Пока еще и сам не понял… — искренне признался Волков. — Устанавливать надо.

— Софронов, позови командира! — послышалось в трубке.

— Что? — не понял Олег.

— Это я не тебе. Ты вот что объясни, Волков, почему два следа? Это Рыбаков с кем-то или совпадение?

— Пока не знаю… Судить трудно — могли быть и совсем посторонние люди. Но почерк кражи дерзкий, похоже на работу рецидивистов — замки сорваны вместе с пробоями киркой с пожарного щита. Пол в магазине помыт водкой. Отпечатков пальцев почти нет. Угнаны две лодки-«казанки» и катер «Прогресс». Моторы на всех — «Вихри». Запишите, что украдено…

Когда Олег закончил перечислять похищенное, в трубке послышался окающий энергичный басок командира части:

— Волков, это Богатое, здравствуй. То, что ты сообщил, меня заинтересовало. Не исключаю, что у Рыбакова есть пособник. Завтра с утра направлю тебе группу с двумя хорошими собачками. Сейчас не могу — погода испортилась, вертолеты не выпускают!.. Тебе задача — засветло все хорошенько уточнить. Главное, чтобы хотя бы вырисовалось направление ухода преступников! Ты меня понял!?

— Так точно, товарищ подполковник!

— Ну и отлично. Доложи, что думаешь предпринять сегодня.

— Пока светлое время суток, решил вместе с участковым проехать вниз по реке на моторке, осмотреть берега. Может быть, лодки бросят — горючего-то у преступников мало… Опрошу население — кто что видел и слышал. И просьба еще, товарищ подполковник!

— Слушаю!

— Бензина надо для транспортера. Баки почти сухие, стоит в Сизово. И сухого пайка на мою группу.

— Хорошо, я распоряжусь. Ну что ж, план твой одобряю. Во главе группы к тебе прибудет майор Лукашов, для руководства на участке. Не возражаешь? — пошутил подполковник.

— Никак нет! Под его руководством мы мигом…

— И я так же думаю, — рассмеялся в трубку Богатое. — Ты же знаешь, я его по пустякам не посылаю!.. Вот еще что — будьте там поосторожнее. Кто бы ни ограбил магазин — это преступники! И вооруженные… Участковый-то как? Надежный парень?

— Так точно, товарищ подполковник! Надежнее не бывает! — ответил Олег и улыбнулся, увидев стремительно влетевшего в кабинет Кандычева.

Пока участковый докладывал своему начальству о результатах осмотра места происшествия, Волков вышел из конторы и присел на ступеньки крыльца.

«Ну, гора с плеч! — с облегчением думал он. — Завтра прилетит Лукашов, будет полегче! У него легкая рука, у этого майора — удачлив! Задержим, завтра же задержим!.. Катя отвезет записку и ремень генератора в Глухарную, передаст Загидуллину — и порядок!.. Надо только попросить Кандычева, чтобы нашел ей в провожатые какого-нибудь паренька. Желательно с ружьишком. Всякое ведь может случиться, когда такая обстановка…»

Но при мысли о провожатом где-то в глубине души вдруг шевельнулась ревность. Олег не хотел признаваться себе в этом, но чувствовал, что даже занятый другими делами он нет-нет да и подумает о Кате…

Конечно же, были у него девушки, некоторые даже нравились… Но Катя!.. Тут что-то другое. Совсем другое. И разве она виновата, что ее семейная жизнь не сложилась? Да она в тысячу раз…

Ему вдруг захотелось, чтобы Катя снова оказалась рядом, что-нибудь говорила, смеялась… В общем, чтобы рядом была!

«Славная она все-таки. Светлая и чистая, как роднички в этом таежном краю!..»

— Ну как, переговорил со своими? Все нормально? — услышал он за спиной голос Кандычева.

— Да. Завтра группа сюда прилетит во главе с майором. Две собачки будут и бензин для «гэтээски»…

— Тогда порядок. А я, брат, нагоняй от шефа получил за необеспечение охраны… Так-то! Э-эх, мать моя женщина! — закинув руки за голову, сильно, до хруста в суставах потянулся лейтенант. — Вздремнуть бы минут шестьсот. Когда уж и толком высплюсь, честное слово?! Ну что? Пошли к Артюхову, лодку я у него-таки выклянчил. А по пути ко мне давай забежим, молочка хоть попьем, идет?

— Петро, — обратился к участковому Волков, — мне ведь еще жеребца в Глухарное вернуть надо. Может, найдешь какого паренька? Обратно-то его мои хлопцы на «гэтээске» доставят. Скажи только, чтобы ружьишко взял, чем черт не шутит!

— Ладно, придумаем что-нибудь. Только смотрю я, ты не столько за коня беспокоишься, сколько за Катерину. Что, угадал? У меня, брат, глаз как алмаз — вострый1 — хохотнул Кандычев. — Да не смущайся ты! Коль неженатый, случая не упускай. Из вас хорошая парочка будет… Э-э, глянь-ка, легка на помине!

Из ворот дома с резными наличниками вышли Катя и высокая девушка в больших модных очках. Олег сразу и не узнал свою недавнюю спутницу — замысловатая прическа, василькового цвета вязаное платье, туфли на высоких каблучках совершенно преобразили ее, сделали такой вызывающе красивой, что сердце у него замерло.

— Ну, ты давай потолкуй, а я пока пожевать приготовлю!.. — подмигнул Кандычев и, звякнув щеколдой калитки, исчез во дворе своего дома.

Волков заторопился навстречу девушкам.

— Добрый день! Меня зовут Вера, — немного жеманно произнесла спутница Кати и поправила сползающие на нос очки.

— Очень приятно. Олег, — представился Волков. — А я уже знаю — ваша фамилия Гришаева. Вы преподаете немецкий язык в школе, а с Катей вместе учились в интернате. Так?

— Это кто же такую информацию выдал? — удивилась Вера. — Кандычев, что ли? Ну, я ему…

— Кандычев, — подтвердил Олег. — Только не старший, а младший.

— Ну и Федька! — рассмеялась Вера, — Во дает!

Ну и ему достанется на орехи… Пусть только до пятого класса дорастет, я его немецкой грамматикой замучаю! Нет, ну ты только посмотри, Катя! — всплеснула она руками. — Положительно в нашей деревне никаких тайн не сохранишь!

— Куда же это вы такие нарядные? — поинтересовался Волков, обдумывая, как поступить дальше. Он видел, что Катя ждет от него слова, но высказать то, о чем он хотел ее попросить раньше, в создавшейся ситуации просто не решался.

— Да вот, к вечеру готовились. Кино сегодня в клубе хорошее, производство Аргентины. Песни, танцы, красавцы кабальеро… Говорят, просто с ума можно сойти! — ответила Вера. — Пойдемте с нами?

— С удовольствием бы, но не могу — служба. Мы сейчас с Кандычевым уезжаем, — ответил Олег.

И тут же отметил, как быстро изменилась Катя в лице, как потухли ее до этого весело блестевшие глаза.

— Вот те и раз! — всплеснула руками Вера и пальцем поправила очки. — А я-то, грешным делом, собиралась сегодня нашу деревню удивить — хоть раз в жизни с взаправдашним офицером в кино сходить! Ну положительно не везет!

— Я не офицер, прапорщик, — пояснил Волков. — Ну что же поделаешь, раз служба такая…

— Олег Николаевич, а зачем вы меня вызывали? — глядя куда-то в сторону, спросила Катя.

— Да я… — растерялся Олег. — Я уже передумал.

— Нет, так нечестно! Скажите! — настаивала та.

— Понимаешь, транспортер нам здесь очень нужен, ну прямо позарез! А запчасть — вот она… — показал Волков ремень генератора. — Да еще записку надо Загидуллину передать. Ну, тому, что с овчаркой… Вот я и хотел попросить тебя отвезти. Кандычев провожатого обещал найти…

На некоторое время воцарилось молчание.

Не надо мне никакого вашего провожатого! На Орлике поеду, так быстрее будет! — вдруг решительно заявила Катя.

— На Орлике?! — ахнул Волков. — Да он же… — А вы не бойтесь, Олег Николаевич, я не маленькая, справлюсь. Я знаете какая сильная!

Слова эти она протараторила по-детски быстро, смотрела на Олега улыбаясь, но ему вдруг показалось, что она вот-вот расплачется.

— Послушай, Катерина, брось ты эту затею! Что, у нас мужиков в деревне мало? Отвезет кто-нибудь другой! — рассудительно произнесла Вера и пальцем поправила сползающую на нос оправу.

— Да нет, поеду. Мне и правда домой надо, деда беспокоиться будет! — уверяла Катя. — Олег Николаевич, вы записку Вере передайте. Я пойду переодеваться.

Выхватив из рук оторопело стоящего Олега ремень генератора, она круто развернулась и, часто стуча каблучками по доскам тротуара, заспешила к дому Гришаевых.

— Эх, вы-ы, кавалеры!.. — осуждающе протянула Вера. — Солдат вам мало, так еще и нашим братом командуете… Пишите скорее записку!

Олег достал записную книжку и, вырвав листок, написал распоряжение Загидуллину.

Едва он закончил писать, как Вера решительно отняла у него записную книжку и что-то набросала там размашистым почерком.

— Вот, возьмите!

— Что это? — не понял Олег.

— Что, что! — передразнила его девушка. — Адрес Катин! А то ведь уедете — и поминай как звали!.. Ну чтовы на меня уставились? Приехали, понимаете ли, завлекли девку, а сами в кусты? Так, что ли? В общем, как ее самая близкая подруга, я требую, чтобы вы ей написали! Если, конечно, по-серьезному к ней относитесь… Ну положительно все мужчины одинаковые! — проворчала она, лихо подоткнула пальцем сползающую на нос оправу и широко зашагала вслед за Катей.

Глава 10

Булькнула за бортом вода, — это Ржавый утопил второй «Вихрь».

Обгоняя катер, по поверхности речки заструились маслянисто-радужные пятна.

— Давай, выгребай к берегу! — приказал Селезнев.

— Зачем? — удивился Рыбаков.

— Греби, грю-у! — неожиданно рассвирепел тот.

Сцепив зубы, Рыбаков отработал веслами поворот я начал выгребать к берегу. Когда катер, прошуршав днищем по осоке, мягко ткнулся в берег, Селезнев снова раздраженно прикрикнул на него:

— Че расселся, как дурак на поминках? Примай чалку!

Рыбаков покорно встал и, выпрыгнув на берег, вытащил из воды, насколько хватило сил, нос катера. Через мгновение у его ног шлепнулся топорик, брошенный Ржавым.

— Уснул ты, что ли? Сруби тычок, лодки закрепить надо!

В эту минуту Николай был готов разорвать своего сообщника на куски. Еще никому и никогда в жизни не прощал он такого обращения с собой! Но на этот раз пришлось сцепить зубы и сдержаться.

Закрепив лодки, Рыбаков сунулся было в катер, но Ржавый его остановил:

— Погодь! Поднимися-ка на берег да прогуляйся до леса… Тут близко, и километра нет. Будешь идти — дорогу-то не выбирай, пущай на грязи-то следы останутся! Потом полукружьем к реке возвращайся. Выйдешь в аккурат на галечную косу. Там дожидаться буду… Толкни!

Николай машинально выполнил его требование — оттолкнул катер от берега. Ржавый, сноровисто орудуя веслами, развернул «Прогресс» и ходко пошел по течению.

— Ах ты кишкомойка тухлая! — кипел от негодования Рыбаков. — Оставил меня тут, как дурачка в красной рубашоночке! Ну погоди же, гад! Еще посчитаемся!

Он был в бешенстве от сознания собственной беспомощности, от того, что жизнь его сейчас целиком я полностью была в чужих руках. Но выбора не было, оставалось только выполнять то, что велел ему Ржавый…

Николай выкарабкался на берег и побежал, не выбирая дороги.

— Раз, два, три, четыре!.. Раз, два, три, четыре! — считал он вслух, для того чтобы немного успокоиться.

— Рраз, два, три, четыре!..

Нет, не потерял он еще форму! Мышцы по-прежнему были сильны и упруги, легко несли тело!

— Рраз, два, три, четыре!..

«Нет, меня голыми руками не возьмешь! — размышлял Рыбаков на ходу. — И Ржавый не посмеет уплыть без меня, не бросит… Зачем ему, в конце концов, оставлять меня тут, среди тайги одного? Месть? Какая может быть месть, если большими деньгами пахнет! Хоть и хитер Ржавый, но жаден…»

— Рраз, два, три, четыре!.. Раз, два три, четыре!.. «Дождется как миленький! Никуда не денется, одной веревочкой повязаны! Раз, два, три, четыре!.. А со следами Ржавый все-таки здорово придумал, ловко! Пускай менты помечутся! Точняком прикинут, что ограбившие магазин разделились…»

— Рраз, два, три, четыре!

«Ага-а, вот уже и лес… Мох тут вековой, значит, следа не будет — ищи-свищи… Пожалуй, пора и креке сворачивать!»

Рыбаков перешел на шаг и осторожно, ступая только на твердые участки почвы, направился туда, гдеокутанная утренним туманом торопилась к югу речка…

— Ну как, подпотел малость? — осклабился Ржавый, когда Рыбаков приблизился к лодке. — Струхнул поди? Думал — брошу? Не боись, не брошу… Это я, Коля, за твой мордобой поквитался. Но теперича — все. В расчете мы! — заверил он Николая. — Давай-ка, паря, меняй свой гандеропчик!

На белом, отполированном водой галечнике берега Рыбаков увидел приготовленную для него одежду — шерстяной тренировочный костюм, черную рабочую спецовку, кроликовую шапку. Чуть поодаль стояли новенькие резиновые сапоги.

— Эт-та, паря, еще не все! — крикнул Селезнев. — Держи-ка обновку для полного комплекту!.. Жаль, размер не мой!..

И на галечник легла шикарная красно-белая куртка с подкладом из искусственного меха.

Николай отметил, что и сам Ржавый преобразился.

Если бы не трехдневной давности рыжая щетина, покрывшая шею и щеки Ржавого, его вполне можно было бы принять за солидного горожанина, решившего провести отпуск на природе.

Рыбаков сгреб одежду в охапку и побежал в заросли прибрежного тальника. Там он с отвращением сбросил с себя пропотевшую, опостылевшую робу и стал переодеваться.

Трико мягко облегло тело. Спецовка тоже пришлась впору. А вот куртка оказалась великоватой.

«Не беда! — подворачивая рукава, думал Рыбаков — Пока из тайги выбираемся — лучшего и желать не надо. Удобная, легкая, как пух!.. Одно плохо — сильно приметная, за версту видать… Ну да ничего, когда раздобуду себе что-нибудь поскромнее, эту красавицу сожгу. Так надежнее будет!»

Переодевшись, он ощутил, как у него сразу поднялось настроение.

«Боже мой! Как же я, оказывается, соскучился по добротным цивильным вещам! — пришла в голову мысль. — Какой у них приятный, прямо-таки вкусный запах! Прибалдеть можно!»

Набив телогрейку голышами покрупнее, он стянул ее брючинами робы и утопил в реке. Потом, широко размахнувшись, зашвырнул в воду и сапоги.

— Ого-о, Кольша! Видуха у тебя товарная! — встретил его кривой усмешкой Селезнев. — Никакой мент не дотумкает, что ты — «заяц с котомкой»[11]!

Рыбаков пропустил эту реплику мимо ушей. «Пускай покуражится рыжий, еще не вечер… При случае рассчитаюсь за все сразу! — думал он про себя. — А пока мне топорщиться не резон!..»

— Куда мы сейчас! — спросил он, садясь в катер.

— Куда? — переспросил Ржавый. — А в обратную сторону, Коля. По левому берегу я протоку заприметил. Вот по ей и пойдем, пока вода прибывает. Менты и граждане начальники пусть потасуются по бережкам-то, поломают свои башки, куда это мы испарились! Усек?

Мотор взревел, и катерок, круто развернувшись, понес их, подрагивая корпусом на мелкой волне.

Через несколько минут они свернули в протоку, такую узкую, что две лодки в ней вряд ли смогли бы Разойтись. Вода прибывала. Это было заметно по макушкам веток тальника, торчащих из нее. Но фарватер угадать было трудно, и раза два они налетали на мель.

Ржавый, чертыхаясь, очищал винт от тины, и они продолжали путь…

Между тем протока становилась все уже. Она петляла так, что Рыбаков частенько узнавал места, мимо которых они проходили несколько минут назад.

Но вот на одном из поворотов Селезнев все же не сумел вырулить, и они с маху вылетели на берег.

Удар был настолько силен, что Рыбакова сорвало со скамьи и вышвырнуло на берег. Ржавый же буквально вынес головой ветровое стекло.

— Хана, отъездились! — мрачно изрек он, осматривая винт. — Шпонку срезало, а запасной нет!

Рыбаков, потирая ушибленное бедро, прихрамывая подошел к катеру и стал выгружать рюкзаки. Вытащил свой красивый, но бесполезный карабин, потянулся было за пятизарядкой, но Ржавый опередил его.

— Не надо, Коля, я сам! — пропел он ласково. — Лучше приготовь-ка чего-нибудь похавать. Пару банок тушенки открой, пряников достань. А я покудова ету посудину притоплю…

Он наставил лезвие топора в днище катера, а обухом другого нанес несколько сильных ударов. Запузырилась, забилась фонтанчиком темно-зеленая вода.

Селезнев открутил струбцины, снял мотор и, крякнув от натуги, приподнял его и бросил на дно катера. Потом вылез на берег и, пробив несколько отверстий в носовой части, столкнул «Прогресс» в воду.

— Порядок!.. Ляжет на дно, что твой утюг!

Они быстро и жадно поели, заедая тушенку черствыми пряниками, затем закинули рюкзаки за спину и двинулись в путь.

Шагали до поздней ночи, сделав за это время только два коротких привала.

У Рыбакова ныли плечи под лямками тяжелого рюкзака, хотелось упасть и не двигаться, но он, превозмогая усталость, все шел и шел за Селезневым, который, размеренно пыхтя, продирался через чащу…

Но вот, наконец, Ржавый притомился, и они остановились на небольшой полянке с поваленной сухарой посередине.

— Хорош на сегодня. Верст поди тридцать пять отмахали! — сказал Селезнев, сбрасывая с плеч рюкзак. — Ночевать здеся будем.

Пока Рыбаков впотьмах собирал хворост для костра, Ржавый достал из рюкзака новенький охотничий котелок и выпотрошил в него четыре банки тушенки. На крышке-сковородке разложил пряники и две плитки шоколада. Рядышком поставил бутылку волки и бутылку коньяка. Потом срубил пару молодых осинок сноровисто соорудил козелок для костра.

Николай сбросил груду валежника на траву я собрался было поджигать, как Ржавый остановил его:

— Погодь! Так мы с тобой, паря, и до морковкиного заговенья не похаваем! Гляди, как надо!

Он ловко сложил сучья треугольным колодцем, подсунул снизу кусок бересты и чиркнул спичкой.

Береста зашипела, скручиваясь в тугую трубку, выскочили изнутри язычки пламени и прожорливо, с треском, набросились на хворост. Костер разгорелся быстро, загудел ровно, набирая силу.

На стволах ближних сосен заплясал розовый отсвет, и тьма вокруг сразу стала гуще, тесным кольцом обступила поляну. Вскоре в котелке забулькало, потянуло запахом мясного варева.

— Эх, сюда бы лучочку пару головочек да малосольненьких огурчиков под ето дело! принюхиваясь к аромату разогревшейся тушенки, выразительно щелкнул себя по кадыку Ржавый.

— Знаешь, Кольша, в аккурат перед последним сроком бабенка у меня была, Лизка… Разведенка, конешное дело, да и толста не в меру, но вот грибочки да огурчики солить умела, — век свободы не видать! Эх, и житуха же была… — прижмурил он глаза от сладких воспоминаний. — Заскочишь бывало к ней на ночку — первым делом стаканчик хр-рясь, огурчиком со смородиновым листиком хрум-хрум… и точно Исус Христос босыми ножками по желудку прошел!.. А потом ужо тебе и пельмени из глухарятины со свининой и все остальные двадцать четыре удовольствия!

Рыбаков слушал хвастливые разглагольствования Ржавого и чувствовал, как текут слюнки. Ему вдруг нестерпимо захотелось вонзить зубы в головку лука или, еще лучше, целиком, прямо с кожурой, съесть несколько лимонов.

«Похоже, цинга начинается, ее признаки… — подумал он. — Надо хоть прошлогодней клюквы на болотинах пособирать, подвитаминиться, а то дело дрянь будет!..»

И еще ему захотелось поесть по-человеческй, как в былые времена — чтобы и белая, до хруста накрахмаленная скатерть, и вилка, и нож, и красивая женщина рядом…

«С ума можно сойти! Ведь почти полтора года я не ел вилкой! — ужаснулся Рыбаков. — Ну нет, хватит такой скотской жизни! Выберусь из тайги, месячишко отсижусь где-нибудь в тихой заводи и катану на юг! А уж там!..»

— Чего пожелаш, сер, коньячку али водчонки? — спросил его Селезнев, споласкивая водкой банки из-под тушенки.

— Лучше коньяку.

— Ну, тода и я за компанию с тобой побалуюсь… Держи!

Николай выпил коньяк залпом и закусил шоколадом. Ржавый процедил свою порцию через зубы, прополоскал коньяком рот, пожал недоуменно плечами, долил в банку водки и выпил.

— Мрр-р! Вот это другой коленкор!.. А коньяк твой — моча мочой! Однако мясцо разогрелось, не грех и закусить…

Он снял котелок с огня, разломил пополам пряник и окунул его в мясной бульон вместе с черными ободками грязи под ногтями.

Рыбакова чуть не стошнило. Но хмель уже слегка затуманил голову, а в желудке словно проснулся маленький прожорливый зверек, который требовательно царапал коготочками, прося еды.

Николай переложил пряники на клапан рюкзака, взял крышку-сковородку и, наклонив котелок, ножом нагреб мяса.

— Брезговаешь, значит? А раньше-то, в зоне, вроде и ничего! Не брезговал! — ухмыльнулся Селезнев.

— Слушай, оставь свои дурацкие шутки! — вспыхнул Рыбаков, едва сдерживаясь от желания наброситься на Ржавого.

Он согнул крышку консервной банки так, чтобы получилось некоторое подобие ложки, и с жадностью принялся есть.

«Господи! Скорее бы выбраться из этого кошмара, — думал он, обжигаясь тушенкой, — поесть бы как раньше — в приличном ресторане, чтобы и музыка, и салфетки белые крахмальные, и шампанское в серебряном ведерке со льдом… Господи!..»

Но вскоре меланхолия сменилась обычной для него жестокой, какой-то психованной решительностью.

«Ничего, ничего! — думал он. — Все это пока далеко от меня, но будет! Обязательно будет! Иначе зачем же я столько раз рисковал собой? Валил сосны, хлебал зэковокую баланду?!»

И для себя он уже ничего жалеть не будет. Он не из тех, кто зарывает деньги в землю, а под старость ночами пересчитывает полуистлевшие бумажки! Пока молод и силен, надо брать все сполна, а там судьба уже сама распорядится, что к чему!..

— Ну что, тяпнем еще по одной? — перебил его размышления Ржавый. Разомлевший от еды и выпивки, он полулежал на боку, лениво подбрасывая сучья в огонь.

— Давай, по полстакана, да и поспать бы надо. Устал я что-то… Слушай, Леша, а сколько нам еще до железки шлепать?

— До железки-то? — переспросил Селезнев, разливая водку. — До паровозов-тепловозов, паря, еще верст триста с гаком… Ну да не боись! Мы, считай, уже выбрались. Ежели с утряка подадимся, то к ночи на трассу нефтепровода выскочим. А повезет, так и на бетонку автовывозки выйдем… Леспромхоз тут неподалеку — километрах в сорока. Я эти места хорошо знаю — семь лет назад магазинчик у них подломил! — хихикнул Ржавый. — До сих пор ищут…

— Значит, до бетонки километров сорок… — задумчиво произнес Рыбаков.

— Ага, верст сорок с гаком, строго на юг, — ответил Ржавый. — Ну что же мы не пьем?? Выдыхается ведь!

— Хорошо. Давай по последней, — согласился Николай.

Они выпили. Селезнев, разломив плитку шоколада, подал половинку Рыбакову.

— Пойду водички поищу, — сказал Ржавый, вставая. — Чифирку неплохо бы на ночь замутить… А ты, Кольша, пока лапнику наломай на подстилки. Да валежнику, чтобы до утра хватило!..

Взяв котелок и пятизарядку, он растворился во тьме.

Рыбаков, чертыхаясь и проклиная темень, долго бродил вокруг поляны, собирая сучья и ветки. Потом нарубил топором молодого, остро пахнущего хвоей лапника и разложил его на две одинаковые кучи около костра.

Лег, пристроив в головах рюкзак, и, не дожидаясь чая, уснул.

Глава 11

Старенький «ветерок» лениво тянул дощаник по мелкой зеленоватой зыби реки.

Кандычев в брезентовом, жестком, как фанера, плаще, сидел на корме и терзал ручку газа. Он то сбрасывал обороты, то набирал их до отказа, пытаясь прибавить лодке ход, но моторишко только обиженно всхлипывал и булькал себе на тягостной заунывной ноте.

— Во лешак, всю душу вынул! — пожаловался лейтенант. — Эх, «вихрюху» бы нам сейчас! Ка-ак дали бы чаду!.. Однако ты, Олега, по берегам-то поглядывай, — может, дымок где или птицы беспокоятся…

Волков, примостившийся у его ног на рюкзаке, молча кивнул.

Берега неторопливо плыли мимо — то обрывистые, остро пахнущие влажной глиной, то заболоченные, низкие, в ржавой прошлогодней осоке.

Река петляла, и заходящее солнце то, как заплечная котомка, подолгу болталось за спиной, то поглядывало сбоку из-за стволов деревьев, то, совершенно неожиданно, выплывало из-за поворота и обливало своим уже остывающим красноватым светом разом светлевшую речку.

Олег время от времени опускал кончики пальцев за борт и тут же отдергивал их — вода была нестерпимо студеной. Делал он это, чтобы не уснуть — сказались передряги прошлой ночи, да и монотонное булькание мотора убаюкивало. А спать было нельзя…

«Вернемся в Петрово — у Кандычева передремлю часок-другой, — подумал Волков, — а то к утру как выжатый лимон буду».

От этой мысли, от предвкушения предстоящего отдыха стало сладко и дремотно, и Олег поглубже втянул шею в воротник телогрейки.

«Попрошусь на сеновал… А укроюсь полушубком или тулупом. Что может быть лучше этих простых деревенских запахов — овчины и сена!» — мечтал он.

Неожиданно ход лодки застопорился, словно она вошла в тину. Мотор фыркнул и заглох. В непривычной тишине сразу появились другие звуки: стало слышно, как плещется о берег волна, слабо шепчутся под ветерком кроны деревьев, где-то вдали резко вскрикивают кедровки.

— Что случилось, Петро? — обернулся Волков.

— Гляди, — указал Кандычев рукой на радужную струйку, слабо просачивающуюся из глубины реки. — Похоже, движок здесь утопили!

Он запустил мотор, причалил к берегу, перешел на нос лодки и охотничьим ножом сделал несколько затесок на ветках тальника.

— Давай, Олега, смотри в оба! Где-то поблизости и лодки должны быть — без моторов-то они им ни к чему…

Олег кивнул и, передвинув кобуру на живот, вытащил пистолет, проверяя, не будет ли мешать тренчик при стрельбе.

— Думаю, до пальбы дело не дойдет! — усмехнулся участковый, наблюдая за Волковым. — Ну да береженого бог бережет!

Лодка вновь лениво потащилась вниз по реке. Неожиданно налетевший ветер поднял волны. Днище лодки жестко застучало по их гребням. Ощущение было такое, точно едешь на телеге по ухабам…

Минут через двадцать ходу они заметили две дюралевые «казанки», сиротливо приткнувшиеся к берегу. На глинистом его откосе виднелись свежие отпечатки обуви.

— А ну-ка давай наверх, понаблюдай вокруг! — скомандовал Кандычев Олегу, когда лодка причалила. — Я за тобой следом, только свечу выкручу на всякий случай.

Волков вскарабкался по крутому откосу берега, припал к уже влажной от вечерней росы траве и осмотрелся.

До кромки тайги тянулся луг с одиноким прошлогодним стожком. Никого… Только вылетевший на охоту лунь плавно стелился над землей…

Олег поднялся в рост и жестом руки подал сигнал Кандычеву. Вдвоем они прошли по следам и пришли к выводу: точно такие же отпечатки сильно стертых подошв кирзачей сорок второго размера они видели и у магазина, и во дворе заброшенного дома Анкудиновой, и на том месте у реки, откуда были угнаны лодки…

— Видать, разделились! — предположил участковый. — Только куда этот клиент подался? Впереди-то, почитай, верст на четыреста ни жилья, ни дорог — только урман да болотины…

— Да, странновато, — поддержал его Олег. — Если это Рыбаков, то зачем ему на север идти? По идее-то, на юг бы надо, вниз по реке…

Они прошли до молодого ельника на кромке тайги, где следы неожиданно оборвались.

Несколько минут Кандычев кружил, то и дело пригибаясь, словно принюхиваясь к земле, но все было напрасно.

— И все-таки — рубль за сто, петлю он где-то сделал! Перехитрить нас, видать, возжелал! Ну да я воробей стреляный, на мякине не проведешь!.. Эх, что бы нам сюда чуть-чуть пораньше попасть! Достали бы мы его! — сокрушался лейтенант.

— Ничего, Петро. Как только вертолет с группой подлетит, прихватим с собой собачку и обрежем след! — успокаивал его Волков. — А пока пойдем-ка стожок осмотрим — не гостит ли в нем кто…

После осмотра стало совершенно ясно, что к стогу уже давно никто не подходил. Сверху и с боков сено было темное и слегка влажное, лазов в стог не было…

Пришлось вернуться к лодке.

Кандычев ввернул свечу, но двигатель не запускал, а стоял в раздумье, потирая лоб.

— Слышь, Олег-батькович, идея меня посетила… А что, если мы с тобой для верности в одно местечко заглянем? Как, не возражаешь?

Откровенно говоря, Волкову, уже настроившемуся на возвращение и предвкушавшему сон на сеновале, не очень-то хотелось откладывать заслуженный отдых. Но признаться в этом лейтенанту было совестно, и он, не подав виду, бодро ответил:

— Раз надо — значит, надо, какой разговор! Как-никак ты мой оперативный начальник… А местечко это далеко? Ночь ведь на носу.

— Недалеко. Минут тридцать — сорок лету… Кедровая падь называется… Там на берегу пожарная наблюдательная вышка есть. Здоровенная — метров под сорок в высоту… Вот я и смекаю, а не понаблюдать нам часок-другой — нет ли где огонька? Без костра-то ночью преступники не обойдутся, ведь холодно!.. Ну как, идет?

— Просто, как хозяйственное мыло! Я бы до такого ни за что не додумался!

— Чего? — не расслышал Кандычев.

— План, говорю, простой, но гениальный! — рассмеялся Олег. — Во-от такой план! — поднял он вверх большой палец.

«Лету» до Кедровой пади оказалось не полчаса, как предполагал участковый, а все два. Лейтенант, видимо, выпустил из вида, что «ветерок» против «вихря» действительно не мотор, а «фукалка».

Подплыли к пади уже в абсолютной темноте. Над рекой стоял белесый туман, и Волков, как ни силился, не смог разглядеть вышки.

Но Кандычев, по одному ему ведомым приметам, безошибочно отыскал тропинку, и вскоре они оказались у цели.

— Давай за мной! Только не оступись — лететь долго придется, — предупредил лейтенант и, шурша полами плаща, стал проворно подниматься по лестнице.

Вышка была связана добротно, но ступеньки лестниц подгнили, а кое-где и вообще отсутствовали. Кандычеву приходилось пробовать на крепость почти каждую ступеньку.

Чем выше они поднимались, тем сильнее раскачивалась вышка в такт движения их тел. Ощущение было не из приятных…

Наконец поднялись на верхнюю площадку. Кандычев осторожно закрыл крышку люка и, переводя дыхание, предложил:

— Садись, располагайся поудобнее, Олег! Мал-мал кислородом дышать будем.

Он взялся за перила, ограждающие площадку, потряс их, убеждаясь в надежности, потом присел, привалившись к ним спиной.

Волков сел рядом и стал всматриваться в темноту.

Внизу, под налетающими порывами ветра, глухо роптала тайга. Куда ни кинь взгляд — ни огонька, ни проблеска света — только черная темень. На душе сразу стало как-то неуютно, появилось ощущение собственной незначительности среди ночной стихии. Кто они с Петром по сравнению с этим глухо стонущим внизу океаном тайги? Песчинки! Скорее даже — пылинки!..

Кандычев полез в карман своего дождевика, вытащил сверток и, зашуршав газетой, развернул у себя на коленях.

— Питайся, чем бог послал! — протянул он Олегу ломоть каравая и кусок сала.

Домашней выпечки хлеб был настолько душист, а сало так аппетитно попахивало чесноком, что у Волкова невольно потекли слюнки. Только сейчас он почувствовал, как проголодался.

Свою порцию Олег уничтожил так быстро и жадно, что Кандычев расхохотался:

— Э-э, браток! Ну ты и даешь! Сальцо-то с благоговеньем есть надо, как мой дедок говаривал! А то и вкуса по-настоящему не успеешь понять!

— Поздно! — развел руками Волков. — Хороша кашка, да мала чашка!

— Эт-то точно! Ну да не расстраивайся. Бери Катьшу в жены — чашка всегда полна будет, да и гостям останется. Она в покойницу-мать пошла — работящая да хлебосольная. И характер приветливый, добрый… Одним словом, не баба — золото.

Некоторое время молчали. Кандычев чиркнул спичкой и, прикрываясь от ветра полой плаща, раскурил папиросу.

А Олег думал о Кате. Обидел он ее все-таки, хоть и не хотел!.. Не надо было ей про тот злосчастный ремень говорить. Послали бы какого-нибудь паренька в Глухарную, и дело с концом… Интересно, благополучно ли Катя добралась? Что сейчас делает? Спит, конечно…

Волкову вспоминался их путь от Глухарной до Петрово, разговор…

Действительно, какая же славная она, Катюша! А обидел он ее зря, зря…

Веки Олега потяжелели, мысли сладко путались, он чувствовал, что засыпает.

— Эге-е, браток, да ты никак закемарил? — толкнул его под бок Кандычев. — Жалко, я чайку не догадался прихватить! Чаем-то сон в один момент бы разогнали!.. Слышь, а собственно чего нам обоим мучиться? Давай-ка ночь поделим. Часика по три передремлем — завтра все легче будет!.. Так что ложись, поспи, я пока не хочу.

— Не-е, тогда давай на спичках бросим, чтоб по-честному! — запротестовал Олег.

— На спичках так на спичках… — полез в карман лейтенант. — Тяни! Короткая дежурит.

Волков потянул. Выпала ему целая спичка — «длинная».

Притворно вздохнув — судьба, мол, он положил голову на брус, окантовывающий площадку, подогнул ноги и засунул руки в карманы телогрейки.

Уснул он почти мгновенно — будто провалился в черную теплую глубину…

Слегка поскрипывала вышка, внизу шумел ветер в кронах деревьев, а Олегу снилось море, горячее южное солнце и Катя, выходящая навстречу ему из воды, вся в блестящих радужных капельках…

На море Олегу еще никогда не приходилось бывать. Но он видел много фильмов, где точно так показывали минуты счастливой любви… Может быть, поэтому его воображение рисовало именно эту картину?

— Катя, Катенька! Прости, пожалуйста, я был неправ, неправ… — шевелил Олег губами во сне.

Кандычев посмотрел на него, улыбнулся и переломил в пальцах свою спичку. До этого она тоже была целой…

…Прошло часа полтора.

Жалея вымотавшегося Волкова, лейтенант, наверное, позволил бы ему поспать еще пару часов, если бы…

— Эй, Олега, кончай ночевать! — затормошил Кандычев спящего. — Подъем!

— Я сейчас, сейчас… — пытаясь разлепить тяжелые веки и массируя затекшую шею, спросонья забормотал Волков. — Вот ведь как разоспался! Ты ложись, я подежурю…

— Да нет, браток, не время сейчас спать! — возразил лейтенант. — Глянь-ка налево! Примечаешь что?

Олег потер тыльной стороной ладони глаза, посмотрел в темноту, но ничего не заметил.

— Смотри сюда, на мою руку! — придвинулся к нему вплотную Кандычев.

Волков до рези в глазах вглядывался в глухо шумевшую внизу тайгу и вдруг увидел едва заметную красноватую искорку. Она то чуть-чуть тлела, то вспыхивала ярче.

— Костер! — догадался Олег.

— Похоже на то, — подтвердил Кандычев. — Километров десять-пятнадцать до него, однако…

Волков достал из нагрудного кармана комбинезона компас, снял тормоз и, подождав, пока светящийся наконечник стрелки успокоится, определил магнитный азимут:

— Сто восемьдесят пять. Запомни на всякий случай! — сказал он участковому.

— Добро, запомнил. Ну, что дальше делать будем? Пойдем?

— Конечно же, надо идти! — без тени сомнения заявил Волков. — Кто бы у того костра ни грелся, а проверить мы просто обязаны.

Они спустились с вышки. Внизу было гораздо прохладнее — от земли, от ветвей деревьев, от реки тянуло сыростью и холодом.

Волков достал фонарик и протянул его Кандычеву:

— Посвети-ка, Петро!

Он вынул носовой платок и, присев на ступеньку вышки, развернул его на колене.

— Не понял… Что это ты собрался делать? — спросил лейтенант.

— Сейчас поймешь. На лодке хочу сигнал оставить.

Шариковой ручкой он нарисовал на платке большой восклицательный знак и печатными буквами написал:

«Мы преследуем преступников. Видели в 10–15 км костер. Направление от вышки — азимут 185°. Просьба срочно сообщить эти данные в милицию или розыскным нарядам.

Участковый инспектор Кандычев. Прапорщик Волков».

В конце записки он поставил дату и время. Кандычев подсвечивал фонарем из-за плеча Олега и по мере появления текста одобрительно хмыкал.

— Ну, как мнение моего оперативного начальника? — поинтересовался Волков.

— Пойдет. Неплохо придумал, — одобрил участковый, но добавил мрачновато: — Если, конечно, в эти сутки какая-нибудь посудина здесь проходить будет… А в общем-то и сами бы справились. Зачем людей зазря тревожить?

— Я это сделал в расчете на вертолет, — пояснил ему свой замысел Волков. — Старший группы майор Лукашов — розыскник опытный. Узнает, что мы с тобой на лодке уплыли и не вернулись — обязательно облет реки сделает. Вот лодку-то и заметят!

Они спустились к реке, вырезали длинный тальниковый прут, привязали к нему платок наподобие флажка и закрепили это сооружение на корме лодки.

Потом Волков свизировал азимут по компасу, и они зашагали, изредка посвечивая фонариком, постепенно забирая от реки влево.

Глава 12

Под утро Ржавый проснулся от холода. Замерзла, занемела до мурашек левая нога. Голова трещала с похмелья, была тяжелой, как дубовая колода.

Костер почти прогорел, остались малиново светящиеся угольки. Селезнев нашарил котелок, попил. Чертыхаясь, выплюнул изо рта нападавших в чай комаров. Привстав, дотянулся до кучи хвороста, накидал его на угли. Подул, раздувая жар.

Потом бухнулся на подстилку, спиной к костру.

Головешки, подернутые сизым налетом пепла, постепенно осветились изнутри хищным желтым светом, отчего стали похожи на большие початки кукурузы. Затрещали, сворачиваясь на жару, ветки сухостоя, побежали по ним маленькие злые язычки пламени.

Через несколько минут костер вошел в силу, поднялся высоким пламенем, застрелял сердито, разбрасывая уголья…

Извиваясь, огненный бесенок перепрыгнул на подстилку Ржавого, исчез, затаился в ней на какое-то мгновение, быстро растекся огненными ручейками по смолистому лапнику и вдруг пыхнул ярким пламенем, жадно скручивая хвою!

Загорелась, заплавилась нейлоновая куртка на спине Ржавого. Но не чувствовал он ничего — спал похмельным сном…

И вдруг:

— А-а-а-а-! А-а-а-а-а!!

Страшный крик разбил тишину, эхом заметался по лесу.

Разбуженный им Рыбаков мгновенно вскочил на ноги и увидел, что по поляне мечется живой человеческий факел, катается по траве, вскакивает и вновь катается, пытаясь сбить пламя.

— А-а-а-а-а-! А-а-а-а!! — рвали тишину вопли, метались среди деревьев.

Рыбаков бросился к Селезневу, но остановился, поняв, что и его куртка может загореться. Скинул ее, подскочил к рюкзаку, вытряхнул содержимое… Улучив момент, дал Селезневу подножку, завалил его на землю и, орудуя парусиной рюкзака, сбил пламя.

Ржавый то тонко и пронзительно верещал, то басовито рычал, дергаясь при этом всем телом, ногтями скребя землю.

— А ну, хорош! Хорош, успокойся!! — прикрикнул на него Рыбаков.

Но тот, видимо, не слышал и, обезумев от боли, бился, словно в конвульсиях. В прожогах куртки виднелась голая спина Ржавого — сочившаяся кровью и местами напоминавшая печенную в углях картошку.

Рыбаков дотянулся до бутылки с водкой, зубами сорвал пробку и, заломив руку Ржавого, облил раны водкой. Тот на секунду притих, потом взбрыкнул, сбросил с себя Николая и на четвереньках, быстро-быстро пополз в лес, оглашая его истошным криком.

«Похоже, хана ему. Отпрыгался наш жеребчик! — со злой иронией заключил Рыбаков, провожая Селезнева взглядом. — Эх, не ко времени все это случилось… Теперь одному по тайге придется шлепать, без проводника… А что я, собственно, потерял? — рассуждал он. — Компас есть, харчи, оружие… Если Ржавый не врал про нефтепровод — то за сутки я запросто до него доберусь, каких-то сорок километров!.. Ну, а дальше уж как бог на душу положит…»

Он поднял пятизарядку, вытряхнул на землю вещи из рюкзака Селезнева.

«Так… Первым делом взять патроны… Штук десять в карманы куртки, так… Шоколад, масло, пряники — это в рюкзак. Тушенку возьму только в металлических банках… Стеклянные побьются в дороге, да и зачем мне сейчас лишний груз… — прикидывал Рыбаков —. На всякий случай возьму пару бутылок коньяка — если употреблять понемножку с шоколадом — неплохой допинг! Так… Нож при мне, топорик и котелок не забыть бы…»

И он принялся укладывать рюкзак в дорогу. Причитая и охая, на четвереньках подполз Ржавый. Схватил котелок и жадно стал лакать чай. Потом выгреб из кармана брюк пучки какой-то травы и попросил Рыбакова:

— Коленька, друг, завари-ка в котелке вот это, от ожогов помогает! А спину-то, спину маслом бы мне смазал, а?.. О господи, за что ты меня так наказал?! — совсем по-бабьи запричитал он. — Спинушку-то, спину ровно черти в аду шмалят!

— Ишь ты, о боге вспомнил! Скажи спасибо, если тебя в ад-то примут!

— Коля, ну завари травки, что тебе… — снова заканючил было Селезнев, но вдруг осекся. Видно, до него дошло, какими приготовлениями занимается его кореш.

— Некогда мне тебе бальзамы варить! Видишь, делом занимаюсь! — уже до конца рассеял его иллюзии Рыбаков.

— Коль, а Коль, не бросал бы ты меня, а? — неожиданно тихо попросил Ржавый. — Пригожусь ведь еще… Мы же как уговаривались? Ну не бросай, а? Мне бы только пару деньков отлежаться — глядишь, и на ногах буду… На мне ж как на собаке!..

В его голосе сквозило такое отчаяние и безысходность, что Рыбакову стало даже немного жаль Ржавого.

Но это продолжалось недолго.

«Жалей, не жалей, — думал он, — что проку в этой жалости? Теперь Ржавый для меня только обуза. Тут уж, как говорят, каждому свое! Сестры милосердия из меня все равно не получится, так что сдергивать отсюда пора!»

Рыбаков взял свой рюкзак и закинул его за спину. Ржавый повернул голову в его сторону, видимо, окончательно понял, что чуда не произойдет, и попросил тихо, почти шепотом:

— Коль, ну не бросай, христом-богом молю! Ну хочешь, от денег, которые ты обещал, откажусь, а? Задаром на тебя буду работать? Я ж для тебя эвон сколь сделал, а ты…

— Ладно, заглохни ты, делалыцик! — перебил его Рыбаков. — Скажи спасибо, что хоть жратвы тебе оставляю! А в отношении денег… Я тебе так скажу — деньги у меня действительно есть. И много. Но не такой уж я фраер, чтобы с такими, как ты, делиться. Понял? — Он помолчал немного, глядя на Селезнева, и добавил: — Я тебе, Ржавый, плохого не желаю. Да только у нас с тобой расходняк вышел… Выберешься — живи, твое счастье. Не выберешься — значит, фортуна к тебе задом повернулась… Ну что, прощевай, кореш!

— Ах ты, гад! — внезапно задохнулся от ярости Селезнев. В эту минуту он был похож на большого грязного пса, издыхающего, но еще пытающегося укусить в последней своей злобе. — Вот только уйди, попробуй! Да после такого тебя ж в любой зоне…

— Да брось ты, напугал! — рассмеялся Рыбаков. — Не для того я ушел, чтобы снова в зоне оказаться!

А на законы ваши блатные мне лично глубоко наплевать! Кто сильнее, тот и прав, понял, морда ты рыжая?!

Селезнев не ответил, только с ненавистью полоснул взглядом по Рыбакову.

— Ишь ты! Посмотрите, какие мы нервные! — с откровенной издевкой произнес Рыбаков. — Ты ведь и забыл, наверное, сука, как хотел мне хребет сосной перешибить? Забыл?! Но у меня зато память хорошая! И в долгу я никогда не остаюсь, аккуратный. Тебя как, картечь устроит? — приставил он дуло пятизарядки к голове Ржавого. — Или на жакан перезарядить?

Почувствовав сталь оружия, Селезнев притих и вдруг заплакал беззвучно, размазывая по лицу слезы.

— Ладно переживать-то! Пошутил я! — расхохотался, издеваясь, Рыбаков. — Сдохнешь и без моей помощи! Не буду на себя мокруху брать, уговорил… Так что молись за меня Николаю-угоднику, кабан шмаленый. Счастливо оставаться!

Едва он успел сделать несколько шагов, как Ржавый, с непостижимой быстротой, на четвереньках, догнал его, обхватил сапоги руками.

— Никола! Коля! Ну не бросай! Ну есть же в тебе людское, христом-богом молю! Не погуби, век помнить…

Рыбаков секунду-другую помедлил. Уж больно сладко заныло сердце при виде унижающегося, червем извивающегося человека!..

— Убери ласты! Убери, говорю! — лениво произнес он и с маху въехал носком сапога в подбородок Ржавого.

Тот охнул, свалился ничком, обхватил руками голову, ожидая других ударов.

Но Рыбаков не стал больше бить его. Поправив на плече ремень пятизарядки, он двинулся в тайгу.

Было пасмурно и сыро, солнце еще только начинало вставать.

По низинкам растекались клубы белесого тумана. Где-то вдали протрубил лось, и спустя мгновение отозвалось ему эхо…

Звериная тропа, по которой шел Рыбаков, была хорошо натоптана, но проходила через такие густые заросли, что он буквально продирался сквозь мокрые ветки, заслоняя лицо ладонями, чтобы не лишиться глаз. Зато по сосняку он шел легко и пружинисто.

Настроение было прекрасным — ему крепко везло, и росла в Николае уверенность, что так будет и дальше.

Действительно, ведь то, что приключилось со Ржавым, могло быть и с ним! Но судьба, видать, оберегала его, отводила беду…

«Хоть бога нет, но миром кто-то правит! — думал Рыбаков. — И есть, есть, видать, на небе и моя путеводная звездочка. Есть!»

Размышляя об этом, он вдруг вспомнил, что идет без компаса, что компас остался на руке у Ржавого.

— Вот раззява! — обругал он себя и остановился в раздумье. «Возвращаться назад — плохая примета, но без компаса в тайге — пропадаловка! Можно так закружиться в каком-нибудь осиннике или березняке, что и за неделю с этого места не выберусь! Если, конечно, вообще выберусь… С этой проклятой тайгой шутки плохи — без компаса никак нельзя. Эх, жизнь! Придется назад топать!»

Обратный путь он проделал значительно быстрее. Вон уже и дымок костра сквозь деревья виднеется — рукой подать!

Но что это? Никак голоса? Странно… «Ржавый, что ли, со страху причитает?» — подумал он и, взяв пятизарядку наизготовку, бесшумно ступая, двинулся вперед.

Осторожно выглянув из-за густой ели, он увидел склонившегося над Селезневым человека в дождевике и милицейской фуражке. Чуть поодаль стоял рослый парень в телогрейке и комбинезоне.

— Ниче я не гоню! Правда, чистая правда, граждане начальники! На любом суде показания дам! — донесся до слуха Николая хриплый голос Ржавого. — Он же, гад, всю дорогу меня под ножом держал! Магазин ломануть заставил!..

— Когда ушел Рыбаков с этого места? — перебил Селезнева парень в телогрейке и комбинезоне.

«Эге-е! Вот и по мою душу архангелы пожаловали! — мелькнуло в голове Рыбакова. — Ну нет, шалишь, не дамся я вам! Пока вас двое, вы для меня — пыль!!»

Трясущимися от возбуждения руками он вскинул ружье и прицелился.

Видимо, заметив движение за елью, милиционер вскочил на ноги, вскинул руку с пистолетом, выискивая цель, но Рыбаков опередил его.

Пять раз подряд подпрыгнуло, прогрохотало ружье в его руках.

Сквозь пороховой дым он видел, как повалился на землю парень в телогрейке, как судорожно схватился за грудь тот, в плаще, и как один из выстрелов снес с его головы милицейскую фуражку…

Видел Рыбаков, и как вскочил на ноги Ржавый и опрометью бросился в чащу.

«Ну нет, тебя я тоже теперь в живых не оставлю, сука продажная!» — решил Рыбаков, лихорадочно перезаряжая ружье.

Он настиг Ржавого метров через восемьсот и всадил три заряда картечи в его обезображенную ожогом спину.

«Ну все, Коля! Теперь конец один! — трясся Рыбаков в лихорадке возбуждения. — Назад дороги нет три мертвяка — верная „вышка“! Сдергивать, сдергивать отсюда надо! По-срочному!»

Преодолевая отвращение, он нагнулся над Селезневым, стараясь не смотреть на его лицо с выпученными стекленеющими глазами, снял с его руки компас и подстегиваемый страхом, не разбирая дороги, ринулся в чащу.

Глава 13

Очнулся Волков как-то разом. Перед глазами прошлогодняя сухая листва, горьковато так пахнет…

В голове гудит и чем-то холодным покалывает, буд. то льдинки там…

Попытался встать, но сил не хватило, затошнило, все поплыло перед глазами.

Несколько раз вдохнул поглубже воздух — вроде полегчало. Потихоньку поднялся на ноги — почувствовал, что его качает, как березу на ветру… Ощупал голову — левое ухо и волосы мокрые от крови, ладонь сразу стала красной и липкой.

«Вскользь зацепило, видать… — подумал он вяло. — Надо бы перевязать…»

Сознание постепенно возвращалось, и он попытался вспомнить, что же произошло.

«Так… Давай все по порядку… Кандычев опрашивал этого рыжего мужика с обожженной спиной… Наклонился над ним… А я? Я спросил, когда ушел Рыбаков? Так, вроде так было… Потом Кандычев быстро поднялся и… что? Стоп, стоп, погоди! А где же Кандычев?»

Преодолевая противную слабость, Олег повернул голову. Сквозь застилающую глаза пелену, метрах в пяти от себя, заметил Петра.

Лейтенант лежал, вытянув перед собой руку с пистолетом. Пола брезентового плаща задралась, прикрывая ему голову, и казалось, что Кандычев крепко спит. Рядом валялась растерзанная картечью милицейская фуражка.

«Убит!» — мелькнула мысль, и в груди у Олега все похолодело.

Он шагнул к лейтенанту раз, другой… Ему хотелось сделать это как можно быстрее, но ноги были как ватные, плохо слушались.

С трудом добрался-таки, нагнулся над лейтенантом. Рукав плаща Кандычева набухал бурым пятном. Олег приподнял лейтенанта за плечи.

— Петя, Петро! Ну как же ты так?.. — шептал он, трясущимися руками расстегивая пуговицы плаща. — ] Сейчас, сейчас перевяжу тебя! Сейчас…

Голова Кандычева не держалась, моталась бессильно, но в какой-то момент Волкову почудилось, что тот слабо застонал. Прислушался — точно!

— Жив! Жив!! — обрадовался Олег.

Он осторожно снял с лейтенанта плащ, вытащил финку и по швам отрезал липкие от крови рукава кителя и рубашки. Осмотрел раны и понял — две картечины прошили предплечье Кандычева навылет. Кровь фонтанировала и обильными ручейками стекала на землю.

Волков подхватил раненого под мышки, подтащил к пню, прислонил к нему спиной.

— Ты потерпи, Петро, я мигом! — приговаривал Олег, доставая индивидуальный пакет.

Зубами дернул нитку — прорезиненная оболочка разорвалась и обнажила белизну бинта. Наложив подушечки пакета на раны, он сделал перевязку. Потом осмотрел тело Кандычева, но других повреждений не нашел.

— Ну вот и ладненько, вот и чудненько… — тихо приговаривал Волков, радуясь этому. — Рана у нас не очень опасная, кость вроде не задета… Доктора руку подштопают, починят… Все будет хорошо… Только не спи, Петя, нельзя сейчас спать!..

Он легонько потрепал Кандычева по небритым щекам и тот, застонав, открыл глаза.

— Сильно меня? — тихо спросил лейтенант.

— Ты лежи, лежи, не шевелись! — попросил Волков. — Все у тебя уже хорошо… Рана навылет, неопасная… Крови вот только много потерял. А фуражечку-то твою, погляди-ка, в клочья разнесло! Знать, в рубашке ты родился, товарищ инспектор!

— Мм-м… — простонал, кривясь от боли, Кандычев. — А бандиты где? Ушли?

— Ушли, Петро. Ну да ничего, мы их все равно достанем! Через часок-другой вертолет здесь будет…

— Да-а… Ты посмотри, как глупо получилось!.. — поморщился лейтенант. — Перехитрили они нас с тобой, как рябчиков на манок взяли! А пистолет где мой? — вдруг спохватился он.

— У меня, Петя. Не беспокойся.

Кандычев откинул голову на пень и прикрыл глаза.

— Морозит что-то… — пожаловался он, — и спать все время хочется… Сам-то как себя чувствуешь? — после паузы спросил лейтенант.

— Как молоденький огурчик! — пошутил Олег. — Зеленый и в пупырышках!

— Ладно тебе храбриться-то! Вон гляди — вся голова в кровище! Перевязал бы.

— Да это так — царапина! — отмахнулся Волков. — «Чугунок» у меня толстостенным оказался — свинец отскакивает.

— Зайчишка ты! — слабо улыбнулся лейтенант. — Ты вот что, зеленый огуречик, слушай меня и не перебивай. Бери продукты, патроны из моих магазинов и давай по следу. Бандюги далеко не должны уйти, не смогут… Видал, как у рыжего спина обожжена?

— Нет, Петро, — покачал головой Волков. — Это не решение вопроса. Догонять, конечно, надо, но тебя раненого я не брошу!

— Просил же не перебивать! — с досадой поморщился Кандычев. — Я сам за себя отвечаю. А вот тебе, пока утро, пока трава и листва мокрые, пока следы на росе приметны — настигать бандюг надо! Да только смотри, братишка, не повтори глупость мою, осторожнее будь! Где-нибудь на привале их брать надо… Лучше всего ночью, когда у костра греться будут…

— Нет, Петя, никуда я не пойду, — негромко, но твердо возразил Олег. — Пойми, не могу! Да случись такое со мной, разве бы ты меня оставил раненого в тайге, а? Нет, не могу! И на этом кончим.

— Да пойми ты, Николаевич, если мы этих гадов не задержим, как же я людям в глаза смотреть буду? Как форму милицейскую надену? Мне же тогда только один выход — уезжать из родных мест, от позора подальше! Иди, как друга тебя прошу!

— Но как же ты? — заколебался Волков. — Один, ранен…

— За меня ты не беспокойся! У нас, Кандычевых, порода двужильная. Еще на вашей с Катериной свадьбе попляшем, дай срок! — успокаивал лейтенант Олега. — Костер буду жечь — с вертолета обязательно заметят! Да и ты, как выберешься, сообщишь… По моим расчетам, если на юг держаться, километрах в пятидесяти есть лесовозная дорога — бетонка… Шоферов там встретишь — обязательно помогут. Сам ведь знаешь, какой у нас на Севере народ дружный — в беде не оставят! Иди, иди, Николаевич, не теряй времени!

Сомнения раздирали душу Олега.

«Эх, знать бы наперед, что с Петрухой все обойдется благополучно!.. Или хотя бы быть уверенным, что кто-нибудь нашу записку на лодке обнаружит… Вот черт! А с другой стороны, действительно — время-то уходит. Уйдут, скроются бандиты! Что же делать?»

Он обвел поляну взглядом. У костра валялся рюкзак, несколько банок тушенки, две бутылки коньяка, охотничий топорик.

«Была не была. Надо преследовать! — принял он решение. — Еды Петру суток на двое хватит… Надо бы только ему шалаш соорудить да дров впрок заготовить… Решено!»

Олег встал, поднял с земли топорик и пошел затесывать сухару, лежащую посередине поляны.

«Подтешет их топориком немного, чтобы одна из сторон плоская была, потом насеку делает…» — вспомнился ему Катин рассказ о таежном костре-нодье.

«Эх, Катя-Катюша!.. Где ты сейчас? Чувствуешь ли, какая беда с нами приключилась? — думал Олег, работая топориком. — Но ничего, выберемся мы с Петрухой из нее, обязательно выберемся!»

Закончив с сухарой, он еще минут сорок рубил и собирал на земле ветки, подтаскивал их поближе к Кандычеву, пока не — набрался солидный ворох.

— Ну, как думаешь, Петро, ночи на две дровишек хватит? — спросил он участкового. — Не озябнешь?

— Лапнику наломай побольше, да еще листвы нагреби пару охапок. С листвы-то дым белый, его далеко видно будет… Как вертолет заслышу — дымить начну. Должны заметить.

— Молодец, здорово придумал! — похвалил лейтенанта Волков. — Листвы-то я мигом наберу, этого добра тут хватает…

Когда с заготовкой топлива было покончено, Олег почувствовал, что сильно устал, и присел на корягу напротив лейтенанта. Он заметил, что Кандычеву становится хуже — лицо побледнело до синевы, а все тело его бьет мелкий озноб.

Волкову захотелось подбодрить товарища:

— Давай-ка мы с тобой, Петро, почаевничаем на дорожку, а? Сейчас за водою сбегаю, чайку сварганим, а потом я тебе шалашик сооружу. Классный, по последнему слову таежной техники. Перинку из лапника настелю — не хуже чем у поповской дочки будет!

Когда, наконец, строительные хлопоты были закончены и они попили чаю, Олег подсел к раненому ближе и попросил:

— Потерпи, казак, чуток. Сейчас немножко больно будет. Приодеть тебя хочу…

— Не суетись… Тепло мне… — постанывая, ответил лейтенант. — Плащом сверху накрой… и порядок… Не замерзну…

— Отставить разговорчики! — со старшинской непреклонностью пресек рассуждения раненого Волков. — На тебе уже не китель, а экспонат музея боевой славы! Ничего, пока в моем обмундировании покрасуешься. Но только уговор — с возвратом! — шутил Олег.

Он скинул телогрейку, расстегнул комбинезон, снял «пэша»[12], осторожно, чтобы не потревожить запекшуюся рану на голове, стянул с себя свитер и надел все это на Кандычева поверх кителя.

— Вот так-то, лейтенант! Денек прапорщиком побудешь! Но если уж очень хорошо попросишь — могу на погонах зигзаги пририсовать. Целый генерал-лейтенант получится. Солиднее все-таки! — балагурил Волков стараясь хоть как-то поднять настроение раненому.

— Эх, Олега, Олега! Да за такое «чепэ» меня не только в прапорщики, в рядовые…

— Ишь ты! Не знал я, что ты чувствительный такой! — перебил его Олег. — И на старуху бывает проруха, скажу я тебе. Так что отставить переживания!

Он сбегал к костру, сложил продукты в рюкзак, прихватил валяющийся неподалеку карабин и подтащил все это к Кандычеву.

Финкой вскрыл три банки тушенки, срезал пробку на бутылке коньяка. Пошарил в рюкзаке, вытащил плитку шоколада.

— Брось ты! — запротестовал лейтенант. — Не хочу я есть!

— А ты через «не хочу»! Сделай-ка несколько глоточков коньяка, а то трясешься, как осиновый лист. И чтобы всю плитку шоколада съел!.. Для раненого калории — первое дело. Не болтать надо, а кровь восстанавливать!

И как лейтенант ни упрямился, Олег все-таки добился, чтобы его медицинское предписание было выполнено. Потом в раздумье посмотрел на лежащий на земле рукав рубашки, ножом распорол его на две половинки и, слегка смочив ткань коньяком, туго перевязал себе голову.

— Глянь-ка, прямо пират какой-то! — улыбнулся лейтенант. От выпитого коньяка он заметно порозовел, перестал дрожать.

— По этой жизни кем только не станешь! — пошутил Волков и, прихватив с собой охапку хвороста, пошел разжигать костер под сухарой.

Затем помог Кандычеву перебраться в шалашик, уложил его на лапник и укрыл плащом. Помолчал немного, оглядывая, хорошо ли устроил раненого товарища.

— Ну давай, Петро, выздоравливай! Спи больше, питайся, как следует, не сачкуй… Если Катю раньше меня увидишь, передай — я ей обязательно напишу, Да, чуть не забыл — вертолет прилетит, скажи ребятам, пусть на деревья поглядывают. Затески по ходу делать буду. Ну, будь здоров! — легонько похлопал он Кандычева по плечу.

— До встречи! — тихо ответил лейтенант. Хотел, видимо, добавить что-то еще, но только сглотнул слюну.

У Олега тоже подступил комок к горлу и, чтобы не подать виду, какие противоречивые чувства раздирают его, он круто развернулся и пошел в тайгу.

Он шел по чужим следам на влажной от росы листве, зная, что в любой момент может прогреметь бандитский выстрел.

Был ли страх в его душе? Наверное, был. Глупо умирать, когда жизнь только начинается…

Но он шел. Шел и знал, что сделает все то, что требует от него присяга.

Глава 14

С каждым шагом тайга становилась все глуше. На пути Волкова все чаще попадались завалы из гнилых обомшелых стволов. И обходить эти препятствия просто не имело смысла — они тянулись на многие сотни метров.

Олег чувствовал, что здорово устал. Как-никак, а верст двадцать уже отмахал без всякой передышки! А тут еще эта таежная «полоса препятствий» с ее нескончаемыми барьерами и бумами…

Утешало одно — все-таки цепко держится за след Рыбакова.

Правда, четкие отпечатки ему попадались совсем редко, но зато было другое: то свежий излом ветки, то содранный каблуком клок лишайника на лежащей осклизлой осине, то цепочка продолговатых, заполненных водой углублений во мху болотца — все говорило о том, что преступник проходил здесь не так давно.

И не просто преступник. Убийца. Расчетливый и жестокий.

В том, что именно Рыбаков убил своего рыжеволосого сообщника, Олег не сомневался. Пройдя по тропе несколько сот метров от поляны, где оставил Кандычева, Волков наткнулся на труп рыжего. По тому, как кучно, снопами, вошла картечь в его тело, Олег определил, что выстрелы были произведены с близкого расстояния, почти в упор.

«Вот же звери! — с отвращением сплюнул Волков, рассматривая обезображенную пузырями ожогов, развороченную кусками свинца спину убитого. — Ради своей шкуры на все способны… Показать бы все это тем, кто гнусавит по подворотням и подъездам блатные песни! Тем, кто души малолеткам калечит воровской романтикой. Может, поумнели бы…»

К убитому у Олега особой жалости не было. Наверняка и этот рыжий при жизни был ничем не лучше Рыбакова. Но добить искалеченного, беспомощного?!..

В семи шагах от трупа он обнаружил стреляные гильзы. Они лежали веером на прошлогодней прелой листве — три пластиковые гильзы молочно-желтоватого цвета. Именно такие патроны для пятизарядного ружья показывал ему Кандычев в магазине.

«Рыбаков думает, что и нас с Петром прикончил, — размышлял на ходу Олег. — Значит, он в полной уверенности, что за ним никакой погони нет. Это хорошо…»

— А здорово гадина шагает. Резво! — проговорил вслух Волков, прикидывая ширину шага по отпечаткам сапог бандита. — Спешишь поближе к железной дороге выбраться? Ну, спеши, спеши… Все равно достану!

Он сориентировался по компасу и пришел к выводу, что на протяжении всех шести часов преследования следы Рыбакова шли строго на юг.

«Ишь ты, как по линейке шпарит! — отметил Олег. — Видно, компас тоже не в первый раз в жизни в руках держит! Пожалуй, пора мне темп прибавить, отстаю пока прилично…»

Он чувствовал, что понемногу проигрывает преступнику в скорости: тот идет свободно, как ему удобнее, а у Олега много времени уходит на отыскивание следов.

«…Так… Я прохожу за час примерно три, три с половиной километра, а Рыбаков, судя по всему, — километра четыре… — прикидывал Волков. — Если до леспромхозовской бетонки действительно пятьдесят километров, то он выйдет на нее часа на четыре раньше меня… Надежда только на то, что привал где-нибудь сделает. За счет этого мне удалось бы к нему поближе подобраться… Но и догнать — тоже только полдела! Еще надо изловчиться обезоружить Рыбакова, а он не быстро на уговоры поддается… Зазеваешься — угостит жаканом или картечью. У него рука не дрогнет, это уж точно!»

При этой мысли Олег почувствовал, как рана на голове засаднила сильнее, кровь запульсировала под повязкой теплыми толчками.

«Ага-а, похоже, начинаешь трусить, мил человек! — . с неожиданным злорадством подколол себя Волков. — Это тебе не на собраниях выступать: „если прикажут!“, „если понадобится!“… Понадобилось!

Тут вопрос ребром — или ты преступника задержишь, или он тебя завалит, как того рыжего. Другого не дано! Конечно, есть и еще один выход — повернуть назад, к Кандычеву… „Сбился, мол, со следа!“ — и дело с концом. И никто бы не осудил — сам легко ранен, товарища в беде не бросил и все такое… А если еще „подзалить“ немного, так и вообще героем буду! — издевался над собой Волков. — Что ж ты? Решайся! И по тайге столько мотаться не придется, и риска практически никакого! Решайся!!»

Впереди показался очередной бурелом. На его преодоление ушло добрых двадцать минут. Волков настолько вымотался в борьбе с препятствиями, что накативший на него приступ самобичевания бесследно исчез.

«Рановато нервишки распускаете, молодой человек! И какой вы, однако, впечатлительный!» — подтрунивал он над своей минутной слабостью.

Между тем день уже заметно клонился к вечеру. Начинало смеркаться.

Ветер усилился, и тайга под его порывами заволновалась, зашумела мощно и глухо. Вершины огромных елей и сосен ходили так сильно, что, если поглядеть на них, кружилась голова.

«Пожалуй, дождь может пойти! — озабоченно поглядывая на низкие тяжелые тучи, подумал Олег. — А то и со снегом!»

Он знал, что погода в этих местах может выкинуть самый неожиданный фортель. Что ни говори, а до полярного круга отсюда ближе, чем, скажем, до Свердловска… Север есть Север!

«А снег был бы мне на руку!» — пришла мысль.

Он представил себе четкие отпечатки сапог Рыбакова на припорошенном снегом мху и аж прищелкнул языком от удовольствия. Вот когда бы он смог по-настоящему увеличить скорость! Они прямо грезились Олегу, становились навязчивым видением, эти отпечатки резиновых сапог с протектором «елочка»!

«Но тогда же Кандычев вконец замерзнет! — отверг он идею со снегом, — И так, поди, замерзает, крови-то много потерял… Ну да ничего! Петруха парень крепкий, все обойдется! — успокаивал он себя, но сердце все-таки ныло в тревоге. — Скоро прилетит вертолет, подберут его, госпитализируют… Но почему я не слышал вертолета? Далеко? Или не выпустили по метеоусловиям? — гадал он. — Вполне могло и так быть. Целый день облачность низкая…»

— Эх, Петруха, Петруха! — вздохнул вслух Волков. — Ты уж как-нибудь держись там, браток! Я постараюсь быстро обернуться… Ты жди.

Пройдя несколько километров, Олег попал в «гибняк» — мертвый лес, загубленный каким-то вредителем.

Зрелище было удручающее… Серо-черные, безжизненные, источенные червями стволы тянули к низкому хмурому небу свои узловатые сучья, страшные, словно ампутированные руки.

Все здесь напоминало какое-то неправдоподобно громадное кладбище — жутко и пустынно. Ни звериных, ни птичьих следов, только ветер гуляет в мертвых стволах, завывая по-особому протяжно и тоскливо.

«Вот уж гиблое место, так гиблое! — думал Олег, оглядываясь по сторонам. — Без всяких декораций можно сказку о царстве Кощея снимать… Потрясающая натура!..»

Он шел и размышлял, что, как видно, ни храбрись, все-таки одному в тайге страшновато. Один и есть один. Случись с тобой что, помощи ждать неоткуда — на десятки километров вокруг никакого жилья… Есть любители порассуждать: мол, бывалому человеку тайга дом родной! И накормит, мол, и напоит, и ночлег даст…

Оно, может, и так, если рюкзак полон припасов, а рядом товарищи, с которыми и лихо не беда. Еще веселее, когда лаечки впереди бегут, о разных лесных жителях предупреждают. Тогда и трудные километры в удовольствие…

А в его, Волкова, положении? Ногу вывихни — конец. В болотину провались — тоже конец! Сколько километров еще шагать, что впереди ждет — кто знает!..

Нет, одному в тайге и несподручно и страшновато!

«Во-во! Ходи, ходи! Доходишься!.. — неожиданно поддакнул внутри Волкова какой-то человечек. — Вишь во-он тот ельничек, что впереди чернеет? Торопишься ты, парень, туда, бежишь со всех ног, а, может, смертушка-то твоя тебя там как раз и поджида-ат! Поди, притаился там Рыбаков, ждет, когда подойдешь на верный выстрел. Пошевелит пальцем — и конец тебе придет! Так-то…» — бубнил человечек.

Он был страшно осторожен и многоопытен, этот человечек. Точно такой же, наверное, сидит в каждом из нас, но узнаем мы о его существовании только тогда, когда немножко трусим.

«Хватит ныть, без тебя тошно! — осадил его Олег. — А на фронте, что, легче было? Там не один ствол — тысячи, и все в тебя целят! Разве бате моему и товарищам его легче было? Да в тысячу раз тяжелее, а выстояли! Ты пойми, дядя, что же получится, если все только и будут делать, что за чужие спины прятаться? А?

Конечно, жизнью своей никому рисковать неохота. Но ведь надо! Если не я, не другой, то кто же?! Чей верх выйдет?.. И так на земле и трусости, и равнодушия развелось предостаточно! А таких „благоразумных“, как ты, я уже встречал. И не раз… Человека у вас на глазах убивать будут — не подойдете! За девчонку не заступитесь! „Мне что, больше всех надо?“ — вот ваш девиз! „Есть же милиция, дружинники, наконец…“ — рассуждаете! Как будто у того же милиционера еще пара жизней в запасе!.. Но вот когда с вами, не дай бог, что-нибудь случится — тут уж извините! Тут уж вы глотки дерете! „Безобразие! — кричите. — Куда только милиция смотрит!“… Будто не в своем доме живете, не в своей стране, а так, в туристическую поездку прибыли!..

Так что не возникай, дядя, не из пугливых мы! — строго предупредил Олег своего неожиданного попутчика. — Я военный, а этот Рыбаков — враг. Народу моему враг и мне лично. Он же фашист, по-другому и не назовешь! А может, и хуже фашиста, потому что вроде свой, русский, но на наш народ и на законы наши плюет! Этот гад на любое зверство пойдет, чтобы сытно жрать, пить и всякие там утехи иметь!

А раз так, то мой долг задержать его во что бы то ни стало, пока он не успел других бед натворить! И я свой долг выполню. Вот тебе весь мой сказ, дядя!»

Наконец-то гибник кончился!

Волков спустился в заболоченную низинку, по которой бежал ручеек, остановился на зыбком его берегу и вволю напился.

Вода была студеной и прозрачной, но на вкус отдавала железом и древесной гнилью…

Спустя полчаса он все-таки добрался до ельника, казавшегося таким близким, но до которого пришлось идти и идти…

Да-а! Это был не просто ельник, а какой-то чертов ельник! Молодые деревья в нем росли так плотно, что приходилось постоянно заслонять лицо ладонями, чтобы не повредить глаза.

Хвоя была влажной, и комбинезон, моментально впитав воду, стал холодным и тяжелым. Олег на какое-то время увлекся поисками мало-мальского просвета в плотной массе ельника, лапы которого надоедливо и пребольно хлестали по лицу, рукам, ногам, и…

Когда он опомнился, следы Рыбакова исчезли… Напрасно Волков ползал между корневищами, силясь отыскать на плотном ковре хвои знакомые отпечатки! Кроме собственных следов, он ничего не находил…

Возвращаться назад и начинать поиск с кромки леса означало только убить время. Тем более, что сумерки сгущались все сильнее.

— Вот черт! — в сердцах выругался Олег. Немного поразмыслив, он принял решение идти по компасу строго на юг — вряд ли Рыбаков надумает изменить направление. Другого выхода не было.

— Вперед! — скомандовал себе Волков и, сориентировавшись по компасу, снова начал пробиваться через чащобу, попеременно, как боксер в глухой защите, выставляя перед собой локти.

Он злился на свою неосмотрительность, психовал, но его борьба с треклятым ельником отняла столько сил, что когда выбрался на открытое место — не было уже ни злости, ни каких-либо других чувств, кроме отупения, усталости да желания растянуться на земле…

Но Олег пересилил себя и двинулся дальше.

Он знал, что стоит только поддаться минутной слабости, прилечь, и уже никакая сила не сдвинет его с места, пока он хорошенько не выспится.

Вообще с ним творилось что-то неладное… В горле пересыхало так, будто он наглотался цемента, голова горела и кружилась, мучительно хотелось спать.

Даже когда он останавливался, ноги предательски подгибались и дрожали.

«Уж не заражение ли?.. — подумал с тревогой он, для чего-то ощупывая заскорузлую от крови повязку. — . Только этого еще не хватало!»

Полез в нагрудный карман комбинезона и, вытащив упаковку олететрина, проглотил сразу четыре таблетки.

«Как-никак антибиотик, может, оклемаюсь…» — успокоил себя Волков.

Он машинально взглянул вперед, словно прикидывая, сколько же осталось еще шагать, и ему вдруг показалось, что в надвигающейся темноте мигнул красноватый огонек.

Пригляделся получше. Нет, не показалось!

— Неужели костер?! — удивился и обрадовался Олег.

Глава 15

Да, это был костер.

Он горел по ту сторону дороги, возле вагончика бытовки, и его красноватые отблески плясали на стеклах кабин МАЗов, стоящих неподалеку. Машины были лесовозные, без кузовов, с длинными анкерными прицепами.

Эти лесовозы напоминали стадо каких-то огромных диковинных зверей, вышедших из чащобы на свет костра и застывших в нерешительности. Казалось, стоит только крикнуть или хлопнуть в ладоши, как они сорвутся с места и тяжелым, глухим стоном отзовется земля под их ногами…

У костра Волков разглядел двоих людей. Они сидели друг напротив друга, пили чай из кружек и, судя по жестикуляции, разговаривали. Один из них был в бело-красной куртке, и Олег понял, что это и есть Рыбаков.

Как было бы здорово услышать, о чем говорит преступник со вторым человеком, по-видимому сторожем! Но подойти поближе к костру Волков не решился — от края тайги, где он залег за пнем, и до самой насыпи шло открытое место — вырубка. Бандит мог заметить его и подстрелить, как куропатку…

«Подожду, когда они спать лягут! — решил Олег. — А уже потом к машинам переберусь — оттуда наблюдать удобнее… Интересно, есть собачка у сторожа или нет? Собачка сейчас была бы ой как некстати!.. Но, похоже, что мне повезло. Была бы собака — голос-то сразу подала бы, еще когда я из тайги выходил!»

Да… Сейчас, когда он так близок к цели, когда привалила такая удача (ведь могли же они с преступником разминуться, очень даже запросто могли!), надо было предусмотреть все, чтобы случайность не сорвала задержания… И так ошибок сделано больше, чем достаточно.

У Волкова затекла нога, и он переменил позу, поудобнее устраиваясь за пнем. От земли тянуло холодом, сыростью, и он понял, что здесь, на этой «позиции» ему долго не продержаться.

«Эх, чайку бы горяченького да хлебушка буханочку!.. — помечтал Волков. — Но нет. Видать, эту ночь мне без всякого комфорта придется перебиваться… Обидно, конечно, досадно, ну да ладно! На пустой желудок лучше думается, а мне как раз обстановочку оценить надо…»

Итак, передо мною стоянка лесовозов. При ней ночной сторож. Шоферы, как видно, приедут сюда только утром… Это уже хорошо, что приедут, помощь мне будет, — размышлял Олег. — Хотя, какая помощь от безоружных людей? И разве я имею право их жизни опасности подвергать? У Рыбакова отличное пятизарядное ружье, патронов уйма, а у шоферов что? Разве только монтировки… Да и мой «Макаров», по правде говоря, детская хлопушка против пятизарядки…

Был бы автомат, — вздохнул он, — тогда мне и сам черт не брат! Но раз «Калашникова» нет, значит, остается у меня только одно преимущество — внезапность. И я его использую, это уж точно!

Так… Теперь надо подумать за противника, понять, что думает предпринять Рыбаков дальше, какой у него план.

Первое: как Рыбаков объяснил сторожу свое появление? Наплел, наверное, что работал в геологической партии. Работал это себе, работал, да вдруг радиограмма — мать-старушка тяжело заболела… Любят же эти «побегушники» у честного народа слезу выжать, ох и любят! Средство простое, а действует безотказно… Начальник партии, конечно, в положение вошел, отпуск предоставил. Но вот с вертолетом неувязочка вышла, не смогли прислать вертолет…

И решил тогда наш геолог пешочком выбираться на Большую землю! Сын-то у мамочки единственный, как не пойдешь! В пути повстречал местных охотников, рассказал про свою беду. Те помогли, показали прямик, что на лесовывозку выходит.

Такая уж история приключилась, брат лихой, помогай, чем сможешь!

Байка эта, конечно, примитивная, слезливая, но с верным прицелом. Народ у нас добрый, доверчивый — документы проверять никому и в голову не придет! Раз такая беда приключилась — и накормят, и обогреют, и спать положат, и подвезут куда надо…

Если рассказ «геолога» Рыбакова примерно такого содержания, то за жизнь сторожа можно не опасаться. Бандиту нет никакого смысла его убирать.

Зачем преступнику лишний шум, если он уже совсем в другой области находится? Он же догадывается, что милиция здесь его активно не ищет… Нет, «следить» Рыбакову нет никакого смысла!

Ну, а дальнейший план бандита в принципе ясен — переночует в вагончике, с первым рейсом лесовоза доберется до поселка. Там сядет на какой-нибудь катер — и поплыл себе до ближайшей железнодорожной станции. Продаст пятизарядку (за полцены возьмут и без документов), так что денег хватит, хоть до самого Черного моря кати…

Нет уж, дудки! Не дам я тебе по стране раскатывать! Погастролировал, пора и ответ держать!.. Но как же все-таки его брать?

Ночевать Рыбаков, конечно же, будет в вагончике — ночь холодная. Но мне лезть в вагончик слишком рискованно. Как осторожно ни заходи, все может случиться — дверь скрипнет, ногой за что-нибудь зацеплюсь в темноте… Да мало ли еще что? Тогда пиши пропало — ружье-то у него под рукой! К тому же в вагончике и мне оружие применять нельзя — пуля может отрикошетить, сторожа зацепить.

Стало быть, вариант с вагончиком отпадает. Придется мне тебя, гражданин Рыбаков, на открытом месте брать! Так сказать, в чистом поле, чтобы не смог ты своя каратистские штучки применить! И задерживать тебя я буду утром, когда по нужде выйдешь. Конечно, не особенно благородно с моей стороны, но ведь и от тебя благородства ждать не приходится… Так что пей пока чай, пей побольше!

«Решено, — подвел итог своим рассуждениям Волков. — Брать буду утром. Спросонья у него реакция не та будет, а это для меня важно».

Прошло несколько минут.

Волков увидел, что сторож встал. За ним, держа в руках ружье, поднялся и Рыбаков.

Они прошли в вагончик, и вскоре в его оконце затеплился неровный, пляшущий огонек свечи.

«Укладываются…» — с невольной завистью бесприютного человека подумал Олег. Он представил себе, как бы это было здорово — скинуть заледенелую резину сапог, отсыревшие портянки и нырнуть с головой под какой-нибудь тулуп или одеяло! На худой конец, сошел бы и брезентовый плащ…

Но о таком блаженстве сейчас приходилось только мечтать!

«Ну да ничего! Вот возьму Рыбакова, сдам в милицию и отосплюсь по-королевски… — пообещал себе он. — Будет и на нашей улице праздник!»

Вскоре огонек свечи в вагончике погас. Хлопнула дверь, и к костру возвратился сторож. Он потоптался немного, издали оглядывая машины, и, решив, видимо, что бдительность ему демонстрировать не перед кем, вернулся в вагончик. До слуха Олега донесся характерный лязг задвигаемой щеколды.

«Да, милок, не ведаешь, ты, однако, с каким „деятелем“ придется тебе ночь коротать!.. — усмехнулся Волков, думая о стороже. — А как узнаешь, поди, до конца жизни будешь байки рассказывать: „Как это я только того мужика завидел, робя, сердце-то так и захолонуло!.. Не-е, думаю, не тот человек, за которого себя выдаешь! Я, робя, воробей-то стреляный, меня на мякине не проведешь. Враз раскусил, что он за птица!..“».

Олег посмотрел на небо. Облака исчезли, вызвездило. Ночь, по всем приметам, обещала быть холодной.

«Как-то там Кандычев? Замерзает поди… — вспомнил он о раненом товарище. — Только бы у него сил хватило дрова в костер подбрасывать!.. Только бы еще эту ночь продержался!.. А может, все-таки прочитал кто-нибудь нашу записку на лодке? Может быть, уже доставили Петра в поселок? Эх, если бы так! Если бы!..»

Его мучило вынужденное бездействие и чувство вины перед лейтенантом. Ведь если с Петром случится плохое…

«Не раскисай! — приказал себе Волков, отгоняя прочь тревожные мысли. — В любом случае будет вертолет и Кандычева спасут. Командир-то знает, что мы пошли по следам… Добьется Богатое вылета, обязательно добьется! А если какая неувязка и выйдет, из поселка свяжусь со штабом, возьму с собой кого-нибудь из охотников и сам вернусь за Петром… Так… Пора бы и пробежаться, замерз, как цуцик! Если морозец еще маленько прижмет, к утру и „мама“ не выговорю!..»

Он потихоньку поднялся и, пятясь задом, отступил в тайгу.

После пробежки и приседаний Волков согрелся и даже слегка вспотел. Но пот был какой-то липкий и холодный, а сердце бухало так, что, казалось, еще немного — и выпрыгнет из груди…

«Все-таки что-то неладно со мной, — подумал он. — Видать, ранение сказывается. А антибиотиков осталось только две таблетки… Надо что-то придумать, сберечь силенки до утра. Залезу, пожалуй, в кабину, все потеплее будет!» — решил он.

Олег сделал крюк по тайге, пересек полотно дороги и, крадучись, приблизился к стоянке МАЗов.

В машине оказалось ничуть не теплее, чем на улице. Но, тем не менее, его там ждал сюрприз, от которого он пришел в восторг.

На сиденье кабины валялась телогрейка. Мысленно благодаря неизвестного ему водителя, Волков надел это пропахшее соляркой великолепие и почувствовал себя вполне уютно.

Немного согревшись, позволил себе еще одно удовольствие — скинул сапоги и намотал портянки сухими концами на одеревеневшие от холода стопы. Стало значительно теплее.

Любопытства ради Олег открыл «бардачок» и обнаружил там массу полезных для себя вещей: завернутый в бумагу кусок сала, небольшой сухарь, луковицу, полпачки чая и граненый стакан, пропахший не то тормозной жидкостью, не то какой-то особо свирепой сивухой.

Стакан он, за ненадобностью, водворил на место, а вот перед съестным не устоял. С бесстыдством и жадностью оголодавшего человека быстро прикончил и сало, и сухарь, и луковицу.

Угрызений совести он не чувствовал. Поймет же в конце концов его состояние хозяин машины!.. Надо будет конечно, извиниться, что взял без спроса… Но вот как все это было восхитительно вкусно, шофер наверняка не поймет!

После еды Волкова быстро сморило, потянуло в сон. Он массировал себе веки, бил ладонью по щекам, но это мало помогало. Сон наваливался, одолевал его, увлекал в стремительное падение по какой-то бездонной, нескончаемой пропасти.

Это было как обморок…

Олег вспомнил о чае и щепотку за щепоткой, тщательно разжевывая, опустошил всю пачку. Во рту стало гадко, но сон понемногу отступил. Появилось даже чувство некоторого возбуждения…

Костер у вагончика горел довольно долго. Наблюдение за его огоньками хоть как-то скрашивало ночную вахту Волкова.

Под порывами ветра тлеющие угли оживали, густо багровели, словно злясь, потом их цвет переходил к оранжевому и ярко-желтому и, наконец, наружу вырывались красивые спиртово-голубые язычки пламени.

Олег сидел, отвалившись на спинку сидения, вглядывался в причудливо меняющуюся гамму красок затухающего костра, и мысли его текли лениво и сонно.

Вспомнилась Катя…

Как ему повезло, что они встретились! Были у него девчата и покрасивее ее, но вот, поди же ты, ни одна не смогла так затронуть душу…

«А то, что замужем уже была?.. Яблочко-то уже надкушено…» — вкрался в его размышления чей-то подленький голосок.

«Умри! — приказал ему Олег. — Да разве только в этом дело? Ну случилось так, ну и что? Вот она какая — незамутненная и светлая — вся на виду! Нет, никакой другой мне не надо!

А что? Может, и вправду хватит козаковать, Олег Николаевич? — задал он вопрос себе. — Пора и семьей обзаводиться… Жизнь-то, в общем, у меня определена — закончу институт и в милицию пойду, в уголовный розыск. Нормальная, мужская работа!

Кате трудности не в диковинку, работа ей везде найдется… Одно слово — своя девчонка, уралочка!»

Он улыбнулся, представив, как возвращается со службы, а Катя встречает его… Его женушка, его боевая подруга!..

«Обживемся понемногу, квартиру дадут… — планировал Волков. — Можно будет и Афанасия Петровича к нам забрать… Чего ему одному в глуши-то век доживать? Дедок у Кати мировой, веселый…»

Между тем последние угольки в костре дотлели и кабину обступила полная тьма. Сразу стало неуютно и тревожно.

Мысли сбились с лирического плана, рисовались картины возможной неудачи при задержании Рыбакова.

«Наверное, вот так же бывает перед дуэлью… — размышлял Олег. — Даже самый смелый человек немного тушуется… Оно и понятно — как бы лихо ты ни дырявил мишени, все равно это бой понарошку. Знаешь, что по тебе не выстрелят…»

За свою службу повидал он разные виды, но стрелять по людям ему еще никогда не приходилось. Вот и мучило сомнение — сможет ли он это сделать, если потребуется.

«Тяжелая это штука — в доли секунды решить чужую судьбу, распорядиться чужой жизнью. Да еще в мирное время…

На войне, наверное, по-другому было. Там дело ясное — перед тобой враг, захватчик. Мы его к себе не просили! И душа за такого болеть не будет!

А в нашей службе все сложнее. На одном языке разговариваем, в одной стране живем, а вот стрелять в таких, как Рыбаков, приходится! И не для острастки — наверняка!

По-другому с ними нельзя — они только о себе и о своих выгодах думают, а значит, против всех, против общества идут!

А мне государством право дано — интересы народа защищать. Вплоть до применения оружия.

Выходит, на какой-то момент я не только военный, но и судья народный! Самому, только самому решать приходится — применять исключительную меру или не применять!..

И ни поторопиться, ни промедлить нельзя. Это уже преступление с моей стороны…»

Волков потер ладонями колени, которые начинали мерзнуть под сырой тканью комбинезона, посмотрел в сторону вагончика.

Небо на востоке стало заметно светлеть, звезды поблекли. Очертания ближних предметов проступили резче на этом зыбком сером фоне.

— Ну, кажись, переночевали… — вслух произнес Олег.

Он вытащил пистолет из кобуры, отрегулировал пистолетный шнур так, чтобы можно было стрелять с вытянутой руки.

Второй магазин положил в левый боковой карман комбинезона, решив, что в случае перезаряжания на этом можно будет сэкономить время. Для верности потренировал большой палец в мгновенном снятии предохранителя и сунул «Макарова» в кобуру.

— Ну что? Я готов, — вполголоса сказал он, словно обращаясь к кому-то.

Привычная подготовка оружия к работе, знакомый запах ружейной смазки, нагретая теплом тела сталь пистолета вселили в него уверенность.

Потекли томительные минуты ожидания…

Волков чувствовал, что развязка должна наступить в самое ближайшее время, но уже не волновался как прежде, был спокоен и собран.

Глава 16

И все-таки звук открываемой двери застал его врасплох. Олег вздрогнул от неожиданности, инстинктивно пригнулся, но тут же выпрямился, сообразив, что в сумраке, да еще на таком расстоянии, заметить его в кабине просто невозможно.

Он напряг зрение и увидел, как из вагончика выскочил молодой длинноволосый парень в ковбойке. Трусцой пробежал до ближайшей сосны, справил малую нужду и вернулся в вагончик.

«Скоро и мой „клиент“ должен появиться! Пора поближе перебираться!» — решил Волков и бесшумно выскользнул из кабины. Пригибаясь добежал до ближайшего от вагончика МАЗа и залег за его задним колесом — в случае перестрелки оно послужит хорошим укрытием.

Едва Волков успел это сделать, как скрипнула дверь и вышел атлетически сложенный мужчина с ружьем в руках.

Он был небрит, и намечающаяся черная бородка, в сочетании с темной кроликовой шапкой и красной курткой, делали его похожим на цыгана — Через шею мужчины было перекинуто полотенце.

«Он1 Рыбаков!» — догадался Олег и потянул пистолет из кобуры.

Мужчина огляделся по сторонам, закинул ружье на плечо и не спеша прошел к ближним кустам. Во всех его движениях чувствовалась уверенность и пружинистая, скрытая до поры сила.

«Вот че-орт! Ружье с собой прихватил! Весь план срывается! — досадовал Волков, дрожа от внутреннего возбуждения. — Ну и матерый же волчара! Ох и матерый! Как же мне его заарканить?. Стоп!!

У него полотенце, значит, умываться будет. В этот самый момент я его и „умою“! Принято!»

Вскоре бандит вернулся, подошел к прибитому на стене вагончика рукомойнику и, звякнув соском, коротко выругался.

Воды в рукомойнике не было.

«Ну оставь ружье, оставь! Прислони к стеночке, а сам себе потихоньку за водой топай!» — упражнялся в передаче мыслей на расстояние Олег. Б эти минуты он совершено искренне верил в существование таких чудес…

Рыбаков, словно вняв его увещеваниям, прислонил пятизарядку к стенке, вынул из кармана небольшое зеркальце, помазок, станок безопасной бритвы и положил все это на полочку.

«Ну иди же, иди за водой! Ну!!» — ликовал Волков, уже не сомневаясь в своих гипнотизерских (или как их там еще называют?) способностях.

Но иллюзии его тут же лопнули: бандит предусмотрительно забросил ружье за спину и только после этого пошел в вагончик.

«Ну ты посмотри на него! Ни на секунду от ружья не отпускается! — посетовал Олег, провожая преступника взглядом. — Да, трудненько мне с тобой придется, гражданин Рыбаков! Трудненько!..»

Через некоторое время бандит возвратился, неся в руке ковш.

Налив воды в рукомойник, он повесил пятизарядку и полотенце на гвоздь, намочил помазок и, насвистывая какой-то мотивчик, принялся намыливать бороду.

«Пора!» — решился Волков, сдвинул флажок предохранителя и выскочил из-под машины.

— Не двигаться! Стрелять буду! — прокричал он и ужаснулся, как немощно и хрипло прозвучал его голос. — Руки за голову! Не оборачиваться! — командовал Волков, дрожа от напряжения. — Два шага назад!

Рыбаков инстинктивно поднял руки и сделал два шага назад…

Но тут же пришел в себя и, резко повернувшись, принял стойку каратиста.

— А-а! Это ты, что ли, динамовец? — выдавил он удивленно, узнав в стоящем перед ним того самого парня в комбинезоне, по которому стрелял вчера утром. — Выходит, не пришил я тебя?.. Жа-аль!

— Не разговаривать! Повернуться налево и пять шагов вперед! — приказал Олег, держа преступника на прицеле.

Рыбаков рыскнул глазами, прикидывая расстояние до своего ружья.

«Черт! Не успею! — мелькнула у него мысль. — Тогда так — уход низом влево и боковой „маваши“ в голову! Должен достать…» — решил он и весь подобрался, приготовился к прыжку.

— Парни, вы че, сдурели? Че, парни?! — услышал вдруг Волков голос за спиной и, инстинктивно обернувшись, увидел парня в клетчатой рубашке, с берданкой в руках.

— Уйди ты, не мешай! Это убийца! — крикнул ему Олег, машинально отметив, какое бледное лицо у этого парня.

В ту же секунду Рыбаков метнулся к нему, нанося удар ногой.

Олег успел сделать боксерский «нырок», отскочил в сторону и выстрелил в воздух. Опоздай он хоть на долю мгновения — сапог бандита размозжил бы ему голову.

— Не дури! Следующая пуля твоя! — предупредил Волков.

«Ну же, Коля, не дрейфь, вмажь ему разок! Только поточнее, и этот рахит будет корчиться на земле! — подбадривал себя Рыбаков. — Секунда, всего секунда, и ты сомнешь, изувечишь, растопчешь его, как навозного жука! Смелее, ну!!»

Он настраивал себя, подбадривал, но все никак не мог решиться на свой коронный, отлично отработанный удар — черный глазок дула пистолета гипнотизировал, парализовал его мышцы.

На какое-то мгновение Рыбаков все же нашел в себе силы избавиться от этого наваждения… Казалось, что он уже пошел на прием… Но его взгляд встретился со стерегущими каждое его движение глазами парня с забинтованной головой, и снова что-то противно заныло, задрожало в нем.

«Застрелит ведь сволочь, не промахнется!» — с тоской подумал Рыбаков.

И снова, как в тот момент, когда он хотел удрать на лодке от Ржавого, услужливое воображение нарисовало горячий удар пули по его великолепному, так любимому им телу, дикую, раздирающую его боль, и он понял, что ничего уже не сможет сделать, что проиграл.

— Ладно, начальник, твой я! — произнес Рыбаков, глядя исподлобья, и, подняв руки, покорно повернулся спиной к парню с пистолетом.

«Но это же конец! Вышка! Ты что, не понимаешь, вы-шка-а-а! — вдруг отчаянно заголосило все его естество, протестуя против того, что судьба обманула, отвернулась от него. — Нет! Нет!! Нет!!!»

Не отдавая себе отчета, Рыбаков бросился вперед и, по заячьи петляя, понесся между деревьями.

«Уйдет! Уйдет же!..» — захолонуло у Волкова сердце, и он рванулся в погоню.

— Стой, сто-о-ой, стрелять буду! — кричал он и на ходу пальнул в воздух.

Но бандит не сбавлял скорости…

Надо было решаться…

Волков остановился, прицелился и дважды нажал на спуск.

Рыбаков с маху, словно зацепившись ногами за невидимую преграду, рухнул на землю и заползал, закрутился по земле.

«Ранен! Надо первую помощь оказать, а пакета-то нет!» — подумал Олег и почувствовал противную дрожь в ногах. Его знобило от нервного перенапряжения. В человека он стрелял впервые в жизни…

«А если я что-то сделал не так, не по закону? — мелькнула вдруг мысль. — Скорее к нему, скорее!»

— Мм-м, мм-м! — стонал бандит, зажимая ладонями рану на бедре. — Ну что ты уставился, сволочь?! Добей, ну добей же меня! — запсиховал он. когда Волков приблизился к нему. — Ты же изуродовал меня! Понимаешь — и-зу-ро-довал!

— А ты как хотел? Чтобы только ты стрелял, а другие мучились? Прекрати истерику!

Злость и неприязнь к поверженному противнику быстро остыли, и ему даже стало жаль Рыбакова — человек все же…

— Переворачивайся на живот! Быстро! — распорядился он, отстегивая от пистолета шнур, чтобы перетянуть раненому ногу. — Надо тебе кровь остановить, ишь как хлещет!.. Да не вздумай баловаться, — мне не до шуток!

Подбежал запыхавшийся сторож. Воинственно держа перед собой берданку, за ветхостью перемотанную изолентой, он зачастил скороговоркой, обращаясь к Волкову:

— А я ведь сразу смикитил, что это за птица, понимаш… Еще вчера, понимаш, думаю — не из беглых ли?

— Увянь ты, зануда! — злобно огрызнулся Рыбаков. — Коньяк со мной пил? Пил! А он ворованный!.. Так что не трепыхайся, тоже по статье пойдешь! Мы о тобой одной веревочкой повязаны. Соучастник ты мой! Понял? — припугнул он простоватого парня.

— Дак ить… — начал было сторож, растерянно хлопая белесыми ресницами.

— Ладно, земляк, успокойся. Нечего тебе с этим типом разговоры разговаривать! — сказал ему Олег. — Аптечка у тебя в вагончике есть?

— Имеется…

— Сбегай-ка, принеси, пожалуйста. Перевязать этого бандюгу надо… Ему еще ответ перед народом держать, а потому беречь я его должен!

Сторож ушел, а Волков, устало опустившись на землю, подумал — как хорошо, что все, наконец, закончилось.

Конечно, впереди еще будет много дел — отвезти бандита в поселковое отделение милиции, каким-то образом доложить о задержании в штаб, вызвать вертолет для Кандычеза…

Но самое главное все-таки уже позади.

— Ну где он там с бинтами? Заснул, что ли?! — кривясь от боли, спросил Рыбаков.

После того как Олег наложил жгут на его бедро, кровотечение из раны почти прекратилось и он заметно приободрился. Как бы там ни было, а он все-таки живет! К нему вернулась обычная, свойственная рецидивистам наглость.

— Что, за свое драгоценное беспокоишься? — беззлобно поинтересовался Волков.

— А кто же в этом мире за меня побеспокоится? «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих!» — первое мое правило.

— Вопросов нет, коль у тебя правила такие, — усмехнулся Олег. — Не бойся — пуля прошла навылет, а кость не задета… До приговора доживешь, это я гарантирую.

— Хоть в этом повезло! — хрипло рассмеялся бандит и после паузы попросил: — Слышь, начальник, закурить бы дал, что ли!

— Ты же не куришь.

— Не курю, — согласился Рыбаков, — да вот потянуло что-то на курево… Мутит меня…

Волков достал из кармана мятую пачку, прикурил две сигареты и одну из них протянул раненому.

Тот сделал две затяжки, поперхнулся дымом и закашлялся. Но сигарету не бросил, только утер слезы ладонью.

— Слышь, начальник, дело прошлое, ты мне по ногам спецом стрелял? Или случай?

— Специально, — соврал Олег.

— Что ж так? Пожалел?

— Да нет. Жалости у меня к тебе нет. Сам ведь знаешь, сколько за тобой крови… Для суда тебя берег. Хочу услышать, как ответ держать будешь, — ответил ему Волков. — Ты вот сидишь тут, зубы скалишь, а десятки людей мучаются, тебя разыскивают. Катера, самолеты, вертолеты задействованы! Ты хоть представляешь, в какую сумму обошелся государству твой побег?

— Ну ты даешь, начальник, — покачал головой бандит, — аж слезу прошиб! В пионерах, поди, за сбор металлолома отвечал, а?

Да мне плевать на вас всех и на ваши расходы! Мне моя свобода дороже всего! — переменил тон Рыбаков. — Может, еще и иск предъявите за розыск? Кто же вам мешал меня не за тысячи ловить, а, скажем, за три рубля? А зачем вообще упустили?

Олег промолчал, Что можно ответить бандиту на его издевку? Ведь есть, есть доля правды в его словах! «Зачем упустили?»…

Но оправдываться перед этим гадом? Глупо.

Наконец, прибежал сторож, принес бинты и аптечку. Олег распластнул ножом штанину Рыбакова, обработал рану йодом и наложил повязку. Потом попросил сторожа помочь в перевязке своей раны.

— Ты уж меня извини, — сказал Волков парню, когда тот, довольно сноровисто, бинтовал ему голову. — Напугал я тебя, наверное, своей стрельбой? По-другому с этим бандюгой нельзя было… Давай познакомимся, что ли? Меня зовут Олег. Олег Волков.

— Федор, — протянул ему руку сторож. — Певнев моя фамилия.

— Слышь, Федя, а пожевать у тебя ничего не найдется? — с виноватой улыбкой спросил Олег. — Вторые сутки голодом…

— Как не найтись? Найдется! Я же и «буржуйку» затопил, чайник поставил… — указывая на черный солярный дым, вырывавшийся из трубы на крыше вагончика, пояснил Певнев.

— Ну вот и отлично! Помоги-ка мне этого «гастролера» к вагончику дотащить. Сам-то он идти не сможет…

Вдвоем с Певневым они втащили раненого в бытовку и положили на топчан. Волков проверил тумбочку, стоящую возле топчана, — нет ли там предметов, пригодных для нападения, убрал подальше валяющееся на полу полено и вышел на улицу — забрать пятизарядку.

Вернувшись обратно, он осторожно разрядил ружье и, стараясь не прикасаться подушечками пальцев к его поверхностям, остатками бинта замотал цевье и ствольную коробку.

— Что, начальник, автографы мои сберегаешь? — с интересом наблюдая за ним, спросил Рыбаков. — На черта тебе эти отпечатки, когда и так все ясно? Двое мертвяков за мной, да ты — подранок… Разве от этого открестишься? Все одно — «вышка»! Кстати, похоронил ты своего приятеля-легавого?

Понимая, что бандит над ним издевается, Олег не ответил.

— Молчишь? Дело твое, начальник. Это ведь я так, от скуки интересуюсь… А как там Ржавый? Отдыхает, продажная его душа?

— Кто-кто? — переспросил Волков.

— А ты что, не успел с ним познакомиться, начальник? Ржавый — это корешок мой, ноне покойничек. Этот-то уж точно на моей совести, господи, прости мою душу грешную!.. В упор бил!

— В спину, — уточнил Олег.

— Ээ-э, начальник, да разве у меня было время его к себе мордой поворачивать?! А и повернулся бы — все одно замочил бы гада!

— Что ж так? Насколько я понял — за проводника он у тебя был. Без него, ручаюсь, ты бы так далеко от нас не ушел!

— То моя кухня, мои дела… — уклонился от ответа бандит. — Значит, было за что, раз грохнул!

— Товарищ Волков, айдате завтракать! Тушенку разогрел, а чаек уже вот-вот на подходе! — позвал Олега сторож.

От раскалившейся докрасна «буржуйки» в вагончике стало жарко. Пахло дымом, сухим деревом и немного соляркой.

Но все эти запахи перешибал аромат разогревающейся тушенки. Она сердито шкворчала и постреливала жиром на большой сковороде, посередине стола, сбитого из неструганых досок. Рядом со сковородой высилась начатая краюха ржаного хлеба домашней выпечки, красовались две большие луковицы и четыре яйца.

Этот натюрморт дополняли солонка из березовой коры и самодельный нож, с рукояткой, обмотанной алюминиевой проволокой.

— Тарелка или миска есть? — спросил Волков.

— Как не быть? Этого добра навалом. Бери, они там, в шкапчике.

Достав миску из «шкапчика», Олег отложил в нее тушенки, отрезал от краюхи толстый кусок хлеба и поставил еду перед Рыбаковым:

— Ешь.

Бандит взял миску, долго разглядывал ее содержимое, будто там было что-то необычное, потом перевел взгляд на Волкова и, улыбаясь, демонстративно швырнул миску на пол.

Олег поднял посудину и снова поставил ее на тумбочку.

— Что, почувствовал себя в безопасности? Решил поиздеваться? — холодея от ярости, тихо спросил он. — еще одна такая «штучка» — и я поступлю с тобой так, как сочту нужным!

— Застрелишь, что ли? — прищурился Рыбаков. — прав таких не имеешь!

— Там посмотрим, имею или нет. Ешь!

Бандит посмотрел ему в глаза, обдумывая, что именно может предпринять Волков в этой ситуации, и вдруг как-то сник, съежился.

— Ладно, начальник, извини. Нервы… — произнес он примирительно и, как показалось Олегу, несколько заискивающе. — Умыться бы мне… Намылиться то я намылился, да вот бриться, как говорится, не пришлось… Всю шкуру на лице стянуло.

Волков молча сдернул с гвоздя полотенце, смочил его кипятком из чайника и подал Рыбакову. Немного понаблюдал, как тот отпаривает засохшую на бороде мыльную пену, и сел за стол так, чтобы преступник был в поле его зрения.

— Ну что? Начнем заправляться? — спросил Олег у Певнева. — Угощай незваного гостя, хозяин!

— Дак че угощать-то? Все на столе, все на виду. Знай ешь, да не величайся! — улыбнулся в ответ тот.

Позже, когда пили густой, дегтярного цвета чай, Волков спросил у Певнева:

— А что, Федя, не скучно в сторожах-то?

— Дак вы че, решили, че я здесь постоянно? — даже обиделся тот. — У меня права поди есть, пять лет баранку кручу. Просто счас мой «мазон» на ремонте, вот я и поддежуриваю…

— Если так, то извиняюсь! В армии-то где служил?

— Не довелося мне, — помрачнел Федор. — После школы ДОСААФ я уже и повестку получил, на службу собираться наладил, да маменьку на лесоповале лесиной шибко помяло… И по сей день лежит, а я у ей один. Потому и не взяли.

— Да, брат, невеселые дела… — посочувствовал Волков. — Ну, спасибо тебе, Федор, за хлеб-соль! Послушай, а тетрадочки у тебя не найдется? Надо акт задержания составить.

Певнев достал из «шкапчика» ученическую тетрадь в обложке, испачканной автолом.

— Пойдет, че ли? — спросил он. — Грязна уж больно…

— Пойдет, пойдет! Спасибо, брат, выручил! Над актами Олег корпел минуть двадцать — их надо было составлять в трех экземплярах, а копировальной бумаги не было.

Осилив, наконец, эту работу, он пододвинул акты к Певневу и попросил:

— Ознакомься, Федор, и распишись в качестве понятого.

— В качестве кого? — переспросил сторож. — Это что же выходит? В свидетели я попал, что ли?

— Выходит, так… — улыбнулся Олег. Он уже на первый раз сталкивался с этим распространенным среди таежников паническим страхом перед словом — «свидетель». На медведя с одним ножом ходят, а вот в свидетели…

Признаки такой же «болезни» были налицо и у Федора.

— Ну чего ты оробел? Что тут страшного? — спросил у него Волков. — Все просто — читай акт, сверяйся с вещественными доказательствами, они все перед тобой: карабин, патроны, консервы, продукты разные… Это же все из магазина украдено, положено описать и засвидетельствовать. Если какое сомнение в количестве возникает — пересчитай. Одежда какая на преступнике — сам видишь.

— Не-е, не могу я этого подписать! — осторожно, но решительно отодвинул от себя бумаги Певнев.

— Это почему? — удивился Олег.

— Права такого не имею. Выпивал я, понимаш, с ним вчера… Краденым, выходит, угощался! Вообще, понимаш, обмишулился я! В дружки-приятели к бандюге попал..

— А ты как думал? — усмехаясь, перебил его Рыбаков. — Пил, жрал со мной, а начальник — мужик дотошный, все подсчитал! Теперь с тебя, голубь, все через суд вывернут! Так-то.

— Не паясничайте, Рыбаков! — оборвал его Олег. — Прекратите!

— Молчу, начальник, молчу-у-у! — дурачась, поднял руки над головой тот.

— Ишь ты! Пулю схлопотал, а не унимается!.. — с любопытством посмотрел на Рыбакова сторож. — Товарищ Волков, а можно узнать, че он такого натворил?

— Что натворил? Да, считай, весь уголовный кодекс собрал. А вчера утром участкового тяжело ранил и сообщника своего убил.

С тобой вот только не повезло — промахнулся! — усмехаясь, произнес Рыбаков. — О чем искренне сожалею…

— Да че он, сдурел? Зверь, понимаш, такого не сделат — переводя взгляд то на Рыбакова, то на Волкова, словно пытаясь понять, кто же из них говорит правду, а кто шутит такими страшными вещами, недоумевал Певнев. — Может, он по пьянке, понимаш? А?

Видимо, в его небогатой событиями жизни еще никогда не было встречи с преступниками и поэтому ему казалось, что они должны чем-то отличаться от остальных людей, выглядеть как-то иначе, чем тот, с которым он недавно делил и еду и ночлег…

— Да нет, Федя, не по пьянке. Он, в принципе — спортсмен, почти не пьет. Просто натура у него такая: ради своей шкуры ни перед чем не останавливаться.

— Э-э, начальник, брось мне морали читать! Что ты про меня знаешь?! — подал голос бандит из своего угла. — За свои грехи как-нибудь сам отвечу!

— Что ж, ответишь. Сполна, — спокойно пообещал Олег.

— Давайте-ка мне акты, подпишу я, — вдруг решился сторож.

— Подпишите и вы, Рыбаков, что претензий к задержавшему вас лицу не имеете, — предложил Волков беглецу.

— Пошел ты! Ничего я тебе подписывать не буду! — внезапно рассвирепел тот. — Калекой сделал, а я ему — «претензий не имею»… Имею!

— Ну это дело ваше, можете не подписывать, — официальным тоном предупредил бандита Олег. — Так и напишем: задержанный от подписи отказался.

— Пиши, пиши, писатель!.. — огрызнулся Рыбаков. Волков дооформил акты и, посмотрев на часы, спросил у Певнева:

— А что это шоферы сегодня не торопятся? Время — половина девятого, а их все нет. К какому же времени они обычно подъезжают?

— Обычно-то часикам к восьми, — ответил тот. — завтра к восьми утра будут как штык.

— Как завтра?!

— Дак седни-то выходной, воскресенье. На какой ляд-то им ехать? Напашутся еще за неделю, успеют… — прихлебывая чай, пояснил Федор.

— Ты что, шутишь?! — даже вскочил со своего места Олег. — Да у меня же товарищ о тайге тяжело раненный! Один! Мне же в поселок на связь надо! Как же я могу завтра ждать, подумай!

Он представил себе, что Кандычеву, возможно, уже совсем обессилевшему, придется еще сутки быть одному, без всякой помощи, и от собственного бессилия чуть не заплакал.

— Ну нет, так нельзя, Федя! Понимаешь, нельзя! Надо что-то придумать… Он же в тайге один, раненый, понимаешь ты — оди-и-ин! — тряс Волков за грудки ни в чем неповинного парня.

И тут Олега осенило, пришло единственно верное решение!

— Слушай, друг, дай, пожалуйста, машину! — как можно проникновеннее попросил он сторожа. — Ты не бойся, я любую технику отлично вожу! У меня третий класс, права есть, все чин по чину… Только с собой я права не взял, забыл… Так что уж поверь, Федя, на слово!

— Не-е! Ты че? Машины-то не мои, леспромхозовские! — замотал головой сторож.

— Ну а я не государственный человек, что ли? Разве дело у меня не государственное? — старался убедить Олег Певнева.

— Так-то оно так, понимаш!.. Дак, обратно, влетит же мне…

— Нет, вы только посмотрите на него! Ему влетит! — горячился Волков. — Там человек погибнуть может, а он…

— Да что ты, начальник, в натуре, с этим жлобом базаришь? Дай ему в рог и забирай любую машинеху! — неожиданно перебил его Рыбаков.

— Ты ето… Ты молчи, бандюга, не с тобой разговор, понимаш! — вдруг прикрикнул на него Певнев. — Сами разберемся! Эх, была не была! Пойду дизелюху заводить…

— Ну вот, давно бы так! — обрадовался Волков. — Ты не волнуйся, Федя, я тебе расписку оставлю, что машину взял по крайней служебной необходимости… Только постарайся побыстрей технику подготовить, ладно? Горючку проверь и все такое. А я пока «вещдоки» соберу…

Через несколько минут МАЗ, басовито порыкивая двигателем, подрулил к вагончику.

Когда все было готово и связанный Рыбаков уже сидел в кабине, Олег подошел к сторожу — попрощаться.

— Ну что, Федор? Спасибо тебе за все! Извини, если что не так было… Машину в поселке кому передать?

— Да че ее передавать-то? У конторы поставишь, да и дело с концом… Хозяин-то мимо не пройдет.

— Понятно… Расписку я тебе на всякий случай написал, на столе она. Да, чуть не забыл, повиниться хочу… Я когда во-он в том МАЗе ночь коротал — перекусил тем, что в бардачке нашел. Кусок сала взял, сухари, чай… Голодный здорово был! Так что передай хозяину мои извинения. Ладно? Может, денег оставить, у меня немного есть?..

— Да ты че? Какие деньги?! Разве у нас в тайге голодному в еде кто откажет? Езжай, понимаш, с чистой душой!

Помолчали… Олегу не хотелось уезжать просто так, хотелось чем-то отблагодарить этого простоватого, но хорошего, доброго парня, и он отстегнул от пояса свой походный нож и протянул Певневу:

— Бери, Федор, на память! Отличная сталь, на охоте пригодится!

И уже усаживаясь в кабину, услышал характерное:

— Да ты че, понимаш? Зачем!..

— До свиданья, Федор! Судьба даст — свидимся! — крикнул Волков в окно и отпустил сцепление…

Могучая машина резко рванула с места, подпрыгнула, перескакивая через лежащую лесину и, преодолев небольшой подъемчик, вынеслась на дорогу.

Ехали молча…

Рыбаков, прищурившись, глядел через лобовое стекло на набегавшую дорогу, покачиваясь корпусом, когда колеса грузовика попадали на выбоины.

Волков, чуть подавшись к рулю, сосредоточенный и строгий.

О чем они думали в эти минуты?

Наверное, о разном…

Дорога стремительно уходила под колеса, приближая для одного бесславный тупик и обещая второму еще много таких дорог. Трудных, но нужных людям.

Дорог, в которые его позовут долг и любовь к ним.

Владимир Яницкий

ЦАРСТВО МОРДАСТОЕ[1]

Срок один

Характерно, что бандит, убивший двадцать человек, растлитель малолетних, последний зверюга, отсиживает такой же срок, какой, допустим, слесарь-сборщик, однажды сказавший, что «студебеккер» — отличная машина. «Восхваление иностранной техники!» — значит, враг народа, значит, политический.

_______________

* * *

Двадцать пять

Один дух железную дорогу всю спустил налево — двадцать пять лет получил, другой трансформаторной ленты украл — столько же: хищение соцсобственности — одинаково. Тогда многие сидели за трансформаторную ленту, она хорошо шла на подошвы ботинок. За две машины картошки, как и за два присвоенных миллиона — двадцать пять.

Кто троих убил, ходит посмеивается: а мне десять дали.

Новый срок

Срок у него минимальный — четыре месяца. В шахту идти — «не пойду». Кум рядом смекает: «Ага, антисоветский саботаж — пятьдесят восьмая, пункт четырнадцатый — десять лет».

Обычная история

Заключенный лагеря — участник революции и гражданской войны, два ордена Красного Знамени, обращается к начальнику лагеря: «Понимаешь ты или нет, что я Советскую власть строил?!» Тот все понимает.

Жил-был художник один

На одном заводе еще недавно работал художником человек. Теперь он на пенсии. Немцы с него в концлагере сняли скальп. И он хорошо помнит того немецкого профессора, который возглавлял лабораторию. В плену у немцев он был четыре года. Последующие десять он находился в нашем лагере за то, что находился в немецком. Всего четырнадцать. У него есть парик, наколка и некоторые впечатления для сравнения.

Следующий

Люди выходили из трюма корабля, стоящего на причале, бесконечной длинной лентой. Голова колонны уже приближалась к сопке, а хвост все никак не показывался из трюма. Тысячи, много тысяч людей. Казалось, они идут с морского дна через корабль, который служит воротами.

У трапа стоял начальник конвоя и бил большим деревянным молотком по спине каждого сходящего с трапа на землю: р-раз! два! Он считал до четырех, конвоир отмечал четверки на учетной доске. И тут, как ударил очередного и замахнулся на следующего, этот следующий вдруг так на него посмотрел, таким жгучим и пронзительным взглядом, что опустилась рука начальника конвоя, содрогнулся он от страшной, почти физической силы этого взгляда и ничего уже понять не мог.

А люди шли мимо, шли и шли. Их надо было пересчитать, перед тем как убить, перед тем как прекратить вообще всякий счет их здоровью, состоянию духа, жизням, перед тем как набить их трупами рвы, где их никто и никогда больше не сочтет, — и для удобства в счете, чтоб не сбиться, требовалось ударять по спине: р-раз! два! три! четыре! — отметка сделана, следующий!

Смена караула

— Врагов народа из-под охраны сдал.

— Врагов народа под охрану принял.

Все — зеки

Охранники на вышках — зеки, все начальство лагерное — зеки, сам начальник лагеря — зек. На три лагеря один оперуполномоченный — не зек, остальные — все зеки. Сами сидят, сами себя и охраняют.

Любимые портреты

Знаменитая четверка — Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин — вытатуирована во всю грудь. На зоне старый вор спросит: «Ты что, в партию вступил?»

А портреты — дело такое: попал под трибунал, стрелять нельзя. В приговоре объявляется: свой, но оказался под влиянием враждебных элементов, следует срок, а не расстрел.

Расскажет все это вору, как портреты его спасли. А вор ему возразит: «Стреляют-то не в грудь, а в голову, ты бы еще на лбу их вытатуировал».

Стреляют не просто в голову, стреляют в затылок, однако спасли портреты — факт.

Паек и рацион

Для примера. В шахте килограмм хлеба в день. Забойщику — кило двести. «Поверхностным» рабочим — 750, на лесоповале — 800 граммов. Вальщикам килограмм. В каменоломнях и шпалорезах — 800 граммов. Тюрьма следственная — 450. Пересыльная тюрьма — 550. Закрытая тюрьма — 600. Изолятор — 300 граммов, на четвертые сутки горячая пища. Городской лагерь — 650.

Кроме хлеба — турнепс, жмых, соя, рыба низших категорий. Варили с чешуей, с кишками. Картошка шла нечищеная.

Приварок ограничен. В лагерях от Урала и восточнее в пищу шла китайская крупа — чумыза и гаолян, нередко китовое мясо. Ничего вдоволь. Мечта была нажраться хоть муки с кипятком. Как выйду на волю — ведро сожру. Именно ведро, не меньше, меньше чем о ведре и не думалось даже, неужели на воле ведра не найдется? Найдется. Вот как выйду, так и сожру первым делом муки, ссыпанной в кипящую воду, — затирухи.

Запеканка по-стахановски

Стахановский дополнительный паек представлял собой две запеканки из соевой муки длиной приблизительно десять сантиметров, шириной сантиметров пять и высотой три.

Хорошо жить

Лежать на масле, а салом укрываться называлось хорошо жить.

Темные черточки в отдалении

Росомаха способна бежать за людьми довольно долго. На снегу она оставляет небольшие следы, напоминающие следы младенца, если бы он ходил босиком. У нее длинные острые когти, которыми она разрывает мясо. Выпив кровь и выжрав внутренности, она оставляет блюдо. Вид людей вызывает у росомахи волчий аппетит. Их много, они идут далеко от нее, близко к ним она боится подойти. Кто-нибудь из них обязательно упадет, обязательно, вот сейчас. Нет, не упал. Показалось. Покачнулся просто. Острыми звериными глазами росомаха вглядывается в узенькую полоску черных палочек, теряя на снег под лапы обильную слюну. Не может быть, чтобы за целый день, вот сколько она бежит, никто не упал. Это случится обязательно. И тогда она разорвет с урчанием темную несъедобную шкуру и вонзит клыки. И будет наконец сыта.

Две рабочих смены и турнепс

Ты, скажем, не умеешь кирковать землю, вот и не успеваешь. Конвой меняется, а ты остаешься. Это значит, работаешь две смены, возвращаешься в лагерь ночью. В шесть утра подъем. Жрать: мороженая капуста да турнепс. Сможешь ли ты жить?

Рацпредложение Лисы

Однажды режимную бригаду вывели на трассу. В «режимке», кроме постоянных клиентов, или постоянных бригадников, — пятидесяти человек, присутствует довод (отказники, воры). Попался усиленный конвой: семь человек, три собаки.

Работа шла в общем оцеплении, строили дорогу. Встретилась скала, что делать — непонятно. Некто Лиса, из отказников, взял с собой четыре-пять работяг и прикатил на объект бочку мазута килограммов на триста. Мороз стоял приблизительно около сорока. Бочку разлили на камнях и подожгли при помощи сучьев еловых и коры. Поднялся очень сильный огонь. Скала начала трескаться, распадаться огромными кусками. Когда огонь прогорел, под воздействием мороза она еще начала трескаться. Бригаду снимали, уводили на отдых и приводили снова.

Норма выработки на скалу составляла 0,25 м\3, «лисин» метод дал от 800 до 1000 процентов выполнения плана. Дорога была объектом чрезвычайной важности для строительства. Бригаду со стройки в лагерь сопровождал духовой оркестр. По прибытии в лагерь ее расформировали. Каждый заслужил право перейти в обычную бригаду.

Знаменитая теплушка

На небольшие расстояния возили в теплушках, деревянных вагонах. Их не отапливали: боялись — заключенные подожгут вагон. Сами, мол, надышите.

Иногда удавалось вырезать пол у вагона. На этот случай были предусмотрены специальные вилы, смонтированные за вагоном. Как в лючок нырнул, так вилы в бочок и получи.

На станции дверь открывалась, возле нее четыре солдата становились с автоматами в упор. Бочку с парашей из вагона за ручки вытаскивали. В вагон втаскивали бочку с баландой. Черпака нет, как делить, как разливать, охрану не интересовало. Миска-то у каждого, вот мисками и черпали себе.

Начальник не замерзнет

Солдат одет: тулуп, ватные штаны, валенки. Еще рукавицы меховые на тесемках, как у ребенка. Руки на карабине, с карабина снял руки, в рукавицы сунул, согрел и опять на карабин. Офицеры на ногах носили торбаза. Мех оленьих ножек — фамуса. Из фамусы шили сапоги — торбаза. На подошву шла хребтина, вовнутрь вместо носка на голую ногу надевался чиж, а подошва под ступню выделывалась ягелем — мхом. Можно спать на сопке в шестидесятиградусный мороз, выставив ноги из палатки наружу.

Тепло одет

Когда под телагой другая телага, только без рукавов, с рукавами попросту не влезешь туда, считалось, тепло одет.

Шайтан-гора

Руду здесь у подножья добывали касситеритовую. И носили ее в корзинах на гору по тропинке мимо лагеря, расположенного наверху, в так называемую обогатиловку. Можно было провести канатную дорогу, можно было обогатиловку построить у подножья же, но поставлено и организовано было именно так: метров семьсот — восемьсот следовало подниматься с рудой за плечами на гору и еще с полкилометра идти мимо лагеря по плоской вершине, а потом спускаться за новым грузом. Так часов двенадцать, почти ничего не жравши.

Природная могила

Ров под Шайтан-горой вымыло талыми водами: километров пятнадцать по окружности в длину, метров десять — двенадцать в ширину и семь в глубину кто-то когда-то хотя бы на глазок измерял его. Бульдозером такое не вырыть, и зачем? Тогда как же еще, если не талыми водами или как-нибудь по-другому, но естественным путем?

Вероятно, на протяжении многих лет старалась природа, люди завалили трупами лет за десяток.

Директива решимости

Конвой применяет оружие без предупреждения. «Побежишь — собаку пущу. Собака не догонит — пулю пущу. Пуля не догонит — сапоги сниму, сам догоню». Конвой шуток не признает. Шаг вправо, шаг влево — побег и очередь. Резких движений лучше вовсе избегать.

Проявление несимпатии

Не понравилось начальнику лагеря твое лицо — вывел за зону, прямо в харю плюнул пулей из маузера, с которым гражданскую провоевал.

В отпуск домой

Рыжий веснушчатый Романов. «Рукавицы принеси, — сказал ему охранник. — Да вон они. Да забыл я их». Рукавицы в двадцати шагах, но считаются за зоной. На снегу валяются у тлеющих головешек. Романов послушался, охранник автомат вскинул, и фонтанчики крови забили из Романова. Все слышали, все видели, но считается — побег и пресечение побега, а значит — для поощрения отпуск в родную деревню, где и водки и баб вдоволь. Рукавички свои оброненные сам поднял, сходил — не поленился.

Справедливости ради

Генерал Никишев издал приказ: чай, табак, сахар в первую очередь работягам, а конторе то, что после останется. И узнал, что приказ не выполняется, контора в первую очередь себе все забирает.

Приехал на машине часов в пять утра на территорию рудника, вышел из машины: телогрейка, сапоги кирзовые, грязные, специально раздобытые, шапка домиком. Походил по руднику, посмотрел, сам незаметный, маленький, в бревнах копошится — никому до него дела нет. Мало ли как попал, мало ли кто такой, ну мужичок, ну вольнонаемный.

В седьмом часу привезли зеков. Прибыло начальство, открылся магазин. Он — туда. «Дай», — говорит завмагу и перечислил, что ему надо. Завмаг: «Да пошел ты знаешь куда». — «Я трудился. Мне положено. Приказ знаешь? Я из шахты, посмотри, весь какой грязный. Мне в первую очередь». Бузить начал. Завмаг, теряя терпение, обругал его. Тогда он схватил палку и начал бить ею наотмашь по витрине, банкам-склянкам. Прибежала милиция, стала собираться толпа. Чем народу больше при сем, тем лучше: эффекты любил.

Всей толпой идут к капитану. Приходят. «Я тебя посажу. Ты у меня теперь гнить будешь, — капитан ему. — Документы!» И тут наступает его звездный час. Достает, протягивает. Капитан меняется в лице, вскакивает: «А! Да я!» Начинается расправа. Откуда-то прибегает его личная охрана, которая до сих пор только наблюдала. «Вызвать мне того. Вызвать мне другого. Не выполняете мой приказ, сволочи!» Привели завмага ни живого ни мертвого. Распорядился: «Пойдешь в шахту». Увидел в окно самого тощего, самого последнего фитиля, тот шел, за стеночки держась: «Будет завмагом!» Навел порядок и уехал.

Клятва

Костя, которого придурком считали, залез на крест. Крест огромный, гнутый, соборный. Собор внутри «малолетки», а «малолетка» сама в бывшем монастыре. Костя на кресте сидит высоко. Если упадет — убьется, начальству отвечать. Начальник лагеря ходит вокруг, уговаривает Костю слезть. Костя ему: «Что дашь?» — «Пончиков хочешь?» — «Много?» — «Сколько тебе надо?» «Пятьдесят». — «Хорошо, ты их получишь». — «Поклянись». — «Честное слово». — «Ты именем Ленина-Сталина поклянись». Клянется начальник — куда тут деваться. Можно засранца и с лестницы стащить, но пончиками накормить вроде проще. Клятва страшная дана, не исполнить нельзя. Не исполнишь мальчишка напишет или просто товарищам скажет, и попал в НКВД.

Ему, конечно, всыпят хорошо потом и за крест, и за то, что клясться заставлял, но сначала пончиками накормят.

Как играли

На «малолетке» особенно жестоко — на всё. Часто на хлеб. Можно было хлеб до конца срока проиграть. Проигравший питается — ничем не брезгует, а у выигравшего на кровати полтонны хлеба уж лежит. Вокруг кровати шестерки пасутся, за пайки задания выполняют. Можно проиграть картошку из супа, всю картошку из супа до конца срока.

Дядя Ваня-шакал

Фигура на тюрьме — надзиратель дядя Ваня. Сам здоровенный и лапы здоровенные, что верхние лапы, что нижние. Нижние сорок восьмого размера. И добрый. Придет в камеру после отбоя. А голодно было. Некоторые от голода становились дистрофиками. Пальцем потычет в самых дошедших: «Ты, шакал, и ты, шакал, и ты, шакал. Все пойдете со мной, шакалы». — «Куда, дядь Вань?» — «Работать». — «Да мы не можем». — «Я вас научу». — Приведет в коридор. Поставит перед ними таз перловой каши и скажет: «А теперь работайте».

И другой

«Полуторка» его звали. Тоже здоровый, тоже надзиратель. Серые глаза, совершенно ничего не выражавшие. Квадратная рожа. Этот как робот. Звали «Полуторка», потому что «полтора Ивана».

Архитектурный стиль

К бараку пристраивался барак, к нему с торца еще барак, к нему — еще. Когда ожидалось прибытие этапа и зона не могла разместить всех, происходило рождение нового архитектурного стиля — динозаврического: бараки вытягивались по зоне, напоминая гигантских динозавров.

В метель

Один вольнонаемный подрядился строить бараки. Заключил договор на строительство четырех. А на Колыме построить барак — дело непростое: леса там нет, и деньги за это платят немалые.

Вот закончил он свое строительство, приезжает в пургу в управление на аэросанях: «Поехали смотреть». Поехали. Подъехали к одному, посмотрели, покружили — нормально, нравится; посмотрели другой, с трудом пересмотрели все: метель метет. Вернулись в управу, подписали документы, вольный получил свои денежки и уехал, и его больше никто не видел. А барак-то один стоит. Четыре ведь смотрели. Смотреть-то смотрели, а стоит один.

Мыши

Зеки разводили полярных мышей. Кормили чем придется и дрессировали их.

Верные друзья

Колымскому зеку собака что мышка. Придавил, разорвал, сожрал. Забежала собака за зону, пусть овчарка, жить ей не больше получаса. Освежуют, только на костре дадут чуть закоптиться и съедят. Боялись собаки этих людей.

Врачи

Были врачи — зеки, которые начальства не боялись. Идет развод. Мороз ниже тридцати. При морозе ниже тридцати начальник не имеет права выгнать зеков на работу без подписи врача. А врач смотрит, потому что в случае чего потянут его. «Ну-ка, сними валенки, что у тебя там. Ага, носков нет, не подпишу». Начальник рычит на него: ты чего это, мол. Тот начальника не слушает, не подписывает.

Откуда ветерок

Начальник всех бы выгнал на работу, но боится, что донесут. Донесет ближайший же его помощник, и не в том смысле, что люди отмораживаются, значит, калечатся, а в том смысле, что они калечатся по воле самого начальника, из вредительства, для срыва выполнения государственного плана по лесу или золоту, а это уже диверсия против советской власти, статья 58.

Еще статья

«Пятьдесят восьмую захотел? Мало тебе твоего букета? — спрашивал зека следователь. — Ты чего себе позволяешь, а?» — «А что я себе позволяю, оправдывался зек. — Воры попросили, я и рассказал им несколько историй». «Воры попросили, воры попросили, — ворчал начальник. — Пока ты рассказывал про своего Робинзона Крузо, тридцать человек работу бросили, слушали, значит, саботировали. И ты — зачинщик».

Симкина свадьба

Надсмотрщица по имени Сима — зверь. Мордовала баб, те ворам пожаловались. Сама из деревенских. Подруга сманила на все готовое: харчи, форму и власть. Падла всегда за власть держится. Симке старлей обещал выдвижение, если она будет стараться. Старалась вовсю.

Плохо еще зная лагерь, пришла как-то вечером к ворам порядок в их юрте навести. Вошла, только рот открыла и оробела, не зная почему вдруг. По-кошачьи подкрался Чахотка, долговязый страшноватый детина, с глазами, залезшими вовнутрь голого черепа, длинный нож тускло блеснул. «Пойдем, милочка, прочистим трубу», — зловеще пропел его могильный голос.

Симка была просунута в тесную дырку оконца, протиснута, почти вбита по локти напрочь, так что не могла пошевелить руками, а только беспомощно ерзала и извивалась. Чьи-то лапы, многочисленные, как лапы осьминога, мягкие и нахальные, казалось, с присосками, заботливо содрали с нее ватные штаны. Она поняла и замерла.

Ее рыхлый белый зад засиял луной, словно освещая помещеньице. «Ты крути, виляй», — хрипло и требовательно сказали ей и для убедительности бухнули кулаком по выгнутой спине — она подчинилась, чувствуя, как ее поливают откуда-то чем-то теплым.

Воры толклись, толпились на пятачке пола, возле нее, толком не знавшей мужчин, налезали, мгновенно соскальзывая — она их не видела. Она видела звезды, заплывшие слезами, и тщетно пыталась сосчитать их, Симка зверь, надсмотрщица.

Отец и сын

Оба попали на зону. Отец с матерью уже не жил тогда. Мать послала сыну посылку. Сын, сидя на нарах, забрался в нее — в ней и сало и остальное, он с сала начал, отрезал ломоть, жрет, вкусно почавкивая.

Отец под ним на нарах спал. Встал, сына за ноги облапил: дай, просит отцовская коварная, неверная, хотя и жизнь подарившая, морда. Сын пхнул его ногой в грудь: пшел. Отец сзади подобрался, саданул сына по горлу ножом, сын давится, кровью захлебывается, с нар съехав, а отец обтер нож об штаны — медленно провел им в одну сторону, в другую, и сало початое себе отрезает. На белом ломте розоватая жилка сыновьей крови, сало на губах лоснится. Видавшая виды охрана — и та таращится удивленно.

Значение термина

Пора пояснить, кто такой вор. Вы думаете тот, кто украл что-нибудь. Неверно. Можно ничего не украсть, а быть вором, а можно всю жизнь воровать, но вором при этом не считаться. Термин «вор» в лагере употребляется скорее в значении старорусского «бандит», «разбойник».

Вражда

Начальство указывает сукам: там воры живут. Суки врываются ночью, истребляют воров. Приезжает спецлагсуд, всех сук к стенке, пулемет: тра-та-та — нет сук, и воры вырезаны. Или ворам говорят: «Суки в том бараке и вон в том». Воры на сук бросаются, перебьют. Спецлагсуд воров к стенке, пулемет: тра-та-та. Ни воров, ни сук, ни вражды.

Кто они

Суки — это бывшие воры, позанявшие в лагере определенные должности. Воровской же закон говорит: никакой должности не занимать. Конечно, если вор захочет работать просто так, землю поковырять лопатой или бригаде помочь — никто ему запретить не может.

На работу воры выходили, но сидели у костра, а бригадир им полешки подкладывал и чай подавал. Если в бригаде воры, бригада чувствует себя совсем по-другому. И палка не у бригадира, палка лежит возле них. Бригадир драться ею не смеет. Мужики жаловаться бегут на своего бригадира не куму, как теперь, а ворам. А те ласково ему: «Миленький, ты чего? Али повязку надеть хочешь, али чекистам в помощники затесался?» Один раз предупредили, второй раз говорить уже не станут — исполнителя пошлют.

И почему

Воровская юрта открыта для всех — пожалуйста. Почему все ворами не становились — вопрос. Их закон строг; если сходка постановила: идти и убивать тебе — значит, иди и убей. Не каждый мог. Правильно, каждому свое. В рабском мире — рабский человек, хочешь быть рабом, нравится если — будь.

Завязал

Выйти можно. Достаточно на собрании объявить: воры, я завязал. Ну что же, завязал и завязал, тем более если человек освобождается. Тогда соберут денег в дорожку, одежду: «На, носи, новую жизнь начинай». Но если опять попал на зону, то уж на общих основаниях, сходка назад не примет.

Восстановление в правах

Если не прирежут за неуплату карточного долга или еще за какую-нибудь провинность, назад примут только за большую заслугу. Могут приказать принести голову такого-то. «А-а, принес, теперь садись с нами чай пить. Теперь ты наш». Наливают ему, усаживают получше.

Дуэль

На одной пересылке вышел сука вперед и говорит собравшимся ворам: «Хочу попробовать воровской крови». В руках два ножа. Первого он зарезал. Зарезал и второго, третьего. Четвертый зарезал его.

Петля на шее

Гитара в руках. Петля на шее. Поет в воровской юрте. Классно поет. Несколько часов. «Ну все, иди, — говорят ему, наслушавшись. — Сегодня ты не умрешь. Приходи завтра». Приходит на следующий день. «Сегодня не умрешь», — опять объявляют ему.

Так певец ходил и пел много дней подряд, пока сам не удавился.

У костра

Бригада воров вышла на работу. Свалили дерево, сложили из него костер — метра три, расселись сами вокруг него и греются, не работают. Охрана не знает, что с ними делать. Стрелять — далеко, не видно в кого. Орать толку не будет. В оцепление с оружием не войдешь — отнимут оружие, да и самого кончат.

Начальник лагеря подошел все-таки. «Сидим, братцы?» — «Ага, начальник». — «Неплохо бы и поработать, — сказал и выразительно посмотрел на лопаты. — Землю покопать». — «А ты вырой себе могилу, мы тебя быстро закопаем». — «Я знаю, что вы, будь ваша воля, меня бы заживо съели». — «А будь ваша, вы бы нас расстреляли». — «Тоже верно, расстрелял бы. Но раз нет ни вашей воли, ни моей, так и будем жить».

Удачный побег

На вид старикашка — лицо старое, а мышцы крепкие, и мужик еще молодой. Подошел к конвоиру, тот у костра грелся, и попросил прикурить. Конвоиру вставать за головешкой лень, в тулуп уткнулся и сидит. «Сам, говорит, — подойди». Человек шагнул к костру, головню взял и конвоиру в морду. Конвоир опрокинулся, перебултыхнулся на спину и винтовку выронил. Человек винтовку подхватил и направил на остальных троих, которые сидели по углам ямины, потребовал бросить винтовки. Подозвал молодого паренька и сказал ему вытащить затворы. С пареньком и ушли вдвоем, никто больше не пошел. Так их нигде и не видели.

Труп на вахте

А то положат на вахте труп беглеца, забитого в тайге прикладами ведь специально на себе приволокут. Смотрите и делайте выводы. Бригада мимо на работу идет.

Оркестр

Идет и под оркестр. Если передовая бригада или день передовой, ударный. Вместо синего трупа — трубачи и барабанщики. Дуют и лупят вдохновляющие на подвиг марши.

Ключ в двери

Человеку надо было всего-навсего открыть дверь, закрыть ее за собой, сделать два шага по коридору, открыть вторую дверь — и тут он вне досягаемости охраны, на свободе. Ключ он держал в руке, сидел наготове и ждал той минуты, когда раздадутся шаги конвоя. Вот шаги раздались, он ступил к двери и замешкался, всовывая ключ в замочную скважину. Вместо того чтобы открыть дверь сразу, он открыл ее на пять секунд позже. Конвой проходил мимо, когда он шагнул в коридор. Сирена, тревога, его схватили он кончился на этом. Неудачный побег, как правило, приканчивает зека. В его ситуации ошибаться нельзя было, нельзя было пять секунд поворачивать ключ в двери. Одну секунду, только одну секунду, и выйти, и в запасе еще четыре секунды, ровно четыре, пока охрана, конвоиры, за углом. Понятно, в носках, на цыпочках, по-кошачьи, еще как-нибудь, но ведь спасение, господи. Все рассчитано, и не им самим, за ним ведь силы стояли, чья-то заинтересованная мысль, чьи-то связи и связишки, возможности, расчет, радение, самолюбие, наконец. Свобода — это ведь не министром становиться, и не отцом, и не женихом, это становиться собой, возвращать себе себя, с чем еще можно сравнить? Как же нельзя ключ-то заранее сунуть в скважину, пристроить, приладить его там, нащупать это соответствие бороздочек, чтобы только повернул в полсекунды и — там. Этот ключ попробуй достань, кто-то жизнью за него заплатил, и ему не просто так, а за бесценные заслуги добыли. Да-а, все полетело теперь прахом, все.

Брошенные лагеря

Там, где золото выработано или произошло что-нибудь таинственное, стоят по трассам деревянные, а то и железобетонные столбы, рядом валяются куски железа, доски, арматурные палки. Здесь нет живых, здесь все мертвы, и все мертво. Кто теперь расскажет? Хлещет дождь по остовам бараков, они здесь памятники, они здесь могильные кресты, они гробы здесь и они могилы. Раскопай, возьми в руку киркой пробитый череп, скажи ему, что он жив.

― Страницы архива ―

Юрий Митин

ШЕРЛОК ХОЛМС И ЕГО СОВРЕМЕННИКИ

Статья

Доктор Артур Конан Дойл был молод и беден. Когда в 1882 году он получил практику в Портсмуте, ему было двадцать три года, медицинский опыт его ограничивался годом в роли судового врача. Связей — никаких, родственники помочь не могут или не хотят. Так что доктор завесил шторами окна первого этажа в доме, который ему удалось снять, чтобы прохожие не догадались, что в комнатах нет мебели. А медную табличку со своим именем и дверные ручки он чистил глубокой ночью: никто не должен знать, что доктору не на что нанять служанку.

Конан Дойл был, судя по всему, хорошим, разумным, знающим врачом. К тому же он был добрым человеком. А чего злиться? Ростом Артур — метр девяносто, здоровьем бог не обидел, собой хорош, весел и трудолюбив. А главное — убежден, что станет писателем. Пока что груды исписанных листов растут в спальне, а конверты с рассказами возвращаются от издателей…

Мать, в бедности растившая многочисленных сестер Артура, требовала в письмах, чтобы он женился. Хорошо бы отыскать состоятельную невесту… Ведь на сорок фунтов в год не проживешь.

Получилось все наоборот.

В марте 1885 года расположенный к Артуру доктор Пайк пригласил его на консультацию. Доктора пугали симптомы болезни Джека, сына небогатой вдовы, что поселилась по соседству. Мать и сестра мальчика ждали их в пансионе, где они жили у моря, надеясь, что Джеку станет лучше. Консилиум утешения не принес. Доктору Пайку и Артуру было ясно, что мальчик обречен. Он перенес менингит и страдал от осложнений. Страшные болезненные припадки лишали Джека разума… Миссис Хокинс, его мать, пригласила врачей к чаю. Его сестра Луиза накрыла на стол. Разговор за чаем был печальным не только оттого, что все понимали безнадежность положения, но и потому, что семье Хокинсов было некуда деваться. Их уже попросили покинуть два пансиона: припадки пугали постояльцев. И вот завтра они должны уехать и отсюда. Но куда? Вернуться в Лондон, где у них есть квартирка? Но там Джеку сразу становится хуже.

Луиза старалась не смотреть на врачей — ей было стыдно, что мать так унижается перед чужими людьми.

Потом доктора стали прощаться. И вдруг, уже у двери, очень высокий и худой доктор Конан Дойл вдруг сказал:

— Пожалуй, я могу предложить временный выход. Если, конечно, вас это устроит. Я живу один в пустом доме. Там есть свободная комната. Вы можете привезти мальчика ко мне. Днем вы будете рядом с ним, а ночью я… Нет, вы меня неправильно поняли! Я не возьму с вас денег. Ведь мальчик мне не помешает.

На следующий день Джека привезли к Конан Дойлу. Вскоре у ребенка поднялась температура, ночами он почти не спал. Не спал и доктор Артур. Он проводил ночи в качалке, которую поставил в комнате у Джека.

С каждым днем Джеку становилось хуже. Через две недели он умер.

И без того небольшая практика Артура понесла на этом жестокий урон. Да и как прикажете реагировать пациентам Конан Дойла, если из его дома на виду у всех выносят маленький, обтянутый черной материей гроб и все вокруг знают, что доктор сам предложил оставить мальчика у себя.

И хоть доктор Пайк стоял за своего друга стеной, а мать и дочь Хокинсы не столько думали о своем горе, сколько утешали разбитого несчастьем молодого врача, половину пациентов Артур потерял. Разве докажешь благопристойным соседям, что Хокинсы бедны и никакой корысти в действиях Артура не могло быть.

После похорон знакомство с Хокинсами не прервалось. Артур часто навещал их, да и женщины нередко бывали у него в пустом доме. Кто знает, в какой момент взаимное сочувствие и общее горе, соединившие этих людей, превратились в любовь? Луизе, которую все звали Туи, было тогда двадцать семь лет, она была на год старше Артура. Милая, круглолицая, полногубая шатенка с большими сине-зелеными глазами была молчалива, домовита и улыбчива. До встречи с ней Конан Дойл неоднократно влюблялся, собирался жениться, шумно расставался с красавицами, чтобы тут же влюбиться снова… А тут все было иначе. В начале марта они познакомились у постели Джека, в конце апреля — обручились.

Мать Артура была расстроена. Литературных надежд сына она не разделяла, да и кто мог их разделить? Теперь же бедный доктор создал бедную семью и заведет бедных детей… Не такой судьбы она желала Артуру.

Конан Дойл также понимал, что богатым и преуспевающим врачом ему не стать. А вот знаменитым писателем он станет! Ведь Туи верит в него. Пока что они уговорили тещу переехать в их дом, взяли напрокат пианино и купили записную книжку в кожаном переплете, на который наклеили квадратик бумаги: «Л. и А. Конан Дойл, 6 августа 1885 года». В альбом они записывали мысли о книжках, что вместе прочли, понравившиеся цитаты и придуманные молодоженами афоризмы. Рукой Артура написано, например: «Для того чтобы быть истинной, религия должна охватывать все — от амебы до Млечного Пути». Религиозные вопросы были для Конан Дойла больным местом: дело в том, что со стороны отца у него было немало богатых и знатных родственников. Все они, без исключения, были ревностными католиками. Артуру достаточно было бы не спорить с ними — тетки и дядья любили племянника. Но упрямый доктор твердо заявил, что он не признает существования бога. Родственники этого не перенесли и отвернулись от Артура.

Закончив прием больных, доктор садился за письменный стол и допоздна писал. Каждый день. По многу страниц. Но Конан Дойлу никак не удавалось найти себя в литературе. Артур был убежден: он родился, чтобы стать историческим романистом.

В то же время история часто представлялась ему как яркое скопище характеров, необычных ситуаций, парадоксальных сюжетов. В ней он искал приключения, тайну, детектив. Отсюда один шаг до детектива современного.

В архиве Конан Дойла наследники отыскали его заметки, относящиеся к 1886 году. «Прочел роман Габорио — детектив „Лекок“, — писал Конан Дойл, а также рассказ об убийстве старухи, имя которой я запамятовал… Все это очень хорошо сделано. Как у Уилки Коллинза, но лучше». И на том же листке появляется странная запись, явно связанная с заметкой о Габорио: «Рукав плаща, испачканное брючное колено, грязь на указательном и большом пальцах, ботинок… каждая деталь может нам что-то рассказать, но невероятно, чтобы в сумме они не показали истинной и полной картины».

Конан Дойл начал думать о детективном рассказе.

Будучи сам врачом и весьма трезвым человеком, Конан Дойл полагал, что детективная работа может стать настоящей наукой. Это положение сегодня кажется настолько бесспорным, что трудно поверить, что еще в семидесятых годах прошлого века криминалистики как науки не существовало. Ее пытался изобрести на страницах своих новелл Эдгар По, а реальные полицейские обходились жизненным опытом и услугами осведомителей. Опубликованная в 1864 году книга Ломброзо о криминальных типах, хоть и получила широкую известность, практической пользы сыску не принесла. Работы Бертильона, Хершела, Гофмана и других ученых — дело ближайшего будущего.

В начале 1886 года Конан Дойл записывает: «Испуганная женщина подбегает к кебмену. Они отправляются искать полисмена. Джон Ривс, который уже семь лет служит в полиции, отправляется с ними». Это уже набросок к детективному рассказу.

В записных книжках все чаще появляются заметки, подготовительные фразы, имена, места действия для детектива. Кто будет главным героем? У Дойла есть приятель, ведущий член Портсмутского литературного и научного общества по имени Джеймс Ватсон. Записывает: «Джон Ватсон». Станет ли он детективом? Может быть, он лишь друг и комментатор? Но как тогда назвать главного героя? Появляется в записной книжке имя: «Шерринфорд Холмс». Но это имя его не удовлетворило. Оно было слишком претенциозным. И тут в голову пришло ирландское имя Шерлок. Хорошо звучит: Шерлок Холмс? Внешне он будет похож на доктора Джозефа Белла, что учил Артура в Эдинбургском университете.

Доктор Конан Дойл отыскал Туи на кухне. Как ей нравится сочетание: Джон Ватсон и Шерлок Холмс? Представляешь: Лондон, пустой дом, дорожка к нему, покрытая желтой мокрой глиной, мертвый человек, лежащий при свете красной свечки, и слово «месть», написанное кровью на стене…

— Ах! — сказала добрая Туи. — Как интересно!

Может, она выразилась иначе, но Артур, ободренный семейной поддержкой, поспешил вниз, к себе в кабинет. В ту ночь он так и не лег.

Да и в следующие дни выдержанного и веселого доктора было не узнать. Он стал рассеянным, откладывал визиты и приемы, отпустив очередного пациента, тут же вытаскивал из стола рукопись и принимался писать…

И уж конечно, Артур не подозревал, что пишет рассказ о самом популярном сыщике в мировой истории, а может быть, даже о самом известном герое английской литературы.

* * *

Конан Дойл создал современную детективную литературу, он открыл современный тип сыщика, который пользуется не только дедукцией в раскрытии преступления, но и привлекает достижения науки. Конан Дойл предугадал криминалистику двадцатого века — в этом сила Шерлока Холмса и его популярность среди читателей даже через сто лет. Я сейчас не говорю о литературных достоинствах прозы Конан Дойла, они очевидны и конечно же способствовали успеху и долговечности его произведений. Я говорю о их соответствии жизненной правде. И соответствии своему времени.

Вполне можно допустить, что, не стань Конан Дойл столь головокружительно популярен уже в конце прошлого века, не издавали бы его столь энергично во всем мире, не передавали бы его затрепанные книжки по наследству: отцы — детям, деды — внукам, может быть, сегодня он бы не был столь знаменит. Ведь если положить рядом томики Конан Дойла и тысячи книг его талантливых последователей, литературоведческий анализ докажет, что ученики далеко обогнали учителя. Но мы все равно читаем Конан Дойла раньше и увлеченней, чем Агату Кристи, Гарднера, Эллери Квина или Чандлера.

Еще одно соображение: за полвека до Конан Доила о принципах научной дедукции размышлял другой большой писатель — Эдгар По. И написал несколько классических новелл. Они, пожалуй, более известны сегодня, чем в год написания. Эдгар По настолько обогнал свое время, что не почувствовал адекватного читательского отклика и бросил это занятие.

Конан Дойл же точно отразил время. Также как Жюль Верн в фантастике и приключениях. Также как Уэллс, сменивший Жюля Верна.

Для того чтобы мои рассуждения не были бездоказательными, я постараюсь вкратце рассказать о том, что происходило в криминалистике именно в те годы, когда Конан Дойл поселил своего героя на Бейкер-стрит.

В Лондоне стоял старый дворец, в котором останавливались шотландские короли. Дворец назывался Скотленд-Ярд, то есть шотландский двор. После того как Шотландия потеряла остатки независимости и королей там не стало, здание использовалось различными государственными службами, пока не было передано в первой половине прошлого века лондонской полиции. Полиция в стране не пользовалась популярностью, работать там было позорно. К тому же высокие представления англичан о личной свободе вступали в противоречие с запутанностью старых законов, которыми можно было манипулировать в интересах судьи и чиновников. Законы были жестоки и порой бессмысленны. Достаточно сказать, что смертная казнь полагалась за двести различных преступлений, среди которых были и вовсе пустяковые с точки зрения просвещенного девятнадцатого века. Вместо организованной полиции существовало множество частных сыщиков, которые нередко сами шли на преступления, чтобы заполучить «кровавые деньги», — те сорок фунтов стерлингов, что полагались за поимку вора или иного преступника. Так что грань между преступниками и детективами была зыбкой.

Уголовная полиция в Лондоне была создана лишь в 1829 году, куда позже, чем в других европейских столицах. Полицейские получили униформу серые панталоны, голубые фраки и черные цилиндры. Тысяча лондонских полицейских смогли навести порядок на улицах, но преступники лишь отступили в темные углы города — ночные преступления, грабежи не прекращались. В 1842 году несколько полицейских, сняв форму и одевшись в штатское, стали детективами. А еще через восемь лет Чарльз Диккенс изобразил в романе «Холодный дом» такого детектива и даже ввел столь привычное для нас слово — детектив (от «следить», «расследовать»).

Приемы и методы детективов были чисто любительскими, число их мизерно. В 1869 году число детективов в Скотленд-Ярде достигло 24 человек — на миллионный город! Новый шеф британской полиции тогда же признавался: «Большие трудности лежат на пути развития детективной системы. Многие англичане смотрят на нее с недоверием. Она абсолютно чужда привычкам и чувствам нации».

Лишь в семидесятых годах, когда начальником Скотленд-Ярда стал Говард Уинсент, наметились некоторые перемены. Создавались картотеки на рецидивистов, их начали фотографировать, а в начале 80-х Уинсент даже отправился в Париж, чтобы познакомиться с работами Бертильона. Напомню, именно тогда Конан Дойл поселился в Портсмуте и начал заниматься врачебной практикой.

* * *

Что заинтересовало Говарда Уинсента в Париже?

Если Англия держалась за нисходящие еще к средневековью правила и обычаи, если ее замшелая законодательная система уже не отвечала интересам империи, то Франция, пережив потрясения Великой революции и наполеоновских войн, старую систему разрушила. А куда легче начинать все на пустом месте!

В молодой капиталистической, агрессивной Франции Наполеона царил (вернее, должен был царить) порядок: Франция рассматривалась императором как тыл всеобщего фронта. А в тылу должно было быть спокойно.

Спокойствия было нелегко добиться, так как полиция господина Фуше занималась в основном политическим сыском, выявляя врагов и диссидентов, раскрывая заговоры. Так что между наполеоновским идеалом и действительностью существовал громадный разрыв. Именно постоянная война и способствовала росту уголовной преступности в стране — было кого грабить, было где скрываться. Нельзя сказать, что это не вызывало в полиции беспокойства, но каким образом справиться с преступным миром, никто себе не представлял. Пока в 1810 году к полицейскому префекту Парижа не явился плотный, красивый господин тридцати пяти лет от роду с вьющимися волосами над высоким лбом, густыми бровями и горбатым носом над четко очерченными губами. Этот господин рассказал префекту удивительную историю: звали его Эженом Видоком, был он авантюристом, несколько раз сидел в тюрьме, бежал оттуда, причем побеги его были удивительны и порой невероятны. Однажды он даже прыгнул в реку с тюремной башни. Но после каждого побега его ловили. Наконец Видок угодил на каторгу и провел там несколько лет в цепях. Пройдя через все тюрьмы Франции, Видок близко познакомился с большинством самых крупных преступников и преступных (теперь мы назвали бы их гангстерскими) кланов. Лишь на рубеже XIX века, в очередной раз убежав, Видок смог закрепиться в Париже и десять лет провел на свободе. Но свобода была ненадежной, Видока продолжала искать полиция, да к тому же отыскали старые тюремные дружки, которые стали требовать у него денег, в ином случае грозя донести. В один прекрасный день Видоку это все опротивело и он принял решение, о котором и сообщил префекту: он намерен начать борьбу с преступниками.

Две счастливые случайности привели к революции в парижской уголовной полиции: решение Видока, личности незаурядной и сильной, и согласие на это барона Паскье, префекта парижской полиции. И тот и другой немало рисковали.

Видок набрал себе в «группу» бывших преступников и начал их тренировать. Тайные агенты Видока, а их было двадцать человек, отличались от полицейских тем, что могли бороться с преступниками преступными методами, могли втереться в доверие к любой банде и были преданы только своему вождю. Видок предугадал и воплотил в жизнь множество способов (далеко не всегда чистых), которыми с тех пор пользуются тайные полиции всего мира: он внедрял агентов в банды, подсаживал их в камеры, устраивал им и нужным людям побеги, чтобы выйти на след банд… Сам Видок при том обладал фантастической памятью на лица. И чтобы не упустить ни одного нового лица, он регулярно бывал во всех тюрьмах, вглядываясь на прогулках или в камерах в лица, и фотографически запоминал их. Преступный мир ненавидел Видока и трепетал перед ним и его организацией, которая получила наименование «Сюртэ», что значит «безопасность». Четверть века Видок трудился не за страх, а за совесть, пережил Наполеона и его преемников и в значительной степени ликвидировал организованную преступность во Франции. После того как в 1833 году его убрали из полиции, потому что наступили «респектабельные времена» и держать во главе уголовной полиции бывшего преступника полагали неприличным, он прожил еще четверть века, имея собственное сыскное бюро, где трудились его старые соратники, писал мемуары и был персоной легендарной и уважаемой.

К началу 80-х годов в Сюртэ работало уже несколько сот агентов, но качественных изменений по сравнению со временами Видока не наступило. Все так же агенты ездили по тюрьмам, чтобы запоминать лица преступников, предпочитали осведомителей из уголовного мира фотографическим карточкам Сюртэ за полвека была настолько завалена папками с делами преступников и прочими бумагами, что разобраться в этом не было никакой возможности.

Обнаружилось, что самая развитая и передовая сыскная система в мире, французская, находится в тупике. Назавтра в том же положении окажутся и другие европейские полицейские службы. И если этот кризис еще не чувствовался в шестидесятых годах, а возник именно к началу восьмидесятых, то, следовательно, надо искать его корни не в работе полиции, а в состоянии общества.

Давайте посмотрим, что произошло к этому времени в Европе.

В течение всего XIX века накапливались социальные и технологические перемены. Паровоз появился в первой половине века, а к восьмидесятым годам железная дорога — основное средство сообщения в Европе. Еще в сороковых годах парусные корабли гордо плыли по морям и в сражениях обменивались бортовыми залпами, но во время Восточной войны, когда европейские армии штурмовали русский Крым, оказалось, что российские фрегаты и линейные корабли совершенно беспомощны перед шустрыми, не зависящими от погоды английскими и французскими пароходами. А к началу восьмидесятых моря уже бороздили тысячи пароходов — время парусного флота осталось позади. К этому времени мир был стянут линиями телеграфных проводов, заводы стали громадными левиафанами, где ухали паровые прессы и работали миллионы станков. Города были перенаселены — в столицах скапливались богатства не только метрополии, но и колоний, но там же росло число люмпенов, городское дно было покрыто тиной. Улицы были заполнены каретами, и в одном футурологическом прогнозе того времени в качестве главной угрозы цивилизации рассматривался конский навоз, который в двадцатом веке якобы завалит улицы больших городов. Европа стала страной больших городов, больших капиталов и большой преступности. Власть денег и характер городских отношений определяли характер преступности. Это накопление перемен шло в течение всего века, но во второй его половине произошел качественный скачок. Преступники многому научились и стали использовать средства, подаренные промышленным и научным девятнадцатым веком.

Так как паспортной системы в европейских странах не существовало, то к началу восьмидесятых годов на первое место вышла проблема идентификации преступников. В мире, где росла профессионализация, создавалась преступная инфраструктура. Но при том каждый преступник мог сбежать, скрыться, возникнуть вновь под иным именем. Пока у Видока были картотеки в тысячи человек, можно было вспомнить, узнать, отыскать. А если число преступников определяется сотнями тысяч — что тогда делать?

Следовательно, относительно небольшому и плохо обученному штату сыскной полиции в европейских городах противостояли десятки тысяч профессиональных преступников (не говоря уж о преступлениях, совершенных не уголовниками). Единственным выходом для криминалистов было отыскать такие способы детекции, которые позволяли бы быстро находить и опознавать преступников, а также определять улики. Если эти задачи не будут решены в ближайшее время, полиция потерпит поражение.

Понимание этого, проникши в умы наиболее разумных и дальновидных детективов и специалистов, связанных с сыском, долго еще не могло найти пути к сердцам руководителей. Те чаще всего исходили из соображений политических, рассматривали свой пост как синекуру и страшно боялись любых новшеств. То есть над детективами нависла чиновничья подушка, и чем ближе к верху, тем она была более косной.

Именно рубеж 80-х годов и стал началом борьбы, которую повели криминалисты за революцию в сыскном деле. Борьба оказалась упорной и долгой. И в этой борьбе принял самое непосредственное участие писатель Конан Дойл, который утверждал своими книгами новую научную криминалистику и воздействие которого на общественное сознание было куда более активным, нежели тех экспертов, что сидели в пыльных комнатах Сюртэ или Скотленд-Ярда.

Первым в борьбу вступил писарь Сюртэ Альфонс Бертильон. Он попал в полицию, потому что оказался совершенно непригодным для иных занятий, которые он испробовал с разной степенью неудачи. К тому же Бертильон отличался несносным характером, и лишь всеобщее уважение к его отцу и деду, известным биологам и антропологам, позволяло ему держаться на плаву, но выше каморки писаря в Сюртэ подняться Бертильон не мог. Так и сидел там, в пыли, в полутьме, и занимался карточками на преступников, стараясь привести их в какую-нибудь систему.

Наследственная страсть к систематизации и естественное образование привели Бертильона к мысли, что можно использовать особенности телосложения преступников для того, чтобы их различать. Он выпросил разрешение обмерять заключенных в тюрьме и под насмешки коллег мерил им мочки ушей, объем головы, длину рук и так далее. В конце концов он определил одиннадцать признаков, в сумме дававших портрет человека, который можно было быстро отыскать в картотеке. А если есть описание преступника — известен его рост, цвет волос и т. д., то можно свести поиски его в картотеке к относительно узкому кругу карточек, которые перечисляют, допустим, высоких брюнетов.

А так как при том Бертильон придумал и как классифицировать карточки по ящикам, то поиски нужного человека заняли бы несколько минут. Раньше же, чтобы отыскать человека, приходилось просмотреть десятки тысяч карточек.

Сегодня система Бертильона кажется простой и понятной. По крайней мере, она куда удобнее, чем отсутствие системы вообще. Но когда парижский префект ознакомился с докладной запиской писаря, то ему стало смешно. Он выгнал Бертильона от себя, и тот махнул было вообще рукой на свой метод, но, узнав об этом, его отец сделал все, чтобы сын не сдался. И Бертильоны стали ждать, пока префект сменится. Префект и в самом деле сменился, и наконец в конце 1882 года отцу Бертильона через его друзей удалось убедить нового префекта провести испытания метода Альфонса.

Условия, поставленные Бертильону, были жесткими — ему предложили за три месяца создать картотеку и с ее помощью найти хотя бы одного преступника. А в помощники ему дали только двух писарей. За три месяца Бертильон успел обмерить по своей методе 1800 преступников, но ни один из них не попался вновь. Вот-вот начальство вызовет к себе и велит доложить, что же вышло из опыта. Но тут Бертильону улыбнулась удача. Обмерив только что задержанного преступника, который назвал себя Дюпоном, Бертильон хотел положить его карточку в картотеку, но увидел, что там уже есть карточка с точно такими же данными. И фамилия там значилась: Мартин.

Арестованного еще не успели увести, и Бертильон заявил ему, что знает его настоящее имя. Тот так растерялся, что тут же признался. Об этой удаче узнали репортеры, написали газеты, и тогда префект разрешил Бертильону продолжать свои опыты дальше.

Картотека продолжала расти, и постепенно все чаще удавалось установить истинную личность попавшегося вновь преступника. По мере того как известность метода росла, к Бертильону стали приезжать полицейские из других городов и даже стран. Сам изобретатель метода был повышен в чине и даже получил собственный кабинет. Это случилось в начале 1885 года.

Истинной славы Бертильон добился в 1892 году, когда с помощью его метода удалось доказать, что страшный анархист, исполнитель нескольких взрывов в Париже Равашоль и уголовник Кенигштайн — одно лицо.

У системы Бертильона был один очевидный недостаток — она была громоздка. Приходилось до миллиметра обмерять арестованного, который чаще всего совсем этого не желал. Это требовало усилий и измерительных приспособлений. Не говоря о возможных и нередких ошибках при измерениях, нельзя исключать того, что встречаются люди, физические характеристики которых идентичны. Возьмем, например, близнецов… Так что ошибки случались и дорого обходились обвиняемым, за чужие преступления. Правда, Бертильон непрерывно совершенствовал свое изобретение, введя в него фотографирование — причем в деле должно было быть две фотографии — анфас и в профиль.

В то же время другие ученые и полицейские стремились найти если не более надежный способ определения людей, то хотя бы более простой и действенный. Как бывает с крупным изобретением, его сделали одновременно различные люди.

* * *

Уже в конце 1877 года полицейский чиновник в Британской Индии Уильям Хершел послал письмо инспектору тюрем в Бенгалии, в котором заявил, что в течение многих лет пользуется в определении преступников старинным, известным еще в древнем Китае способом — отпечатками пальцев. Хершел утверждал, что у всех людей различные отпечатки. Больше того, он выяснил, что отпечатки пальцев у людей с возрастом не меняются. Разумеется, ответ на письмо содержал в себе предложение отдохнуть в Европе, так как Хершел явно перетрудился и нервы у него разболтались настолько, что он осмелился беспокоить начальство больными фантазиями.

Тогда же в Японии работал английский врач Генри Фулдс, также обративший внимание на отпечатки пальцев. Более того, Фулдс, уверовав в то, что отпечатки пальцев у людей индивидуальны, решил доказать это на деле. Когда обокрали соседний дом и грабитель оставил на свежей краске забора отпечаток своего пальца, Фулдс отправился в полицию, которая уже задержала подозреваемого, и, взяв у него отпечаток пальца, сравнил с тем, что остался на заборе. Затем он заявил полицейским, что они арестовали невинного человека. Японские полицейские оказались разумными людьми. Они поверили странному английскому доктору и продолжили поиск преступника. У всех подозреваемых Фулдс снимал отпечатки пальцев. Пока не попался человек, отпечатки которого совпали со следом на стене. И тот во всем сознался. Когда удалось таким же методом поймать еще одного вора, Фулдс написал об этом статью и отослал в журнал «Нейчур». Статья была опубликована в 1880 году.

Никто еще не намеревался признавать снятие отпечатков пальцев методом опознания преступников, а тем временем Хершел и Фулдс принялись бороться между собой за приоритет. Над ними посмеивались — уж очень трудно было поверить в то, что природа наградила каждого человека неповторимым набором линий на подушечках пальцев. Да и как их распознавать?

Следующий шаг в этом направлении сделал английский последователь Бертильона Френсис Гальтон. Он многому научился у французского, теперь уже всемирно знаменитого коллеги, но решил, что снятие отпечатков пальцев помогло бы Бертильону (который этого метода не признавал и полагал всех, кто ратовал за него, авантюристами). Гальтон сделал важный шаг вперед — он определил четыре основных типа отпечатков по расположению линий. Но этого было недостаточно, чтобы создать рабочую картотеку. Обнаружилось, что некоторые типы встречаются часто, другие весьма редки, так что некоторые из ящиков получились бы огромными, другие — пустыми.

Постепенно все европейские страны стали внедрять у себя либо метод Бертильона, либо обращались к дактилоскопии (так стали называть учение об отпечатках пальцев). Но наибольших успехов добились аргентинские полицейские. Впрочем, об этом в Европе никто и не подозревал.

Молодой сотрудник полицейского управления из Буэнос-Айреса Хуан Вучетич, хорват по происхождению, независимо от европейских ученых, разделил отпечатки пальцев на группы, выработал формулы их определения и составил первую в Аргентине картотеку. Начальство Вучетича, как и положено, относилось к его затеям с подозрением. Но Вучетич ждал случая доказать свою правоту.

Случай представился в 1892 году, когда в городишке Некохоа, на побережье Атлантического океана, было совершено страшное убийство. Молодая женщина Франциска Рохас вбежала к соседям с криком, что ее двоих маленьких детей убили, а виноват в этом крестный по фамилии Веласкес, пожилой, добродушный на вид рабочий с соседнего ранчо, который давно ухаживал за Франциской.

Приехавший алькальд обнаружил в хижине Франциски ее детей шестилетнего мальчика и девочку четырех лет. Они лежали в луже крови головы их были размозжены.

Заливаясь слезами, Франциска рассказала, что Веласкес преследовал ее своими ухаживаниями, но Франциска отказалась выйти за него замуж, потому что любила другого. Тогда Веласкес поклялся отомстить ей.

Когда в тот день Франциска вернулась с ранчо, она увидела, что дверь в ее хижину открыта, оттуда выбежал Веласкес. А внутри она нашла мертвых детей.

Веласкеса арестовали. Тот не отрицал, что любит Франциску и в самом деле просил ее руки. Но до детей он никогда не дотрагивался и пальцем.

Местный алькальд был человеком решительным — никаких сомнений у него не было. Сначала Веласкеса жестоко избивали, но тот стоял на своем. Тогда алькальд придумал психологическую пытку — Веласкеса заковали в кандалы и заперли на ночь в комнату, где лежали трупы ребятишек.

Восемь дней продолжались пытки Веласкеса. Но он ни в чем не признался. И упорство его было столь велико, что даже жестокий алькальд стал сомневаться, виноват ли он. Тем более что по городку ползли слухи. Говорили, что молодой любовник Франциски вслух говаривал, что женился бы на ней, если бы не дети. А может, убийца — сама мать?

Богатое воображение алькальда подсказало ему следующий следственный эксперимент. Он накинул на себя плащ, закутался в него с головой, подкрался глубокой ночью к хижине Франциски, начал стучать в окно и вопить сдавленным голосом: «Я привидение! Я злой дух, явившийся, чтобы покарать убийцу собственных детей!» Всю ночь привидение прыгало возле дома, совсем охрипло, но Франциска, вопреки его ожиданиям, так и не выбежала из дома с криком: «Я сознаюсь!» Наконец уже к утру алькальд, разочарованный результатами следственного эксперимента, ворвался в хижину Франциски и жестоко ее избил. Но и под побоями Франциска продолжала обвинять Веласкеса.

И тут в городке появился инспектор из провинциальной столицы по имени Альварес. Этот молодой человек был одним из немногих союзников и последователей Вучетича. Вначале он решил выяснить, была ли у Веласкеса возможность убить детей — и обнаружил то, о чем алькальд не подумал: у Веласкеса было полное алиби.

Затем Альварес проверил всех остальных подозреваемых включая любовника Франциски и понял: никто из них даже близко к дому Франциски не подходил. Тогда Альварес стал искать в доме отпечатки пальцев, которые могли бы помочь следствию.

После убийства минуло уже много дней, и надежды найти какие-то следы почти не было. Но Альварес тщательно обыскал комнату и отыскал бурое пятно на двери в комнату, где были убиты дети. На пятне выделялся отпечаток пальца. Альварес понял, что пятно — кровь. Следовательно, отпечаток пальца сделан в ночь убийства, когда кровь не высохла. Найдя пилу, следователь выпилил кусок двери и побежал к алькальду. Алькальд, уже махнувший рукой на следствие, не возражал против того, чтобы Альварес вызвал Франциску. Следователь велел ей обмакнуть пальцы в чернила и по очереди приложить их к листу бумаги. Франциска тоже ничего не понимала и со страхом подчинилась непонятным действиям сеньора следователя, полагая, что это какое-то новое колдовство.

Альварес взял лупу и стал сличать отпечатки. В комнате было тихо. Алькальд и Франциска замерли. Альваресу показалось, что отпечаток схож. Но уверенности в том не было. Тогда он передал лупу Франциске и сказал, что это отпечаток ее пальца на двери. Если не веришь, сказал он, можешь сравнить. Когда ты уходила из спальни, руки твои были в крови, и ты дотронулась до двери.

Вдруг потрясенная этим Франциска зарыдала и созналась, что детей убила сама, потому что в ином случае любовник не желал на ней жениться. Убила она их камнем, камень бросила в колодец, потом вымыла руки.

Это дело получило известность в Аргентине, и Вучетичу разрешили проверить свою систему еще на нескольких преступлениях, когда система Бертильона, уже принятая в Аргентине, результатов не дала. Вучетич в короткое время определил 23 рецидивиста. Казалось бы, дактилоскопия должна восторжествовать. Было даже издано распоряжение правительства, по которому Вучетичу выделялось 5000 золотых песо в компенсацию расходов, которые он из своего жалованья сделал на дактилоскопическую экспертизу. Но вскоре эти деньги были арестованы: сторонники Бертильона смогли убедить правительство, что Вучетич шарлатан. В Аргентине разгорелась борьба между двумя школами и лишь к середине 90-х годов дактилоскопия была официально и окончательно принята в стране.

* * *

В конце апреля 1886 года, в субботу, Туи и Артур решили вдвоем написать письмо сестре Артура Лотте. Никто им не мешал, никто не звонил в дверь — вся округа пребывала в церкви, лишь гордая чета агностиков Дойлей, чего, конечно, соседи простить не могли, именно в эти святые часы занималась семейными делами. Начала письмо Туи: «Артур закончил маленький роман, он назвал его „Этюд в багровых тонах“. Вчера вечером он отправил его по почте в Лондон».

Итак, написана первая детективная повесть.

Месяц прошел в нетерпеливом ожидании. Наконец пришло письмо от редактора журнала «Корнхилл мэгэзин», в котором тот жаловался на денежные затруднения, сообщил, что повесть напечатать не сможет, потому что она слишком длинна для одного номера. Но при том редактор признался, что сам читал «Этюд в багровых тонах» с наслаждением и убежден, что повесть надо отправить в книжное издательство. Пережив разочарование, Артур тут же послал рукопись в Бристоль в издательство «Эрроусмит».

И опять Конан Дойл в ответ получил письмо, в котором издатель вежливо, но твердо отказался от «Этюда в багровых тонах». Уровень повести показался ему недостаточно высоким для столь солидного издательства. Артур, под влиянием Шерлока Холмса увлеченно занимавшийся криминалистикой, доказал Туи как дважды два, что рукопись в издательстве даже не прочли.

Пришлось снова идти на почту. На этот раз он послал рукопись (и получил отказ) в издательство «Фред Уорн». Судьба повести, казалось бы, была решена, и отрицательно, как и тех первых опусов доктора, что он безуспешно отсылал в журналы. Но Артур и верная Туи не могли понять одного — неужели они настолько самоуверенны и наивны? Ведь повесть интересная. Она понравилась всем друзьям и родным. Глубоко огорченный Конан Дойл писал матери: «Мне кажется, что ни один из издателей не удосужился прочесть мою повесть. Истинно, что литература — ракушка, которую очень трудно раскрыть. Но все хорошо кончится, даю тебе слово, мама!»

Успокоив себя такими словами, он снова склеил пакет и отправил злополучную повесть в издательство «Уорд, Лок и К°». Наконец-то в дело вмешался счастливый случай! Профессору Беттани, главному редактору издательства, читать «самотек» было недосуг. Но жена его была страстной любительницей литературы. И часто брала на себя неблагодарный труд просматривать рукописи графоманов в поисках жемчужных зерен. Повесть она прочла за один вечер, примчалась к припозднившемуся профессору в кабинет и с порога закричала:

— Это же прирожденный новеллист! Ты не представляешь, какую замечательную повесть он написал!

Знавший эмоциональный характер своей супруги профессор все же попросил ее положить рукопись на стол, и через несколько дней жене удалось заставить его прочесть повесть. Профессор прочел и задумался. Он был неглуп. Он понял, что имеет дело не с графоманом, а со сложившимся и интересным писателем. И он предложил рукопись совету директоров.

Директора издательства были людьми солидными, а так как в те времена детективных романов и повестей еще почти не существовало, то они определили повесть как «дешевую литературу», но признали, что покупатель на нее найдется. И вот Конан Дойл осенью получил письмо, в котором сообщалось, что, так как рынок уже заполнен дешевой литературой, в текущем году «Этюд в багровых тонах» издать не удастся. Так что они смогут напечатать повесть в будущем году и предлагают за это и все возможные последующие издания 25 фунтов стерлингов.

Как ни беден был Конан Дойл, условия показались ему откровенно грабительскими. Да и термин «дешевая литература» далеко не всегда приятен автору. Первым побуждением его было востребовать повесть обратно, но, посоветовавшись с Туи, Артур все же попробовал защитить свои права. Он написал в издательство, прося заключить договор, по которому ему причитался бы какой-нибудь процент за каждый проданный экземпляр.

Ответ пришел в конце ноября. Автору было отказано категорически. В ответе говорилось, что повесть невелика и ее придется включить в какой-нибудь сборник, так что определить процент, причитающийся мистеру Конан Дойлу, будет невозможно. Так что либо 25 фунтов — либо берите рукопись обратно.

Сумма была мизерная. Ее хватило бы только на новое платье для Туи. Но Артур согласился — никого больше приключения Шерлока Холмса не интересовали.

Оставалась надежда, что повесть прочтут, она понравится читателям или критикам, и тогда… Что тогда, Конан Дойл не очень представлял.

Но удар был настолько чувствителен, что несчастного Шерлока Холмса изгнали из дома, постарались забыть о нем. Доктор Артур решил, что теперь он станет автором знаменитых исторических романов — и никаких детективов, никакой «дешевой литературы»!

Конан Дойл был горячим поклонником Стивенсона. Его шотландских романов. Возможно, поэтому он избрал для романа бурные события в Англии в конце XVII века, борьбу католиков и протестантов. Роман решено было назвать «Мика Кларк».

Всю зиму 1887 года Артур собирал материал к роману, потратил немало усилий на исторические исследования, ездил по тем местам, где должно происходить действие, проводил свободные дни в музеях и библиотеках Артур был настойчивым исследователем. К тому же он в ту зиму увлекся оптикой, полагая переехать в Лондон и заняться глазными болезнями. Так что 1887 год промелькнул быстро, за делами и заботами. Честно говоря, Артур даже стал забывать о своем неудачном опыте в детективной литературе. Но тут, в конце осени, с почты принесли пакет. В нем «Рождественский альманах», где был опубликован «Этюд в багровых тонах».

Ни читатели, ни критики повести не заметили. Да и кто из серьезных критиков станет читать «Рождественский альманах» — мало ли их выходило в те годы! Правда, сборник раскупили и издательство решило переиздать его, причем Конан Дойлу напомнили, что ему за переиздание ничего не положено.

К весне 1888 года Конан Дойл закончил «Мику Кларка». Он был убежден, что роман выйдет в свет и на полученный гонорар можно будет отправиться в Париж, чтобы всерьез заняться изучением глазных болезней. «Когда же я узнаю там все, что можно узнать, я вернусь в Лондон и стану глазным хирургом, но при том не оставлю литературу».

А тем временем «Мика Кларк» начал печальное путешествие по редакциям. Редактор «Корнхилла» прислал Артуру письмо, в котором требовал ответить, как может такой серьезный и способный человек тратить время сначала на детективы, а теперь на исторические романы, которые никому не нужны? Издательство «Блеквуд» не сочло нужным объяснить свой отказ. Газета «Глоб» сообщила, что в романе нет любовной линии, без которой читатель тратить время на него не пожелает. А из издательства «Бентли» сообщили, что роман вообще неинтересен. Целый год рукопись бродила по редакциям и издательствам, и с каждым днем настроение Конан Дойла падало. Даже веселья и добродушия Туи не хватало, чтобы игнорировать новые и новые оскорбительные письма издателей. А поездка в Париж стала недостижимой мечтой. Что же, всю жизнь провести бедным портсмутским врачом, ставить клизмы старым дамам, принимать клерков и пенсионеров?

И вдруг в самом конце 1888 года роман приняло издательство «Лонгманз». Правда, с одним условием — сократить его на 170 страниц, так как именно на столько страниц роман толще, чем пользующийся успехом роман Хаггарда «Она». Разумеется, Конан Дойл принял все условия издателя и в ответ получил заверения, что «Мика Кларк» выйдет в свет в начале будущего года. А так как Туи ждала ребенка, Артур объявил, что в его семье начинается соревнование, кто выйдет в свет первым — его роман или его ребенок.

Мэри-Луиза Конан Дойл победила. Она появилась на свет в январе 1889 года, отец сам принимал роды, также как принимал их уже тысячу раз от своих пациенток, и, как потом признавался, долго не мог поверить, что этот ребенок — его собственный. А еще через две недели вышел «Мика Кларк». И не только вышел — его заметили! В газетах появились рецензии, критики обратили внимание на нового автора. Если роман переиздадут, то мечта о Париже может материализоваться… А пока Конан Дойлу захотелось написать роман о средневековье, о рыцарской чести, о Столетней войне.

И тут пришло письмо из Нью-Йорка. Американский издатель Липпинкот прочел случайно «Этюд в багровых тонах». Повесть ему понравилась. Он спрашивал, не напишет ли мистер Конан Дойл еще одну такую же повесть, чтобы издать их вместе в одном томе? Только при одном условии: чтобы героем был сыщик Шерлок Холмс.

Шерлок Холмс… они с Туи почти забыли о нем. И, честное слово, если бы не постоянная нужда в деньгах, Артур не согласился бы на предложение. Роман о средневековье уже захватил писателя и откладывать его в сторону так не хотелось!

Любопытно отметить, что Конан Дойл, так подробно рассказывающий в записных книжках о своих планах, о работе, ни словом не обмолвился о повести «Знак четырех», которую, как и договорились, написал в том же году. А в феврале 1890 года первая книга о Шерлоке Холмсе увидела свет. И опять же критики ее не заметили. И если как исторический романист Конан Дойль уже обратил на себя внимание, приключения Шерлока Холмса никого не интересовали.

Где же проходит тот рубеж, после которого Конан Дойл становится Знаменитым и единственным создателем Шерлока Холмса?

Мы привыкли к рассказам о том, как читатели будут умолять Конан Дойла не убивать, а если уж не убить невозможно, то оживить великого сыщика, как дом 2216 по Бейкер-стрит станет местом паломничества туристов, как появятся сотни фильмов и пьес о Холмсе, как расплодятся подражатели, как каждый автор детективных повестей вплоть до наших дней будет считать себя учеником и наследником Конан Дойла. Сам автор видится по портретам и фотографиям весьма солидным джентльменом, сэром Конан Дойлом, усатым, спокойным, с неизменной трубкой в зубах, как бы вне времени и возраста.

Но мы-то ведем рассказ о долговязом молодом человеке, который, в общем, случайно занялся выдумыванием историй о Шерлоке Холмсе, о докторе, который собирается в Париж, чтобы изучать глазную хирургию, играет в футбол и крикет и танцует со своей милой Туи. Ведь он замыслил сыщика Шерлока Холмса в двадцать шесть лет.

И все же, при всем нашем уважении к творчеству знаменитого английского писателя, автору чудесных исторических романов и фантастических повестей «Затерянный мир» и «Маракотова бездна», приходится признать, что Конан Дойл не имел бы и десятой доли популярности, если бы рядом с ним не жила странная парочка: Шерлок Холмс и Джон Ватсон.

А раз мы пишем о детективе, то момент, когда Шерлок Холмс из персонажа не замеченных никем повестей стал лицом более реальным для многих, чем премьер-министр Великобритании, представляет определенный исторический интерес.

После выхода в свет первой книги «Знак четырех» Конан Дойл продолжал трудиться над «Белым отрядом». Этот исторический роман, признанный критиками и читателями одним из лучших романов такого рода, вышел в 1891 году. Хороший роман, соглашались все. А что же дальше?

Уже восемь лет Артур врачует в своем приходе, вышли первые книги, Туи наклеила в альбом немало вырезок с хорошими и не очень хорошими отзывами. Но денег романы и повести так и не принесли. Врачебная практика позволяет лишь сводить концы с концами. Тем более что отец умер, приходится помогать матери и сестрам.

Конан Дойл все еще не решил, что с ним будет дальше. Внешне такой спокойный, такой настоящий англичанин, сама сдержанность, на самом деле он находился в полном внутреннем раздрызге. И свидетельством тому внезапный отъезд в Берлин.

В то время было объявлено, что в Берлине доктор Кох открыл лекарство против туберкулеза. Это была сенсация номер один. Сегодня, когда туберкулез в «табели о рангах» опасных болезней отступил на какое-то сотое место, трудно понять, насколько ужасной эта болезнь казалась, да и была в пыльных городах Европы. Впрочем, вспомните, скольких писателей, поэтов, ученых погубила чахотка. Вспомните, какое место занимает туберкулез и смерть от него в произведениях литературы. Тогда, в конце прошлого века, туберкулез был страшнее, чем СПИД сегодня, и мнение о том, что человечество может вымереть именно от туберкулеза, было весьма широко распространено.

Отправляясь в Берлин, Конан Дойл как бы предчувствовал трагедию, с которой вскоре столкнется сам.

К достижениям Коха Конан Дойл отнесся сдержанно. Он стал свидетелем того, как, в надежде на чудодейственную вакцину, тысячи больных бросились в Берлин, умирая в поездах, в гостиницах, на пороге клиники. В статьях, которые Конан Дойл написал по приезде, он подчеркивал, что предстоит еще большая работа и нельзя надеяться на панацею. И в этом тоже было предвидение.

Там же, в Берлине, Конан Дойл вдруг понял, что он не хочет больше жить в Портсмуте и заниматься практикой. Все. Наступил кризис, перелом. Что угодно — только не продолжение восьмилетней каторги, одинаковых дней и одинаковых вечеров.

Потому, вернувшись из Берлина, Артур сказал Туи:

— Собирайся! Едем!

— Куда? Когда?

— Немедленно, сегодня, завтра. В Вену. Я намерен пройти там курс обучения глазной хирургии.

— Но дом, практика…

— Гори все голубым огнем! (Вольный перевод на русский, который позволил себе автор.)

И верная Туи сказала:

— Разумеется, дорогой. Завтра мы уезжаем в Вену.

Провожать доктора пришел весь город. Этого он сам не ожидал. Научное и литературное общество Портсмута устроило торжественное собрание по этому поводу, и председательствовал на нем доктор Ватсон, вовсе не обиженный тем, что угодил в детективную историю (впрочем, тогда он об этом мог еще и не подозревать). Затем собрались пациенты. Они принесли цветы и подарки… В общем, получилось все трогательно.

Месяцы в Вене он провел, слушая лекции и занимаясь у венских профессоров. И, хоть был ранее убежден, что с Шерлоком Холмсом покончено, но и в Вене, а потом в Лондоне, куда переехал, вернувшись с континента, продолжал писать небольшие рассказы о сыщике. За 1891 год их набралось шесть.

Когда Дойлы вернулись из Вены, Артур еще колебался — он заказал табличку «Глазной специалист» и намеревался повесить ее на двери. Но тут поступило выгодное предложение от весьма популярного журнала «Стренд». Журнал предложил за каждый рассказ платить автору по 35 фунтов, оставляя ему свободу затем печатать эти рассказы в сборниках.

Именно с шести рассказов, опубликованных в 1891 году в «Стренде», началась слава Шерлока Холмса и, разумеется, его создателя.

Первые две повести были напечатаны маленьким тиражом и не в самых популярных изданиях. Были они велики, и, честно говоря, их нельзя отнести к высшим достижениям эпопеи о Холмсе. Иное дело массовый журнал. И иное дело — короткий рассказ, который можно прочесть за вечер.

Первый из шести рассказов вызвал интерес, о нем говорили, его обсуждали. Второй был принят горячо: читатели как бы ознакомились с правилами игры. Они уже привыкли к паре Холмс — Ватсон, они уже запомнили, где и как живет Холмс, как он говорит… Третьего рассказа ждали так, как ждут сегодня продолжения телевизионного сериала. В редакцию посыпались письма: обнаружилось, что рассказы мистера Конан Дойла — самое популярное чтение в Англии. Издатели запустили в производство последний из имевшихся у них рассказов, который назывался «Человек с заячьей губой», и поняли, что подписка под угрозой. Если они не пообещают на будущий год продолжения серии, читатели будут возмущены, и результаты разочарования опасно даже предугадывать.

Редактор «Стренда» писал Конан Дойлу требовательные письма, а писателю было некогда отвечать: он был весь в новом историческом романе.

Артур написал обо всем матери. Что делать? Мать посоветовала продолжить серию — она сама подпала под обаяние Шерлока Холмса и оказалась страстной читательницей «Стренда». Тогда Конан Дойл сдался. В письме к матери в конце 1891 года он писал: «Я решился. Я напишу им сегодня письмо, что соглашусь, если они предложат мне по 50 фунтов за каждый рассказ, независимо от его длины». Последние слова он подчеркнул. И видно испугался собственной наглости. Потому что закончил такими словами: «Я очень зазнался, да?»

Пятьдесят фунтов в те дни были большими деньгами. Он столько в месяц зарабатывал врачебной практикой. Потому Артур был почти убежден, что теперь-то журнал от него отвяжется. Ответ из журнала был короток: «Сообщите, когда сможете прислать рукопись нового рассказа. Дело не терпит отлагательств. На ваши условия согласны».

Пришлось отложить роман. За неделю он написал два рассказа: «Голубой карбункул» и «Пестрая лента». Затем до конца года выполнил свое обещание еще шесть рассказов. Сам перечитал их и решил, что может получиться совсем неплохая книжка. Такой еще не было. Но что сделать, чтобы больше не возвращаться к Шерлоку Холмсу?

И вот тогда зимой 1891 года впервые у Конан Дойла возникла светлая идея, которой он тут же поделился с матерью: «Я решил угробить Холмса в последней из двенадцати новелл, так чтобы и следов от него не осталось. Он меня отвлекает от более серьезных дел».

От матери пришло ужжжасное письмо! «Ты никогда не посмеешь этого сделать! — писала она. — Ты не должен!» Она тут же предложила ему сюжет для следующего рассказа.

Так прошел еще один год. «Стренд» не унимался. К тому же в дом к Конан Дойлу переехали две его сестры, приходилось платить за обучение младшего брата. Подрастала Мэри-Луиза… Деньги проваливались как в пропасть. Но целый год Шерлок Холмс не заходил в кабинет к своему создателю. И когда журнал «Стренд» вновь прислал отчаянное письмо, Конан Дойл придумал, как отделаться от журнала. «Вы просите двенадцать рассказов? — написал он. — Пожалуйста. Я напишу их, но за тысячу фунтов».

Это была не просто наглость (как полагал Артур), это была несусветная, отчаянная наглость. Кто он такой, Райдер Хаггард, чтобы за двенадцать рассказов потребовать сумму, на которую можно было купить дом? Редактор в тот же день прислал телеграмму: условия мистера Конан Дойла принимаются.

Автору оставалось только развести руками. А издатели потирали руки. Конан Дойл и не подозревал, каким золотым дождем они с Шерлоком Холмсом осыпают своих благодетелей. Тут им детективное чутье изменило.

* * *

Соотнесение дат развития криминалистики с датами выхода в свет рассказов о Шерлоке Холмсе любопытно тем, что демонстрирует своевременность и даже определенную обязательность появления именно такого Шерлока Холмса, именно в Англии и именно во второй половине восьмидесятых годов.

Интерес к сыщикам, связанный психологически с ростом понимания того, что полиция должна и обязана надежно охранять частное имущество, вело к росту симпатий к полиции. Если еще в середине века полицейский был парией, в полицию шли лишь отбросы общества, то по мере организации общества, системы прав и обязанностей буржуазных демократий образ полицейского перестал быть отрицательным. Правда, как в рассказах Шерлока Холмса, так и, допустим, в многочисленных повестях и рассказах о Пинкертоне и его частном агентстве в США, деятельность героев зачастую противопоставляется деятельности государственной полиции. Но это скорее остаток прошлого, нежели взгляд, который будет господствовать в XX веке. Уже в первой половине нашего века именно сыщик из Скотленд-Ярда станет главным положительным героем детектива.

То есть революция в сыскном деле, в которой принимали участие не только ученые, медики, статистики, но и писатели, к рубежу века завершилась победой научного сыска, победой организации над любителем. Когда я пишу здесь об усилиях криминалистов, которые разрабатывали дактилоскопию, разбирались в ядах и анатомии, я не забываю о роли в том англоязычных писателей.

Мне кажется, что в Англии и США, странах, где, с одной стороны, высоко ценилась индивидуальная свобода личности и в то же время кумиром оставалась частная собственность, писатели, более чем в других странах, обращались уже в XIX веке к проблеме сыска и поимки преступника. Если в русской литературе эпопея Раскольникова в «Преступлении и наказании», будучи формально детективной, в самом деле решается в моральном плане, то Эдгар По интересуется именно проблемами криминалистики.

Почитая главным героем наших очерков Конан Дойла, нельзя не отдать должного его соотечественникам и американским коллегам. Например, велика роль в создании детективного жанра Уилки Коллинза с его «Лунным камнем», да и сам великий Диккенс не чурался детектива, например в «Холодном доме».

Но самый удивительный для меня пример — это Марк Твен. Элемент детектива присущ, на мой взгляд, большинству его повестей, начиная с «Тома Сойера» и «Гекльберри Финна». Менее известен у нас его детективный роман «Дневник сумасшедшего Никольса». Все это не выходит за пределы реальности. Но вот что Марк Твен описал, не имея к тому никаких источников, обосновал и сделал центром одной из новелл принципы дактилоскопии — это факт невероятный.

Именно в 1882 году, когда еще ни один человек в Соединенных Штатах не подозревал об отпечатках пальцев, в книге «Жизнь на Миссисипи» Марк Твен публикует рассказ о некоем Карле Риттере. Семью этого человека убили мародеры. И когда Риттер вернулся домой, он увидел, что один из убийц оставил кровавый отпечаток своего пальца. Этот отпечаток Риттер взял с собой и, притворяясь хиромантом, пошел по военным лагерям, предсказывая по руке судьбы солдатам. Истинной целью его было найти нужный ему отпечаток пальца, так как Риттер был убежден, что двух одинаковых отпечатков не существует в природе. «Есть одно у человека, — рассуждал Риттер, — то, что никогда не меняется от колыбели до могилы, — это линии подушечки большого пальца. Отпечаток пальца — единственная достоверная примета, его уже не замаскируешь». В конце концов Риттер нашел и покарал убийцу.

А еще через десять лет дактилоскопию начали применять американские полицейские.

Дактилоскопия и опознание по Бертильону — составные части революции в криминалистике, что проходила в конце прошлого века. В то же время усилия ученых и медиков прилагались и по другим направлениям. В восьмидесятых годах наконец-то двинулась вперед судебная медицина. Патологи при эксгумации трупов начали применять микроскопические исследования волос, кожи, тканей. Именно таким образом удалось совершить немыслимое еще двадцать лет назад — установить личность человека, разложившийся труп которого был найден в реке. Судебная медицина одержала победу и в деле об убийстве Эстер Шоймоши в местечке Тисаэслар.

Для того чтобы понять суть этих перемен, полезно рассказать о некоторых наиболее громких уголовных процессах конца прошлого века. Когда я начал собирать материалы к этой статье, то обратился к воспоминаниям судей, инспекторов Скотленд-Ярда, книгам судебных журналистов и учебникам криминалистики. И вскоре, к своему удивлению, обнаружил, что из книги в книгу повторяются одни и те же фамилии преступников, одни и те же дела. Уже через несколько дней я в различных вариантах узнал об Адольфе Беке, просидевшем семь лет за чужие преступления именно потому, что в те дни еще не было дактилоскопического анализа, об убийстве Гуфе, о деле Жанны Вебер… Во всех книгах и учебниках рассказывали о деле Гриппена, которое мне показалось совсем уж не таким запутанным и таинственным, наконец, о деле Марии Лафарг.

Я подумал: каждый день в больших городах совершались и совершаются убийства, раскрытие которых требует усилий со стороны сыщиков и криминалистов, некоторые потрясают своей жестокостью или бессмысленностью. Но лишь малый процент остался в истории. Почему, каким образом история сделала этот отбор?

Очевидно, причины здесь две: во-первых, воздействие того или иного дела на общественное мнение. Далеко не самые страшные преступления стали хрестоматийными. Но некоторые, даже не будучи невероятными или даже из ряда вон выходящими, стали сенсацией, будучи замечены и широко освещены газетами. Отсюда повышенное внимание к суду, появление на нем наиболее знаменитых адвокатов и прокуроров, а уж мемуаристы и авторы учебников послушно подчинялись «магии» знакомых имен и процессов. Вот и кочуют из книги в книгу одни и те же имена.

Так как нас отделяет уже сто лет от описываемых времен, я рассчитываю на то, что далеко не все наши читатели знают, что же натворил Джек-потрошитель и как погиб Гуфе. Главная цель статьи — показать тесную связь между творчеством Конан Дойла, успехом его книг и той общественной ситуацией, в которой эти книги создавались, показать тесную связь литературы Конан Дойла с жизнью, вплоть до участия Конан Дойла в процессах в роли детектива. Следовательно, широкая известность или даже «банальность» процессов с точки зрения криминалиста не может стать препятствием для того, чтобы к ним обратиться. Ведь Конан Дойл читал в газетах отчеты именно об этих процессах, и именно они в определенной мере оказывали влияние на его работу.

* * *

В восьмидесятых годах оформилась и сделала большие успехи токсикология. Ее развитие было подготовлено работой таких выдающихся медиков, как Орфил, который доказал виновность отравительницы Марии Лафарг, или Жан Стас, прославившийся своим анализом улик в расследовании убийства в замке Битремон. И хоть эти события имели место за много лет до интересующей нас революции в криминалистике, на них можно остановиться, так как они — важный шаг из тех, что подготовили эту революцию.

…В конце 1850 года к священнику одной бельгийской деревни прибежали слуги из соседнего замка Битремон. Их привели туда подозрения, не случилось ли днем раньше в замке жуткое преступление. Священник с удивлением и тревогой выслушал рассказ слуг.

Главным действующим лицом рассказа был граф Ипполит Бокарме, тридцатилетний владелец замка. Граф, будучи в стесненных денежных обстоятельствах, несколько лет назад женился на дочке богатого аптекаря Лидии Фуньи, рассчитывая, что с ее помощью разбогатеет. Но папаша-аптекарь, не весьма доверяя знатному зятю, оставил дочери лишь ежегодную сравнительно скромную ренту, а состояние завещал младшему сыну Густаву, одноногому болезненному инвалиду. Так что чета Бокарме искренне и горячо желала смерти младшему брату. Но вместо того, чтобы умереть, Густав решил жениться. Невестой Густава стала обедневшая дворянка, замок которой он выкупил из заклада: Густав намеревался последовать примеру сестры и также породниться со знатью.

Намерение Густава было катастрофой для семейства Бокарме. Пойдут дети — и никакой надежды на деньги аптекаря не останется.

Об этом знали все, включая слуг. Так что, когда стало известно, что утром приезжает Густав, все поняли: он решил сообщить родственникам о женитьбе и пригласить их на свадьбу.

И тут начались странные и зловещие происшествия.

Графиня приказала накрыть обед в столовой, но велела детей за стол не звать, а покормить их на кухне со слугами, чего никогда еще не случалось. Может, в ином случае никто бы и не встревожился: мало ли о чем хозяева желают поговорить за столом, чего детям знать не следует. Но в тот день слугам, знавшим о драме графа и графини, не раз слышавшим походя оброненные проклятия в адрес этого хромца, все казалось зловещим. Более того, графиня заявилась на кухню и сообщила, что сама будет подавать на стол — никто из слуг входить в столовую не должен.

Хозяева с гостем надолго засиделись за обедом. Они разговаривали сначала вполне мирно и любезно, затем голоса стали повышаться. Слуги, которым велено было к двери в столовую не подходить, разумеется, столпились возле этой двери. Поэтому они услышали, как что-то тяжелое упало на пол. Послышался приглушенный крик Густава…

Горничная, что стояла ближе других к двери, то ли не смогла преодолеть любопытства, то ли в самом деле перепугалась, не случилось ли чего плохого с молодым Густавом, растворила дверь и вбежала в столовую. Но не успела сделать и двух шагов, как выросшая перед ней графиня буквально грудью вытолкала ее из комнаты. И захлопнула двери.

Но ненадолго. Еще через минуту дверь раскрылась снова и графиня побежала на кухню, крича, что ей нужна горячая вода. На кухне она объяснила слугам, что Густаву стало плохо, у него удар. Тут уж слуги прибежали в столовую вслед за госпожой.

Густав лежал на полу. Он был мертв. Рядом с ним стоял граф Бокарме. Увидев слуг, он вымыл в тазу с принесенной горячей водой руки, затем приказал принести из подвала винный уксус и раздеть шурина. Испуганным слугам он объяснил, что с помощью винного уксуса удается иногда оживить умерших от удара. Поэтому он открыл рот мертвеца и принялся лить уксус ему в рот. Затем начал поливать уксусом тело мертвеца. Тем временем графиня отнесла одежду брата на кухню и бросила в бак с водой.

Граф проследил, чтобы слуги унесли тело Густава из столовой и положили на кровать в комнате горничной. Граф вернулся в столовую и запер за собой дверь.

Разумеется, слуги подглядели в замочную скважину и увидели совершенно невероятное зрелище: ползая по полу, графиня мыла его. Затем граф передал ей костыли Густава, графиня вымыла и их, а граф разломал костыли, бросил в камин. Затем граф выбежал из столовой, спустился на кухню и взял там большой хозяйственный нож. Вернувшись в столовую, он принялся скоблить уже вымытый пол. Только под утро граф и графиня удалились в свою спальню и заснули. А слуги, как только убедились в этом, побежали к священнику.

На следующий вечер в замок прибыли следователь, жандармы и врачи. Бокарме долго отказывался принять следователя — он был мрачен и растерян. Когда следователь вошел в столовую, он обнаружил, что граф за целый день так и не замел следов своей деятельности: камин был полон полусожженных бумаг, на полу грудами лежали так и не выметенные стружки. К тому же следователю показалось, что руки графа исцарапаны. А на лице Густава он также увидел синяки и царапины.

Врачи осмотрели труп. Они увидели, что рот и пищевод его обожжены. Поэтому врачи решили, что Густав скончался от едкой кислоты, вероятно серной, которую ему залили в рот. Граф с негодованием отверг подобные подозрения.

Графа и графиню арестовали, а внутренности Густава отправили на исследование в Брюссель, где трудился профессор химии Жан Стас, молодой, но уже известный ученый. Ему и следовало определить, что случилось с Густавом. Причем Стас должен был сделать это в своей маленькой частной лаборатории — лабораторий в полиции еще не существовало и не будет существовать многие годы.

Итак, Стас знал только диагноз врачей, что осматривали Густава: смерть от приема серной кислоты. Стас полагал, что анализ будет недолгим, так как к тому времени симптомы отравления кислотами были уже известны и описаны. Но никаких следов серной кислоты, и вообще какой бы то ни было кислоты, в организме Густава не обнаружилось. Правда, от останков Густава пахло уксусом, хотя уксуса в пищеводе и желудке не оказалось. Стас обратился к протоколам допросов слуг и узнал, что почему-то граф тщательно поливал Густава уксусом. Стас задумался: зачем это было сделано? И решил, что цель графа заключалась в том, чтобы уксусом нейтрализовать или ликвидировать следы какого-то другого яда.

К тому времени уже научились определять в трупах мышьяк и стрихнин. Но опытов с растительными ядами еще не проводилось. Стас же, проверив и откинув все известные яды, начал опыты с экстрактом из содержимого желудка убитого. Работа его заняла несколько недель — Стас не покидал лаборатории до тех пор, пока весьма сложным путем не выделил из экстракта никотин. Добившись этого, Стас, сам себе не поверил и долго еще продолжал опыты, чтобы избежать ошибки: ведь никто до него никотин из органов человека не выделял. Разгадывая убийство Густава Фуньи, Жан Стас не только выделил никотин, но и выработал методику для обнаружения иных ядов растительного происхождения.

После этого профессор Стас направил экстракт следователю с письмом, в котором рекомендовал выяснить, не имел ли граф дела с никотином. Ведь его в аптеке не купишь.

Следователь далеко не сразу поверил брюссельскому профессору; сама идея казалась абсолютно бессмысленной. Да и граф, когда его спросили об этом, выказал такое удивление, что следователю стало неловко. Граф требовал немедленного освобождения, утверждая, что не имеет отношения к смерти шурина.

И все же следователь снова поехал в замок и допросил слуг. Но никотина никто из них не видел. Правда, садовник припомнил, что все лето граф занимался разведением растений для приготовления одеколона. Так как одеколон и никотин ничего общего не имеют, следователь пропустил было слова садовника мимо ушей, но, уходя, на всякий случай поинтересовался, какие же растения выращивал граф для одеколона.

— Табак, — ответил садовник. — Он хотел сделать мужской одеколон с запахом табака.

Тогда-то следователь воспрял духом. Оказывается, граф растил табак до конца октября, затем снял все листья и отнес наверх, где в кабинете с помощью каких-то реторт и склянок эти листья выпаривал и извлекал из них сок.

И еще узнал следователь: за десять дней до приезда Густава граф прекратил свои опыты, а когда служанка вошла к нему в кабинет, она увидела, что все приборы куда-то исчезли.

Обыск в замке ничего не дал, зато следователю удалось узнать от кучера, что тот как-то летом возил графа в Гент к профессору химии. Профессора отыскали, и он рассказал, что некий молодой господин в самом деле летом брал у него консультацию касательно извлечения никотина из табака и выяснил также, насколько чистый никотин смертелен.

Теперь следователь знал, что искать. Он отправил на анализ стружки с пола в столовой, одежду Густава и графа. А полицейские, которым было приказано перекопать окрестности замка, вскоре нашли целое кладбище уток и кошек, на которых граф испытывал действие никотина.

Оставалось непонятным, почему же рот и пищевод Густава так обожжены, что врачи заподозрили отравление серной кислотой? И на это дал ответ профессор Стас. Он показал на опытах с собаками, что сам по себе никотин убивает, но не обжигает. Но если, дав никотин, вы захотите избавиться от его характерного запаха с помощью уксуса, то соединение никотина и уксуса обжигает ткани. Об этом граф не знал.

На процессе граф был вынужден признаться, что Густав был отравлен никотином, однако клялся, что это произошло случайно: жена перепутала бутылку и вместо вина дала родственнику рюмку никотина. Это оправдание присяжные во внимание не приняли, граф был обезглавлен. Его жена была приговорена к пожизненному заключению.

Это дело характерно тем, что обе стороны делали ставку именно на необычные методы работы: преступник изобрел яд, который при нормальных условиях обнаружить в организме не смогли бы, и следствие вынуждено было бы признать, что Густав умер от естественных причин. Но следствие обратилось к медицине, и граф потерпел поражение.

Началось соревнование между криминалистами и преступниками, особенно если последние сами были врачами и знали свое дело профессионально. Следующий триумф токсикологии также связан с этим соревнованием. И относится уже к годам сыскной молодости Шерлока Холмса.

В 1892 году молодой нью-йоркский журналист Уайт зашел по делу в контору шерифа и увидел там весьма подозрительного вида человека, назвавшего себя Смитом. Этот Смит обвинял доктора Бьюкенена в том, что он убил свою жену.

История, которую рассказал Смит, показалась шерифу пустой, зато журналиста заинтересовала жизненным драматизмом и определенной пикантностью. Он почувствовал, что из этого можно сделать интересный материал.

Смит рассказал, что года три назад в публичном доме, который держала Энн Зутерланд, начал регулярно бывать молодой доктор. Сначала он интересовался девицами, затем его интерес переключился на саму бандершу, женщину непривлекательную, куда старше Бьюкенена.

Смит, который служил в том публичном доме кем-то вроде вышибалы или охранника, испугался, что может потерять доверие хозяйки и работу. Потому он стал наводить справки о докторе. И узнал, что тот женат на молодой женщине, которая покинула его из-за распутства супруга. Но никаких мер Смит принять не успел, потому что Энн поддалась чарам доктора, продала публичный дом, вышла за доктора и уехала с ним в Нью-Йорк.

Смит утверждал, что жили супруги плохо, и вскоре Энн умерла, как утверждает тамошний врач, «от сердечного приступа», тогда как Смит может поклясться, что сердце у мадам было здоровым, и ее попросту отравил охотник за ее деньгами проклятый Бьюкенен. И он даже знает, как он ее отравил, — морфием! Недаром доктор говорил своим приятелям, что Энн морфинистка. Но ведь Энн ненавидела наркотики и наркоманов!

Уайт вспомнил о том, что недавно присутствовал на процессе, где обвинялся человек, отравивший жену морфием. И даже вспомнил, как врачи определили, что это именно морфий, — оказывается, при смерти от отравления морфием зрачки жертвы настолько уменьшаются, что почти исчезают. Внимательный врач всегда догадается, послужил ли причиной смерти морфий.

И вот Уайт решил провести собственное расследование смерти Энн Бьюкенен. Сначала он попытался отыскать доктора. И надо же было ему узнать, что тот вернулся в свой родной город и, более того, снова женился на своей первой жене! Теперь они собираются вернуться в Нью-Йорк, чтобы получить большое наследство, оставшееся от Энн.

В беседе с одним из приятелей Бьюкенена Уайту удалось узнать, что доктор как-то похвалялся, что смог бы отравить человека морфием, но никто бы об этом не догадался. Тогда Уайт отправился к врачу, который лечил Энн и выдал свидетельство о смерти от сердечного приступа. Врач сказал, что у него вначале возникли подозрения, не имеет ли он дело с отравлением, но когда он исследовал зрачки, то обнаружил, что они ничуть не уменьшены — а это верный симптом, что морфий здесь не замешан.

Уайту стало ясно, что Бьюкенена ни в чем не обвинишь. Ведь прежде чем пойти на эксгумацию трупа, обязательно допросят лечащего врача, и его свидетельство, что морфия не было, будет решающим. А на чем тогда строить обвинение? На ненависти вышибалы публичного дома? На том, что Бьюкенен вернулся к прежней жене?

Но все же Уайту не хотелось отказываться от этого дела — он был внутренне убежден, что Смит прав, и полагал, что если он бросит это дело, то отравитель останется на свободе, чтобы завтра снова приняться за свое дело. Уайт решился встретиться с Бьюкененом и посмотреть на этого донжуана.

Донжуан, которого Уайт отыскал в ресторанчике, оказался совершенно ничтожной мелкой личностью в толстых очках. Уайт долго разговаривал с ним, пытаясь сбить его с толку неожиданными вопросами, но Бьюкенен был совершенно спокоен и ничего не опасался.

Уайт разговаривал с ним, и в голове все время вертелась мысль: что же неладно в образе Бьюкенена, что же смущает? Кого тот ему напоминает? И, уже расставаясь с Бьюкененом, он вспомнил!

Когда-то у Уайта был приятель, страдавший глазной болезнью. Он часто ходил к окулисту для обследования глазного дна. И возвращался со странно расширенными от атропина зрачками. И вот такие расширенные зрачки были у Бьюкенена. А что, если он, после смерти Энн, накапал ей в глаза атропина? И от взаимно уничтожающего взаимодействия морфия и атропина зрачки остались нормального размера?

Уайт бросился к медсестре, которая ухаживала перед смертью за Энн, и та вспомнила, что Бьюкенен лечил жену от какого-то глазного недуга и капал ей в глаза капли.

Уайту удалось добиться, чтобы Энн эксгумировали. В теле Энн обнаружили большое количество морфия.

Суд над Бьюкененом начался в марте 1893 года. Он продолжался долго и превратился в спор между химиками и патологами. Защита строилась на том, что некоторые трупные яды могут давать те же реакции, что и морфий. Так что неизвестно, отравил жену Бьюкенен или нет. И когда защите удалось поколебать присяжных, она совершила ошибку. Адвокат дал слово самому Бьюкенену, который настолько запутался под вопросами прокурора, что сам себя загубил. Его казнили в 1895 году. Так что к тому времени, когда Шерлок Холмс стал пользоваться всемирной известностью, криминалистика сделала еще шаг вперед.

В те же годы определился прогресс и в других областях криминалистики. В ней возникли направления, которых ранее не существовало. Например, баллистика. Дело шло к возникновению полицейских лабораторий и созданию специальной должности экспертов-криминалистов.

Впрочем, криминалистика развивалась во всем мире довольно неравномерно. И если говорить о торжестве научных методов, то Великобритания оставалась далеко позади, она отставала не только от Франции, но в некоторых аспектах и от Аргентины.

И очевидно, нужен был только толчок, чтобы общественное мнение страны проснулось и потребовало перемен.

Этим толчком стал Джек-потрошитель.

* * *

Началась эта история 7 августа 1888 года в одном из самых бедных районов Лондона, застроенном ветхими домами, населенного народом бедным и далеко не всегда честным.

Жильцы дома, называвшегося Джордж-Ярд, муж и жена Махони, вернулись к себе в квартиру в два часа ночи. Ничего подозрительного на лестнице они не увидели. Через полтора часа домой вернулся другой жилец, шофер такси. Поднимаясь по темной лестнице, он заметил на площадке второго этажа скорчившуюся фигуру. Он решил, что на лестницу забрел пьяница. В пять утра, когда уже начало светать, третий жилец по имени Джон Ривс пошел на работу. Когда он проходил по площадке второго этажа, он тоже заметил лежащую фигуру, но смог разглядеть, что человек лежит в луже крови. Тогда жилец решил сообщить в полицию.

Приехавшие полицейские установили, что это тело Марты Тэрнер, тридцати пяти лет, проживавшей неподалеку. Марта была проституткой. Полицейский врач насчитал на ее теле тридцать девять глубоких ран, нанесенных, по крайней мере, двумя ножами.

Убийства не были в диковинку в том районе, а о судьбе проститутки некому было жалеть. Так что этот случай был лишь отмечен в протоколе, но внимания прессы или полиции не привлек.

Через три недели в том же районе кебмен, проходивший в четыре утра по Бакс-Роуд, заметил в канаве смятый кусок брезента. Брезент мог пригодиться, поэтому кебмен подошел к канаве и тут понял: то, что показалось ему брезентом, было молодой женщиной, мертвецки пьяной или мертвой. Тут кебмен услышал шаги — по улице спешил еще один ранний прохожий. Кебмен подозвал его, и вместе они склонились к женщине. Кебмен зажег спичку, и тогда стало ясно, что горло женщины перерезано.

Полиция опознала убитую как Мэри Никольс, проститутку, которую в последний раз видели, сильно пьяную, в половине третьего ночи. В мертвецкой врач обнаружил, что женщина не только зарезана, но и выпотрошена.

На следствии врач уверенно заявил, что преступник разбирается в хирургии, к тому же он утверждал, что это тот же человек, который убил Марту Тэрнер.

К тому времени, когда врач сделал это заявление, все внимание лондонских газет было уже приковано к таинственному убийце. Так как 8 сентября, через неделю после убийства Мэри Никольс, он настиг свою третью жертву. Энни Чепмен, вдова средних лет, также занималась проституцией и ночевала в ночлежках. В ту ночь она объявилась у своей постоянной ночлежки в два часа ночи, но туда ее не пустил сторож, потому что она была пьяна и без пенса денег. Поскандалив со сторожем, Энни сдалась и отправилась снова на панель заработать требуемые для ночлега четыре пенса.

Ее тело было найдено через четыре часа во дворе, возле рынка. Горло женщины было перерезано, живот распорот.

Именно это, третье, убийство и вызвало бурю в Лондоне. Теперь уже нельзя было сомневаться, что все три убийства последних недель — дело рук одного преступника. Можно было увидеть закономерность: жертвами становились лишь гулящие женщины, убийца получал наслаждение от своего дела и, даже убедившись в том, что женщина мертва, долго еще кромсал ее тело. Более всего смущало утверждение полицейских, что преступником не мог быть грубый, темный пьянчуга: так владеть ножом и так знать анатомию мог лишь медик.

Лондон, особенно бедный Ист-Энд, был в панике. Никто не знал, где преступник нанесет следующий удар, — не исключено, что он не ограничится проститутками. Ужас возникал в первую очередь из-за жестокости и, если так можно сказать, изысканности убийств.

Разумеется, охота за убийцей шла по всему Лондону, в первую очередь в Ист-Энде. Надо было отыскать если не самого преступника, то хотя кого-то, кого можно было бы возвести в этот ранг.

Выбор пал на Джона Пицера. Пицер был сапожником, у него было прозвище «кожаный фартук». Непонятно, что сконцентрировало подозрения именно на этом безобидном человеке. Пожалуй, виноват был большой сапожный нож, с которым он как-то по рассеянности вышел на улицу. Пицера арестовали и долго допрашивали, а тот никак не мог взять в толк, чего от него хотят. Вскоре стало ясно, что Пицер не мог иметь отношения к убийствам, и, к негодованию многих соседей, его освободили. Затем был схвачен немец по имени Людвиг, мясник с бойни, какой-то бродяга… Но всех их в конце концов пришлось отпустить.

Постепенно центр всеобщего раздражения сконцентрировался на самой лондонской полиции. Всем было ясно, насколько она беспомощна, не подозревая, с какого конца взяться за это дело. Газеты единодушно набросились на комиссара полиции сэра Чарльза Уоррена, которого английский писатель Эрик Эмблер характеризовал как «свиноподобную дубину, загнавшую Скотленд-Ярд в состояние одеревеневшей некомпетентности». Даже королева Виктория, пожилая дама, убежденная в том, что в доброй Англии все хорошо, присоединила голос к общему хору критиков, заявив официально, что весьма удручена происходящими убийствами и советует полиции «нанять побольше детективов».

И вот в атмосфере бурлящего скандала неизвестный преступник совершил 30 сентября сразу два убийства!

В час ночи ломовой извозчик завел во двор свою лошадь, чтобы напоить и накормить ее после тяжелого дня. Но лошадь внезапно захрапела, начала брыкаться. Возчик думал, что ее испугала крыса, и, взяв фонарь, пошел в угол двора. Там лежало тело женщины в луже крови, с перерезанным горлом. Кровь все еще лилась из горла. То есть убийца сделал свое дело буквально за минуту до появления во дворе возчика. Перепуганный возчик кинулся звать на помощь.

Приехавшая полиция была убеждена в том, что убийца, застигнутый возчиком, спрятался во дворе за старыми ящиками и бочками, а когда возчик побежал за помощью, воспользовался этим, чтобы скрыться.

Но далеко убийца не ушел…

В час сорок пять минут той же ночью патрульный полицейский обходил площадь Майтр в пятнадцати минутах ходьбы от того двора, где только что произошло убийство. Полицейским было строго приказано утроить бдительность, поэтому в ту ночь патрульный осматривал темные углы и закоулки. В одном из таких закоулков полицейский увидел тело женщины средних лет по имени, как вскоре выяснилось, Кэтрин Эддоуз. Выяснилось также, что за два часа до смерти она была задержана полицейским, потому что пьяной буянила на улице. Полисмен отвел ее в участок и оставил там выспаться. Но к часу ночи камера оказалась переполненной, и, так как Кэтрин достаточно протрезвела, чтобы самолично добраться до дома, ее отпустили.

Полагают, что убийца был страшно раздражен тем, что возчик настиг и чуть было не увидел его во дворе, из-за чего убийца не смог завершить «ритуальный» процесс измывательства над жертвой. Поэтому он так изрезал ножом Кэтрин, что ее далеко не сразу удалось опознать. Затем убийца умело вырезал из тела печень и отрезал веки.

Но никаких следов не оставил.

На следующий день Центральное агентство новостей сообщило, что еще 27 сентября оно получило письмо, подписанное «Джек-потрошитель», в котором тот бахвалился: «В следующий раз я оттяпаю уши и пришлю их в полицию». Это же агентство сообщило, что наутро после убийства к ним поступила окровавленная открытка, на которой красными чернилами было написано: «Я не шутил, старина, когда дал тебе намек. Услышишь о моем новом дельце завтра. Сразу двоих. С первой вышла накладка — не успел отрезать ей уши для наших лопухов-полицейских…»

Эффект этих писем, наложившись на известия о двойном убийстве, потряс Лондон и всю Англию. Сегодня специалисты убеждены, что и письмо и открытка были делом рук какого-то шутника, но в тот день никто не усомнился в их аутентичности. Эти письма дали имя убийце. И доказали Англии, что ее полиция никуда не годится.

На самом деле полиция и Скотленд-Ярд делали все от них зависящее, чтобы отыскать убийцу и обеспечить безопасность на улицах. В Лондон свезли полицейских со всей страны, мобилизовали солдат для того, чтобы патрулировать Ист-Энд и другие бедные районы. Но убийце либо сказочно везло, либо он был удивительно ловок. Ведь полицейский, который обнаружил тело Кэтрин в час сорок пять, обходил ту же площадь пятнадцатью минутами ранее. И ничего подозрительного не заметил.

Комиссар полиции решил принять дополнительные меры и не придумал ничего лучше, как устроить публичные испытания всех полицейских ищеек в одном из городских парков. В результате все ищейки потерялись, и их пришлось долго искать и ловить. Эти испытания стали последней каплей сэру Чарльзу предложили подать в отставку. Пожалуй, тут мы имеем дело с редчайшим случаем, когда убийца смог лишить поста самого начальника полиции.

Патрули с удвоенной энергией обходили темные улицы и площади, время от времени арестовывали подозрительных иностранцев и бродяг, но потом их приходилось отпускать. А Джек-потрошитель бездействовал. Через месяц газеты стали уделять ему меньше места, появились иные сенсации. И тут 9 ноября он неожиданно нанес новый удар.

Его шестой жертвой стала хорошенькая и молоденькая Мэри Келли, которая, правда, занималась тем же ремеслом, что и прежние жертвы. У Мэри была своя квартирка на Дорсет-стрит неподалеку от места предыдущего убийства. Именно там Мэри и погибла.

Окно квартирки Мэри выходило прямо на улицу, и кто-то из ее знакомых, проходя мимо в одиннадцать утра, постучал в окно. Не получив ответа, заглянул в щелку между рамой и занавеской. И тогда увидел…

Уже к полудню все лондонские газеты выпустили экстренные издания. Стало известно, что Джек-потрошитель не спеша и не боясь, что его кто-нибудь застанет, умело разрезал тело Мэри на куски и разложил их кольцом вокруг торса.

Лондон опять замер в ужасе.

Но больше ничего не произошло. Джек-потрошитель исчез…

Существует несколько версий того, что произошло. Наиболее популярна гипотеза, что убийца был врачом в одной из лондонских больниц, человеком маниакально религиозным, который решил таким образом победить порок проституцию. После шестого убийства он якобы покончил с собой.

Мне приходилось читать и теорию о том, что убийца принадлежал к знатному и богатому роду, был человеком ненормальным, садистом… Последнее убийство совсем уж сверзило его с катушек, и семья, узнав, в чем дело, отправила его в частный госпиталь, где он и умер.

Наконец, особо широко обсуждалась и разукрашивалась теория с элементом романтики. Она утверждает, что убийцей был хирург, который поставил целью найти и убить именно Мэри Келли, и лишь ее одну. Так как эта девушка заразила его сына сифилисом. Остальные убийства он совершил в процессе поисков Мэри, чтобы не оставлять свидетельниц этих поисков, а уродовал он тела, чтобы все думали, что убийства — работа сумасшедшего. Возможно, он брал те внутренние органы, которые не удалось отыскать, для своей анатомической коллекции.

Конечно, тремя теориями число их не ограничивается. Да и каждый из уважаемых читателей, разумеется, уже готов предложить свою версию. Но для современных криминалистов и психиатров наибольшую загадку в этой истории представляет исчезновение Джека-потрошителя. Почему он прервал свои преступления? Правда, есть виды шизофрении, при которых после окончания припадка больной забывает о том, что делало его «второе я».

Что еще известно о Джеке-потрошителе?

Современные исследователи как один сходятся на мысли, что он выглядел обыкновенно и совсем нестрашно. Не забывайте, что Лондон находился в состоянии паники и уж конечно каждая уличная проститутка знала, что ей грозит опасность. И ни одна из них не пошла бы в темный двор со зловещим незнакомцем. Когда Джек-потрошитель настиг свою предпоследнюю жертву и уговорил ее мирно последовать за ним в темный закоулок, он был вернее всего в крови от только что совершенного четвертого убийства. Поэтому среди историков криминалистики бытует мнение, что это был местный житель, которого эти женщины (а убийства происходили в одном районе) знали и имели основание не опасаться. И совсем вряд ли это был представитель «чистых» классов — уличные женщины в те ночи конечно бы сразу заподозрили неладное — ведь газеты только и писали о таинственном докторе-потрошителе.

Какова бы ни была судьба Джека-потрошителя — он сыграл важную и во многом даже решающую роль толчка в истории английской криминальной полиции. Недаром писали тогда, что если бы Скотленд-Ярд использовал дактилоскопию, убийцу отыскали бы в два счета. Но у Скотленд-Ярда в 1888 году не было ни лабораторий, ни специалистов, ни научного метода. Сотни полицейских носились по городу, но никто не знал, как искать убийцу.

И в значительной степени именно память о Джеке-потрошителе вызвала такой интерес к Шерлоку Холмсу с его научным методом. Когда читатель открывал книгу Конан Дойла, он, если не был дебилом, скоро понимал (и разделял позицию автора), что приверженность Скотленд-Ярда к первобытным методам сыска делает его совершенно беспомощным. Да что говорить о дактилоскопии — во всех шести убийствах никому даже не пришло в голову научно искать следы убийцы на месте преступления.

Шерлок Холмс это бы обязательно сделал.

* * *

Конан Дойл встретил 1893 год знаменитостью. Но, к сожалению для писателя, знаменитость ему принес именно Шерлок Холмс, а не исторические романы, в которые он вкладывал все силы.

Писатель, правда, утешался тем, что он уже близок к тому, чтобы выполнить обязательства перед журналом и издателями. Еще один рассказ — и можно скинуть с себя тяжкое бремя.

В апреле 1893 года Дойл радостно написал матери: «Настроение отличное. Я уже перевалил за середину рассказа о Холмсе, последнего рассказа, после которого этот джентльмен исчезнет, чтобы больше никогда не возвращаться! Мне даже его имя слышать противно!» И очевидно, не без вздоха облегчения Артур Конан Дойл убил великого сыщика и поставил точку.

После опубликования рассказа читатели «Стренда» подняли бурю. Они были искренне возмущены. Для большинства даже знавших, что Шерлок Холмс не более как литературный персонаж, он представлялся более реальным, чем те детективы Скотленд-Ярда, о которых писали газеты. Именно он, а не Скотленд-Ярд символизировал надежду на разоблачение преступников.

Но Конан Дойлу в те дни было совсем не до Шерлока Холмса. В последнее время Туи что-то много кашляла, быстро утомлялась. Доктор Дойл заподозрил неладное, но не решился сам вынести диагноз, а попросил осмотреть жену своего знакомого врача. Тот сказал, что у Туи далеко зашедший процесс в легких. Смерть ее — дело ближайших месяцев, и ничто ее уже не спасет.

Но Артур Конан Дойл был человеком, который никогда не сдавался. Выслушав диагноз и соберя затем консилиум, который лишь подтвердил то, что сказал первый доктор, Конан Дойл тут же, не теряя ни одного дня, отменил все свои обязательства, встречи, лекции, выступления, собрал все деньги, что принес Шерлок Холмс и исторические романы, купил билеты и уехал вместе с Туи в Швейцарию, в Давос, на туберкулезный курорт. Он решил, что будет жить там до тех пор, пока Туи не станет лучше, что он станет теперь не только ее мужем, но и лечащим врачом.

И на много месяцев Конан Дойл стал отшельником в тихой швейцарской долине.

Туда, в Швейцарию, доносились слухи о событиях в Лондоне. Конан Дойлу пересылали сотни писем читателей с просьбами, мольбами и даже угрозами, все они требовали одного — оживить Шерлока Холмса, все выражали возмущение — как посмел Конан Дойл убить такого человека! Конан Дойл узнал, что в Лондоне среди клерков Сити и городской молодежи появилась мода — цилиндры и котелки обтягивали черными лентами в знак траура по детективу.

Сначала эти письма забавляли Конан Дойла, а затем стали раздражать и возмущать. Он боролся с настоящей трагедией, состояние Туи было очень тяжелым, а его соотечественники в Лондоне как бы играли в трагедию.

Конечно же Конан Дойл в Швейцарии работал. Но, разумеется, к детективу не возвращался — он начал писать новую историческую повесть.

Будучи, как всегда, человеком активным и изобретательным, Конан Дойл, прочитав о путешествии молодого Нансена на лыжах через Гренландию, обнаружил, что в Швейцарии о лыжах никто не имеет представления. Тогда Конан Дойл выписал из Норвегии несколько пар лыж, сам научился ходить на них и кататься с гор, организовал и предпринял первый поход на лыжах по горам — именно с легкой руки писателя лыжи привились в Швейцарии. И сегодня даже трудно представить (особенно если видишь швейцарских лыжников на олимпиадах и соревнованиях на кубок мира), что первым лыжником был англичанин, который жил в Давосе, выхаживая свою безнадежно больную жену.

Забота Конан Дойла принесла плоды. К апрелю 1894 года, проведя полгода в долине, Туи почувствовала себя настолько лучше, что стала требовать вернуться домой: она истосковалась по детям, по Англии. К тому же она понимала, что ее муж не может жить в изолированной долине отшельником — он должен был общаться с людьми, он задыхался от вынужденной изоляции.

Посоветовавшись с врачами, Конан Дойл решил отыскать в Англии место в сосновом лесу, на возвышенности. И, найдя такое, стал строить там дом. Туда они с Туи и переехали. Болезнь ее не прошла, но немного отступила.

В том году Конан Дойл, чтобы как-то поправить пошатнувшееся финансовое положение, согласился на тур лекций по Соединенным Штатам. Встречали его в Америке хорошо, там было много его читателей, но Конан Дойл был вынужден признать, что для американцев он был именно Шерлоком Холмсом — там разницу между ним и великим детективом мало кто видел. Но все же на требования и просьбы оживить Шерлока Холмса Конан Дойл отвечал твердым отказом.

Он писал в те годы исторические рассказы о соратнике Наполеона бригадире Жераре, написал повесть «Трагедия „Ороско“», и ничто не могло заставить его вернуться к Шерлоку Холмсу…

В 1897 году в жизни Конан Дойла случилось несчастье. Впрочем, может, для другого человека это и не было бы несчастьем. Но Дойл глубоко переживал ситуацию, в которой оказался. Он встретил и полюбил Джин Леки, красивую зеленоглазую двадцатичетырехлетнюю певицу и наездницу. Джин тоже полюбила Конан Дойла. Но для него развод с Туи был невозможен. Тут не было никаких религиозных соображений — Конан Дойл оставался атеистом. И может быть, если бы Туи была здорова, проблема решилась бы иначе, но Конан Дойл не мог даже помыслить об измене Туи, жизнь которой в значительной степени зависела от того, насколько она верила Артуру.

Разлюбить Джин он не мог, и Джин также любила Артура. Но они старались встречаться как можно реже.

До какой-то степени этим (помимо соображений гражданских) объясняется и то, что в 1900 году, когда началась англо-бурская война, известный писатель Конан Дойл уехал на фронт, стал врачом в полевом госпитале, в страшных условиях полупустыни боролся с эпидемией холеры, сам чудом остался жив. Вернувшись, кинулся в политическую деятельность, правда не достиг в ней больших успехов. В эти годы Конан Дойл мечется: начинает одну работу, бросает, берется за другую — ему кажется, что он пишет все хуже…

Характер в те годы у него испортился, к тому же беспокоили мелкие болячки. И как-то один из друзей уговорил его поехать на несколько дней в графство Девон, где у того был дом, чтобы немного развеяться.

Жили они на краю обширного болота, за которым располагалась тюрьма. Дом был старый, казалось наполненный тайнами. Конан Дойл часто бродил один по болотам и пустошам, представляя себе, какие драмы могли разыгрываться в этом пустынном месте.

Вернувшись домой, он захотел написать об этом — передать ощущение одиночества, ночных страхов, голосов на болоте… Но что это будет? Историческая повесть? Нет. Пускай сюда приедет доктор Ватсон. Так родилась повесть «Собака Баскервиллей».

Конан Дойл и не думал, что он оживит своего героя. Действие «Собаки Баскервиллей», как утверждал он, происходит задолго до смерти Шерлока Холмса. И пускай журнал и читатели не питают особых надежд — исключение лишь подтверждает правило.

Пожалуй, еще ни одно произведение о Шерлоке Холмсе не пользовалось таким успехом, как «Собака Баскервиллей». Говорят, что, когда повесть вышла отдельным изданием, впервые в Лондоне с ночи выстраивались очереди желавших купить книгу.

Но самому Конан Дойлу успех удовлетворения не принес. Ему было тогда сорок три года, он был на вершине сил и таланта. Но не видел выхода — ни в личной жизни, ни в литературе. Туи, как бы он ни заботился о ней, становилось все хуже. И снова Конан Дойл бросал все дела, вез ее в Швейцарию, достраивал дом, метался — сестры и братья тоже требовали денег. И хоть он стал сэром Конан Дойлем и считался тогда самым популярным писателем Англии, литературная работа казалась обузой.

В 1903 году американский издатель обратился к нему с просьбой оживить все же Шерлока Холмса и написать еще несколько рассказов, обещая за это гонорар, о котором иной писатель не мог и мечтать. Конан Дойл, к удивлению своих друзей и близких, вдруг согласился. И послал открытку в США: «Хорошо. А. К. Д.»

Рассказы, написанные им после «воскрешения» Шерлока Холмса, были не хуже и не лучше тех, что он писал раньше — Конан Дойл стал мастером и сама техника письма труда уже не представляла.

* * *

За десятилетие, прошедшее между гибелью и воскрешением Шерлока Холмса, ситуация в сыскном деле коренным образом изменилась. Скотленд-Ярд наконец-то сдвинулся с мертвой точки.

В 90-е годы Шерлок Холмс, чему есть немало свидетельств, был примером для передовых криминалистов. Если полицейское начальство видело в нем лишь нападки на Скотленд-Ярд, то все, кто стремился к переменам, почитали Дойла союзником. Сегодня трудно судить, насколько рассказы о Шерлоке Холмсе реально повлияли на перестройку английской криминалистики, но составной частью ее, в частности в формировании общественного мнения, они стали.

Когда же через пятнадцать лет Конан Дойл «оживил» своего героя, времена изменились. Реальные соперники сыщика обогнали его. Если в 90-х годах многие детективы рассматривали Шерлока Холмса как своего коллегу, то теперь сотрудники Скотленд-Ярда могли уже позволить себе снисходительную усмешку по отношению к методам этого сыщика. В конечном счете организация профессионалов сильнее талантливого дилетанта.

Можно обратиться к воспоминаниям главного суперинтенданта Скотленд-Ярда, одного из «большой четверки» ведущих английских детективов Френсиса Карлина. Рассказывая о работе Скотленд-Ярда в первые десятилетия нашего века, он пишет: «Большинство моих современников, полагаю, изучали концепцию детективной профессии по работам сэра Артура Конан Дойла. Каждый помнит, наверное, что в саге о Шерлоке Холмсе Бейкер-стрит всегда добивалась успехов за счет Скотленд-Ярда. Если воспринимать произведения Конан Дойла как сознательные нападки на наше учреждение, чего я никак не думаю, окажется, что мы в Скотленд-Ярде не более как толпа некомпетентных идиотов. Но, к сожалению, выросло уже целое поколение людей, которые утвердились в этом мнении и забрасывают нас письмами, почему это мы не можем разгадать все преступления и почему мы упускаем убийц и грабителей. Разумеется, сыщик в романе обязательно поймает свою жертву. Для этого ему дается три сотни страниц…»

И далее профессионал рассказывает английскому читателю тех лет, как же в самом деле работает детектив. Учтем при том, что мистер Карлин детектив старой закалки, начавший трудиться в Ярде в 1890 году, другими словами, он — современник Шерлока Холмса. Некоторые из методов криминалистики, лишь входивших в обиход в 20-е годы, ему известны, но им не применяются — это забота молодежи. Но сам принцип детективной работы, который он провозглашает, категорически разнится от метода Шерлока Холмса. Так что воспоминания суперинтенданта как бы проникнуты постоянным спором с Конан Дойлом, спором, который начался для Ярда в ситуации несладкой, когда профессионалы все время проигрывали борьбу с вымышленным сыщиком, но которые взяли верх, когда криминалистика стала наукой и как таковая была взята на вооружение государственными детективными службами.

Разумеется, мистер Карлин все время подчеркивает, что работа детектива лишена романтики и приключений. Что работа эта кропотливая и зачастую именно в силу своей примитивности совершенно неинтересна для литературы.

Описывая порядок своей работы, Карлин вначале описывает исследование места преступления и, если это убийство, обследование трупа. В этом обследовании, как подчеркивает профессионал, нельзя обойтись без дактилоскописта, который снимет все отпечатки пальцев, и врача, который осмотрит тело и даст первое заключение о времени и методе убийства. Суперинтендант доказывает, что помещение, в котором произошло убийство, должно тщательно оберегаться от посторонних, для того чтобы не были уничтожены следы. При грабеже наиболее продуктивно найти отпечатки пальцев преступника и затем искать их по сводной картотеке Ярда, так как грабители и воры чаще всего профессионалы и среди них много рецидивистов. Однако в случае убийства поиски в картотеке редко дают положительные результаты: преступники профессиональные не идут на убийство, им нужны деньги, но на виселицу ради этого идти они не намерены. Убийство обычно совершают люди, отпечатков пальцев которых в картотеке нет. Убийство, за редчайшим исключением, — занятие непрофессиональное.

При обращении к картотеке Ярда — а без нее современное расследование, с точки зрения суперинтенданта, немыслимо — обязательно надо искать там сходные стереотипы поведения преступника. Обычно преступники-рецидивисты рабы своих привычек. И это тоже отражено в сводной картотеке. Карлин приводит забавный случай, иллюстрирующий этот тезис. К нему обратился состоятельный человек, квартиру которого ограбили, когда он был в отпуске. Причем вор не торопился, работал тщательно и вывез все добро, не опасаясь, что хозяин вернется. Обратившись к общему индексу стереотипов поведения воров, Карлин вскоре отыскал то, что ему требовалось, и вызвал пострадавшего.

— Скажите, — спросил он, — когда вы ехали в поезде на юг, вы никому не давали вашего адреса?

Пострадавший удивился, но потом вспомнил.

— Да, был один очень солидный джентльмен, с которым у нас общие увлечения. Я сам предложил ему как-нибудь написать мне и, может, даже навестить… Но он такой солидный!

— Разумеется, — согласился Карлин. — Он очень солиден. Более того, всегда хорошо одевается, ухаживает за прической и ногтями. Рост его около шести футов, волосы светлые, лицо гладкое, розовое, два золотых зуба, небольшой шрам на подбородке…

— Это он! — Пострадавший был потрясен.

Карлин не знал всех преступников Лондона, как в свое время Джон Филдинг. За день до того он и представления не имел о преступнике, который знакомился в поездах с отпускниками, умело провоцировал их на разговор о коллекционировании или иных увлечениях, тут же признавался, что и сам грешит тем же, — так что в результате очарованный попутчик давал ему адрес квартиры, в которой никого не будет в течение ближайшего месяца. Умело составленный индекс всеобщей картотеки позволил быстро отыскать этого «специалиста».

Любопытно отметить, как резко выступает Карлин против грима любимого занятия Шерлока Холмса. «Опираясь на мой опыт и опыт моих коллег, я могу заявить, что использование грима, накладных усов и бород, париков и т. д. совершенно исключено. Я могу переодеться, но никогда не стану мазать лица или клеить что-то на него. Любой подобный грим, особенно днем, выдаст себя внимательному и осторожному наблюдателю. Зато, — признает Карлин, переодевание может сослужить бесценную службу». В этой связи он приводит любопытный пример.

В расследовании дела о похищении алмазов в Хаттон Гардене, в 1913 году Скотленд-Ярд получил информацию, что преступники собираются днем в условленном месте и обсуждают важные проблемы. Надо было обязательно приблизиться к ним так, чтобы услышать, что они говорят. Все попытки это сделать срывались, потому что воры настораживались, увидя незнакомого человека, и замолкали. И тогда одному из детективов пришла в голову парадоксальная мысль. Он переоделся полицейским и в таком виде направился к преступникам. Они взглянули на него равнодушно и продолжали свой разговор, хотя полицейский стоял в двух шагах. Ни одному из опытных преступников не пришла в голову мысль, что детектив может переодеться в полицейского. Последний же был просто постовым, то есть человеком тупым, ничего не понимающим.

Не отрицая дедуктивного метода в работе и даже противопоставляя его «французскому» индуктивному методу, когда детектив заранее предполагает преступника и ищет против него улики, а не разыскивает его по уликам, Карлин подчеркивает важность опознания и показывает, что уже к 1910 году были выработаны твердые правила «парада» с целью выявления преступника свидетелями. На «параде» должно было быть восемь человек, обязательно схожего сложения и, если можно, внешности. Для этого была отработана система приглашения свидетелей в Скотленд-Ярд. Полицейский выходил на улицу и стоял, вглядываясь в лица прохожих, пока не находил человека, отвечающего характеристике подозреваемого. Обычно все законопослушные англичане соглашались потратить полчаса, чтобы способствовать правосудию. Однажды, вспоминает Карлин, случилось почти невероятное: у полиции было описание человека, который напал с ножом на человека и опасно ранил его. По описанию был задержан человек, у которого не было алиби, но он ни в чем не сознавался. Тогда и было решено устроить парад.

Как и принято, полицейский вышел из Ярда и тут увидел, что неподалеку стоит мужчина, по типу подходящий для «парада». Полицейский направился к нему и сказал:

— Я офицер полиции и попрошу вас следовать за мной в Скотленд-Ярд.

К удивлению полицейского, человек бросился бежать. А когда человек бежит от полицейского, то полицейский обязательно бежит за ним.

После драматической погони полицейский поймал беглеца, и тот в отчаянии признался:

— Ваша взяла. Да, это я зарезал того типа. Но скажите, как вы меня узнали?

Оказалось, что и в самом деле тот мужчина, что ждал в Скотленд-Ярде опознания, был ни в чем не виноват, кроме того, что настоящий преступник был на него похож. Настоящий же преступник следил за тем, что происходит в Ярде, и околачивался по соседству. Так что полицейский привел его все же на «парад», и там свидетели его опознали.

Далее Карлин рассказывает об использовании фотографии в криминалистике, о технике допроса и т. д.

И чем дальше читаешь воспоминания детектива, тем более понимаешь, как все изменилось. И насколько сильнее стали профессионалы, чем умный, ученый, наблюдательный Шерлок Холмс, лишенный всей суммы знаний и методики, лабораторий и дактилоскопии, чем пользовались коллеги из обиженного им Скотленд-Ярда.

Но когда профессионалы сетовали на Конан Дойла за то, что он незаслуженно подрывал их репутацию, они, будучи по-своему правы, не учитывали того, что и Скотленд-Ярду свойственны ошибки и что даже вся техника мира не может порой добыть истину, видную невооруженным, но проницательным глазом. Конан Дойлу вскоре предстояло убедиться в том, что государственная машина далеко не всегда добивается правды.

* * *

После выхода в свет книги о воскресшем Шерлоке Холмсе феномен слияния образа автора и его героя в глазах читателя стал настолько очевиден, что в письмах к Конан Дойлу, в интервью, в статьях о нем авторы постоянно путались, о ком же они пишут. В самом деле, сыщик все более терял черты хирурга Белла и приобретал облик автора.

Правда, хоть Конан Дойлу не хотелось в том признаваться, его ученый сыщик за прошедшие десять лет значительно отстал от криминалистики. Он предпочитал по-прежнему раскрывать преступления силой логики. Шерлок Холмс не хотел признаться в том, что баллистические испытания, анализ остатков ядов при эксгумации трупов, определение группы крови и проч. было за пределами его возможностей. Шерлок Холмс символизировал собой совершавшуюся революцию в криминалистике, но, когда она произошла, он остался в прошлом. В некоторых своих рассказах Конан Дойл еще поднимался до высот прошлого, но в большинстве они стали, как писал Корней Чуковский, «схематичны, бесцветны, лишены остроумия».

Мир вокруг изменялся с невероятной быстротой. Великие европейские державы катились к мировой войне. Техническая революция, лишь набиравшая темпы к концу XIX века, в первые годы следующего привела к принципиальным переменам в жизни Европы. Подумайте, буквально в несколько лет появились автомобили, поднялся в воздух первый самолет, зазвонил телефон, в небе реяли дирижабли. В военных лабораториях разрабатывались отравляющие газы, заводы Круппа строили первые дальнобойные орудия, а на верфях спускали в воду линкоры. Как ни парадоксально, во многом мир 1905 года ближе к нашим дням, чем к миру 1890 года. Некоторые писатели осознали это, в первую очередь перемены уловил и отразил в своих романах современник и приятель Конан Дойла Уэллс, но сам Конан Дойл, находясь в тисках личной трагедии, в литературном кризисе, не был готов к тому, чтобы сделать шаг вперед в литературе, и его Шерлок Холмс остался в XIX веке.

…Лето 1906 года было очень жарким. Даже в доме Конан Дойла, спрятавшемся в сосновом лесу, для того, чтобы поддерживать жизнь Туи, было трудно дышать. Конан Дойл был обеспокоен состоянием жены и уже подумывал, не отправиться ли снова в Швейцарию, но неожиданно наступила развязка. Тринадцать лет Конан Дойл делал все, чтобы спасти свою Туи, но болезнь оказалась сильнее. В середине июня ей внезапно стало плохо, пошла горлом кровь, Туи потеряла сознание. Утром приехали из Лондона врачи, но ничего утешительного они сказать не могли. Очевидно, Туи уже несколько недель чувствовала себя плохо, но сумела скрыть ухудшение от Артура. Когда приступ прошел, она, как прежде, улыбалась, успокаивала близких, но встать с постели уже не смогла, и врачи категорически запретили Конан Дойлу даже и мечтать о том, чтобы трогаться в путь.

Три недели после этого Конан Дойл ни на минуту не отходил от ее постели. Доказательством этого остались его ежедневные открытки — доклады брату, которые он ему отправлял. Он не терял надежды до последнего дня, хотя как врач понимал беспочвенность своих надежд. Умерла Туи 4 июля 1906 года, не выпуская руки Артура. Было ей сорок девять лет.

Похоронив Туи, Конан Дойл заболел. Впервые в жизни он заболел так тяжело, что некоторое время врачи боялись за его жизнь. Диагноза они поставить не смогли. Сам же он говорил: «Нет у меня никаких симптомов. Только слабость». Потом уже, еще не в силах подняться, он писал матери: «Я всю жизнь старался делать так, чтобы у Туи не было ни одной несчастливой минуты: я отдавал ей все внимание, делал все, чтобы ей было лучше. Смог ли я это сделать? Как я надеюсь, что это так! Господь знает, что я честно старался».

В письме видна боль совести Конан Дойла. Он казнил себя за несчастную любовь к Джин, которую он скрывал девять лет, но которая, как ему казалось, могла отнять у Туи то внимание, в котором она нуждалась. И тяжелая болезнь Конан Дойла была вызвана не только потерей близкого человека, но и угрызениями совести.

Лишь через полгода исхудавший, бледный Конан Дойл начал вставать с постели. Он заметил, что за окном снег, наступает Рождество… Как-то он в первый раз прошел к себе в кабинет, где его секретарь откладывал для него некоторые письма из тех двух тысяч, что поступали ежемесячно! Несколько вечеров Конан Дойл просидел, разбирая почту. Наконец, он открыл толстый конверт, набитый вырезками из газет, посвященными уголовному делу трехлетней давности. Он начал читать вырезки и зачитался. К вырезкам было приложено письмо. Его автор умолял о помощи, потому что надеялся, что Шерлок Холмс и Конан Дойл — один и тот же человек, что писатель, подобно сыщику, не оставит в беде невинно осужденного.

* * *

Деревня Грейт Вирли находится неподалеку от Бирмингема. Среди полей кое-где поднимаются копры и терриконы старых угольных шахт. Так что в той местности живут и фермеры и шахтеры.

Как-то утром в августе 1903 года мальчик Генри шел по полю недалеко от шахты и вдруг заметил, что в канаве что-то движется. Он подбежал туда и увидел, что там бьется лошадь, живот которой вспорот. Мальчик позвал на помощь. Услышали шахтеры, что как раз шли на смену. Они окружили животное. Вскоре прибежали и многочисленные полицейские.

Полицейские оказались поблизости потому, что искали странного преступника, который убивал домашних животных. Смерть лошади, найденной у шахты, была восьмым подобным случаем за последние полгода.

Надо заметить, что после каждого такого преступления полиция получала издевательское письмо, подписанное именем одного ученика Уолсальской школы, что находится в шести милях от Грейт Вирли. Причем уже давно было доказано, что этот мальчик не имел и не мог иметь ничего общего с этими преступлениями.

Полицию пугало то, что в письмах угрожали, что, когда преступнику надоест резать лошадей, он примется за молоденьких девочек.

Для жителей окрестных деревень преступник был подобен Джеку-потрошителю — его боялись, его ненавидели. Все обвиняли полицию в беспомощности — ведь не в Лондоне живем, здесь каждый на виду.

Впрочем, местный полицейский инспектор Кемпбелл был уверен, что знает, кто преступник. И когда была найдена лошадь, он принял решение. Поэтому сопровождаемый несколькими полицейскими инспектор направился к дому местного священника. Он был намерен арестовать его сына.

Пастор местной церкви Сапурджи Эдалджи, что уже тридцать лет служил в маленькой церкви, родился в Индии и, получив образование в английской семинарии, остался в Европе. И хоть жители прихода привыкли к тому, что у них такой странный пастор, его недолюбливали — все же он был цветной, «черный».

Пастор был женат на англичанке, но его старший сын, которому исполнилось двадцать семь лет, Джордж Эдалджи унаследовал темную кожу и внешность отца. Он работал в юридической конторе в Бирмингеме и каждое утро поездом в семь двадцать уезжал в город, а в половине седьмого возвращался в родительский дом, который стоял возле небольшого разъезда. Джордж Эдалджи был талантливым юристом, но при том он страдал комплексом неполноценности и всегда ожидал удара, нападок, шутки — был он мал ростом, болезнен, тих и застенчив. То, что этот «черный» Джордж занял такое хорошее место в Бирмингеме, лишь подливало масла в огонь. Нет, не любили в Грейт Вирли пасторского сына. К тому же он не пил, и не курил, и не общался ни с соседними фермерами, ни с шахтерской братией.

Для нашего рассказа следует заметить, что за десять лет до этих событий, когда Джордж еще учился в школе, его отца засыпали подметными письмами и угрозами, а однажды кто-то привез и высыпал ночью на участок пасторского дома несколько ящиков мусора и ключ от Уолсальской школы.

Когда пастор попытался жаловаться, местный констебль заявил, что это сам Джордж пишет себе письма и хулиганит — чего еще можно ждать от черномазого. Издевательства оборвались в декабре 1895 года. С тех пор писем и шуток больше не было. Но когда кто-то начал убивать скот, письма посыпались вновь — и среди тех, что попадали в полицию, были такие, в которых Джорджа обвиняли в том, что он глава банды, которая режет животных.

Ход размышлений инспектора Кемпбелла был прост: эти письма пишет сам Эдалджи, чтобы отвести от себя подозрения. Ведь писал же он себе такие же письма десять лет назад.

Когда в восемь утра инспектор со своей свитой прибыл к дому пастора, Джордж уже уехал в город на службу. Дома оставались лишь мать и сестра. Они сразу догадались, чего ждать, — много лет они жили отщепенцами и отлично понимали, что если нужны будут козлы отпущения, искать их станут именно в этом семействе.

— Я требую, — сказал инспектор, — чтобы вы показали мне одежду вашего старшего сына, а также любое оружие, что есть дома.

Оружия дома не обнаружилось, но вот ботинки Джорджа оказались измазанными черной грязью. Затем отыскались брюки, также испачканные грязью. Кроме того, был найден старый плащ в каких-то пятнах. Пощупав плащ, инспектор заявил, что он влажный. К тому времени вернулся из церкви пастор. Он удивился заявлению инспектора и стал доказывать ему, что плащ совершенно сухой. Но инспектор не слушал. Он добавил, что видит на плаще лошадиные волосы.

Эти вещи были взяты как доказательства. Затем вся полицейская компания вернулась к лошади, которая еще была жива. Лошадь добили, затем вырезали из ее спины кусок мяса с шерстью, чтобы отправить на анализ, и тут сделали удивительную для следствия вещь — окровавленный кусок мяса был положен в тот же мешок, где уже лежала одежда Джорджа. Так что когда все это привезли в участок и передали полицейскому врачу, тот, разумеется, нашел на плаще и свежую лошадиную кровь, я волосы.

Вечером в тот же день Джордж был арестован прямо в его конторе.

— Я этого давно ждал, — печально сказал Эдалджи, когда увидел инспектора, и эти слова были тут же занесены в протокол как доказательство его вины.

Когда Эдалджи начали допрашивать о том, что он делал в последнюю ночь, он сказал, что вечером ходил в деревню к сапожнику и поэтому его ботинки и брюки в черной грязи. Кстати, черная грязь была именно на дороге, а лошадь лежала в канаве, вырытой в желтой глине. Затем, как сказал Эдалджи, он вернулся домой и спал всю ночь в одной комнате с отцом, после чего утренним поездом уехал на работу.

Показания сына подтвердил и пастор, который плохо спал в ту грозовую ночь и потому просыпался и видел, что сын спокойно спит.

Когда в округе стало известно, что местного Джека-потрошителя арестовали, народ кинулся к магистрату, куда доставили для допросов Джорджа. Толпа требовала, чтобы его выдали на расправу. Горячо обсуждалось, почему же этот черный занимался таким отвратительным делом. В общем все, включая полицейских, пришли к выводу, что Джордж таким образом приносил жертвы своим богам.

Суд над Джорджем начался 20 октября 1903 года.

Вначале прокурор на основании выводов следователя заявил, что Джордж совершил свое черное дело вечером, в десять часов. Именно тогда, по его словам, он ходил в деревню и испачкал ботинки. Но тут же обнаружилось, что Джорджа в это время многие видели в деревне. К тому же ветеринар категорически отрицал такое время преступления — ведь утром лошадь была еще жива и кровоточила. Так что прокурор по ходу процесса переиграл версию и стал доказывать, что Джордж зарезал лошадь в половине третьего утра.

Следовательно, как утверждало обвинение, молодой человек тихонько поднялся среди ночи, оделся не замеченный родными, прошел около мили по полям, пересек железнодорожные пути, зарезал лошадь и тем же путем вернулся обратно.

Судья спросил: следила ли в ту ночь полиция за домом пастора. Судья был свой, местный, и он знал, что полиция давно подозревала, что именно Джордж и есть преступник. В ответ на этот вопрос инспектор сообщил, что за домом пастора в последние дни непрерывно наблюдали шесть полицейских. В ту ночь они ничего не видели, потому что ночь была дождливой, а преступник дьявольски хитер.

На этом этапе суда вновь появился инспектор и предъявил вещественное доказательство — ботинок Джорджа, который теперь был уже не в черной, а в желтой грязи. Как это случилось? Инспектор ответил, что он искал следы Джорджа в грязи рядом с лошадью. А так как следов там было очень много, потому что вокруг стояла толпа шахтеров, то он вдавливал ботинок Джорджа рядом с имевшимися следами. Наконец, он отыскал след, равный по размеру. В чем и принес клятву перед судом. Поэтому ботинок оказался в желтой глине.

Даже судья был удивлен таким методом доказательств. Он спросил, а сделан ли гипсовый отпечаток следа.

— Нет.

— Как же вы мерили его?

— Палочкой, — ответил инспектор.

Затем был вызван специалист-графолог мистер Гуррин, который за семь лет до того отправил в тюрьму невинного человека, утверждая, что его почерк тождествен почерку преступника. Эксперт смело заявил, что сравнил почерк Эдалджи и почерк подметных писем и убежден, что писал их один и тот же человек, который, правда, до неузнаваемости изменил свой почерк.

Этого оказалось достаточно. Суд приговорил Джорджа Эдалджи к семи годам тюрьмы за особо циничное и зверское преступление.

Самое удивительное, что, пока шел суд, была зарезана еще одна лошадь. На это судья заметил, что дружки Джорджа, оставшиеся на свободе, совершили преступление, чтобы запутать суд, чего им сделать не удастся.

Эдалджи проследовал в тюрьму. В следующем месяце полиция получила еще одно насмешливое анонимное письмо, написанное тем же почерком. Затем была зарезана еще одна лошадь. Но и это не оказало никакого влияния на судьбу Джорджа.

Процесс не остался совсем уж незамеченным. С опозданием на него обратили внимание газеты, а затем и либералы, борцы против расизма, которые были убеждены, что Джордж стал жертвой расовых предрассудков. Вскоре после процесса в правительство была послана петиция, подписанная десятью тысячами шотландцев. В том числе несколькими юристами.

Никакого ответа от министерства внутренних дел получено не было. Но во второй половине 1906 года Джорджа неожиданно вызвали к начальнику тюрьмы и сообщили, что он может убираться на все четыре стороны. Он не был оправдан, не был амнистирован, он был просто «отпущен».

Выйдя из тюрьмы, Джордж оказался в жутком положении. Обвинения не были с него сняты. Он остался под надзором полиции. Следовательно, ни о какой работе в области права он и мечтать не смел.

«Скажите, что мне делать? — обращался он в письме к Конан Дойлу. — Я виновен или я невинен? Мне никто этого не говорит. Почему они хотят, чтобы я умер с голода в этой стране?»

Прочтя это письмо, сэр Артур Конан Дойл понял, что именно в защите невинного человека и есть смысл его жизни. Что это дело спасет его.

Конан Дойл признал, наконец, что он и есть Шерлок Холмс. Нелюбимый, казалось бы, герой, настолько сросся с автором, что Конан Дойл говорил, действовал и вел расследование так, как его провел бы Шерлок Холмс.

* * *

Конан Дойл отлично понимал, что дело Джорджа Эдалджи не изолированно, что оно лишь одно в ряду подобных дел, которые вот уже несколько лет вылезают на поверхность, как верхушка айсберга расовой ненависти, того тупого мещанства, что питало русских черносотенцев, французских и немецких антисемитов, которое приведет (об этом Конан Дойл не знал, но его труд был обращен и в будущее) к власти фашистов Италии и Германии.

К тому времени подобные дела шумно прокатились по всей Европе. Достаточно вспомнить о деле Дрейфуса во Франции. Менее известно сегодня, но в те годы широко обсуждалось дело в венгерской деревне Тисаэслар.

Об этом деле Конан Дойл отлично знал, знал и о роли, которую оно сыграло в истории криминалистики.

В апреле 1882 года в венгерской деревне Тисаэслар на берегу Тисы пропала без вести четырнадцатилетняя девочка Эстер Шоймоши. Она пошла в лавку за краской. Краску Эстер купила и отправилась домой. Но до дому не дошла.

Хватились к вечеру. Мать и другие родственники побежали по деревне искать девочку, но никого не нашли. Возле синагоги (а в широко разбросанной по холмам деревне жили венгры, немцы, евреи) мать встретила синагогального служку Шарфа, и тот постарался успокоить женщину, рассказав, что в соседней деревне тоже недавно пропал мальчик, да нашелся на следующий день.

Девочку так и не нашли. А это было удивительно, так как по дороге ей не надо было проходить через лес либо пустынные места. Дорога шла по деревне берегом реки.

Прошел месяц, прежде чем по деревне поползли слухи, что Эстер убили евреи. Откуда пошел слух, неизвестно, но следует подчеркнуть, что в венском рейхстаге этот округ представлял ярый антисемит Оноди, который не раз утверждал, что евреям нужна кровь христианских детей для их дьявольских жертвоприношений.

Кто-то где-то сказал, будто пятилетний сын Шарфа проговорился, будто тот заманил девочку в синагогу, и там ее зарезали.

Почти через два месяца в деревне появились следователь Бари и несколько полицейских. Следователь Бари перед отъездом в деревню получил указания депутата Оноди обязательно отыскать еврея и доказать его вину. Для начала схватили и стали с пристрастием допрашивать пятилетнего сына Шарфа, но тот перепугался и готов был рассказать, что угодно, только чтобы злые дяди его отпустили. Тут следователь сообразил, что на показаниях пятилетнего мальчика дела не построишь — нужны свидетели покрепче. Для этой роли подходил четырнадцатилетний сын Шарфа, болезненный и нервный Мориц. Морица увезли из деревни и остановились на ночь в доме одного из помощников следователя. Там мальчика заперли в темном подвале, и, когда он, перепугавшись, стал проситься на волю, следователь объяснил ему, что никогда больше не выпустит его наружу, если тот не расскажет, как его отец убил несчастную Эстер. Мальчик все не сознавался. Тогда следователь с полицейскими ворвались в подвал и колотили мальчика до тех пор, пока он не лишился чувств. На крики мальчика прибежала служанка, тогда схватили и ее и жестоко выпороли, сказав, что убьют, если она хоть кому-нибудь промолвит слово, как они обращались с мальчиком. Затем стражи порядка вернулись в подвал и не вышли оттуда, пока Мориц не «сознался» в том, что именно его отец вместе со своими единоверцами затащили девочку в синагогу, там ее раздели, распяли на столе, затем мясник Шварц перерезал ей горло. Остальные евреи помогали убийце. Кровь жертвы собрали в кастрюлю.

Бари был доволен. Дело сделано. Теперь изуверам не уйти от казни. Мальчика перевезли в дом стражника местной тюрьмы и спрятали там, а девять евреев арестовали. И хоть все арестованные утверждали, что не были в синагоге и ведать не ведают о судьбе Эстер, никого из них не отпустили. Свидетельские показания в их пользу игнорировались. По всей Австро-Венгрии прокатилась волна антисемитизма, погромов и грабежей.

Но не успело закончиться следствие, как 18 июня пастух обнаружил в реке Тисе женский труп в платье и с мешочком краски в руке. Никаких следов насилия на трупе не было.

Следователь перепугался. Если будет доказано, что это Эстер, то все громкое дело провалится. Евреев придется освободить, а это немыслимо политические союзники провала ему не простят.

Труп был в таком состоянии, что мать Эстер не смогла опознать свою дочь. Правда, сказала, что платье похоже на то, в котором ушла ее дочь из дому.

На следующий день в деревню были присланы три хирурга, которые должны были провести опознание трупа и ответить на два вопроса: принадлежит ли труп девочке четырнадцати лет и как долго он находился в воде.

Врачи, неопытные во всем, что касалось криминалистики и даже анатомии, обследовали труп и после вскрытия констатировали в документе: утопленнице было не менее восемнадцати лет. Она уже жила половой жизнью. Умерла утопленница не более 10 дней назад — кожа трупа белая, внутренности хорошо сохранились. Смерть наступила от малокровия, так как вены обескровлены. Кожа трупа такая нежная, что ясно — тело принадлежало горожанке, которой никогда не приходилось ходить босиком и исполнять тяжелую работу.

Неизвестно, насколько искренни были врачи во время вскрытия и написания протокола, а насколько они выполняли указания следователя. Но в любом случае он мог торжествовать. Более того, находку трупа он повернул против обвиняемых. Он нашел свидетелей, которые заявили, будто этот труп где-то раздобыли евреи, одели его в платье Эстер, сунули в руку мешочек с краской, чтобы отвести от себя подозрения. Доносчик даже сообщил, кто из оставшихся на свободе деревенских евреев и продавшихся им христиан участвовал в этом камуфляже. Так что Бари получил возможность расширить круг обвиняемых. Он арестовал еще трех человек.

Надо было получить показания от вновь арестованных. Методы допроса были простыми и эффективными. Гитлеровским палачам было у кого учиться. В глотку арестованному Фогелю до тех пор вливали холодную воду, пока он не согласился подписать любой документ. Христианина Мати били палками по ногам, пока и он не сознался в пособничестве кровопийцам.

И все же Австро-Венгрия конца прошлого века не была фашистским государством. О методах следователя Бари стало известно газетчикам, тем более что процесс обещал стать сенсационным. Начался скандал, который достиг даже стен парламента, где был сделан соответствующий запрос со стороны левых депутатов. Тогда дело было передано новому прокурору Шайферту. Среди тех, кто встал на защиту арестованных, были видные будапештские адвокаты, в том числе депутат венгерского рейхстага Карл фон Етвеш, который, ознакомившись с делом, пришел к выводу, что оно построено на песке расизма и следствие не располагает ни одним серьезным доказательством причастности обвиняемых к преступлению. Если задуматься, то единственным свидетелем обвинения был мальчик Мориц Шарф, заточенный следователем в подвале и доведенный пытками до безумия. Что же касалось истории с утопленницей, она также вызвала большие сомнения — вскрытие велось людьми, не знакомыми с достижениями патологоанатомии и, весьма возможно, находившимися под давлением следствия. В то же время фон Етвеш понимал, что именно эта утопленница, если доказать, что она и есть Эстер, может спасти обвиняемых. Иначе следователи, прокуратура и депутат Оноди с его антисемитским лобби, смогут воздействовать на присяжных — картина жертвоприношения, а затем подмены трупа была настолько драматична, что в мистическом и страшном романе, придуманном следователями, таилась роковая притягательность для суеверного мещанина.

Решив вести наступление именно со стороны опознания трупа, Етвеш обратился к тем патологам, которые, как он знал, уже ведут серьезные исследования в криминалистике. Три эксперта во главе с профессором Белки согласились участвовать в исследовании. Тогда Етвеш обратился к следователю Бари с просьбой об эксгумации трупа.

Следователь был встревожен. Он и его компания понимали, что, пока есть надежда на осуждение евреев, они останутся на своих местах. Осуждение будет той победой, после которой никто не станет разбираться, какими способами они добились признания и насколько они нарушили процедурные правила следствия и моральные нормы поведения. Но если кто-то докажет, что все это дело — липовое, возникнет угроза не только Бари, но и депутату Оноди. Так что Бари и Оноди предпочли шуметь в правых газетах о сионистском заговоре и еврейских наймитах, но по мере сил препятствовать эксгумации трупа.

Неизвестно, чем бы кончилась эта борьба, но в дело вмешался новый прокурор. Этот старый служака юстиции пришел к тому же выводу, что и Етвеш, то есть понял, что дела не существует, а есть только ненависть и грубейшие нарушения законов. Прокурору не хотелось связывать свою репутацию с грязной компанией, и он вынес постановление об эксгумации.

После тщательного обследования останков утопленницы новые эксперты вынесли заключение: девушка была не старше пятнадцати лет, тело пробыло в воде два или три месяца, девушка была невинной. А так как иных случаев исчезновения людей в том районе в 1882 году не было, то не остается сомнений, что утонула именно Эстер.

Следователь Бари был в жутком гневе, когда ему передали заключение специалистов из Будапешта. Они полностью опровергали все обвинение. Тогда он отказался приобщить к делу результаты экспертизы, заявив, что полностью удовлетворен первой экспертизой. Етвешу не удалось приобщить показания экспертов к делу, но он не терял надежды и предпринял дополнительные шаги.

Наконец летом 1883 года начался процесс. Интерес к нему был огромный. Зал суда был набит любопытными и журналистами. Туда съехались сторонники Оноди и Бари, которых свезли со всей округи и даже из Будапешта для создания «общественного мнения». Будущие фашисты устраивали обструкции, когда выступали адвокаты и свидетели защиты, требовали казнить всех евреев без суда. Судья Корнис также был полностью на стороне следователя и беспрестанно мешал адвокатам и обрывал свидетелей. Но Етвеш был не одинок. В зале суда нашлось немало его сторонников.

Да, профессорам из Будапешта не дали изложить свое заключение, но адвокатам удалось провести их как свидетелей, и их показания были настолько весомы, а позиция сельских лекарей настолько беспомощна, что сомнений в истинности второй экспертизы ни у кого не оставалось. Но так как было доказано, что Морица пытали, что пытали и прочих обвиняемых, доверие к следствию упало даже у самых глухих реакционеров, и проблема утопленницы стала последней надеждой Бари и Оноди. Под давлением реакционеров судья пошел на крайний шаг — он заявил, что показания будапештских специалистов сфабрикованы и не заслуживают доверия.

И тогда Етвеш сделал свой козырной ход: он зачитал заключение профессора Гофмана. Можно было игнорировать любого эксперта, но перед профессором Гофманом даже судья был бессилен.

Уроженец Праги, Эдуард фон Гофман посвятил свою жизнь криминалистике. С 1865 года он преподавал патологию в Праге и Инсбруке, а затем переехал в Вену. Гофман доказывал, что знание медицины имеет весьма мало общего с криминалистикой — в криманалистической патологии действуют совсем иные законы. В Инсбруке Гофман создал свою школу судебной медицины, ставшую самой передовой в Европе. В 1875 году в Вене Гофман возглавил институт судебной медицины и даже добился того, что для института построили специальное здание. Как пишет историк Ю. Торвальд, «ему было суждено стать своего рода Меккой для огромного числа студентов из Европы и всего мира».

Именно к этому человеку обратился Етвеш, отправив ему обе экспертизы и прося дать свое заключение. И Гофман согласился не только потому, что хотел, чтобы восторжествовала справедливость, — это была возможность доказать всему миру, что обыкновенный врач даже при наилучших намерениях обязательно совершит ошибки при криминалистической экспертизе, а это уже столько раз приводило к трагическим результатам и может привести еще неоднократно.

— Что можно сказать о возрасте утопленницы? — говорил на суде Етвеш. — Хирурги из первой экспертизы основывали свои заключения на осмотре зубов. Им оказалось достаточным подсчитать коренные зубы, которые вырастают у человека к двенадцати годам. Но они не заметили, что зубов мудрости у утопленницы не было. Зубы мудрости обычно появляются к шестнадцати годам — следовательно, девушке было меньше этого возраста. Первая экспертиза вообще не стала исследовать скелет. Вторая им занялась. Оказалось, что в детских хрящевых лопатках не было окостенения, которое случается к четырнадцати годам. Тазовые кости также срастаются лишь к шестнадцати — у утопленницы они еще не срослись. Все это было известно криминалистам, но обычные врачи о такой информации просто не задумывались.

«Но ведь врачи первой экспертизы доказали, — настаивал судья, — что труп пробыл в воде только десять дней и утопленница не знала тяжелого труда, такие у нее нежные ладони и ступни. Почему труп обескровлен?»

«Врачи просто не знают криминалистики, — последовал ответ. — Только криминалисты на основании множества исследований выяснили, что если труп не всплывает, а остается под водой, как было в данном случае, он как бы консервируется. Вода не только предохраняет тело от разложения, но и отбеливает кожу, постепенно смывая с нее верхний слой. Кровь после этого проникает сквозь истонченную кожу, и потому тело оказывается обескровленным. Отсюда и произошла ошибка первой экспертизы: врачам показалось, что тело лишь недавно попало в воду, а кожа его такая тонкая и белая, что ясно — это не деревенская девочка, а барышня из города».

Семь часов говорил свою речь адвокат фон Етвеш. Он полностью разоблачил следствие, показав истинные пружины, стоявшие за ним. И как ни улюлюкали ни в чем не убежденные сторонники Оноди, суд присяжных единогласно оправдал всех обвиняемых. Это была победа здравого смысла и конечно же победа научной криминалистики.

* * *

Конан Дойл, подобно своему герою, решил вступить в борьбу за справедливость и против расизма. Эта эпопея помогла писателю выздороветь и вернуться к жизни.

Биографы писателя единодушно показывают, что борьбе за Эдалджи Конан Дойл посвятил восемь месяцев — с декабря 1906 года по август 1907-го. Впервые в жизни столкнувшись на деле с криминалистическим процессом, Конан Дойл неожиданно для себя понял, что расследования, проводившиеся Шерлоком Холмсом за несколько часов, а то и минут, имеют мало общего с жизнью. Неделю за неделей проводил Конан Доил во встречах с различными людьми, в обследовании мест преступления, в изучении дел. Он обращался к графологии, копался в архивах — вряд ли можно было отыскать профессионального следователя, который бы вложил столько сил в одно дело.

В январе 1907 года Конан Дойл написал Джорджу Эдалджи и предложил увидеться. Встретились они в фойе Гранд-отеля.

В своей первой статье по делу Эдалджи, которую писатель опубликовал через неделю после этой встречи, он писал: «Одного взгляда на мистера Джорджа Эдалджи было для меня достаточно, чтобы убедиться в невероятной проблематичности его вины и сделать первые выводы о том, почему обвинение было выдвинуто именно против него.

Я опоздал на свидание с ним, и он, дожидаясь меня, читал газету. Я узнал Эдалджи по темному лицу и остановился в отдалении, чтобы понаблюдать за ним. И тут я увидел, что он держит газету совсем близко к глазам и как бы сбоку».

Тогда Конан Дойл большими шагами подошел к Джорджу и, представившись, сразу огорошил его вопросом:

— Скажите, у вас близорукость и астигматизм?

Джордж растерялся — такого начала встречи он не ожидал. Смутившись, он признался, что Конан Дойл прав.

Наверное, этот разговор со стороны выглядел забавно — почти двухметровый статный Конан Дойл и худенький сутулый индиец, глядящий на собеседника снизу вверх.

— Почему вы не носите очков? — спросил Конан Дойл.

— Мне не смогли их подобрать. Когда я ходил к окулистам, они мне объяснили, что астигматизм у меня такой сильный, что линзу для меня никто не сможет выточить.

Конан Дойл согласно кивнул. Недаром он провел несколько месяцев, изучая глазную хирургию в Вене.

— Как же реагировал суд, — спросил он, — на этот факт?

— Я хотел пригласить на суд окулиста, — сказал Джордж. — Но мой адвокат отсоветовал. Он сказал, что обвинение против меня настолько нелепое, что оно рассыплется в суде и без окулистов.

Для Конан Дойла этого было достаточно, чтобы уверовать, что Джордж Эдалджи и днем наполовину слеп. Если же он отправится ночью или в сумерках по незнакомой местности, через поля и овраги, то заблудится через несколько шагов. Допустить же, что этот молодой человек мог в течение многих ночей рыскать по полям в поисках несчастных жертв, было совершенно нелепо.

Уверовав было в слепоту Эдалджи, Конан Дойл тут же вспомнил, что его цель — добиться справедливости. Значит, нельзя поддаваться жалости. И он первым делом направил на свои деньги Джорджа к крупнейшему окулисту Лондона на обследование.

Сам же, ознакомившись с материалами дела, написал большую статью для газеты «Дейли телеграф». Вначале автор статьи был сдержан. Он скрупулезно разобрал все дело и камня на камне не оставил ни от следствия, ни от суда. Но спокойствия великого писателя хватило только на эту часть статьи. Далее он позволил своему негодованию вылиться на страницы газеты. Нетрудно, писал он, понять чувства к Эдалджи темных фермеров и шахтеров — ведь он был цветной, чужой и потому зловещий. Но как можно извинить образованных английских джентльменов, таких как главный констебль графства, вставший во главе шабаша. Это же наше, родное дело Дрейфуса, писал Конан Дойл. Как много общего — та же расовая ненависть, так же судьба человека решается некомпетентным графологом, только потому, что суду и следствию выгодно этому графологу поверить. Французский капитан Дрейфус был обвинен в шпионаже и на основании писем, которых он никогда не писал, был посажен в тюрьму в самом-то деле только потому, что был евреем. Эдалджи в Англии был сделан козлом отпущения, потому что он индиец. Вся Англия, свободная страна, кипела негодованием, читая отчеты о процессе Дрейфуса во Франции. А что же она молчала, когда то же самое случилось в нашей стране? Что же промолчало министерство внутренних дел, которое должно было осуществлять надзор над правосудием? Разумеется, продолжал Конан Дойл, когда несправедливость обвинения вызвала отрицательную реакцию общественности, в министерстве сочли за лучшее тихонько выпустить Эдалджи из тюрьмы, но оставить виновным. «Хорошо бы узнать, — завершал он статью, — кто же отдал такой приказ? Когда я обратился в министерство, со мной никто не захотел разговаривать. Поэтому я теперь обращаюсь к последней инстанции — к народу Англии и с его помощью надеюсь на восстановление справедливости».

Статья Конан Дойла произвела сенсацию. Еще бы — самый знаменитый писатель страны бросил перчатку правительству. Газета была засыпана письмами. К Конан Дойлу в ближайшие же дни присоединились многие известные общественные деятели и юристы.

Но ничего не произошло. Министр внутренних дел выступил с туманным заявлением, в котором в лучших международных традициях бюрократов говорилось, что «дело Эдалджи будет внимательно изучено министерством, однако возникают некоторые сложности…». Что за сложности, кто будет его изучать и как — было неизвестно.

В те дни в Англии еще не существовало апелляционного суда, но после долгих легальных боев было решено в виде исключения назначить арбитражную комиссию, которая в обстановке полной секретности изучит все материалы и даст рекомендации правительству.

Среди голосов, выражавших неодобрение неминуемым откладываниям дела в долгий ящик, голос Конан Дойла не звучал. Писатель хранил молчание по очень простой причине. Он понимал, что настоящий преступник не найден. А если так, то любое, даже самое благоприятное для Эдалджи, решение будет не более как милостыней невинному. Следовало отыскать преступника, чего никто не намеревался делать. Никто, кроме Шерлока Холмса, простите, Конан Дойла.

Конан Дойл не только завязал переписку со многими жителями тех мест, но и сам неоднократно ездил на место преступления. «Пускай они не торопятся, — писал он матери, — у меня уже есть пять различных направлений следствия, и все они связаны с долгими пешими прогулками. Так что мне потребуется время, чтобы настичь настоящего мерзавца».

Конан Дойл был убежден, что преступник спокойно жил все эти годы именно в тех краях и лишь посмеивался над судьбой Джорджа.

По мере того как Конан Дойл все чаще появлялся в Грейт Вирли, преступник (на что Конан Дойл и рассчитывал) начал терять выдержку. Писатель сознательно шел на провокацию, подставляя себя в качестве раздражителя.

И вот первое анонимное письмо! Весной его кинули в почтовый ящик Конан Дойла.

«Я узнал от одного детектива в Скотленд-Ярде, что если вы подтвердите, что виноватый Эдалджи, вас обязательно сделают лордом. Так что лучше станьте лордом, а иначе вам кто-то вырежет печенку и почки. Сколько уже зарезано — тебя тоже зарежут».

Еще через несколько дней: «Ему надо было остаться в тюрьме, вместе с его чернозадым папашей и всеми черными и желтыми жидами…»

И так далее… Письма приходили каждую неделю.

Для Конан Дойла они были желанными гостями. Каждое давало новую деталь для его следствия, в каждом автор в чем-то проговаривался. Все письма были написаны тем же почерком, что приписывался Эдалджи, но показывать их кому-либо Конан Дойл не спешил. Ведь Джордж был на свободе и кто-нибудь из его недругов обязательно заявит, что это он сам продолжает писать анонимные письма, чтобы запутать расследование.

Таким образом в распоряжении Конан Дойла оказались три серии писем. Первые были написаны в 1892–1895 годах и направлены против семьи Эдалджи. Конан Дойл, исследовав их, пришел к выводу, что они были написаны двумя людьми. Один из них взрослый человек, грамотный и образованный. Второй — малограмотный подросток. Вторая серия писем — периода убийства животных в 1903 году, они были написаны тем же малограмотным подростком, который к этому времени вырос, но не многому выучился.

Конан Дойл сразу задумался: чем объяснить, что между сериями писем такой большой разрыв? Самое вероятное объяснение — отсутствие преступника в это время в деревне. Но где же он мог быть?

Конан Дойл обратился к первым письмам второй серии и обратил внимание на то, что в них есть немало ссылок на море — на морские термины, образы, пейзажи. Может быть, этот человек нанялся матросом и восемь лет пробыл в море? Еще деталь — последнее письмо первой серии пришло из приморского города Блэкпула в 1895 году. Не оттуда ли ушел в море шутник?

Какие еще могут быть направления поиска? Уолсальская средняя школа. Которая была недалеко от Грейт Вирли и в которой учились дети из окрестных мест.

Ключ от этой школы был подброшен к дому Эдалджи в 1895 году. В двух письмах упоминается эта школа, причем Эдалджи сравнивается с каким-то негодяем, который был директором этой школы. И вот в одном из писем третьей серии — полученном Конан Дойлом уже в 1907 году — снова возникает отрицательный образ директора Уолсальской школы. Наконец письма второй серии были подписаны именем совершенно ни в чем не повинного ученика той же школы.

Конан Дойл решил узнать, не было ли в начале 90-х годов в Уолсальской школе ученика, который отличался злобным нравом, почему-то ненавидел директора, а после школы ушел в море. Эта процедура оказалась не столь легкой, как можно было предположить. Прошло ведь четверть века, не только директор, но и все учителя сменились. К тому же школа не вела переписки с учениками и не фиксировала их занятий после окончания школы. Так что Конан Дойлу пришлось потратить немало времени не только в школьном архиве, но и опрашивая по нескольку человек из каждого близкого по времени выпуска.

Наконец, поиски сошлись на мальчике, который учился в Уолсальской школе в 1890–1892 годах и был исключен из нее, был совершенно неуправляем, отличался тем, что подделывал подписи учителей, писал доносы на других учеников. Он обожал ножи — по дороге в школу, куда надо было проехать две остановки на местном поезде, этот мальчик, Питер Хадсон, разрезал сиденья мягких скамеек, чтобы выпустить из них войлок. Когда Питер поссорился с одним из соучеников, он начал бомбардировать его и родителей анонимными письмами. После того, как Питера выгнали из школы, он устроился учеником к мяснику.

Из результатов этого исследования Конан Дойла особенно обрадовали две детали — письма к соученику и тот факт, что Питер учился у мясника, то есть умел обращаться с животными на бойне.

Зная имя подозреваемого, Конан Дойл смог проследить его дальнейшую судьбу. Оказывается, в 1895 году Питер оставил мясника и нанялся на корабль в Блэкпуле. В море он провел восемь лет и вернулся в Грейт Вирли в 1903 году.

Конан Дойлу удалось отыскать и еще одно свидетельство. В разговоре с соседями Питера он узнал, что как-то в 1903 году в гостях у Хадсона разговор зашел о том, что кто-то режет в окрестностях скот. Тогда Питер вышел из комнаты и вернулся с большим, острым мясницким ножом.

— Вот этим они и режут скотину, — сказал он.

Соседи испугались и упросили его убрать нож — а то кто-нибудь подумает, сказали они, что это ты сам делаешь. Питер лишь рассмеялся.

Но кто был второй автор первой серии писем? Обнаружилось, что и этот человек известен. Это был старший брат Питера, который кончил школу, работал в Бирмингеме, но ненавидел цветных, причем ненависть его была направлена в первую очередь против семьи Эдалджи. Он и руководил преследованиями пастора.

Вся эта тщательная и кропотливая детективная работа подошла к концу, когда комиссия министерства внутренних дел уже заседала. Конан Дойл изложил все обстоятельства дела в записке на имя министра и приложил к ней письма, полученные им, и даже нож Питера, который (Конан Дойл так никогда никому и не рассказал, как это случилось) попал к нему в руки. Наконец уважаемая комиссия представила в министерство свои выводы, а министерство передало их в правительство. И в один прекрасный день адвокат Джорджа Эдалджи получил официальное письмо, в котором, в частности, говорилось:

«Джордж Эдалджи был несправедливо обвинен в преступных нападениях на домашний скот, и таким образом приговор признается неправильным. С другой стороны, нет оснований полагать, что письма, фигурировавшие на процессе, были написаны кем-то иным. Написав все эти письма, Эдалджи сам навлек на себя подозрения и сам виноват в несчастьях, которые на него обрушились. Поэтому ему объявляется помилование, но отказано в компенсации за трехлетнее пребывание в тюрьме».

В то же время правительство объявило, что оснований для возбуждения уголовного дела против мясника Питера Хадсона не имеется. Никаких свидетельств тому, что он убивал животных, нет.

Этот триумф бюрократической мысли, цель которой была одна — спасти честь британского мундира, вызвал негодование во всей стране. Газеты собрали по подписке значительную сумму — английский народ сам выплатил компенсацию невинно осужденному Эдалджи. Ассоциация права немедленно восстановила в своих рядах Эдалджи, продемонстрировав этим несогласие английских юристов с правительством.

Конан Дойл тоже не сдался. Он опубликовал все письма Хадсона, более того, раздобыл образцы его почерка и организовал комиссию экспертов-графологов, которые без всякого сомнения установили, что все письма написаны именно им.

Но дело было закрыто, и, хотя все в Англии были убеждены, что истинный преступник известен, ничего так и не было сделано. В этой статье я, так же как биографы Конан Дойла и историки криминалистики, употребляю вымышленное имя Питера Хадсона, так как настоящее его имя так и не было опубликовано — оно существует лишь в письмах Конан Дойла в министерство внутренних дел.

Для Конан Дойла многомесячная борьба за Джорджа Эдалджи оказалась спасительной. Горе и чувство вины перед Туи отошли в прошлое. Жизнь продолжалась.

В сентябре 1907 года он женился на Джин и первым приглашение на свадьбу получил Джордж Эдалджи.

* * *

К пятидесяти годам знаменитый и уже богатый Конан Дойл никак не желал утихомириваться и превращаться в живого классика. Как и в деле Эдалджи, он умел принимать близко к сердцу чужие беды, мог он и увлекаться делами, совершенно неожиданными для окружающих.

Через два года после свадьбы он с бешеной энергией кинулся в борьбу за спасение негритянского населения в Бельгийском Конго, где, прикрываясь названием «Свободное государство», дельцы из Бельгии не только грабили, но и уничтожали всех непокорных. Он отложил в сторону все дела, чтобы написать книгу «Преступление в Конго». И книга, и общественное мнение в Европе, разбуженное страстным выступлением Конан Дойла, оказали такое мощное влияние на события, что бельгийское правительство вынуждено было принять меры по наведению порядка в своих владениях, а правительство британское довольно сурово потребовало, чтобы писатель не вмешивался в дела колониальные — завтра он начнет бороться за негров в английских или французских владениях, нарушив тем деликатный политический баланс в Европе.

В 1911 году Конан Дойл вдруг согласился участвовать в огромном европейском ралли — одной из первых подобных гонок в истории молодого еще автомобильного спорта. Ралли было предложено германским принцем Генрихом для того, чтобы укрепить мир и заменить подготовку к войне спортивной борьбой между немецкими и английскими мотористами. Гонка должна была пройти по всей Германии, затем переехать в Англию и промчаться (если слово «промчаться» годится для автомобилей того времени) по Шотландии и Англии.

Для того чтобы никто не жулил, договорились, что в каждой машине будет по наблюдателю от противной стороны. Так что в машину, водителем которой был Артур Конан Дойл, а механиком и штурманом его жена Джин, посадили немецкого кавалерийского офицера графа Кармера. И хоть Конан Дойл оказался в числе победителей, путешествие по Германии и многодневное общение с немецким пассажиром произвели на Конан Дойла удручающее впечатление. Он понял, что близкой войны не избежать — германские милитаристы в этом уверены, да и противники их — англичане и французы лихорадочно готовятся к войне.

Затем мы видим писателя во главе движения за право женщин на развод и тут же — председателем третейского суда в легкоатлетической ассоциации.

Рассказы о Шерлоке Холмсе Конан Дойл писал теперь редко — может, потому что они давались слишком легко; все было отработано, каждое слово Шерлока Холмса было известно автору заранее. Он составлял рассказы как бы из готовых кирпичиков. Но читатели ждали следующей истории, требовали ее, так что и речи не могло быть о том, чтобы оставить Шерлока Холмса в покое. Впрочем, видно, и сам Конан Дойл уже полностью смирился с тем, что это бремя он будет нести до смерти. Если можно говорить о «ретро» образца 1910 года, то Шерлок Холмс остался в предыдущем веке — с его дедуктивным методом, размышлениями, глиняными трубками и полным игнорированием достижений криминалистики наступающей эпохи. И это понятно криминалистика становилась наукой, многие преступления раскрывались именно в лабораториях с помощью баллистической или химической экспертиз, и конечно же на Бейкер-стрит таких возможностей не было. Так что рассказы, которые двадцать лет назад подталкивали криминалистику к открытиям, к революции, теперь уже смотрелись не более как игрой.

Но вряд ли кто из читателей замечал, что Шерлок Холмс уже не тот, что раньше.

После того как писатель добился оправдания Эдалджи, он получил немало писем от невинно обвиненных, а также от настоящих преступников, полагавших, что они осуждены несправедливо. Но Конан Дойл понимал, что не может отдаться детективной деятельности — не его это дело.

За одним исключением…

* * *

Перенесемся на тихую улицу в городе Глазго. 21 декабря 1908 года. С неба сыплет холодный дождик, доедая остатки снега. Это респектабельный район, и кровавые преступления здесь не в моде.

В доме № 15 живет старая леди мисс Марион Гилкрист, ей уже за восемьдесят, и она давно не выходит из дома, в котором занимает большую роскошную квартиру на втором этаже. Дама эта весьма богата и одинока и очень боится воров. Поэтому дверь в ее квартиру закрывается на два замка, кроме того, у дамы есть договоренность с соседом снизу мистером Адамсом в случае чего она будет стучать в пол — его столовая как раз под ее комнатой.

Прислуживала старухе двадцатилетняя служанка Элен Лэбми. В семь вечера старуха велела девушке пойти за вечерней газетой. Уходя, служанка проверила, надежно ли заперта квартира. Затем заперла и подъезд, так как у всех жильцов в том доме были ключи от подъезда. Не было Элен десять минут. Но за это время произошли важные события.

Мистер Адамс с сестрами сидел за обеденным столом, как вдруг они услышали, как сверху стучат — три раза. Мистеру Адамсу не хотелось подниматься из-за стола, но сестра велела поспешить к старой леди — а вдруг ей плохо? Мистер Адамс послушно побежал на улицу, даже забыв надеть очки. Вход в его квартиру был из соседнего подъезда, так что ему пришлось пробежать несколько метров по улице. Подъезд был открыт. Тогда мистер Адамс поднялся на второй этаж и позвонил. Никто ему не ответил. В дверь были вставлены два узких матовых голубых стекла, и сквозь них Адамс увидел свет. Затем до него донесся какой-то шум, и он решил, что на кухне что-то делает служанка. Странный шум, будто кто-то рубит капусту. Адамс рассердился — он вынужден бегать под дождем, а эта девица даже не удосужилась открыть дверь.

Тут Адамс услышал снизу шаги и, к своему удивлению, увидел горничную с газетой в руке. Та также удивилась, увидя соседа под дверью. Адамс объяснил ей, что произошло. Элен сказала, что, наверное, вешалка упала на кухне. Она открыла дверь и пошла на кухню, а мистер Адамс остался в коридоре, чувствуя себя полным идиотом и не зная, то ли подождать, то ли вернуться домой.

И в этот момент дверь в спальню отворилась, и оттуда вышел джентльмен. Подслеповатый мистер Адамс не смог разглядеть в полутьме его лица. Элен, которая уже достигла кухни, на шум шагов обернулась и посмотрела на джентльмена, но почему-то его вид ее совсем не испугал и не удивил. И она вошла на кухню. Джентльмен быстро покинул квартиру, и его шаги донеслись с лестницы.

Выйдя из кухни, Элен заглянула в спальню. Там горел свет. На столике у кровати кучкой лежали драгоценности старухи. Шкатулка, в которой она хранила свои бумаги, была опрокинута, и кто-то рылся в ней — бумаги были разбросаны по всей комнате.

Тут только голос вернулся к мистеру Адамсу, и он строго спросил:

— Так где же твоя госпожа?

Элен пожала плечами и заглянула в гостиную. Тут же обернулась и крикнула:

— Идите сюда!

Старуха лежала на полу. Лицо ее было размозжено несколькими тяжелыми ударами, вся комната была покрыта пятнами крови.

Когда они опомнились от шока, мистер Адамс поспешил в полицию, а Элен к племяннице старухи, которая жила по соседству.

Полиция обнаружила, что из квартиры украдена только одна алмазная брошь в форме креста. Больше ничего, хотя драгоценности лежали на самом виду. Явно, убийца более интересовался бумагами мисс Гилкрист, чем ее ценностями.

Никаких более следов полицейские не нашли. Впрочем, и не искали. Несмотря на то, что дактилоскопия была уже принята в Ярде, в комнате она не была проведена. Может быть, потому, что расследование вел не мудрый мистер Карлин, а кто-то из мелких детективов.

Отчет о происшествии были опубликован в газетах. В нем говорилось и об алмазной броши в виде креста. Через день в полицию явился секретарь одного из клубов и сообщил, что вчера член клуба по имени Слейтер предлагал членам клуба купить закладной билет на алмазную брошь.

Так как никакой иной версии у полиции не было, тут же отправили детектива выяснить, ту ли брошь заложил неизвестный еще Слейтер. Оскар Слейтер оказался человеком подозрительным. Моральное лицо его вызывало сомнения, к тому же он был иммигрантом.

Полиция бросилась искать по ломбардам брошь и быстро нашла ее. То есть брошь, заложенную мистером Слейтером. Оказалось, что он заложил брошь за месяц до убийства старухи, и, кроме того, это была совсем другая брошь.

Казалось бы, дело закрыто — ложный донос указал на невинного человека, который не имеет никакого отношения ни к броши, ни к старухе. Но тут происходит совершенно загадочное событие. Полиция отправляется допрашивать Слейтера, которого допрашивать не о чем. И обнаруживается, что Слейтер только что уехал со своей возлюбленной в Ливерпуль, чтобы сесть на пароход, идущий в США.

И тогда началась удивительная погоня за человеком, который был ни при чем. В Америку полетела телеграмма с требованием арестовать Оскара Слейтера немедленно по прибытии парохода. А тем временем на другой пароход были посажены два детектива и две женщины: служанка Элен и четырнадцатилетняя девочка, которая, по ее словам, видела на улице неподалеку от дома мисс Гилкрист неизвестного мужчину. Правда, было темно и лица мужчины она не запомнила.

Пароход со свидетельницами шел до Америки неделю. За это время, живя в одной каюте, свидетельницы обсуждали не раз все события, кроме того, разглядывали фотографию Слейтера, которую им дали детективы.

В Нью-Йорке свидетельниц сразу отвезли в портовый полицейский участок, где уже находился в наручниках ничего не понимавший Слейтер. Когда он проходил по коридору, его показали свидетельницам. Интересно, знал ли о таком «параде» законник мистер Карлин? И как он отнесся к тому, что семерых других участников «парада» не нашли?

Для того чтобы выдать Слейтера англичанам, свидетельниц привели на суд, решавший это дело. Когда свидетельниц спросили, тот ли это человек, который вышел из спальни старухи и прошел по улице, обе совершенно уверенно ответили: без сомнения, это и есть убийца!

Слейтер кричал, что он в первый раз слышит имя мисс Гилкрист, что он недавно только приехал в Глазго и ни с кем там не знаком, что билеты на рейс в Америку он заказал несколько недель назад… Американский суд пребывал в растерянности. Судье дело показалось странным. Суд был готов отказать англичанам в выдаче Слейтера, но тот был настолько возмущен всей историей, что отказался от американской защиты и добровольно вернулся в Англию, чтобы не только доказать свою невиновность, но и проучить мерзавцев из Скотленд-Ярда, которые опорочили его доброе имя. Так что на обратном пароходе свидетельницы, детективы и Слейтер плыли вместе. Но, правда, между собой не разговаривали.

Слейтер не учел того, насколько он будет неприятен присяжным и суду. Ведь он был иммигрантом из Германии, возможно даже евреем, он играл в карты, содержал карточные клубы в Лондоне и Нью-Йорке, имел любовниц, многократно богател и также легко разорялся. Типичный убийца!

У Слейтера было алиби, но оно основывалось на показаниях его служанки и любовницы и потому не было принято во внимание судом. Мистер Адамс, которого попросили опознать убийцу и который единственный видел его вблизи, заявил, что сделать это невозможно. Он никогда не возьмет такого греха на душу. Мистера Адамса попросили удалиться.

На суде осталось невыясненным, откуда Слейтер мог знать о драгоценностях мисс Гилкрист, а если и знал, почему он их не взял с собой? Каким образом он вошел в квартиру к такой осторожной старухе? Зато при обыске в квартире Слейтера был найден молоток. Следов крови на нем не нашли, но прокурор объявил, что этим молотком вполне можно было убить старуху. И суд согласился с тем, что молоток и есть орудие убийства.

По мере того как суд подходил к концу, гнев и возмущение шотландцев против приезжего убийцы постепенно стихали, уступая место законным сомнениям.

Наконец предоставили последнее слово обвиняемому. Тот говорил недолго. Вот его речь: «Я не знаю ничего об этом деле! Совершенно ничего. Я никогда даже не слышал ее имени! Я не понимаю, как можно связать меня с этим делом? Я ничего же не знаю! Я по доброй воле вернулся из Америки! За что вы меня судите?»

После этого присяжные удалились на совещание. Совещались они недолго. Некоторых из них стали одолевать сомнения. Окончательный вердикт их был таков: девять — виновен, пять — вина не доказана, один — невиновен.

Слейтера должны были повесить в тюрьме 27 мая, но тут вмешалась общественность. Все большее число людей понимали, что этот процесс несправедлив. Был создан комитет в защиту Слейтера, за несколько дней им было собрано более двадцати тысяч подписей в защиту приговоренного к смерти. Надо отдать должное шотландцам — в них заговорила совесть. В последний день перед казнью повешение было заменено пожизненным заключением.

Конан Дойл узнал о деле Слейтера (дело-то было местным, шотландским, и лондонские газеты о нем почти не писали) лишь в 1912 году, когда к нему обратился адвокат Слейтера, помня о том, как Конан Дойл защищал Эдалджи. Сначала Дойлу не хотелось заниматься этим делом; он был очень занят работой как писательской, так и общественной. Да и Слейтер был ему куда менее симпатичен, чем Джордж. Но когда он все же ознакомился с делом, то понял: не может быть, чтобы Слейтер был в чем-то виновен. Все подстроено, все подогнано — человека «подставили».

В августе 1912 года Конан Дойл издал брошюру «Дело Оскара Слейтера», в которой убедительно доказал, что тот невиновен.

Но, как и в предыдущем деле, Слейтера было трудно оправдать, если не найти настоящего преступника. И тогда Конан Дойл обратил внимание на то обстоятельство, что служанка совсем не удивилась, когда убийца вышел из спальни. Может быть, мисс Гилкрист ожидала и отлично знала того человека, иначе как она пустила его в дом? Ведь замки были нетронуты! А если так, может быть, убийце и не нужны были драгоценности, а одну брошь он взял только для того, чтобы навести полицию на ложный след?

Однако никакого впечатления на власти брошюра Конан Дойла на этот раз не оказала. Министерство ответило, что оснований для пересмотра нет.

Конан Дойл не отказался от борьбы, но что делать дальше, он не знал. Потому он продолжал бомбардировать министерство внутренних дел письмами, а министерство продолжало на письма отвечать: «Мы сожалеем, но…»

И тут в марте 1914 года произошло неожиданное событие. Лейтенант Джон Тренч, детектив полиции города Глазго, один из тех, кто осматривал квартиру убитой, обратился к известному в Глазго нотариусу с заявлением. Уже пять лет он носит в себе информацию, которая могла бы изменить судьбу Слейтера, но не имеет права разглашать ее как служебную тайну. И вот сейчас, не в силах справиться с укорами совести, он просит нотариуса зафиксировать его показания, но не разглашать их, так как Тренча уволят со службы. Тогда, посоветовавшись с коллегами, нотариус дал слово Тренчу, что за правдивые показания, направленные на выяснение истины, начальство не имеет права его преследовать.

Вот что заявил тогда Тренч: «Служанка Элен узнала человека, бывшего в квартире, и в ту же ночь назвала его имя одной из близких родственниц мисс Гилкрист». Далее следовали показания этой родственницы — племянницы покойной: «Я никогда не забуду ночь убийства. Служанка мисс Гилкриот прибежала ко мне, и первое, что она воскликнула, были слова: „О мисс Бирелл, мисс Гилкрист убили. Она лежит мертвая в гостиной, и я видела, кто это сделал…“».

Я ответила: «Это ужасно! Но кто это был?»

Она сказала: «О мисс Бирелл, это был А. Б. Я уверена, что это был А. Б.»

«Боже мой! — воскликнула я. — Не смей так говорить!»

Когда заявление Тренча стало известно прессе, журналисты бросились к служанке и мисс Бирелл. Но обе заявили, что они ничего подобного в свое время не говорили. Тогда министерством была назначена специальная комиссия, которая заседала тайно и куда не допустили ни Конан Дойла, ни адвоката Слейтера. Комиссия проверила документы и допросила Тренча. После этого было опубликовано правительственное заявление, в котором говорилось: «Нет оснований к пересмотру приговора».

Лейтенанта Тренча, несмотря на то что официально было объявлено, что он руководствовался благими намерениями, тут же уволили из полиции за профессиональную непригодность.

В этой ситуации даже Конан Дойл был вынужден отступить. Это не значит, что он отказался от защиты Слейтера, но он не видел путей помочь ему, если правительство, несмотря на все свидетельства в обратном, по какой-то причине решило оставить имя настоящего убийцы в тайне.

Конан Дойл планировал новые шаги в защиту Слейтера, но тут началась первая мировая война, и обстоятельства изменились настолько, что дело Слейтера отступило на задний план.

Конан Дойл намеревался пойти на войну врачом-добровольцем. Но ему в этом было отказано. 55-летний писатель был настолько известен, что рисковать им не сочли возможным. Конан Дойл не раз бывал на фронте, он многое делал в тылу для помощи раненым, голодающим беженцам. И все эти годы с постоянной тревогой следил за судьбой своих близких, которые оказались на переднем крае. Среди них был его любимый младший брат и старший сын. Брат Иннес стал на фронте генералом, сын служил врачом в полевом госпитале.

От пуль и ранений погибло несколько родственников Конан Дойла. Но судьба пощадила сына и брата. Трагедия случилась тогда, когда осенью 1918 года Конан Дойл позоволил себе облегченно вздохнуть, понимая, что война фактически завершилась. И тут, за неделю до конца войны, его сын заболел инфлюэнцей — это была первая в истории эпидемия гриппа, которая унесла в конце войны сотни тысяч жизней. Подобно тому как тиф свирепствовал в охваченной гражданской войной России, инфлюэнца убивала солдат на Западном фронте. Спасти сына не удалось. Он умер, когда гремели последние залпы войны. А еще через несколько недель, уже собираясь домой, заболел воспалением легких и быстро сгорел генерал Дойл — младший брат Артура, о котором тот всю жизнь заботился, который был ему всегда очень близок.

Эти две жестокие, несправедливые потери и последовавшая вскоре за ними смерть любимой матери буквально выбили Конан Дойла из седла. Он никогда уже не будет прежним. И последние десять лет своей жизни он проживет внешне так же, как и до войны, окруженный славой и почетом. Он будет писать рассказы и повести, но психически это уже сломленный человек.

Именно в эти месяцы в поисках утешения, в надежде отыскать в мире следы умерших людей Конан Дойл занялся спиритизом. И произошла удивительная метаморфоза — человек, который всю жизнь проповедовал научный образ мышления, был скептиком, пошел на разрыв с родственниками, именно потому что не признавал религии, стал писать слабые и путаные книги об истории спиритизма. И если за каждое слово о Шерлоке Холмсе издатели готовы были платить десятки фунтов, то книги о спиритуализме он издавал за свой счет, так как их никто, за исключением узкого круга единомышленников, не хотел покупать. Тяжелее всего пришлось верной Джин. Она не выносила спиритов, но, любя мужа, была вынуждена общаться с ними и мириться с их постоянным присутствием. Конан Дойл, бывший совестью страны, наиболее почитаемым ее писателем, стал объектом насмешек и сочувствия.

Но это не означает, что от прежнего Конан Дойла ничего не осталось. Иногда он как бы просыпался и снова садился за письменный стол, за воспоминания старого друга Шерлока Холмса. Или писал фантастические произведения об удивительном буяне профессоре Челленджере, которые до сих пор остались любимыми приключениями для подростков — «Затерянный мир», «Отравленный пояс», «Когда Земля вскрикнула».

И поэтому, когда в 1925 году в его дверь постучал человек и сказал, что он освободился из тюрьмы и один из заключенных просил его передать записку для мистера писателя, Конан Дойл ощутил болезненный укол совести. Записка была от Слейтера, который провел в тюрьме уже семнадцать лет семнадцать лет за преступление, которого не совершал и о котором не имел представления.

И тогда Конан Дойл снова поднялся в крестовый поход. Он пригласил к себе в помощники известного журналиста Уильяма Парка. Они вместе написали и издали брошюру: «Правда о Слейтере». Новый поход поддержали некоторые газеты и ряд крупных юристов.

Один из помощников Конан Дойла решил отыскать Элен — горничную старухи Гилкрист. Ведь прошло столько лет — может быть, теперь она расскажет правду?

Элен отыскали в Америке. Она была замужем и совсем забыла о старой трагедии. И Элен в интервью журналисту заявила, что она в самом деле узнала человека, который вышел из спальни. Тренч был прав. И были ее показания на этот счет. Но полицейские потребовали, чтобы она забыла имя человека, которого видела, и сказали, что, если она хочет остаться на свободе, она будет должна опознать Слейтера.

Когда об этом интервью узнала та девочка, которую возили в Америку, чтобы опознать Слейтера, она согласилась встретиться с Конан Дойлом и Парком. Она рассказала о том, как на пароходе, шедшем в Америку, детективы день за днем заставляли ее повторять нужную им версию, пока она не выучила ее наизусть. И подтвердила, что человек, которого она видела на улице, не был похож на Слейтера.

Показания обеих женщин были официально запротоколированы и переданы в министерство внутренних дел. И под давлением этой кампании, хотя и не сразу, со скрипом и затяжками, Слейтер был все же выпущен из тюрьмы в 1927 году, правда условно.

Это Конан Дойла не устраивало. В нем проснулся старый борец. Он не остановится до тех пор, пока Слейтер не будет полностью оправдан.

Только еще через год удалось передать дело в апелляционный суд, созданный, кстати, после дела Эдалджи, который полностью оправдал Слейтера и даже выплатил ему в качестве компенсации за девятнадцать лет в тюрьме 6000 фунтов стерлингов. Лысый, беззубый старик, вышедший из тюрьмы, по крайней мере, мог доживать свои дни в достатке.

И когда через несколько дней после суда Конан Дойл получил письмо от Слейтера, в котором говорилось: «Вы — разрыватель моих оков, борец за правду и справедливость. Спасибо вам от всего моего сердца!», он мог сказать себе — последнее дело Шерлока Холмса все же завершилось благополучно.

Впрочем, имя того мужчины, который вышел из спальни мисс Гилкрист, так и не было опубликовано. По крайней мере, я нигде не встречал его, ни в статьях, ни в книгах о криминалистике, ни в воспоминаниях. Что тому причиной — не знаю. И не знаю, открыл ли это имя для себя Конан Дойл.

А ему оставалось прожить на свете всего три года. За это время он успел совершить путешествие по странам, известным ему с молодости, — он добрался даже до Южной Африки и увидел снова те места, где провел самые страшные месяцы жизни среди умирающих солдат в полевом госпитале. Он успел еще написать перед смертью последнюю книгу рассказов о Шерлоке Холмсе «Записную книжку Шерлока Холмса», как бы прощаясь с ним и со своей молодостью. Эти рассказы не имеют ничего общего с жизнью Европы конца 20-х годов. Шерлок Холмс остался в XIX веке, а читали эти рассказы уже пожилые люди, для которых тридцать лет назад подвиги великого сыщика были откровением.

7 июля 1930 года в возрасте семидесяти лет сэр Артур Конан Дойл, свидетель и участник революции в криминалистике, великий английский писатель и гуманист, умер, сидя в кресле в своем кабинете и глядя через широкое окно на поля и дальний лес. Он сидел в кресле, держа в руке руку Джин. Вдруг Джин почувствовала, что Артур сжал ее пальцы, словно хотел что-то сказать — она обернулась. Пальцы писателя раскрылись, и рука бессильно упала вниз…

А Шерлок Холмс жив и сегодня.

И сегодня приходят на Бейкер-стрит тысячи туристов, чтобы поглядеть на дом 2216, из подъезда которого столько раз выходил знаменитый сыщик.

Корней Чуковский утверждал в статье о Конан Дойле, что тот водил его к дому на Бейкер-стрит, чтобы показать жилище своего героя. Не знаю, было ли так на самом деле, потому что в рассказе Чуковского есть очевидные несообразности. Например, он утверждает, что встретился с Конан Дойлом в 1916 году в Лондоне и «в то время он был в трауре. Незадолго до этого он получил извещение, что на войне убит его единственный сын. Это горе придавило его, но он всячески старался бодриться». Во-первых, сын Конан Дойла умер осенью 1918 года, во-вторых, у Конан Дойла было еще два сына от Джин. К сожалению, на русском языке еще нет серьезной биографии Конан Дойла, а воспоминания великих людей о великих людях порой недостоверны, так как великий человек доверяет своей памяти куда больше, чем банальным документам.

Но образ писателя, стоящего вместе с гостями у дома его героя, зрелище удивительное и поучительное.

― Антология «Поединка» ―

Борис Савинков

КОНЬ ВОРОНОЙ

«…и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей».

Откр. VI, 5.

«…кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идет, потому что тьма ослепила ему глаза».

I. Иоан. II.11

Часть первая

1 ноября

Очень хотелось спать, но я сделал над собою усилие и приказал привести Назаренку. Он вошел высокий, в желтой кубанке, и стал на пороге во фронт.

— Садись.

— Постою, господин полковник.

— Садись, вот здесь, напротив меня.

Он для приличия потоптался у двери. Потом сел на краюшек стула.

— Ты рабочий Путиловского завода?

— Так точно.

— Я взял тебя на бронепоезде «Ленин»?

— Так точно.

— Что я сказал тогда? Повтори.

Он задумался и поднял глаза.

— Вы сказали, что каждый может служить; кто не хочет, того расстреляют…

— Нет. Я сказал: кто хочет, служи, а кто изменит, того повешу… Так?

— Так точно.

— А теперь я знаю, что ты коммунист.

Он вздрогнул.

— Сознавайся, кто еще в комячейке?

— Не могу знать, господин полковник.

— А что с тобой будет, знаешь?

— Воля ваша.

— Хорошо. Ординарцы!

Он хотел что-то сказать и даже привстал со стула. Но вошли Егоров и Федя.

— Ординарцы! Полтораста плетей!

Когда его увели, я, не раздеваясь, лег на кровать. И сейчас же, в темном тумане потонули и Назаренко, и длинный переход на морозе, и сосновый, запорошенный инеем бор, и багрово-желтая дубовая роща, и скрип седел, и гнедая кобыла Голубка. Но за стеною свистнуло и упало что-то, и сильно и равномерно стал содрогаться воздух.

— Господин полковник!

«Сорок два… Сорок три… Сорок четыре»… Сон прошел. Стало душно лежать здесь, в жаркой комнате, в чужом доме, у незнакомого и перепуганного попа. В сенях грубый голос сказал: «Ишь, ворочается… На-голову, Федя, садись»… Это «работал» Егоров.

2 ноября

Егоров — седобородый крестьянин, пскович. Он старовер, не курит, ест из своей посуды и строго соблюдает закон. Лет пятнадцать назад он из ревности убил брата. Но это — «бабье дело», а в бабьем деле закона нет. Когда он поступил добровольцем, я спросил у него:

— За что ты их ненавидишь?

— Кого?

— Коммунистов.

— Бесов-то? А за что их любить? Дом сожгли и сына убили… Даже пес жалеет своих щенят… На кострах жарить их надо.

— Да ведь белые за помещиков.

— Так чего? Мы помещикам головы-то открутим.

— Когда?

— А вот время придет.

Он дослужился до вахмистра и очень горд своим званием. И когда Федя, смеясь, говорит, что он в прихвостнях у дворян, он сердито трясет седой бородою:

— Язва. Отстань. Я не за бар, — за Рассею.

За Россию… До войны он, наверное, говорил: «мы — скобари», и знать не хотел «калуцких». А теперь на коне и с винтовкой изгоняет из России «бесов».

3 ноября

Городишко, где мы стоим, убог и неряшлив. Он утонул в сыпучем песке. Песок в лесу, песок на дороге, песок на улицах, песок на подушке. Точно мы в Аравийской пустыне. Но в пустыне горячее солнце, а здесь меркнет свинцовый день, вьется липкий осенний снег, и по утрам мороз щиплет пальцы. Мы в летних шинелях. У нас нет валенок. Нет рукавиц. Кто-то, мудрый, ворует в тылу.

На городской площади изгнившие тротуары, конский навоз и пыль. Бабы в белых платках, крестьяне в белых тулупах. Евреев почти не видно. Евреи ушли в леса, со стариками, женами и детьми, с коровами и домашним скарбом. Мы не освободители в их глазах, а погромщики и убийцы. На их месте я бы тоже ушел.

Погромы, грабежи и насилия запрещены строжайшим приказом. За нарушение — смертная казнь. Но я знаю, что вчера во втором эскадроне играли в карты на часы и на кольца; что ротмистр Жгун разгромил еврейскую лавку; что у улан завелась валюта — американские доллара; что в лесу нашли истерзанный женский труп. Расстреливать? Двоих я уже расстрелял. Но ведь нельзя расстрелять половину полка.

Я пишу, а в столовой хрипит граммофон. Он хрипит, захлебывается и снова хрипит, точно жалуется на свою машинную немощь. Я слышу, как Федя долго возится, починяя его, и, наконец, с ожесточением плюет. Потом начинает негромко:

Полюбили сгоряча

Русские рабочие

Троцкого и Ильича,

И все такое прочее…

4 ноября

Федя — художник. В свободное от «занятий» время он рисует «картинки». Одну из таких «картинок» он принес мне сегодня. Он написал свой портрет. Те же волосы огненно-рыжего цвета, тот же сплюснутый нос, те же смущающие глаза: один мертвый, выбитый пулей, другой прищуренный, веселый и быстрый. Он не в нашей, а в английской шинели, но с кубиками и пятиконечной звездой. Подписано: «Комиссар Федор Федоров, товарищ Мошенкин».

Он залюбовался своим искусством. Он не в силах оторвать восхищенного взгляда. Если бы он знал историю, он бы вообразил себя Неем или Даву (маршалы Наполеона — Ред.) На самом деле, он бывший бакалейный торговец, владимирский мещанин. Налюбовавшись, он говорит:

— Граммо-граммо-граммофон… Пате-пате-патефон… А нельзя ли на выставку, господин полковник, послать?

5 ноября

Я приказал оседлать Голубку и выехал в поле. Застоявшаяся кобыла весело бежала размашистой рысью, звонко цокая по дождевым лужам. День был ненастный и теплый. Со свистом носился ветер. Разорванные, черно-лиловые облака низко опускались на землю.

Я люблю простор широких полей. Я люблю синеву далекого леса, оттепель и болотный туман. Здесь, в полях, я знаю, знаю всем сердцем, что я русский, потомок пахарей и бродяг, сын черноземной, напоенной потом, земли. Здесь нет и не нужно Европы — скупого разума, скудной крови и измеренных, исхоженных до конца дорог. Здесь — «не белы снеги», безрассудство, буйство и бунт.

Я остановился на берегу Березины и пешком пошел вдоль реки. Она струилась спокойная и глубокая. Ее пустынные воды сверкали Инеем ломкого льда. Слезился ржавый кустарник, нога скользила в мокрой траве, и Голубка, мягко ступая, тыкалась мне мордой в плечо. Я слышал ее дыхание, и мне казалось, что и она, и нависшее небо, и Березина, и шуршащий тростник, и я — одно неразделимое целое, единый, замкнутый и непознаваемый мир… И мне вспомнилась Ольга. Она вспомнилась мне такой, какою я видел ее когда-то, в Москве, — в белом платье и соломенной шляпе. Где Ольга? Что с нею?

6 ноября

Россия — Ольга, Ольга — Россия. Если не будет Ольги, моя влюбленность в Россию потеряет свою глубину. Если не будет России, моя любовь к Ольге утратит всеобъемлющий смысл. Жить в России без Ольги все равно, что влачиться с Ольгой в изгнании, — влачиться на «поломанных крыльях», дрожа и «прижавшись к праху».

7 ноября

Вчера у меня в саду повесили Назаренку. Он не сознался. Он, как зверь, отлеживался на кухне. Верил ли он, что умрет?

Был восьмой час утра. Всходило холодное солнце. За ночь выпал пушистый снег и замел песок на дорожках. Назаренко вышел с Егоровым на крыльцо. Потом, поеживаясь и жмурясь, стал под березу. На березе, на догола обнаженном суку, верхом сидел Федя. На улице молча толпились уланы.

— Начинай.

Назаренко глубоко вздохнул. Он был без шапки, в короткой, белой, расстегнутой на шее, рубахе. Егоров толкнул его в бок.

— Лоб-то… Лоб-то перекрести, сукин сын.

Я видел, как быстро-быстро задвигались пальцы и зашевелились синие губы. И я скорее почувствовал, чем услышал:

— Господин… Господин полковник!..

Но Егоров угрюмо сказал:

— Даже помереть не умеешь. На что крестишься?.. Крестись на восход.

Федя накинул веревку. Подогнулись худые колени, и голова опустилась вниз. Повисло длинное, бессильное тело. Федя спрыгнул, дернул за ноги и закричал на улан:

— Чего не видели? Расходись!..

8 ноября

Поручик Вреде, гусар, провел всю войну на фронте, ходил на проволоку в конном строю, был ранен и заслужил Георгиевский крест. Коммунисты посадили его в тюрьму. Из тюрьмы он бежал. Он командует вторым эскадроном.

Каждый вечер он приходит ко мне, садится на турецкий диван и курит. Он совсем еще мальчик, белокурый, с розовыми щеками и детским пухом вместо усов.

— Юрий Николаевич, почему мы стоим в этой дыре?

— Приказано.

— А скоро пойдем вперед?

— Когда прикажут.

Он хмурит тонкие брови.

— Надоело.

— Идите один.

— Вы всегда надо мной смеетесь.

— Смеюсь? Бог с вами, Вреде… Если бы мне надоело, я бы ушел.

— Куда?

— В лес.

Скудеет день, загорелись первые звезды. За окном морозная ночь. Вреде ходит из угла в угол.

— Нас было три сестры и два брата, и отец, генерал. Мать скончалась давно. Было у нас имение, усадьба под Ригой. Отца расстреляли, старший брат убит на Кавказе, а о сестрах я ничего не знаю. Имение разгромили, конечно… Ну, вот… Отца и брата я им простить не могу…

— У Назаренки тоже, наверное, есть брат.

— У Назаренки?.. Так ведь он коммунист.

— А вы белый?

— Да, белый. Я за Россию.

Я улыбаюсь:

— И за усадьбу?

— За усадьбу? Нет… Чорт с нею, с усадьбой. Я не горюю: пусть разживаются мужики.

Федя вносит зажженную лампу. Погасли звезды в окне, запахло махоркой и керосином. Федя прикручивает фитиль и говорит, вытирая жирные пальцы о скатерть:

— И разживутся, и попользуются, господин поручик… Уж такой, стало быть, вороватый народ…

9 ноября

У Егорова сожгли дом и убили сына. У Вреде убили отца. У Феди убили мать. Я понимаю, за что они ненавидят. Но за что ненавижу я?

У меня нет дома и нет семьи. У меня нет утрат, потому что нет достояния. И я ко многому равнодушен. Мне все равно, кто именно ездит к Яру, — пьяный великий князь или пьяный матрос с серьгой: ведь дело не в Яре. Мне все равно, кто именно «обогащается», то есть ворует, — царский чиновник или «сознательный коммунист»: ведь не единым хлебом жив человек. Мне все равно, чья именно власть владеет страной, — Лубянки или Охранного Отделения: ведь кто сеет плохо, плохо и жнет… Что изменилось? Изменились только слова. Разве для суеты поднимают меч?

Но я ненавижу их. В распояску, с папиросой в зубах, предали они Россию на фронте. В распояску, с папиросой в зубах, они оскверняют ее теперь. Оскверняют быт. Оскверняют язык.

Оскверняют самое имя: русский. Они кичатся тем, что не помнят родства. Для них родина — предрассудок. Во имя своего копеечного благополучия они торгуют чужим наследием, — не их, а наших отцов. И эти твари хозяйничают в Москве…

Если вошь в твоей рубашке

Крикнет тебе, что ты блоха,

Выйди на улицу —

И убей!

10 ноября

Москва… Москва — начало и конец моей жизни. Без Москвы, без ее кривых переулков, Христа Спасителя, Арбата и Кремлевских ворот, без ее богатства, славы, унижения и нищеты, нет Родины, а значит нет и меня. «Горят кресты на церквах, скрипят по снегу полозья. По утрам мороз, узоры на окнах, и у Страстного монастыря звонят к обедне. Я люблю Москву. Она мне родная».

Верю ли я в победу? В тылу тупоумие, взятки и воровство, — слепорожденные мыши. На фронте тупоумие, доблесть, разбой, — не воины в белых одеждах, а двойники своих же врагов. Я боюсь, что настанет день, и мы, как стадо овец, метнемся обратно. Метнемся, потому что корыстно любим Москву.

11 ноября

Слава богу, мы выступаем. Из штаба армии получено приказание идти на Грабово и Бобруйск. Я велел отслужить молебен. Гололедица. Сеет дождь. Снег растаял на мостовой и смешался с желтым песком. Бурая грязь налипает на сапоги, липнет в руках кубанка. Священник вяло бормочет: «О мире всего мира и о спасении душ наших господу помолимся…», и Федя в мокрой шинели тянет вместо дьячка: «господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй…» Уланы крестятся. Многие стоят на коленях. Один Егоров остался дома. Он согрешит, если будет молиться с нами: мы «нехристи» и «еретики».

12 ноября

Входит Вреде. Он взволнован. Голос его дрожит:

— Юрий Николаевич, что же это такое? Я больше так не могу. Что мы, погромщики, в самом деле?.. Вы знаете, что случилось?

— Что?

— Жгун застрелил еврея.

— Из-за чего?

— Из-за денег.

Ротмистр Жгун храбрый и исполнительный офицер. Но он грабитель. Он не говорит «ограбил» или «украл», а говорит «покупил» шубу, «покупил» кольцо, «покупил» сапоги. Это же слово повторяют за ним и уланы. Пока не было крови, я закрывал поневоле глаза. Но сегодня дело другое. Я выхожу на крыльцо.

— По коням!

Федя подает мне Голубку. Я трогаю ее шагом к первому эскадрону. Впереди, на высоком, сером в яблоках, жеребца ротмистр Жгун. Я узнаю высокого жеребца: он взят в бою у красного офицера.

— Ротмистр Жгун!

— Я.

У него добродушное, красное, с рыжими усами лицо. Ему лет 40. Он из вахмистров царской службы.

— Вы убили еврея?

— Так точно.

— За что?

— Да ведь жид, господин полковник…

— Я спрашиваю: за что?

Он побагровел, но не произносит ни слова. Я говорю трубачу:

— Трубач, за что ротмистр Жгун застрелил еврея?

Трубач потупился: боится начальства. Но я настаиваю:

— Я приказываю тебе. Отвечай.

— За часы, господин полковник.

— Вы слышали, ротмистр Жгун?

Он молчит. Он «ест» меня по-солдатски глазами… Тогда я говорю:

— Расстрелять.

Я поворачиваю Голубку. И я не вижу, но знаю, что Егоров и Федя уже стаскивают его с седла и ставят тут же, у поповского дома, к стене. Я жду. Я жду недолго. Трещат два выстрела. Я командую:

— Справа по три. За мной! Шагом… ма-арш!

13 ноября

Я помню: я познакомился с Ольгой случайно. Я шел по Петровскому парку. Был один из тех хромоногих дней, когда тревожит ненужная память и не смываются «печальные строки». Я встретил девушку. Она спросила дорогу. Мы долго шли рядом. Я молчал. Я молчал потому, что мне было жутко, — жутко моей сердечной тоски. А потом… Потом я наклонился к ней и взял ее руку. Но она посмотрела мне прямо в глаза так доверчиво и так ясно, что я смутился. И в смущении зародилась любовь.

14 ноября

Просека. Лесная дорога. Кругом густой и частый, дремучий бор. Не скрипнет ель, не дрогнет подгнивший сучок, не хрустнет, падая, ветка. Пофыркивают негромко кони, и гулко и ровно постукивают сотни копыт. Изредка Федя, закуривая, чиркает спичкой. Изредка я вполголоса говорю: «Под ноги налево… Под ноги направо…», и взводные повторяют мою команду. Так мы идем с утра, 1-ый Уланский полк. Идем к Березине.

Расступились темно-зеленые ели, и потянулось проржавленное болото. Кое-где, среди колючей травы, еще алеет брусника. На болоте пасется стадо. Мычат коровы. Пастух в дырявом тулупе тупо нам вслед.

— Откуда?

— Из Бухчи.

— Есть в Бухче красные?

— А может и есть…

— Много?

— А может и много…

Он снял картуз и лениво скребет в затылке. Ему все равно — белые или красные, царь, или мы, или коммунисты. Для него все чужие, все незваные гости. Он родился в лесу, в лесу и умрет. Федя, шутя, замахивается нагайкой:

— Пошел вон, лесовик!..

15 ноября

В Бухче не было красных. Я приказал созвать сход. У церкви собралось человек пятьдесят мужиков, много баб и еще больше мальчишек. Я старался им объяснить, кто мы и во имя чего воюем. Они слушали внимательно, но угрюмо. Я чувствовал, что они мне не верят: в их глазах я был барин. И когда я заговорил о земле, меня сразу прервало несколько голосов:

— А почему у вас генералы?

— А почему с вами паны?

— А почему не платите за подводы?

Что мог я ответить? Да, в тылу у нас царские генералы. Да, помещики тянутся, как пиявки, за нами. Да, в армии идет воровство… Меня выручил из беды Егоров. Он протискался сквозь толпу огромный, седобородый, похожий на раскольничьего попа, загремел, показывая корявый палец:

— Это что, огурец или палец? Палец… А я кто? Барин или мужик? Мужик… Так чего зубы-то заговаривать? Бери, ребята, винтовки! Бей их! бесов! Бей бесов окаянных, комиссаров и бар!.. Довольно поцарствовали над нами!.. Правильно ли я говорю?..

— Перекрестись, что против панов.

Егоров снял кубанку и перекрестился на церковь.

— Бумагу написать можешь?

— Могу.

— А печатку приложить можешь?

— Могу.

Толпа зашумела. Особенно горячились бабы. Я не дождался конца и вернулся в халупу. А вечером Федя мне доложил, что деревня дает семь человек добровольцев. Доложив, он остановился в дверях.

— Нестоящее это дело, господин полковник.

— Почему?

— Да убегут мужичонки эти. Разве им возможно не убежать? Ведь Егоров наврал: неизвестно за что воюем.

17 ноября

В лесу и в поле, вечером, ночью и днем, меня не покидает острая мысль, — мысль об Ольге. Позвякивает стремя о стремя. Голубка просит поводьев, оступается и снова мягко шагает, а передо мной встает Ольга. Блестят голубые глаза, рассыпались русые косы. Она, смеясь, играет в горелки. Горелки… Какое наивное, навеки забытое слово… Где Ольга? В тюрьме? В подвалах Лубянки? В руках у пьяного комиссара?.. Я не могу, я не смею думать. Огонь обжигает лицо и мутится буйно в глазах.

18 ноября

Березина оледенела. Сверкает звонкий, голубоватый лед. Выше, вверх по течению, широкая полынья, — говорливые и резвые струи. Садясь на задние ноги, ощупью спускается с крутизны Голубка. У реки она нюхает воздух и пятится в испуге назад. Но я поднимаю хлыст. Она храпит и делает быстрый скачок.

Выехав на луговой берег, я обернулся. Веселою вереницей переправляется полк. Уланы в желтых кубанках, в серых шинелях до шпор и с винтовками за плечами, осторожно ведут некованых лошадей. Впереди трубач Барабошка, тот самый, которого я спросил о Жгуне. Его лошадь скользит и падает на колени. Она беспомощно бьется на льду, а Барабошка хохочет, как сумасшедший. Смеюсь и я. Я не знаю, чему я смеюсь. Но так беспорочно раннее утро, так прозрачен морозный воздух, так разноголоса пробудившаяся река, так бодры кони и так приветливы люди, что я, как мальчик, радуюсь жизни. Жить — не думать, не знать, не помнить…

Полк собирается на лугу. Я выстраиваю его походной колонной. Раздается беззаботная песня. Уланы поют «Олега».

19 ноября

Федя подает мне бинокль.

— Вот они, господин полковник.

Я вижу: в сизой мгле колышутся тени. Их много. Они двигаются по Бобруйскому тракту. Это красные. Неужели они принимают нас за своих?

— В атаку! В карьер!

Засвистел и резнул лицо воздух, напряглась и выбросилась вперед Голубка. Низко наклонясь к луке, я обнажил саблю. Справа и слева быстрый топот копыт, короткие вскрики и выстрелы, — не щелканье ли бичей? Как во сне промелькнул Егоров. Взвизгнуло острое лезвие, что-то охнуло и что-то упало… Я пришел в себя, когда окончился бой. И когда я пришел в себя, я заметил, что к далекому лесу, по вспаханной и мерзлой земле, спотыкаясь, бежит человек. Он бежал без винтовки, закрывая руками затылок. За ним тяжелым галопом скакал один из наших улан. Я узнал взводного Жеребцова. Я опять пустил Голубку в карьер.

Я догнал их уже на опушке. Блеснула сабля, очертила звенящий круг. Красноармеец, пригнувшись, бросился в ельник. Я взглянул на него, на этого русского, в шлеме с красной звездой, мужика, и мною овладело незнакомое чувство. Я крикнул:

— Опусти руку!

Жеребцов злобно, всем телом, повернулся ко мне.

— Опусти! А ты… А ты, еловая голова, иди за мною…

Красноармеец сперва не понял. Потом поднял испуганные глаза. Потом, крестясь и путаясь, и снова крестясь, забормотал невнятной скороговоркой:

— Вот спасибо… Вот так спасибо… Вот так уж на самом деле спасибо…

20 ноября

«Не убий!»… Когда-то эти слова, пронзили меня копьем. Теперь… Теперь они мне кажутся ложью. «Не убий», но все убивают вокруг. Льется «клюквенный сок», затопляет даже до узд конских. Человек живет и дышит убийством, бродит в кровавой тьме и в кровавой тьме умирает. Хищный зверь убьет, когда голод измучит его, человек — от усталости, от лени, от скуки. Такова жизнь. Таково первозданное, не нами созданное, не нашей волей уничтожаемое. К чему же тогда покаяние? Для того, чтобы люди, которые никогда не посмеют убить и трепещут перед собственной смертью, празднословили о заповедях завета?.. Какой кощунственный балаган!21 ноября.

21 ноября

Мы с боями идем вперед. Вчера мы два раза ходили в атаку. Ранен командир первого эскадрона, ранено человек десять улан, и убит трубач Барабошка. Он был тоже «скобарь», земляк Егорова, заклятый враг коммунистов. Он всегда был доволен, даже когда нечего было есть, даже когда люди от усталости засыпали на седлах. — «Тяжело, Барабошка?» — «Никак нет, нам скопским кап што»… В деревне у него остался отец, суровый и благочестивый крестьянин. Отец и приказал ему идти в добровольцы.

Мы похоронили Барабошку в лесу. Уланы наскоро пропели «вечную память» и поставили березовый крест. Когда стукнул последний ком глины, Федя, нахмурясь, сказал:

— Жил грешно и умер смешно.

— Почему смешно, Федя?

— Да ведь не от чужой, а от русской пули.

22 ноября

Ночью меня разбудил Федя.

— Вставайте, господин полковник, вставайте!

— В чем дело?

— Уже ура кричат, господин полковник…

Я мало верю в ночные атаки. Но делать нечего: я нехотя одеваюсь. На улице тьма. Ни зги. Настойчиво стучат у околицы пулеметы. Больше ни звука. Я спрашиваю:

— Кто же кричит ура?

— Виноват, господин полковник.

Федя не трус, но не лучше труса. У него испорченное воображение. Ему мерещится то, чего нет. Замечает ли он то, что есть?.. Ему стыдно. Он говорит:

— Да ведь так и лезут с одиннадцати часов…

Пусть «лезут»… Я захожу посмотреть Голубку. Она почувствовала меня и обернулась в темном сарае, — сверкнула скошенным глазом. Я ласкаю ее упругую грудь, ее гибкую шею. Она просит сахара — ищет горячими губами ладонь. Но сахара нет. Все еще стучат пулеметы. За моей спиной покорно вздыхает Федя.

24 ноября

Разве это война? Красные сдаются почти без боя. Вчера мы взяли батарею — четыре орудия, сегодня два пехотных полка. Федя хвалится: «Так и ставку ихнюю голыми руками возьмем». Егоров останавливает его: «Не мели. Воля божья… О себе пекись. Как бы не забрали тебя…» Но я спокоен: Федю не заберут.

Холодно. Свищет ветер. Воет и разыгрывается метель. Вреде выстроил пленных в поле. Он командует:

— Смирно!

Восемьсот, одетых в военную форму, крестьян впивается мне в лицо. У всех один и тот же, напряженный и недоверчивый взгляд. Они озябли, держат руки по швам и готовятся к смерти. Федя спрашивает:

— Прикажете тачанки подать?..

Тачанки… Нет, я не расстрелял никого. Я предложил желающим вернуться в Бобруйск, желающим записаться к нам. И я сказал, что каждый волен идти домой.

Они не поняли. Кружилась снежная пыль, таяла и забивалась за воротник. Я ушел. Они все еще ждали. Ждали чего? Тачанок?..

25 ноября

К пленным я послал Егорова и «мужичонков» из Бухчи. Я не знаю, о чем они говорили. Вероятно, опять о панах, о земле, о подводах, о генералах. Но к вечеру у нас составился новый добровольческий полк — 1-й Партизанский, пехотный. И теперь во мне живет звериное чувство: я хочу драться. Драться, даже если нельзя победить.

26 ноября

Я люблю Ольгу. Любит ли Ольга меня? Я впервые задаю себе вопрос. Там, в Москве, я знал, что она не может меня не любить. Какая женщина устоит против любви? Какая женщина не истомится и не взволнуется страстью? Чье сердце выдержит самоубийственный поединок?.. Но ведь теперь между нами даже не бездна, а колодец ее. Колодец бедствий, тревог, несчастий и поражений. Не тюрьма и не Лубянка страшны. Я сожгу тюрьму и взорву Лубянку… Страшна неразделенная жизнь.

27 ноября

Я написал на клочке бумаги: «Начальнику Бобруйского гарнизона. Приказываю вам сдать немедленно город. В случае неисполнения сего приказания, я вас повешу. Деревня Микашевичи. Подпись». Эту записку я передаю перебежчику. Молодой солдат в шлеме улыбается и прячет ее за рукав.

— Ничего больше, товарищ?

— Ничего.

— Счастливо оставаться, товарищ.

28 ноября

Для него я «товарищ», а не «господин полковник» и уж, конечно, не «его благородие». Вреде не признает этих «коммунистических новшеств». Он не может понять, что он давно не его величества лейб-гусар, а такой же доброволец, как Федя. «Товарищ» звучит для него оскорблением. Мне все равно: лишь бы сдался Бобруйск, лишь бы сделать еще один, пусть обманчивый, шаг к Москве… Мне приказано ждать. Тем хуже. Завтра я наступаю.

Целый день длился бой. Грохотали орудия, разрывались, взметая землю, гранаты, звенела и таяла в голубых небесах шрапнель. Я смотрел в бинокль, как на окрестных холмах перебегали за березами люди и падали под нашим огнем. Не люди, а игрушечные солдаты. Игрушечная шашка, как спичка; игрушечная винтовка, как карандаш; игрушечный разрыв, как дым папиросы. А когда мы взяли холмы, на истоптанной прошлогодней траве валялись шапки, сумки, шинели. Федя поднял одну, офицерскую, подбитую мехом. Она была испачкана кровью. Он счистил ножиком кровь и надел шинель в рукава. Уланы мерзнут и завидуют Феде: «ординарцам всегда везет». Но сегодня везет и им: люди сыты, и у лошадей есть овес.

29 ноября

Мы вошли в Бобруйск на вечерней заре. Садится круглое, багровое солнце. На гулких улицах ни души. Чернеют заколоченные дома, и четко, иглами, торчат фабричные трубы. На главной площади, на канате, два источенных дождями портрета: Ленин и Троцкий. Егоров саблей разрубает канат.

Мы победили. Но во мне нет радости, знакомого опьянения: русские победили русских. На стене белеется прокламация. Я срываю ее. В ней говорится о нас — «разбойниках» и «бандитах». И я спрашиваю себя: брат на брата или клоп на клопа?

30 ноября

Взводный Жеребцов делает мне доклад:

— Так что взяли нас, господин полковник, под Микашевичами, в разъезде, — Кучеряева, Карягина и меня. Привезли в Бобруйск потащили в Че-ку. В Че-ке не комиссар, а толстая баба, содком. Во френче и в галифах. В руке у нее наган. Взглянула на Кучеряева, говорит: «Ползи на коленях». Кучеряев пополз. Она трах из нагана.

Потом Карягину: «А теперь ползи ты». Карягин туда-сюда, а в дверях чекисты стоят, смеются. Нечего делать. Пополз. Она снова трах. Уволокли чекисты обоих, а она ко мне повернулась и ласково так говорит: «Как тебя звать, товарищ?» — «Василий». — «Ну что-ж, покури, товарищ Василий»… и папиросу дает. Взял я папиросу, курю. А она меня подозвала к себе и руки на плечи положила: «Ты ведь все мне расскажешь, товарищ Василий?.. Сколько у вас коней, орудий, винтовок»… Я ей было пушку залить хотел, а она как закричит на меня: «Врешь! Правду говори, сукин сын!»… — «Не могу знать», — говорю. — «А, так ты так?.. Всыпать ему пятьдесят!..» Всыпали. — «Ну?..» Я молчу. Она встала со стула и раз меня хлыстом по щеке. Искровенила все лицо. «Увести его. Всыпать еще полсотни, а потом на сосиски…» Увели меня в паку, есть и пить не дают, измываются только: «Ты, — говорят, — Иуда, продался господам»… А тут вы подошли и, слава богу, освободили… Она, с комиссаром, сказывают, до сих пор укрывается здесь. Тетерины их фамилия.

1 декабря

Егоров отыскал комиссара, но жены его не нашел. Тетерин прятался в еврейской семье, под периной. В наказанье Егоров выпустил из перины пух, разбил окна и изломал грошовую мебель — «побаловался немного». Тетерина повесили утром. Вешал, конечно, Федя. Он нарочно долго возился с петлей, мылил веревку, уходил и не торопился возвращаться обратно. Теперь Федя выпил водки и пообедал. Он в сенях бренчит на гитаре:

Расстреляли сгоряча

Русские рабочие

Троцкого и Ильича

и все такое прочее…

2 декабря

Я сказал: неразделенная жизнь… Я иду своею дорогой, Ольга — своим, неведомым мне, путем. Над нами разное небо, под нами не одна и та же земля. Она дышит Москвой, я — моей любовью к Москве. Она живет настоящим, я — будущим, если не прошлым. Может быть, я стал ей чужим, потому что далеким. Может быть, на ее суровые дни уже легла иная, темная тень… Но я верю: «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее, ибо любовь крепка, как смерть».

3 декабря

Из штаба армии приехал полковник Мейер. Блестят серебряные погоны, улыбается выхоленное лицо. Он курит сигару и говорит о штабных новостях. Я только и слышу: «Его превосходительство… Его высокопревосходительство… Господин министр… Барон… Камергер…» И потом: «Блок… Соглашение… Левые… Правые… Париж… Япония… Америка…» Он доволен, что в «курсе событий» и что находится близко к «центру». Докурив, он озабоченно наклоняется через стол:

— Как же так, дорогой?.. Вы ведь, кажется, без приказа перешли в наступление?

— Да, без приказа.

— Ай, ай, ай… Разве можно? Вы знаете, командарм недоволен… Я-то понимаю, все понимаю и высоко ценю, но, однако, по диспозиции…

— Какой диспозиции?

— Как какой?.. — он надевает пенсне и с недоумением разглядывает меня: — По диспозиции вы должны были ждать в Микашевичах.

— Ждать кого?

— Его превосходительство командарма.

Мне надоело его пенсне, надоел его приторный голос. Мне надоели штабы, министры и генералы. Но я сдерживаю себя. Могу ли я подать пример ослушания? И я, как ученик, говорю:

— Виноват, господин полковник.

4 декабря

Вреде обиделся за меня. Он долго ходит из угла в угол. Потом садится. Потом закуривает и, наконец, говорит:

— Юрий Николаевич, гоните их в шею.

— Кого?

— Да штабных этих… Только мешают. Если бы не они, мы бы были уже в Москве.

— Вы против армии?

Он сконфузился и молчит.

— Против армии, но за его высочество великого князя?

— За царя? Кто вам сказал, что я за царя? Я ни за кого. Я не занимаюсь политикой. Я солдат. Я никогда не признаю «похабного» мира и никогда не сниму погон. А на остальное мне наплевать.

Он горячится. Он чувствует, что в чем-то не прав, но не может осмыслить ошибки. Я улыбаюсь:

— Ах, Вреде, Вреде… Хорошо быть гусарским корнетом, звенеть шпорами, ужинать у Кюба и ухаживать за дамами в Павловске. Хорошо также рубить в атаке венгерскую кавалерию… Но плохо быть даже не белым, а просто «бандитом», воевать в медвежьих углах, рядом с Федей, против Тетериных, под начальством какого-то Мейера… Этим и исчерпана революция? Да?

Он сердится и уходит. Честный и храбрый мальчик. За что он отдает свою жизнь?

5 декабря

Сегодня трескучий мороз. Стынет дым, цепенеет дыхание. Галки. замерзая, падают на лету… Я живу у мадам Минькович. В низкой «зале» тепло и пахнет жареным луком. Мебель в серых чехлах, в углу запыленная пальма и под зеркалом, на столе, большой фамильный альбом. В альбоме местечковые «коммерсанты» и молодые люди американского типа — племянники из Нью-Йорка. Мадам Минькович боится погрома. Она произвела меня в генералы, кормит Федю фаршированной щукой и по вечерам, чтобы я «не скучал», усердно играет Шопена. Мне странно слышать любимые вальсы здесь, почти в гостинице, почти на вокзале. Ольга играла их… Увижу ли я ее? Или так, в одиноких скитаниях, и окончится моя жизнь?

6 декабря

Егоров рыщет по городу. Он не ест и не спит. Он обыскал еврейские лавки, перерыл дворы, подвалы и чердаки и даже заглянул на кладбище и в собор. Он мрачен и говорит угрюмо:

— Кто ее знает, бесовку… Им, бесам, кабы что… Креста на них нет. Ну, да я ее разыщу. Я ее из-под земли откопаю. Я ей кузькину мать покажу. Где это видано, чтобы баба сама из нагана стреляла? Мало что ли на это у них холуев?.. Вот оно, в Писании-то сказано: «И се жена»… Только не жена ведь она ему, а тьфу, содком, и ничего больше…

— Что же ты сделаешь с ней?

— Что сделаю? А уж мы с Федей придумаем что. Уж мы обмозгуем. Ведь такую и сжечь не грех.

Он стоит у дверей прямой, седобородый и строгий. Я знаю: позволить ему, — и сожжет.

7 декабря

Мадам Минькович почти права… По улицам ходят патрули. Они следят за порядком. Но порядка нет, — много пьяных. Пьяные, трезвые, солдаты и офицеры, грабят. По всему городу идет беспросветное воровство, неприкрытый дневной грабеж. Вчера ко мне пришел врач, у которого «покупили» аптеку. Он жалуется. Он говорит, что при коммунистах жилось не хуже: «Конечно, таскали в Че-ка… Ну, а теперь, при вашей свободе, не волокут в контрразведку?»… В контрразведке Егоров. Чем Егоров отличается от «чекиста»? Чем я отличаюсь от комиссара? Мы верим в разное, но по делам нашим нас не познать. Мы мазаны одним миром. Мы деремся между собой, а обыватель нас одинаково проклинает, нас, белых и красных: «у хлопцев чубы трещат». Но почему эти «хлопцы» терпят нас, как рабы?

8 декабря

Я раскрываю Евангелие: «И слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины»… Где наше воплощенное слово? Де наша истина, наша божья благодать? «Егоров наврал, неизвестно за что воюем». Я знаю, почему я вешаю их, но я не знаю, зачем в тылу фабрикуется царь, даже не царь, а царек, доморощенный и карикатурный Наполеон. В нем спасение России?.. Спасение генералов и бар. Спасение тех, кого с кровью выплюнул русский народ. Москва… Москва поругана и растоптана каблуком. Что мы дадим взамен? Иное, худшее поругание и такой же солдатский каблук? Или, может быть, сантиментальные фразы, бледную немочь новоявленных Мирабо?.. «Чорт меня дернул родиться русским».

9 декабря

Да, «чорт меня дернул родиться русским». «Народ-богоносец» надул. «Народ-богоносец» либо раболепствует, либо бунтует; либо кается, либо хлещет беременную бабу по животу; либо решает «мировые» вопросы, либо разводит кур в ворованных фортепьяно. «Мы подлы, злы, неблагодарны, мы сердцем хладные скопцы». В особенности скопцы. За родину умирает горсть, за свободу борются единицы. А Мирабо произносят речи. Их послушать, — все изучено, расчислено и предсказано. Их увидеть, — все опрятно, чинно, благопристойно. Но поверить им, их маниловскому народолюбию, — потонуть в туманном болоте, как белорусский крестьянин тонет в «окне». Где же выход? «Сосиски» или нагайка? Нагайка или пустые слова?

10 декабря

Мадам Минькович стучится ко мне:

— К вам пришли, господин генерал.

Я оборачиваюсь. На пороге молодая женщина в белой папахе. У нее серые, навыкат, глаза и круглое, нарумяненное лицо. Она нерешительно подходит ко мне.

— Вы удивляетесь? Я Тетерина.

Я не удивляюсь. Она не могла не прийти: она загнана и окружена, как волчица. Я подвигаю ей стул:

— Садитесь.

Она вынимает платок и плачет. Я молчу. В дверях бесшумно вырастают Егоров и Федя. Они жадно, в упор, разглядывают ее.

— Я пришла… Я пришла предложить вам свои услуги…

— Какие услуги?

— Я хочу служить белым.

— Вы были агентом Че-ка?

Она говорит сквозь слезы:

— Заставили… Поневоле…

— Ваш муж повешен?

— Он мне не муж…

Горячий обруч сжимает мне горло… Она своею рукой расстреливала наших солдат. Она перед смертью издевалась над ними. Мы повесили ее мужа. А теперь она предает своих.

— На службу я вас не приму.

Она с улыбкой опускает глаза.

— Напрасно… Я готова на все…

— На все?.. Послушайте, вот что. Предлагаю на выбор. Либо я вас отдам вот им, либо… либо вы застрелитесь сами. Решайте.

Егоров и Федя понемногу придвигаются к ней. Она не верит. Она говорит:

— Вы шутите?

— Не может этого быть…

— Ординарцы!

Она встала. Она поняла, наконец. Она не плачет и не улыбается больше. И вдруг, с размаху, падает на пол. Бьется полное, обессиленное внезапно, тело. Я говорю:

— Уберите ее.

Егоров подходит и толкает ее сапогом.

— Вставай, бесовка… Пора.

А Федя подмигивает единственным глазом:

— Пожалуйте, мадам, бриться.

11 декабря

«Соль — добрая вещь. Но ежели соль не солона будет, чем вы ее поправите? Имейте в себе соль». Так сказано в Евангелии от Луки. Соли у нас не занимать стать. Крепкой, соленой соли. Довольно ее и у них, у наших непримиримых врагов. С точки зрения спокойного кресла, чистых комнат и уравновешенной жизни, мы такие же разбойники, как они. Я уже сказал: «Мы мазаны одним миром». Пусть так. Но я спрашиваю: что лучше, благоденственное, то есть, в сущности, подлое, житие или наша греховность? Кто ближе к истине, святой Касьян или святой Николай? Касьян в ризах, в благочестии и в молитве. Николаи в рубище, в грязи и в крови. Но ведь Николая празднуют девять раз в один год. Что мы знаем? Разве нам дано знать? «Я взглянул, и вот конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей».

Федя на кухне ухаживает за судомойкой. Судомойка толста и стара, но Федя не очень разборчив. Он сегодня принарядился, смазал маслом пробор и вымылся «березовым кремом», — «для красоты», как он говорит. Он томно перебирает струны гитары, а судомойка хихикает визгливым смешком. У Феди душа спокойна.

12 декабря

Красные перешли в наступление. Я иду к мосту. Его защищают взятые нами красноармейцы. Ими командует Вреде. На другом берегу реки обнаженный кустарник, низкая и густая заросль. В этой заросли стрелковые цепи. Красные постреливают лениво, точно нехотя, точно не зная зачем. На мосту пулеметы. Один из пулеметчиков, высокий рыжий детина в обмотках, узнает меня и весело говорит:

— Здравия желаю, господин полковник.

— Как живете?

— Живем.

— У кого лучше?

— У нас.

У кого, у нас? У нас или у них? Ведь и те, и другие — мы.

Я спрашиваю:

— Почему лучше?

Он ухмыляется во весь рот.

— Как же можно? Знаем, по крайней мере, за что воюем.

— За что?

— За Рассею.

За Россию. Точь в точь, как Егоров. Значит, Россия не праздное слово, не безжизненное, на школьных картах, название. Значит, не я один кровно привязан к ней. Значит, голос ее звучит и в этих простых сердцах. Россия… Ей, матери нашей, наша жизнь и наша действенная любовь.

13 декабря

Красные атакуют. Снова рвутся гранаты. Снова повизгивает шрапнель. Голубка насторожилась и повернула морду к реке. Я успокаиваю ее и медленно еду на батарею. Но вот близко, над головой, заскрежетало, кружась, колесо. Сверкнул огонь. Пахнуло горячим дымом. Я откидываюсь невольно назад и опускаю поводья. Голубка взвивается на дыбы… Меня догоняет Вреде.

— Юрий Николаевич, мы держаться не можем.

Кровь бросается мне в лицо.

— Почему?

Но он отвечает спокойно:

— Не верите? Посмотрите сами.

Я посмотрел. Наши красноармейцы дерутся храбро, — не хуже улан. Они не могут не драться: красные победят — расстреляют. Но много ли их осталось? Но цепи уже на мосту. Но уже за горкой, на батарее, раздается «ура!»…

14 декабря

Итак, совершилось. Мы уходим. Чего я достиг?.. Позади — родимая глушь, впереди — чужая граница. Где Москва? Где мечты о Москве?

Вот опять запорошенный инеем бор, звон удил и ровный топот копыт. Вот опять пофыркивает Голубка и поскрипывает кожей седло. Вот опять привычное, — нет, новое, столетнее, утомление. Уланы не поют больше… Я обернулся на их немногочисленные ряды. Вреде едет понуро, нахохлившись в летней шинели. Так же понуро едет Егоров. Один Федя не теряет бодрости духа. Он поднял меховой воротник. Ему тепло. Он мурлычет себе под нос:

Как были мы на бале,

На бале, на бале,

И с бала нас прогнали,

Прогнали по шеям…

Я командую:

— Рысью… ма-арш!..

Часть вторая

3 июля

Груша сидит на траве. Она в розовой кофте. Вечереет. В теплом воздухе комариный звон.

— Груша, узнала?

— Узнала.

— Сколько их?

— Да трое всего. Стоят в четвертом дворе, направо. С утра самогонку пьют.

— Городские?

— Городские, из Ржева. Один рыжий, фабричный. Другой лохматый, будто из духовного звания. А третий, вроде, как писарек.

— Из исполкома?

— Да, гады… С бумагой, и винтовки при них. Сказывают: утят считать будут.

Она смеется, — скалит белые зубы. И, рассмеявшись, закрывает локтем лицо.

— Груша, не страшно?

— Чего страшно-то?.. Я их и сама придушу. Ночью подкрадусь и придушу. Всем троим цена три копейки.

— А расстреляют?

— Не расстреляют, небось… Я в лес убегу. К тебе.

Я сажусь рядом с ней. Она потупилась. Потом несмело отстраняет меня рукой:

— Барин… Голубчик… Увидят…

4 июля

Мы четвертую неделю в лесу. У меня двадцать шесть человек, — «шайка бандитов». О нас сложилась легенда. Говорят, что нас две дивизии, что мы взяли Калугу, что мы идем на Москву. Стоустой молвой разносится слух, что пришла, наконец, своя, мужицкая, власть и карает «бесов». Вся округа нам верит. Я бы мог поднять и Столбцы, и Можары, и Зубово, и Сычевку. Но я не знаю времен и сроков.

Я сегодня встал на заре и пошел без дороги. Под ногами папоротник и мох, над головою прозрачное, омытое ночным дождем, небо. Еще утро, еще солнце не греет, а уже гудят над дикой малиной пчелы. Я слежу за ними прилежным глазом. Они живут короткое лето, мы — короткую жизнь. Они трудятся, мы — воюем. Они оставят медовые соты, мы… Что мы оставим?..

Я «зеленый». Я скрываюсь в зеленом лесу. Я счастлив. Я счастлив, потому что слуга России.

5 июля

Поздним вечером, огородами, мы подходим к Столбцам: я, Егоров и Федя. Сильно пахнет укропом и коноплей. Сияет луна. В лунном свете высокая тень — Груша в белом платке. Она шепчет:

— Сюда идите… Сюда.

Она проводит нас напрямик, задами. У четвертой избы, направо, я осторожно стучусь в окно.

— Кто там?

— Выдь на минутку, хозяин.

Щелкнул засов, из-за двери просунулась голова. Я узнал «лохматого из духовного звания». Он огляделся вокруг и почесал поясницу.

— Товарищ из Ржева?

— Да… А ты кто такой?

Я не ответил. Я поднял руку и, не целясь, нажал курок. Блеснул желтое пламя, по крыльцу пополз дым… Я не вошел. Вошли Егора и Федя. Все так же сияет луна… На пустынной улице, у ворот, стоит Груша. Ее губы полураскрыты. Она дышит часто и тяжело. Но от не уходит. Я говорю:

— Иди домой, Груша.

Она вздрагивает:

— Нет… Чего уж?.. Я обожду…

6 июля

Егоров мне говорит:

— Мы вошли, а он как бросится на меня… Руку прокусил, рыжий чорт… Ну, этого Федя живо вывел в расход. А другой, паршивец, на полати залез, трясется: — «Простите, православные, Христа ради…» Я говорю: — «Конец твой пришел, богу молись, сукин сын»… А он все свое: — «Верой и правдой буду служить, книжки буду для вас печатать»… У него морда в крови, и глаз на нитке висит, а он про книжки толкует. Смехота!.. Тоже, сочинитель нашелся…

Полдень. Парит. В лагере пусто. Кто на часах, кто в разведке, кто спит. В тени, под широким кленом, «бандиты» играют в «акульку». Заправила, разумеется, Федя. Он посмеивается, подмигивает и жулит. Он никогда не остается «акулькой»: «уж такой, значит, фарт»… Егоров угрюмо смотрит. Смотрит он долго, потом с негодованием плюет:

— Тьфу! Табачищем воняют, картами дьявола тешат. Нехристи… Ужо погодите: будете в вечном огне гореть. Не простит господь грехов ваших!..

8 июля

Иван Лукич — бывший советский «работник». Вчера он заседал в «Исполкоме», зубрил для «экзаменов» Маркса и беспрекословно повиновался «Вцику». Сегодня он с нами, в лесу. Он невысокого роста, но широк и крепок в плечах, — ладно скроен, неладно шит Он сын дьячка, выгнанный за «неблагонадежность» семинарист. Он пришел ко мне один, без оружия, миновав сторожевые посты, и начал с того, что заявил мрачно:

— Я должен предупредить, что я большевик.

Я с любопытством взглянул на него.

— Хочу стать зеленым.

— Большевик и — зеленый?

— Да. Довольно побаловались. Хорошего понемножку… Ведь рано или поздно, все равно ваша возьмет.

— Чья «наша»?

— Да мужиков…

Мне понравилась его откровенность. Я дал ему браунинг и винтовку и, платя его же монетой, сказал:

— Вы знаете, мы не только вешаем, но и грабим.

— Коммунистов?.. Так им и надо.

— Почему надо?

Он нахмурился.

— Я поверил им, как дурак… А они все наврали. Подлецы. Никому жить не дают. В свой карман норовят, — и только.

9 июля

Груша приходит ночью, — босыми ногами пробирается по тропинкам. Меня волнует блеск ее глаз. Меня волнует ее молодое тело. В ней избыток неистраченных сил, неутолимая, почти звериная жажда. Покоем дышит земля. Тихо светится Млечный путь. Спят, как дети, «бандиты». А в нас — палящий огонь.

Но Груша чужая. Мне чужд ее наивный язык: «Касатик… Соколик…» Я вспоминаю Ольгу. И мне кажется, что это не Груша, а Ольга обнимает меня, что это не Груша, а Ольга ищет моего поцелуя. Ольга… Где дно колодца, разделившего нас?

10 июля

«И произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение. Такое землетрясение! Такое великое!»… Но гармоники «наяривают» малиновым звоном, и парни горланят разухабистые частушки; но у околицы дерутся беловолосые, конечно, вшивые мальчуганы; но курится самогонка; но потрескивает и каплет смолой лучина; но матерная ругань висит топором. Те же расковырянные поля, те же неезженые проселки. А главное, там же «зимуют раки». Над этими «раками» я бьюсь давно и бесплодно… Где «молнии, громы и голоса»? Их нет. Есть вседержавная, всемужицкая, всероссийская порка, та самая, какая была при царе. И из-за этого пролились моря крови?..

Отец Груши, Степан Егорыч, «середняк» — прежде зажиточный, а теперь полуразоренный крестьянин. Я спросил его, почему деревня не поддержала «белых»? Он задумался:

— Многоуважаемый, как бы это тебе получше растолковать? Тут не только в баловстве дело. Ты вот что пойми. Я гол, как сокол, и у меня паутина над образами. Зато сам себе барин. А придут генералы, может быть, и я разживусь, да не хозяином в своей хате, а холуем на барском дворе. Во то-то оно и есть.

— Но ведь тебя по-прежнему порют?

— Порют. Да кто порет-то? Ведь свои. Свой брат, фабричный или мужик… Мы их гадов, небось, одолеем. А бар, пожалуй, не одолеть…

Не в помещичьей ли усадьбе «зимуют раки»?

11 июля

Иван Лукич ходил к Духовщине. Он докладывает:

— Я вошел и говорю: — «Товарищи, руки вверх!»…

Мужики попадали на колени, а заведующий ключи мне сует: — «Вот ключи, господин атаман»… Я приказал выбрасывать товар в окно: ситец, гвозди, кожу, подошвы. Потом говорю мужикам: — «Бери, ребята… Все ваше». Они не верят: боятся. Я одному дал по шее: — «Бери, дубина… Дарю». Стали расхватывать, подводы грузить. А заведующий, партийный работник, стоял-стоял, да как бросит шапку на пол: — «Эх, елки зеленые, чем я хуже других?»… И тоже стал подводу грузить. Коммунисты?.. Знаю я их. Все они таковы.

Он принес миллиард советских рублей. Я положил их в денежный ящик. У ящика часовой. Я опасаюсь «бандитов». Не доглядишь, у своих украдут. Я мог бы тоже сказать: «Зеленые? Знаю я их… Все они таковы».

12 июля

Груша мне говорит:

— А когда Ржев будешь брать?

— Ржев?

— Ну да. Ведь не век же на печи прохлаждаться…

— На печи?..

Она смеется.

— Чем не печь? Живете, как в раю у Христа. Все у вас есть: и лошади, и коровы, и овцы, и самогонка. Кушаете, как баре, на скатертях. Отдыхаете, как купчихи, на шубах… Ишь, как этот одноглазый отъелся…

— Федя?

— Ну да, который вешатель твой.

— А тебе, Груша, завидно?

— Не завидно, а православные ждут.

— Ждут чего?

— Когда на Москву пойдешь.

Я смотрю на нее. Вот она рядом со мной, босоногая, в розовой кофте. В черных глазах ни тени смущения: надо идти на Москву.

— А почему мужики не идут?

— Силы их нету.

— Ну и у нас ее нет.

— У тебя?.. У тебя силы нет?..

Она хочет и не умеет сказать. Она верит: для нее со мной все возможно. Ведь судьба «назначила меня к бою».

13 июля

Я к вечеру возвращаюсь в лагерь. Садится солнце, в лесу сгущается мрак. Издали доносятся голоса. На поляне, под «акулькиным» кленом, костер. Толпятся «бандиты». Полыхают красные языки.

— Егоров!

Он подбрасывает поленьев в огонь. Потом, не торопясь, подходит ко мне.

— В чем дело, Егоров?

— Товарища провокатора жгем.

— Что?

Я взглянул. Я только теперь заметил, что у клена стоит человек. Он привязан. Я узнаю Синицына, крестьянина из Можар. Сквозь дым белеются голые плечи. Торчит взлохмаченная, черная, закинутая вверх борода.

— Мерзавцы!..

— Никак нет, господин полковник. Что же с ним, с окаянным делать? Запороть, так время уйдет. Повесить, так людям зазорно будет… Вот и жгем помаленьку.

Я отвернулся. Я ушел без оглядки в поле. Уходя, я услышал:

— Бороду, Федя, бороду ему подпали.

14 июля

Федя любит животных. Он с любовью ухаживает за лошадьми, с любовью доит коров. «Бессловесная тварь» ему друг. Он подобрал в деревне щенка, Каштанку, и за пазухой отнес его в лагерь. Щенок крохотный, белый, с желтыми подпалинами и брюхом. Он неуклюже ползает по траве и тычется носом в Федин сапог. Федя, как нянька, берет его на колени. Он вычесывает блох своим гребешком и, вычесав, с мылом моет его. Тихо и знойно. Федя поет по-лесному, по-псковски:

Как на горке, на горы,

Там дяруцця комары,

Два дяруцця,

Два смяюцця,

Два убитыи ляжаць…

15 июля

Меня разбудил летний дождь. Светает. По лесу идет тихий шорох. Все влажно. Все хмуро. Я встаю. У палатки спит часовой. Спят вповалку и остальные «бандиты». Им «кап што»… Они давно не знают тревог. Я вдыхаю запах дождя. Я радуюсь его невнятному шуму, я пью густой и прохладный воздух. В забытье впадает душа. И вот опять, — нет лагеря, нет меня, нет «бандитов», нет леса. Есть вечная и единая, благословенная, жизнь. И где-то есть Ольга.

16 июля

Груша закрыла руками лицо и хохочет. Трясутся плечи, волнуется высокая грудь. Я спрашиваю:

— Груша, чего?

Она захлебывается от смеха.

— Вот уморушка… Вот так умора… Вешатель то твой, Федя Мошенкин этот…

— Ну?

— Кандибобером ходит… Аграфеной Степановной величает, ленту мне давеча подарил… А сегодня пристал, серебряный целковый сует. А я его раз по щекам… Так и покатился, сердечный.

— Груша, зачем?

Она перестала смеяться и строго смотрит мне прямо в глаза:

— Зачем?.. Разве я гулящая девка?.. А что с тобой я гуляю, так не моя в том вина…

— А чья же?

Она молчит. Вот и соперник у меня: Федя.

17 июля

Вреде ходил за Калугу и под Алексиным взорвал комиссарский поезд. Он вернулся с добычей: много денег, много бриллиантов и три трофея, — пулемет, печать «Губ-чека» и орден Красного Знамени. Федя доволен: «Была манишка и записная книжка, а теперь и попросить на чаек не грех». Я послал его в Москву за валютою. Валюту я раздам окрестным крестьянам. Они, конечно, зароют ее в лесу.

У палатки Иван Лукич спорит с Вреде. Он курит и говорит:

— Вы вот думаете, что вы поручик. А поручиков давно уже нет. Были и быльем поросли.

Вреде сердится:

— А вы большевик.

— Ну так что же, что большевик?.. У вас труха в голове: честь, Россия, народ… А мне плевать на ваши идеи. Я беру жизнь, как она есть, без прикрас.

— Россия — прикраса?

— Да, и Россия прикраса. Вы не думайте о ней вовсе, а делайте свое дело. Муравейник велик. Мы, муравьи, каждый свою соломинку тащим.

— Вы какую?

— Пока ту же, что вы. А время придет, порознь пойдем.

Вреде насмешливо замечает:

— Вы, разумеется, в Коминтерн?

— Не в Коминтерн. Коминтерн — лавочка. В Коминтерне канальи… Я хутор куплю. А вы… Вы из бывших людей. Слопают вас.

— Кто слопает?

— Да такие, как я.

Вреде обиделся и уходит. В знойном воздухе предчувствуется гроза. Жалобно, скучая без Феди, повизгивает Каштанка.

18 июля

Иван Лукич опять спорит с Вреде. Я слышу его семинарский бас:

— Белые просто дрянь. И пора вам, ваше благородие, это понять.

Вреде, как всегда горячится:

— Белые дрянь? Превосходно… Но почему? Потому, что грабили, расстреливали, пороли? А зеленые? Разве не грабят?.. Вот я ограбил поезд. Не порют?.. Вот вы выпороли вчера Каплюгу. За что?.. За пьянство. Разве за пьянство можно пороть?.. Не расстреливают?.. Да, конечно, потому что жгут на кострах… Почему же вы ругаете белых?

— Я не ругаю. Я говорю, что они мертвецы, что от них трупом воняет: его высочествами да золотопогонными генералами. А зеленые дело другое. Зеленые строят новую жизнь.

— Совдепскую?

— Нет, свою. Ну, а если даже совдепскую? Чем совдеп хуже земской управы?..

Длится нудный, нескончаемый спор. О чем они спорят?.. Белые мертвецы, но и зеленые не ангелы божий, но и красные поваленные гроба. Новая жизнь?.. Она строится где-то. Но где? Но кем? Но какая?.. Где всадник с мерой в руке?..

19 июля

Я сегодня не мог уснуть. Затрепетал в орешнике ветер. Задрожала и заколыхалась палатка. Загудел вершиною клен. Потом все умолкло. Но вот разверзлись, как уголь, черные небеса. Бледным пламенем, опоясался лес, и еще темнее стало в чаще. И сейчас же грозно загрохотали раскаты, и сильно и мягко застучал теплый дождь. Из темноты вышел Егоров:

— Илья пророк, батюшка, колесницей грохочет. За Иудой гоняется в облаках.

— Почему за Иудой?

— А как же? Знать, Иуда снова из ада бежал. Вот господь за ним и посылает Илью. Уж Илья ему спуску не даст.

Он крестится двуперстным крестом и долго молчит. Потом зевает.

— Дождик-то, дождик… Эка, прости господи, благодать!

Я говорю:

— А Синицын?

— Что-ж Синицын?.. Синицын без покаяния помер. Теперь с Иудой, в аду.

20 июля

Мокеич — старый «бандит», четыре года скрывающийся в лесу. Я послал его на разведку. Он был во Ржеве и в Вязьме. В Вязьме его поймали, но он бежал из «Че-ка». У него «карточка» в синяках, на спине фиолетовые рубцы и один из пальцев отрублен. Его «выспрашивали», как он говорит. Он докладывает, что красные готовятся к наступлению. Вот уж поистине, стрелять из пушек по воробьям. Нас двадцать семь человек. Правда, нас завтра может быть несколько тысяч. Но несколько тысяч крестьян не войско. Но из нашей, тлеющей, искры не возгорится бурное пламя, не разольется всероссийский пожар. «Старики» находят, что следует «покедова что» обождать. Я ждать не хочу, но против рожна не попрешь. Мокеича лечит Егоров. Он поит его самогонкой и растирает рубцы «целебной травой». Мокеич охает. Он клянется, что отрубит не один, а сто один палец… Он принес московскую прокламацию. В ней сказано: «В Ржевском уезде бесчинствует шайка бандитов, наемников Антанты и белогвардейцев. Товарищи, Республика в опасности! Товарищи, все на борьбу с бандитизмом! Да здравствует РСФСР!..» Я читаю вслух это воззвание. Егоров слушает и плюет:

— И не выговоришь: Ресефесер… Чего таиться? Говорили бы, дьяволы, прямо: Антихрист.

21 июля

Груша нашла портрет Ольги. Ольга в белом кружевном платье стоит под зонтиком на дорожке. Я люблю этот домашний, такой простой и такой похожий портрет. Это — Сокольники. Это — невозвратимые дни.

— Она кто же будет тебе? Сестра?

— Нет, Груша, у меня нет сестры.

— Значит, невеста?..

Она вспыхнула. По лицу пробежала тень.

— Невеста иль не невеста, а что барыня, так видать… Куда уж мне, коровнице, с ней тягаться?..

— Груша…

— Верно, в хоромах живет, золотые наряды носит, серебряными каблучками стучит…

— Груша, молчи…

— Знаю я… Любиться со мной, с мужичкой, а в жены взять барыню, ровню… Эх, барин, ведь так?..

Что могу я ответить? Я молчу. Она разгадала мое молчание:

— Стало быть, скучаешь о ней…

И вдруг говорит очень тихо:

— Ну что ж… Уж такая, видно, моя судьба…

22 июля

Груша запыхалась, — бегом бежала от самых Столбцов:

— Каратели пришли… С пулеметами… Человек полтораста…

— ЧОН?

— Да… Старика Кузьму, — помнишь, у которого те трое стояли, — сейчас к Иисусу, разложили, стали плетьми пороть. Порют, а он «Отче наш» читает… Начальник ихний как заорет на него: — «Чего молишься, старый хрыч?.. Сознавайся…» Отпороли. Кузьма дотащился домой, на полати залег и сына позвал, Мишутку. «Мишутка, — говорит — это ничего, что выпороли меня, пущай и совсем запорют, а ты винтовку бери, бей их, бесов. Убьют тебя. Серега пойдет». А каратели — шасть по дворам, коров, овец, лошадей, даже собак считают, оружия ищут, все допытываются, кто тех гадов убил. Стон на деревне стоит. Сказывают, всех стариков пороть будут, а молодых так в Сибирь ушлют… Господи, неужто погибнем, как мухи?..

Ее глаза горят сухим блеском. Губы сжаты. Она с тревогой ждет моего ответа… Она знает его заранее.

— Груша, жди меня ночью у Салопихинского ключа.

Она поняла. Она обрадовалась и шепчет:

— Бей их. Бей… Чтобы ни один живым не ушел, чтобы поколеть им всем, окаянным…

23 июля

Я отобрал пятнадцать самых надежных «бандитов» и разделил их на два отряда. Одним командую я, другим Вреде. Я пройду в Столбцы от Салопихинского ключа. Вреде — с большой дороги. В 2 часа ночи мы выступаем.

Я оставил своих людей во ржи и один, межою, иду в деревню. Ярко, перед рассветом, сверкают звезды. У околицы часовой.

— Кто идет?

— Не видишь, ворона?

Я в шлеме и красноармейской шинели. На рукаве кубики — командный состав.

— Где штаб полка?

— Направо, у церкви, товарищ.

Не деревня, а сонное царство. Спят «каратели», спят и крестьяне, — готовятся к поголовной порке. Мне вспоминается отец Груши: «Да кто порет-то? Ведь свои… Свой брат, фабричный или мужик…» На завалинке, у церковного дома, огонек папиросы. Я вынимаю наган.

— Здесь штаб полка?

— Здесь. А ты кто такой?

— Товарищ.

— Товарищ?.. Документы есть?

Звякнули шпоры, — он встал. Тогда я говорю:

— Руки вверх!

Я увидел, как он схватился за шашку. Но я выстрелил в грудь, в упор. Выстрелив, я вхожу в сени. Скрипнула дубовая дверь, желтым светом ослепило глаза. На кроватях — «товарищи-командиры». Их трое. На столе самогонка. Я опять говорю:

— Руки вверх!

Я стреляю на выбор, слева, по очереди и в лоб. Я целюсь медленно, внимательно, долго. Но уже на улице шум. Это Вреде. Это Егоров. «Ура!.. Ура!.. Ура!..» Я выхожу на крыльцо. По деревне мечутся люди, без винтовок, в одном белье. Во все горло поют петухи.

24 июля

Вреде арестовал «военкома» и привел его в лагерь. «Военком», молодой человек, в пенсне, из бывших студентов. Он бос: сапоги снял Мокеич. Он вздрагивает и озирается исподлодья. Я спрашиваю:

— Ты член коммунистической партии?

Он опускает глаза — не смеет признаться. Я смотрю на худое, иссини бледное, перекошенное испугом, лицо.

— Я повешу тебя.

Он падает в пыль, на колени. Он на коленях подползает ко мне.

— Товарищ!.. Товарищ полковник!.. Пощадите!.. Ведь я еще молодой…

— Из молодых да ранний… — перебивает его Егоров. — Вставай!.. Нечего зря болтать языком.

— Я молодой… Дайте мне послужить…

— Кому послужить?

— Народу…

— Народу хочешь служить? — говорит Егоров. — Бес. Сукин сын.

«Бандиты» смеются. Они рады: «военком», да еще студент… Свалилось с длинного носа пенсне, заморгали опущенные ресницы, и из глаз покатились слезы:

— Товарищ полковник!.. Товарищ полковник!..

Я вернулся в палатку. И из палатки услышал визг. Так не кричит человек. Так визжит подстреленный заяц.

25 июля

За лагерем бежит речка, приток Днепра, Взмостя. Держась рукой за лозняк, я спускаюсь к заводи, — к тихой воде. Осока царапает мне лицо, нога скользит по затонувшей коряге. Я плыву по течению. Наперерез плывет уж. Он поднял желтую, с раздвоенным жалом, головку и ныряет в поднятых мною волнах. Я смотрю на него. Я смотрю на высокое солнце, на серебряный, струящийся луч, на зеленый, поросший ольхою, берег, и не верю, не могу поверить себе, неужели завтра то же, что и сегодня? Неужели завтра снова «клюквенный сок»?

26 июля

У меня две-три книжки, чтобы не одичать в дремучем лесу. Евангелие, рассказы Пушкина, стихи Баратынского. Сегодня я раскрыл наудачу:

Но ненастье заревет,

И до облак свод небесный.

Омрачившись, вознесет

Прах земной и лист древесный.

Бедный дух! Ничтожный дух!

Дуновенье роковое

Вьет, кружит меня, как пух,

Мчит под небо громовое.

Не о нас ли сказаны эти слова? Не «пух» ли мы? Не «пух» ли повешенный «военком», сожженный Синицын, запоротый до полусмерти Кузьма? Не «пух» ли Федя, Егоров, Мокеич, мы все, зеленые, красные, белые, — навоз и семя России?..

В тучу кроюсь я, и в ней

Мчуся, чужд земного края,

Страшный глас людских скорбен

Гласом бури заглушая.

27 июля

Приехал из Москвы Федя. На нем новый, синего цвета, «педзяк» и щеголеватые бриджи в клетку. В этом наряде он похож на берейтора из провинциального цирка. Он доволен собой. Он то и дело вынимает зеркальце из кармана и приглаживает пробор: «кандибобером ходит»… Я спрашиваю его:

— Разменял?

— Разменял, господин полковник.

— Сколько?

— Две тысячи пятьсот фунтов.

Он рассказывает про привольную московскую жизнь. «Бандиты» окружили его. Они слушают с упоением. На вершинах дерев золото вечернего солнца. Внизу сумерки. Хороводами жужжат комары.

— Люди, как люди, и живут по-людски. В рулетку играют, ликеры заграничные пьют, девиц на Роль-Ройсах возят. Одним словом. Кузнецкий мост. Выйдешь, часика этак, в четыре, — дым коромыслом: рысаки, содкомы, нэпманы, комиссары… Ни дать, ни взять, как до войны, при царе. Вот она, рабочая власть… Коммуной-то и не пахнет. В гору холуй пошел. Живут!.. А мы, сиволапые, рыжики в лесу собираем… Эх!..

Егоров морщит седые брови:

— Помалкивал бы в тряпичку, Федя. Соблазн.

— А что?.. В Москву захотелось?

— Язва, отстань… Бесом стал. Бесов тешишь.

Федя смеется. Смеется и беспалый Мокеич, и выпоротый недавно Каплюга, и Титов, и Сенька, и Хведощеня, и вся лесная зеленая братия. Всем весело. Всем завидно. Завидно, что где-то, за тридевять земель, в далекой Москве, «в гору холуй пошел» и «люди живут по-людски».

«По-людски»: «девиц на Роль-Ройсах возят»… Я спрашиваю себя: семя мы или только навоз?

28 июля

Иван Лукич — казначей. Он пересчитал сегодня фунты и говорит мрачно:

— Вот мерзавцы… Украли.

— Много?

— Триста пятьдесят фунтов.

Домашний вор — худший вор. Я приказываю выстроить «шайку». «Бандиты» построились в три ряда, на поляне, у «акулькина» клена, там, где жгли Синицына на костре. Моросит мелкий дождь.

— Смирно!

Они по-солдатски повернули глаза направо и замерли в ожидании. Я говорю:

— Ночью украли деньги. Кто украл, выходи.

В заднем ряду поднимается шум. Я слышу, как Каплюга вполголоса говорит:

— Чьи деньги-то? Разве не наши?.. Как в набег, так «за мной», а делиться, так и врозь табачок… Правильно, товарищи, или нет?

Каплюга — бывший матрос. Но он не «гордость и краса революции», а пьяница, разбойник и вор. Я взял его в плен в Бобруйске.

— Каплюга.

Он не отзывается, — прячется за чужие спины. Я повторяю:

— Каплюга.

Он медленно, нехотя, выходит из строя. Руки в карманы, шапка сдвинута на затылок. Он покачивается. Он пьян.

— Шапку долой!

— Зачем? И так постою. Не в божьей церкви, небось!..

Я сильно, с размаху, ударил его в лицо.

— Молчать! Ты украл?

Он вытирает кровь рукавом и бормочет:

— Украл?.. И не украл даже вовсе… Просто взял… Свое взял, господин полковник.

— Свое?

— Так точно, свое…

— Повесить.

Егоров и Федя подходят к нему. По-прежнему моросит надоедливый дождь.

29 июля

Меня гложет лесная тоска. Я в тюрьме. Не ветви, а узорчатая решетка. Не шелест листьев, а звон кандальных цепей. Не лагерь, а четыре голых стены. Нет, не выйти из мелового круга: Федя, Егоров, Вреде. Нет, не разорвать сомкнувшегося кольца: плети, виселицы, расстрел… «Поношение сокрушило сердце мое, и я изнемог: ждал сострадания, но нет его, — утешителей, но не нахожу…» Где Ольга? Что с нею?

30 июля

Собирайтесь, девки, все,

Я нашел трубу в овсе…

Труба лыса, без волос.

Обсосала весь овес…

30 июля

Федя полулежит на траве и пробует гармонику-итальянку. Он в бриджах и хромовых сапогах.

— Федя.

Он вскакивает.

— Слушаю, господин полковник.

— Успокоились?

— А то как же?.. Вот выпороть бы еще Титова да Хведощеню, так и совсем бы за ум взялись…

— Они воровали тоже?

— Никак нет… А все-таки… На всякий пожарный случаи.

Он гладит Каштанку. Каштанка, играя, старается укусить ему палец. Федя смеется:

— У, беззубая… У, животина… А с нашим братом, господин полковник, иначе нельзя. Учить нас надо. Малохольный мы, господин полковник, народ… Только о себе и мечтаем.

31 июля

Вреде и Иван Лукич помирились. Они больше не спорят: каждый думает, что он прав. Но Иван Лукич «шутильник», по выражению Феди. За обедом он говорит:

— Значит, ваше благородие, вы теперь спец?

— Я спец?.. По какой это части?

— По дамской.

Вреде краснеет.

— Что вы хотите этим сказать?

— А вот, Грушенька эта… В розовой кофте… Жанна д'Арк из Столбцов… «Узнаю коней ретивых»… Как сказал господин поэт, Александр Пушкин.

Вреде опускает глаза в тарелку. Мне жаль его. Я заметил: ему нравится Груша. Но он застенчив. Он не смеет к ней подойти. Он не знает, что и как ей сказать. Он барин… Может быть, она действительно кажется ему Жанной д'Арк?

Федя подает на подносе чай. Поднос старинный, серебряный, с чернью. Его «покупил» в одном из «совхозов» покойный Каплюга. Иван Лукич продолжает:

— А вы бы конфеток ей поднесли, сладких, дворянских, от Абрикосова или Сиу. Или вот, духов от Брокара… И вообразили бы, что она не мужичка, а вдруг княгиня или, по крайней мере, генеральская дочь…

— Аграфена Степановна? — щурит Федя единственный глаз. — Да если ее нарядить, так ведь она всех княгинь за пояс заткнет, так ведь она первой красавицей будет… Не девка, а настоящий бутон, господин поручик.

Аграфена Степановна… Груша… Я ее не люблю. Но делиться ею не буду ни с кем.

1 августа

Груша ночью прокралась ко мне. Она обнимает меня и шепчет:

— Слава богу, погубил ты их, проклятых бесов. Только боязно: вернутся обратно…

Да, вернутся обратно. Да, сожгут Столбцы и не оставят камня на камне. «Каратели» усмиряют повсюду. Уже киргизы хозяйничают под Духовщииой. Уже китайцы расстреливают в Можарах. Уже «работает» в Сычевке «Че-ка». Что делать?

— Возьми ты меня, христа ради, с собою…

— Куда?

— Куда хочешь… В Москву.

Опять Москва. Опять ни тени-смущения. Опять не рассуждающая уверенность в своих, — в моих, — силах. Но вот лицо ее потемнело:

— А та… А барыня… Где живет?

— В Москве.

— В Москве…

Она плачет. Льются женские, обильные слезы. Мне скучно. Я говорю:

— Груша, а Вреде?

— Офицерик-то, баринок-то этот?.. Мало их, что ли? Липнут, точно мухи на мед. Для баловства они это, стоялые жеребцы…

Я знаю: она целиком со мною. Но что я могу? Ведь, может быть, завтра не будет Груши, не будет меня… Я целую ее. От нее пахнет сеном.

2 августа

Иван Лукич — фабричное производство. Таких, как он, Россия ежедневно штампует десятки. Но он не нашего штампа. Мы выросли в парниках, в тюрьме или в «вишневом саду». Для нас книга была откровением. Мы знали Ницше, но не умели отличить озимых от яровых; «спасали» народ, но судили о нем по московским «Ванькам»; «готовили» революцию, но брезгливо отворачивались от крови. Мы были барами, народолюбцами из дворян. Нас сменили новые люди. Они «мечтают» единственно о себе.

Вечер. Теплится восковая свеча. Иван Лукич ночует сегодня в палатке. Он зевает, потом говорит:

— Хутор куплю, заведу голландских коров, лен посею… И женюсь на богатой.

— Да ведь вас сперва на «сосиски»…

— Не беспокойтесь. Я их рыбье слово знаю… Почему я от них ушел? Очень просто. Мне все равно: Совнарком, Советы, Учредительное собрание или даже пусть чорт собачий… Но я работать хочу. Понимаете, для себя хочу, а не для барских затей или для социализации дурацкой. Ну, а при коммуне разве это возможно? Зубри книжонки, пой «это будет последний…», да «товарищам» взятки давай. Вот, когда мужик одолеет, то будет порядок. Мне нужен порядок: я за собственность. А где собственность, там должен быть и закон.

— А вы собственник?

— Нет. Но буду… Покойной ночи. Приятного сна.

Он тушит свечу и отворачивается к стене, — к брезенту. Ему нужен порядок. Поэтому он «бандит». Он за собственность. Поэтому он был коммунистом… А Россия? Россия — «прикраса»… Не счастливее, не богаче ли я его?

3 августа

Я иду проселком, между полями. Еще не скошена рожь, еще алеют красные маки, и в янтарных колосьях прячутся синие звездочки, васильки. Полдень. Сладкой горечью пахнет полынь.

У Можар я сворачиваю на большую дорогу. На дороге знакомый хутор. Здесь живет «резидент», мой старый приятель, купец Илья Кораблев.

Пусто на огородах. Пусто в конюшне. Пусто на просторном чисто выметенном дворе. Только в пруду полощутся и брызжут водою утки. На заборе — десятилетний мальчишка. Он болтает голыми, черными от загара, ногами.

— Здравствуй… Не узнаешь, что ли, Володька?

— Проходи.

Проходи… Я люблю детей, люблю и Володьку. Он всегда выбегал мне навстречу. Он рассказывал про свои мальчишеские дела. Про голавлей, про кукушкины гнезда, про крыс, про жеребую кобылу Феклушу. Но сегодня он мрачен. Он глядит исподлобья, волчонком.

— Тятька дома?

Он нахмурился и молчит.

— Где тятька?

— Нету тятьки… Убили. Приехали и убили.

— Кто убил?

— Да чего стоишь-то? Сказано: проходи…

— А мамка?

Дрогнули румяные губы. Он машет худой, тоже загорелой, ручонкой.

— Мамка?.. Мамку с собой… увезли…

— Что же ты, Володька, один?

— Я да Жучка остались… Да проходи ты, бестолковый какой… Неровен час, убьют и меня.

Я медленно возвращаюсь в лагерь.

4 августа

Иван Лукич был в разведке. Он докладывает:

— Иду, а у Салопихинского ключа городской, милицейский. Подошел. Покурили, поговорили. То да се, да кто, да откуда. Я говорю: — «коммунист», и документ ему показал. Он и пошел: — «Я тоже» — говорит — «коммунист». Сколько я этих белых на своем веку в расход вывел… На сибирском фронте, у Омска… А теперь вот зеленых ловлю. Шайка тут бандитская завелась. Ну, да мы ее живо поймаем. Попляшут они, родненькие, в «Че-ка»… Я слушал, слушал и говорю: — «Молодец, нечего сказать, молодец»… А потом наган вынул и приставил к виску. Он не верит: — «Полно шутить, товарищ»… — «Какие шутки?.. Руки, родненький, вверх»… Так у него даже волосы под шапкой зашевелились. Вот часы и партийный билет.

Федя вертит часы в руках. Часы золотые со звоном. Федя ставит стрелку на «звон»:

— Три, четыре, пять, шесть… Шесть часов. Вот так ловко… Самоварчик разве поставить?.. Эх, верчу, переверчу, самоварчик вскипячу да Ивану Лукичу… С находкой вас, господин корнет.

5 августа

«Не убий»… Мне снова вспоминаются эти слова. Кто сказал их? Зачем?.. Зачем неисполнимые, непосильные для немощных душ заветы? Мы живем «в злобе и зависти, мы гнусны и ненавидим друг друга». Но ведь не мы раскрыли книгу, написанную «внутри и отвне». Но ведь не мы сказали: «Иди и смотри»… Один конь — белый, и всаднику даны лук и венец. Другой конь — рыжий, и у всадника меч. Третий конь — бледный, и всаднику имя смерть. А четвертый конь — вороной, и у всадника мера в руке. Я слышу и многие слышат: «Доколе, владыка святой и истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?»

6 августа

Цветут липы. Земля обрызгана бледно-желтыми, душистыми лепестками. Зноем томится лес, дышит земляникой и медом. Неторопливо высвистывает свою песню удод, неторопливо скребутся поползни в сосновой коре, и звонко, в тающих облаках, кричит невидимый ястреб. Днем — бестревожная жизнь, ночью — смерть. Ночью незаметно шелохнется трава, и зашуршит листами орешник. Что-то жалостно пискнет… Жалкий то предсмертный писк. Я знаю: в лесу опять совершилось убийство.

7 августа

Вреде мне говорит:

— Не то, Юрий Николаевич, не то…

— О чем вы, Вреде?

— О нас, о зеленых… Ну, пусть белые дрянь. Так ведь я от белых ушел… Я думал, что здесь, в лесу, лучше…

— В лесу, действительно, лучше.

— Лучше?.. А зеленая, а мужицкая тьма?.. «Педзяки», Антихристы, Ильи Пророки, костры… И, в сущности, всеобщее «вышибай днище»…

— Что же, Вреде, вы за красных теперь?..

Он вспыхивает.

— За красных?.. Как вы можете так говорить? Я хочу честной жизни, я хочу открытого боя. Я офицер. Я не бандит, не разбойник… Ну хорошо. Мы победим, мужики победят… Что дальше? Мужицкое царство?

— Да, мужицкое царство.

— А мы?

Я улыбаюсь:

— Чего вы хотите. Вреде?

Он задумался. Потом медленно говорит:

— Чего я хочу?.. Я хочу, чтобы Мокеичам не рубили пальцев и чтобы Володьки не оставались одни. Я хочу, чтобы не воровали Каплюги. Я хочу, чтобы не было ни «рыжих», ни «лохматых», ни военкомов, ни провокаторов, ни Че-ка… Я хочу…

Я перебиваю его:

— Вы хотите земного рая…

В лесу лицо его огрубело. Но он все еще хрупкий, похожий на девушку, мальчик. Он не может примириться со «злом». Он не знает, что четвертый конь — конь вороной… Он в волнении спрашивает меня:

— За что мы боремся? Объясните.

И Я говорю:

— За Россию….

8 августа

Степан Егорыч, Грушин отец, ночью пробрался в лагерь. Я с трудом узнаю его: у него клочьями вырвана борода, один глаз распух и из другого сочится кровь. Федя смотрит, потом говорит: «Так-с. Стало быть, били в морду, как в бубен… И что это, в самом деле, за люди? И что это за мерзавцы такие? Ей-богу, креста на них нет»… Степан Егорыч вздыхает:

— Ох, многоуважаемый, всех забрали, а нас, стариков, пороть… Говорят: «Деревню сожгем, чтобы и память о ней забылась, а вы, старики, как хотите. Поколеете, туда и дорога»… Груша не хотела идти. Схватила топор: «Убью»… Ну, да где уж?.. Скрутили ее, повезли. Ох, заступись, заступись… Что делать-то? Ох, владычица богородица, пресвятая великомученица Варвара…

Я понял одно, — я понял, что арестована Груша. Я спрашиваю:

— Куда повезли? Во Ржев?

— Во Ржев, многоуважаемый, во Ржев… Через Зубово и Сычевку…

Я говорю Феде:

— Седлай.

Он бросился к стреноженным лошадям. Я жду. Мне холодно. У меня дрожат руки.

9 августа

Я вброд переправился через Взмостю и, не разбирая пути, поскакал к Сычевскому тракту. Я скакал по лесным тропинкам, по оврагам и сжатым полям. Ветви обжигали лицо, шумели листья в ушах. Взмыленный конь храпел, — я вспомнил Голубку. Я бил его до изнеможения нагайкой, я рвал шпорами исхлестанные бока. Он шатался, когда вдали показалась Сычевка. Поздно. В Сычевке не было Груши.

10 августа

Федя ходил во Ржев. Он узнал, что Груша сидит в «Че-ка». Ее допрашивали, — она не вымолвила ни слова. Ей грозят «пробками» и Москвой. Я знаю, что значат «пробки». Стены, пол, потолок — обшиты пробковыми щитами. Нет воздуха, нечем дышать. Человек понемногу теряет разум, теряет силы, теряет волю… У китайцев есть пытка крысой. Живую крысу сажают в кастрюлю. Кастрюлю ставят заключенному на живот. Крыса ищет исхода, — перегрызает сначала кожу, потом кишки, потом спину, пока не выйдет наружу, пока не изгрызет, не источит до смерти человека… Не детская ли забава костер?

Я не сплю. Трещат кузнечики в соснах. Их треск, сухой и горячий, не дает мне покоя. Я вижу Грушу, ее высокую и белую грудь. Пахнет сеном… Егоров скосил поляну, и у палатки свежие, окропленные росой, копны. «Господи, неужто погибнем?»… Нет, она не погибнет. Погибнут те, кто скрутили ее. Погибнут гады. Погибнут бесы… Вреде окликает меня в темноте:

— Юрий Николаевич, что делать?

— Как что делать?.. Пойдем во Ржев.

— Но ведь нас всего три десятка…

— Если страшно, оставайтесь, Вреде, в лесу.

Он молчит. Зачем я обидел его? Я ведь знаю: он для Груши первый войдет во Ржев.

11 августа

Нет Груши… Вечером я не слышу ее шагов, утром не вижу ее улыбки. Я не в тюрьме, я в пустыне. Никто не скажет: «Касатик… Соколик…» Никто не рассмеется веселым смехом. Никто не заплачет. Кругом глухая и хмурая ночь, — «зверь стоокий».

12 августа

— Ты, Федя, взорвешь мост на Гжати. Вы, Вреде, войдете во Ржев с востока, по московской дороге. Я войду от Сычевки, с юга. Мое дело Че-ка, ваше — Уисполком. Сбор у комендантской команды. Гарнизон небольшой: красные ушли на Калугу, ищут нас под Мещовском. Иван Лукич и Егоров пойдут со мною. Время — 3 часа ночи.

Вот моя диспозиция. Не диспозиция, а безрассудство. Так сказал бы полковник Мейер. Так, конечно, думает Вреде. Я говорю: гарнизон небольшой, но «небольшой» означает человек триста. Мне все равно, потому что нет Груши, и еще потому, что «преследуйте врагов и настигайте их, и не возвращайтесь, доколе не истребите их».

13 августа

Мы взяли Ржев. Мы взяли его на рассвете, когда всходило румяное солнце и в пригородной церкви Николы на Кузнецах звонили к ранней обедне. Убит Мокеич, убит Титов, убит Хведощеня и ранено двенадцать «бандитов». Но город в наших руках. Мы — калифы на час. Где Груша?

14 августа

Груши нет… Я не нашел ее ни в «Че-ка», ни в уездной тюрьме, ни в казарме. Груши нет… Зачем же я пожертвовал «шайкой»? Зачем же мы брали Ржев?

Вреде докладывает, что красные наступают. Из Москвы идут три дивизии… Три дивизии… Хорошо. Мы уйдем. Хорошо. Мы уйдем без Груши. Я зову Федю:

— Федя, сколько на площади фонарей?

— Не считал, господин полковник.

— Сосчитай. И на каждый фонарь повесь. Понял?

— Понял. Так точно.

15 августа

Я сказал: «спасайся, кто может», и уже нет «бандитов» и «шайки». Нет никого. Есть отдельные невооруженные люди. Они рассеялись по окрестным лесам. С кем же красные будут драться?

Я верхом ухожу из Ржева. Чего я достиг?.. Вот опять знакомое, столетнее, утомление. Нет, хуже. Позади — опустелый лагерь, впереди… На что надеяться впереди? Запылали деревни вокруг, свищет плеть, трещат пулеметы. Нет конца самоубийственной бойне. Изошла слезами Россия и исчах великий народ.

Вечереет. Красным заревом разгорелась заря и погасла. На прозрачном, бледно-зеленом небе девять черных столбов. Девять повисших тел. Все без шапок, в нижнем белье. Все с открытыми, слепыми глазами. И все качаются на ветру. За Москву. За Столбцы. За Грушу.

Часть третья

3 февраля

Я подхожу к телефону.

— Алло! 170-03?

….

— Алло! Это ты, Федя?

….

— Я, господин полковник.

— Осторожнее. Какой я теперь полковник? Я слышу, как он смеется.

— Бог не выдаст, свинья не съест… Плевать я на них хочу…

— Ну что?

— В Кунцеве. На третьем запасном пути.

— Так… Ну, а ты как живешь?

— Я-то? Скоро за усердие в комиссары произведут… Вчера обыск делал. Саботажника одного из белогвардейцев ловил. Только убежал проклятущий…

Я вешаю трубку. Итак, поезд в Кунцеве. Мы тоже «саботажники» и «белогвардейцы». Мы взорвем его на этой неделе.

4 февраля

Федя — не Мошенкин, а Ковалев. Он состоит сотрудником «Ве-че-ка». Егоров — не Егоров, а Ларионов. Он служит сторожем в «Наркомздраве». Вреде — не Вреде, а Лазо. Он в красной армии, командует эскадроном. У всех троих фальшивые, точнее «мертвые» документы — документы убитых. Все трое в партии — «убежденные коммунисты». Иван Лукич — «спекулянт», живет под своей фамилией и держит связь с «Комитетом». Я — без имени, невидимкой, скрываюсь у разных людей. Эти люди, конечно, рискуют жизнью.

Я в Москве. Невозможное стало возможным…

Я могу сказать про себя: «Я день и ночь пробыл в глубине морской, был много раз в путешествиях, в опасностях от разбойников, в опасностях в городе, в опасностях в пустыне, в опасностях на море, в труде и в изнурении, часто в бдении, часто в посте, на стуже и в наготе».

Где я теперь? Не снова ли в «глубине морской»?

5 февраля

Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе…

А сегодня… Сегодня я не нахожу любимой Москвы. Сегодня мне все чужое. На площадях — казенные «монументы». На вывесках — оскорбительные для русского уха слова. Памятник Марксу. Господи, Марксу!.. И тут же «Наркомздрав»… «Пролеткульт»… «Москвотоп»… «Наркомпрод»… Я иду по Арбату. Сияет зимнее солнце, хрустит под ногами снег. Те же тополи, те же березы, те же задумчивые особняки. Тот же уездный, московский, быт. Но вот загудела, задымила нефтью «машина». Грохот и нахальный свисток. Проносятся «владыки мира сего». «В гору холуй пошел»… Я опускаю глаза. Я не хочу, я не могу видеть их.

Ольга жила на Цветном бульваре. Я вошел на широкий двор и поднялся в четвертый этаж. Мне открыл скуластый, в кожаной куртке «товарищ»: «Нет такой… Не живет»… Когда захлопнулась дверь, я долго стоял на площадке. Темнело. Внизу, в «домкоме», — в швейцарской, — ругались громкие голоса.

6 февраля

В моей комнате голые стены и накрытый грязной скатертью стол. На столе нечищеный самовар. За самоваром Егоров. Он пьет чай. Он пьет его по-крестьянски — с блюдечка и вприкуску, и, разумеется, из своей посуды. Он носит ее в кармане.

— Как же ты пьешь в «Наркомздраве»? Ведь религия — «опиум для народа»…

— Как пью? По закону… Один бес пытался было подъехать ко мне: «Какой, мол, ты коммунист? Какой, мол, ты бессознательный пролетарий? Бога нет. Бога выдумали попы»… Ну, я его поучил маленько: «Коммуна коммуной, а о боге не смей. Не то голову отвинчу»… Ох, господин полковник, не пристало мне ползать ужом. Да и толку нет, пока что… А грех-то, грех-то какой…

— В чем грех, Егоров?

— Как в чем? Цельный день промежду бесов. Бесовские речи слышишь. Бесам угождаешь. Того и гляди, и сам в бесы угодишь…

Хозяйка, Пелагея Петровна, выносит выпитый самовар. У нее истощенное, с зеленоватым оттенком, лицо. Ее муж, механик, работает на заводе, — «не на заводе, а на каторге царской», как она говорит. Егоров косится исподлобья:

— Тоже бесовка?

— Нет, своя… Слушай, Егоров…

— Я, господин полковник.

— В Кунцеве, на третьем запасном пути стоит поезд. В нем снаряды для московского гарнизона. Завтра у тебя службы нет. Ты взорвешь его во время обеда.

Он кивает длинною бородой: «вот и толк, слава богу». Потом говорит отчетливо, как в строю:

— Слушаюсь, господин полковник.

7 февраля

Кунцево. Морозное утро. Снежный блеск ослепляет глаза. Направо парк, пушистые треугольники елей, — «пивные бутылки», сказал бы «художник» Федя. Налево станция, — рельсы. Третий запасный путь.

Без пяти минут час. Я жду… Я вижу: в четвертом вагоне от паровоза блеснула искра. Она блеснула, потом погасла. Потом вдруг вспыхнуло пламя. Раздался гул, глухой и короткий. И сейчас же, взметая щепки, из вагона вырвался смерч. Он фонтаном взвился до небес и расплылся продолговатым, огненно-желтым, огромным кольцом. Это кольцо застыло. Оно повисло над лесом, грозный и всевидящий глаз.

Засвистели осколки… Я не пытался уйти. Ноги вросли в холодную землю. Я ждал конца. Я ждал последнего взрыва. Зачем? Я не знаю… Я хочу и не умею сказать.

8 февраля

Мое окно выходит во двор. Пейзаж — мусорная яма и сосульки на водосточной трубе. Полумрак даже в полдень. Зловоние даже в мороз. И это Москва?

Издали, в лесу и в походе, Москва сияла путеводной звездой. Ну вот, я в Москве. Светлый праздник? Нет, будни. Будни — утренний самовар, будни — серая Пелагея Петровна, будни — Пречистенка и Арбат. Трудно жить без «возвышающего обмана». Еще труднее бороться. Груша боролась за жизнь. За что я борюсь?

Я не верю в «программы» и, разумеется, не верю «вождям». Я тоже борюсь за жизнь, за право жить на земле. Борюсь, как зверь, когтями, зубами, кровью… Я сказал: «на земле». Неправда. Не на земле, а в России, только в России. Пусть будни. Пусть мусорная яма. Пусть полумрак. Но это свое и родное. Как своя и родная Ольга.

9 февраля

Мы сидим на Страстном бульваре. Сумерки. В переулках ветер. Зажигаются фонари. Федя сплевывает:

— А я, господин полковник, «товарища» вывел в расход.

— Что ты, Федя? В Москве?..

— Так точно. В Москве. Начальник мой, Соболь ему фамилия.

— Когда?

— Да ночью сегодня. Узнал я, что он на Девичьем поле живет. Вот и поджидаю в воротах, вроде будто грабитель. Никого. Хоть шаром покати. Вдруг, гляжу: семенит, разбойник, ногами. Ну, я вышел, шапку с него сорвал, да наганом хвать по затылку. Он и сел. Я с него шубу снимаю, а он вытаращил глаза и бормочет: «Ковалев… Ковалев…» Это, стало быть, я. Ну, я его, понятно, пришил.

— И ограбил?

— Неужели, по-вашему, добру пропадать?.. А утром, на службе, скандал: «Товарищ Соболь убит… в видах ограбления». Я заикнулся: «Товарищи, а может быть белогвардейцы?» Какой там… Ведь неприятность, если белогвардейцы: не доглядели. А тут еще этот взрыв… Хлопот полон рот. Насилу освободился. Не пускали. Хотели, чтобы я убийцу ловил.

Он ухмыляется. Он и здесь играет в «акульку», — без проигрыша, конечно. Вот уж, поистине, безоблачная душа.

10 февраля

Сегодня день моего рождения. Я, конечно, забыл о нем. Но Федя вспомнил и поднес мне «картинку». На «картинке» красками нарисован букет. Цветы перевязаны розовой лентой. На ленте стишок:

Поздравляют вас бандиты

И желают счастья вам,

Вы отец наш знаменитый

На страх гадам и бесам.

Под «стишком» каллиграфически написанный адрес Ольги: Молчановский переулок, десять. Федя узнал его в «Ве-че-ка»… Я нашел Ольгу. Я счастлив.

— Спасибо, Федя… Но почему же «отец», да еще «знаменитый»?

— Знаменитый, потому что прославились в Бобруйске и Ржеве, а отец…

Он сморкается в шелковый, «покупленный», конечно, платок. Потом говорит, моргая единственным глазом:

— А отец, потому что… потому что не погнушались нами…

11 февраля

Она вскрикнула и отступила назад. И, не садясь и не предлагая, мне сесть, сказала:

— Жорж, ты — бандит?

Я взглянул на нее. Вот черное, закрытое доверху, платье. Вот узкая, без колец, рука. Она острижена. В ней что-то чуждое мне. Монашенка? Или… или… Нет, не может этого быть.

— А ты? Кто ты такая?

Она отвечает твердо:

— Я — коммунистка.

Я сел. Я только теперь заметил, что в комнате нет ничего: стол, кровать и два стула. На стене портрет Маркса.

— Ты — бандит?

— Да, я «бандит».

— Белогвардеец?

— Белогвардеец.

— Наемник Антанты?

Зачем казенные, заученные слова? Я холодно говорю:

— Меня нельзя купить, Ольга.

— Так для чего?.. Почему?..

Она всплеснула руками. Она силится и не может понять… Я тоже.

12 февраля

Ольга взволнованно говорит:

— Жорж… Ведь ты боролся для революции. Скажи правду, разве вы совершили ее? Ведь мы низвергли царя. Ведь мы завоевали свободу…

— Ольга, не говори о свободе.

— Ведь мы восстановили Россию…

— Не говори о России.

— Почему?

— Потому что свободы нет. Потому что России нет.

— Свободы нет?.. А вы? Не вешаете? Не расстреливаете? Не жжете? России нет? А вы? Не ходите по чужим передним?

— Ольга, молчи.

Она встала. Ее глаза потемнели. Она рукой стучит по столу.

— Что для вас народные слезы и кровь? Что для вас справедливость? Вы родину любите для себя. Вы свободу цените только вашу… И вы не видите, что рушится старый мир… Нет… Вы предали революцию… Вы изменили России… Вы враги… Слышишь, Жорж, ты мой враг…

Я тоже встаю.

— Что же, Ольга? Донеси на меня.

— Что ты? Господи, что ты, Жорж?..

Она закрыла лицо и плачет. Кто это? Ольга?.. И где я? В келье? В скиту? И зачем этот образ, — в золоченой раме портрет?.. Я слышу, — она говорит сквозь слезы:

— Жорж… Жорж… Зачем ты пришел?

13 февраля

Зачем я пришел?.. «Тебе дам власть над всеми царствами и славу их, ибо она предана мне, и я кому хочу, даю ее: итак, если ты поклонишься мне, то все будет твое». Искушавший говорил почти правду. Царства принадлежали ему, камень иногда становится хлебом, и можно броситься вниз и не преткнуться ногой. В этом «почти» — весь соблазн. Что есть истина? Мы не знаем ее. Не знают ее и они. Пройдет мгновение — и не будет виселиц и расстрелов. Не будет Феди. Не будет «Че-ка». Настанет «благополучие».

Не колодец разверзся. Тьма ослепила глаза. Ольга, и — самодовольный, в тупом величьи, портрет. Ольга, и — проповедь искушения. Ольга, и — неистовый гнев. Вечер. В комнате пусто. За стеною храпит хозяин. Мне холодно. Я не зажигаю огня.

14 февраля

Федя вбегает ко мне. Он бледен. Его рыжие волосы в беспорядке. Я только однажды видел его таким: во время ночной атаки.

— Едва добежал, господин полковник… Приготовьтесь. Дом окружен.

Я не верю. Я не верю, чтобы в «Че-ка» узнали мой адрес. Он известен только своим. А между нами предателей нет.

— Федя, вздор говоришь.

— Взгляните в окно.

Я взглянул. Да, во дворе стоит часовой. Что это? Нелепый случай?.. Федя вынимает револьвер. Я вижу, как у него трясется рука.

Что делать? Мы в мышеловке… Я тоже ставлю браунинг на «огонь».

— Федя, у тебя с собой партийный билет?

— Так точно.

— И удостоверение «Че-ка»?

— Так точно.

— Ну, так иди вперед.

Он понял. Лицо его просветлело. Мы проходим через столовую в кухню. В столовой возятся дети. В кухне пахнет мокрым бельем. Пелагея Петровна шепчет: «He ходите, ради Христа: убьют»… Но Федя быстро шагает к воротам.

Вот и улица. На улице грузовик. Он пыхтит, — дребезжат оконные стекла. Гололедица. Капает с крыш. Блестит на солнце Христос Спаситель, Федя крестится:

— Бог пронес, господин полковник… Не потопила богородица наш город Псков…

15 февраля

Меня приютил мой старый знакомый, профессор. Он читает биологию, зоологию, минералогию, — я не знаю, какую именно «логию». Он с утра уходит на службу, и я остаюсь один. Не дом, а каменная коробка, не квартира, а научный музей. Микроскопы, колбы, реторты, графики и раскрашенные таблицы. Над камином стенные часы — кукушка. Она кукует каждые полчаса. Медленно ползет время, — догорает ненужный день.

Я когда-то сказал: «Я не хочу быть рабом, даже рабом свободным. Вся моя жизнь борьба. Я пью вино цельное». Я пью его сейчас. «Не убий»… «He убий», когда убивают твою жену? «Не убий», когда убивают твоих детей? «He убий», — и оправдано малодушие, и возвеличена слабость, и бессилие возведено в добродетель… Да, убийцы «умрут от язв». Но «боязливых, и неверных, и скверных, — участь в озере, кипящем огнем».

16 февраля

Долго ли продлится мой карантин? Федя волнуется. Он не советует выходить. Я один, с глазу на глаз с кукушкой. Тихо. Тихо так, как бывает в комнатах глубокой зимой.

Тьма ослепила глаза… Разве это прежняя Ольга? Где косы? Где белое платье? Где радостный и беспечный смех? Где Сокольники? Где невозвратимые дни?.. Велик и тяжек соблазн. Темный Егоров чувствует его сердцем. Его не понимают ни Федя, ни Вреде, ни, конечно, Иван Лукич. Для них все ясно и просто. Россия и «Коминтерн». Мужик и рабочий. Они за мужика и Россию. Я тоже за мужика и Россию. Но я знаю, я помню, что сказано было в ответ. А Ольга?..

17 февраля

Слава богу, нарушено мое «табу». Федя мне позвонил: в «Че-ка» получено донесение, что я выехал из Москвы. Меня ищут в Киеве и Одессе. По вечерам приходит Иван Лукич. Иван Лукич располнел и обрился. На нем модный, стянутый в талии, пиджак и золотая цепочка. Не часы ли «со звоном»?.. Он говорит от имени «Комитета».

— Комитет недоволен взрывом.

— Почему?

— Мешает работе.

Может быть, он и прав. Мы отравлены кровью. Мы без крови не понимаем борьбы. А «комитетчики» грызут «Совнарком», как мыши: тихо, настойчиво, осторожно. Их жизнь тяжелее нашей. У них бессменные будни, неблагодарный и кропотливый труд. Сначала труд, потом, конечно, тюрьма. А «перчатки»? А «сосиски»? А «пробки»?

— Комитет предлагает другое.

— Что именно?

— Начальника «Ве-че-ка».

Начальника «Ве-че-ка»… Я колеблюсь. Ведь он, как царь, — за семью печатями и замками. Но «взялся за гуж, не говори, что не дюж».

— Хорошо.

— Так я передам.

— Передайте. Ну, а вы? Что у вас?

Иван Лукич вынимает туго набитый бумажник. В бумажнике доллары и фунты.

— Видите. Вот. Табаком торговал.

Он торгует. Он «спекулянт». «Каждый муравей свою соломинку тащит»… Да, он, наверное, купит хутор, он, наверное, разведет голландских коров. Но ведь и коммунисты «в свой карман норовят, — и только».

18 февраля

Я призвал к себе Вреде и Федю. Вреде — «коммунистический комсостав». Звенит сабля, звякают шпоры. Не хватает только погон.

— Ну что, Вреде, сняли погоны? Он краснеет.

— И не жалею. Надо правду сказать. Ведь мы ничего не знали. Какой это сброд? Это армия, настоящая армия… Пусть красная, а все-таки наша.

Федя насмешливо замечает:

— Правильно, господин поручик. По морде хлещут за милую душу. Хлещут, да еще с прибауткой: «Это тебе не Временное правительство. Это тебе не старый режим. Как стоишь, сукин сын?»… Ей богу.

Вреде сердится:

— Это неправда.

Неправда?.. Вот где сила и власть вещей. Вреде снова чувствует себя офицером. Он на коне, в строю, впереди эскадрона. Он почти забыл, что он белый. Я нерешительно говорю:

— Что вы думаете о начальнике «Ве-че-ка»?

Но он отвечает без колебания:

— Я, Юрий Николаевич, всегда готов.

— А ты, Федя?

Федя молчит. Потом качает задумчиво головой:

— Прикажут, — надо идти. А только трудное это дело. Где уж нам да ежей давить, господин полковник.

19 февраля

Да, зачем я пришел?.. Меня снова гложет тоска, — тоска по вольной жизни, по лесу. Мне тесно, меня давят камни в Москве. И я не смею думать об Ольге. Она всплеснула руками. Она не в силах понять. Но ведь я сказал: «и я тоже»… Вот вчера я шел с Егоровым по Ильинке. У торговых рядов, у стены, стоял татарин в рваном халате. Он протягивал шапку. На шапке была приколота надпись:

«Товарищи, подайте на гроб». Егоров остановился. Он посмотрел на засаленные бумажки и плюнул.

— Жалеют… Чего тут жалеть? Околевает, а все еще терпит бесов, товарищами зовет. Вот господь и прогневался на него.

На той стороне «бесы». Что на этой? Разве Егоров выстроит новую жизнь? Разве Федя посеет здоровое семя? Разве Вреде не взбунтовавшийся барин? Разве Иван Лукич не кулак? Что приносим мы с собою России?.. Но ведь «господь прогневался» не на нас. «Господь прогневался» на того, кто не борется, кто, и умирая, покорен «бесам». А Ольга?..

20 февраля

Я говорю Ольге:

— Значит, можно грабить награбленное?

— А ты не грабишь?

— Значит, можно убивать невинных людей?

— А ты не убиваешь?

— Значит, можно расстреливать за молитву?

— А ты веруешь?

— Значит, можно предавать, как Иуда, Россию?

— А ты не предаешь?

— Хорошо. Пусть. Я граблю, убиваю, не верую, предаю. Но я спрашиваю, можно ли это?

Она твердо говорит:

— Можно.

— Во имя чего?

— Во имя братства, равенства и свободы… Во имя нового мира. Я смеюсь:

— Братство, равенство и свобода… Эти слова написаны на участках. Ты веришь в них?

— Верю.

— В равенство Пушкина и белорусского мужика?

— В братство Смердякова и Карамазова?

— Да.

— В вашу свободу?

— Да.

— И ты думаешь, что вы перестроите мир?

— Перестроим.

— Какой ценой?

— Все равно…

Она чужая. Мне душно с ней, как в тюрьме.

21 февраля

— Итак, довольно прочитать десять книг, чтобы истина стала понятной?

— Смотря каких книг.

— Евангелие?

— Нет, Евангелие для детей.

— Итак, довольно крикнуть с балкона «режь», чтобы поднять за собою стадо?

— Не стадо, а русский народ.

— Народ-богоносец?

— Нет, свободный народ.

— Итак, довольно поверить какому-то Марксу, чтобы отречься от родины, от родного гнезда?

— Ты мучаешь меня, Жорж…

— Чтобы исковеркать язык, растоптать отцовскую веру, разорить голодных и нищих, и расстреливать беременных баб?

— Жорж…

— Чтобы унизить русское имя и служить проходимцам, для их корысти, их лжи?

— Жорж…

— Ты помнишь, Ольга: «Если Ты поклонишься, то все будет Твое…» Иди, и поклонись. Нет, ты уже поклонилась… Теперь все твое. Все ваше. Тебе, вам, дана власть.

Она упала грудью на стол. Она рыдает навзрыд. Меня ждет Федя. Я ухожу.

22 февраля

Федя докладывает:

— Убили вас, господин полковник, ей-богу, убили… Вчера донесение: вернулся, мол, из Одессы в Москву. Сегодня утром другое: приедет в 8 часов в Петровский парк, на «машине». Батюшки мои!.. Захлопотали, засуетились. Сейчас роту к Тверской заставе. Ну и я, многогрешный, тут. Верно: слышим, — стучит «машина». — «Стой!.. Вылезай!.. Документы!»… Вылезает так себе, господин. — «Я, — говорит, — Алексюк, на службе в Госбанке». — «Алексюк?.. На службе в Госбанке?.. Знаем. За нами!..» Тот — туды-сюды, и уже побледнел: караул! Прошел шагов пять, да со страху в кусты. Раз — раз… Из всех винтовок стали палить. Я наклонился, а в нем и дыхания нет. Тогда старший и говорит: «Собаке собачья и смерть»… Это, то есть, про вас… Вот так и убили.

— Федя, ты донесения писал?

— Никак нет. Что вы? Разве бы я посмел? Я знаю: он врет. Он опять играл и выиграл, конечно, в «акульку»: «уж такой, значит, фарт».

23 февраля

Арестовали Вреде. Его арестовали в манеже, после учения, и на грузовике отвезли в «Ве-че-ка». Он не сопротивлялся. Федя просит меня оставаться дома. Довольно: мне надоел карантин. Ольга… Ольга чужая, но ведь чужая только потому, что своя. Вреде тоже был свой, — свой и чужой, конечно. В каждом из нас есть частица правды. Только частица, только ничтожная доля ее. Кто посмеет сказать, что познал ее целиком?

24 февраля

Неужели начальник «Ве-че-ка» не будет убит? Федя клянется, что Вреде арестован случайно. Но случайно окружили меня, случайно арестовали Вреде… «Революционный держите шаг, неугомонный не дремлет враг». Мы не дремлем. Не дремлют, разумеется, и они. Волк за тридцать верст чувствует человека. Так и они нас. Так и мы их. Я ощущаю опасность. Я угадываю, что она бродит вокруг. Егоров стал мрачен. Он вспоминает Синицына и жалеет, что в Москве нет костров. — «Но кого жечь, Егоров?»… — «Кого?.. Небось, знаешь сам…» Я не знаю. Ведь не Федя же? Не Иван же Лукич?

25 февраля

Вреде расстрелян сегодня, на Лубянке, в подвале. Перед смертью он написал мне письмо. Письмо принес Федя.

«Я знаю, что скоро умру, но не жалею о жизни. Моя совесть чиста: я исполнил свой долг. Я послужил, как умел, России. Пусть я сделал немного, другие сделают больше. Верю в Россию, в ее славу, ее свободу, ее величие. Верю в русский народ, и за него умираю».

Счастливый Вреде. Хорошо умереть с не поколебленной верой в душе, с сознанием своей непререкаемой правоты. Хорошо в последний, в предсмертный час, заглянуть в свою совесть и помолиться: «Господи, я исполнил свой долг». Хорошо отдать жизнь «за друга своя»… Так умер и Назаренко.

26 февраля

…Вот идут державным шагом —

Позади — голодный пес,

Впереди — с кровавым флагом,

И за вьюгой невидим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз —

Впереди — Исус Христос.

— Жорж, ты помнишь эти стихи?

— Помню. Но ведь, по-твоему, Христос для детей…

— Да, для детей, а вот слушай. Мы начали с Брест-Литовска и кончили защитой России. Вы начали с наступления и кончили на чужих хлебах. Правда это?

— Да, правда.

— Слушай дальше. Мы начали с братанья на фронте и кончили победой везде. Вы начали с добровольцев и кончили на Лемносе. Правда это?

— Да, правда.

— Слушай еще. Мы начали с пулеметов и кончим свободой. Вы начали со свободы и кончили карикатурным царем. Правда это?

— Пусть правда…

— Так почему же ты против нас?

Она сидит строгая, с бледным лицом, в том же черном, без украшений платье. И смотрю на нее. Я ищу следов прежней Ольги. Вот любимые голубые глаза. Но и они как будто не те. Где их власть надо мною?.. Нет, опять не праздник, а будни… Я говорю тихо:

— А почему ты не с нами? Ведь вы давно отреклись от себя. Где ваш «Коммунистический Манифест»?.. Подумай. Вы обещали «мир хижинам и войну дворцам», н жжете хижины и пьянствуете в дворцах. Вы обещали братство, и одни просят милостыни «на гроб», а другие им подают. Вы обещали равенство, и одни унижаются перед королями, а другие терпеливо ждут порки. Вы обещали свободу, и одни приказывают, а другие повинуются, как рабы. Все, как прежде, как при царе. И нет никакой коммуны… Обман, и звонкие фразы, да поголовное воровство. Правда это? Скажи.

Она молчит. Она не смеет ответить.

— Скажи.

— Да, правда.

27 февраля

Разве можно убедить Ольгу? А если можно, то я спрашиваю — зачем? Она плачет. Но я знаю: она плачет не о своих ошибках и даже не обо мне. Она плачет о нашей любви… Мы оба блуждаем в тумане. В нас нет невинности Феди, огня Егорова, чистоты Вреде, — того, что успокаивает сердца. Мы знаем, что виноваты. По-разному, но все-таки виноваты. Или не виноват, не может быть виноват никто. Все правы. Все — «прах земной» и все «пух»… Где всадник с мерой в руке?

28 февраля

Между нами сказано все. Все ли, однако?

— Жорж…

— Что, Ольга?

— Ты меня ненавидишь, Жорж?

— Нет, Ольга.

— Но ты и не любишь меня?.. Ты любишь другую?

Другую?.. Я вспоминаю внезапно Столбцы, лунный свет и белый платок. Я вспоминаю звезды, и лес, и запах свежего сена. Я слышу: «Любиться со мной, с мужичкой, а в жены взять барыню, ровню…» Любил ли я Грушу? Не знаю. Тогда мне казалось, что не люблю.

— Ответь.

Она поднимает испытующие глаза. Она пристально смотрит. Потом говорит:

— Ты любишь другую… Так зачем, зачем ты пришел? Зачем смутил? Зачем посмеялся?.. Ну, я твои враг, ты ненавидишь меня. Так уйди, Жорж, уйди…

— Хорошо. Я уйду.

Я сказал, и она испугалась. Она встает и медленно отходит к окну. В серой раме окна высокая и черная тень. Ольга — та Ольга, для которой я здесь.

— Да, Жорж, уйди.

1 марта

Иван Лукич уехал на юг по делам «Комитета». Вероятно, он боится «Че-ка», вероятно, также торгует хлебом. Хлеб, табак, какао, вино, — он не брезгает никаким товаром. Он копит деньги на «хутор».

Егоров возмущен: «Бросил. Стрекача задал… А все из корысти. Разве в нашем деле возможна корысть? В нашем деле надо в чистой рубашке, как, например, господин поручик. Ах, окаянные… Поганят народ, рублем соблазняют…» Он ютится на заднем дворе, в клетушке. В правом углу — образа: бог Саваоф и Христос-спаситель; в левом — высокий, окованный железом, сундук. В нем браунинги, патроны, бомбы, ручные гранаты. Крышка с внутренней стороны заклеена лубочной картиной: «Жизнь человека». Восхождение: детство, юность, женитьба. Нисшествие: женитьба, старость, могила. Под могилою — ад: черти с трезубцами и хвостами, и Геенна, «вечный огонь». Егоров тыкает пальцем:

— Вот. Забывают люди про это.

Я говорю:

— Егоров, уезжал бы и ты.

— Никак нет, господин полковник.

— Смотри, Егоров, ведь арестуют.

— Не арестуют… Я их всех сундуком взорву.

Я улыбаюсь:

— А это не грех?

— Грех?.. Грех бесов сокрушать?.. Где это слыхано, господин полковник?

2 марта

Федя звонит, что нас ищут. Я и ему предложил уехать. Он, разумеется, отказался: «Где вы, там и я, господин полковник. Помирать, так уж вместе, чорт бы их всех побрал…» Я знаю, что мы играем с огнем, но не хочу, не могу бросить дело: я сохраняю надежду, что Федя узнает адрес начальника «Ве-че-ка». «Ве-че-ка»… Какая стыдливость… Почему не «Охранки»? Ведь тот же, царский, застенок и тот же, Шемякин, суд.

Я хожу по Москве. Хлопьями валит снег. Он застилает бульвары, площади, переулки. Белеют крыши домов. Белеет трепещущий воздух. Вьют на Спасской башне часы. Я думаю о наших свиданиях — об Ольге. Ее вера — мое неверие. Ее радость — мое несчастие. Ее победа — мой бесславный конец. И обратно, конечно… Мне тяжело возвращаться к ней.

3 марта

Истины нам знать не дано. Но то, что мы знаем, разорвано на две части. Одна у них, другая у нас. Не всякое слово облечется в живую плоть, но всякое может изойти кровью. Их слово изошло ею. Пролились не реки, а океаны. Во имя чего? Ольга говорит: во имя братства, равенства и свободы. Ей снится сон. Сон снится и мне. А явь? Не суета ли сует?

Я поднял меч. Я не мог его не поднять, — не мог, потому что я сын России. А теперь? Друзья мои и искренние отступили от меня, и ближние мои стоят вдали. Я близок к падению, но скорбь моя всегда передо мною.

4 марта

Я, конечно, вернулся к ней. Ее комната тоже чужая. Слишком голые стены. Слишком наглый, слишком обидный портрет.

— Ольга, сними.

Она послушалась. Она снимает золоченую раму. Потом садится и берет мою руку.

— Хочешь, Жорж, я погадаю тебе?

Я не верю в гадания. И я не верю, что она хочет гадать. Я говорю:

— Не надо… Ты где-нибудь служишь?

— Служу.

— Где?

Она называет какой-то «ком». Попечение о детях. О «пролетарских» детях, конечно.

— В партии?

— Да.

Я вешал за партию… Я молчу. Она тоже долго молчит.

— Жорж…

— Что, Ольга?

— Так где же, по-твоему, правда? Ведь не в белых же?

— Нет.

— Не в зеленых же?

— Нет.

— Не в старых же партиях?

— Нет.

— Так где же?

— Не знаю… На заводе, в казарме, в деревне, у простых и неискушенных людей. Но не в вас.

Она встала и наклонилась ко мне. И вдруг быстро и сильно обнимает меня. Я чувствую ее тело, — ее высокую и мягкую грудь. Так обнимала Груша.

— Мне некогда, Ольга. Прощай.

5 марта

— Жорж, ты любишь другую?

— Не знаю, Ольга, не знаю…

— Не знаешь?.. Ты меня разлюбил… Как я ждала тебя, Жорж. А потом… Потом… ты «бандит»… Я не могла. Ты должен понять… Но скажи, кто она? Кто другая?

— Ольга, ее уже нет.

— Значит, правда? Значит, я не ошиблась?.. Нет, Жорж, я не люблю, я ненавижу, да, ненавижу тебя…

Она плачет. Льются женские, обильные слезы, — как у Груши, в лесу.

— Ольга…

— Нет… Ты изменник. Ты предатель. Ты враг народа… Ты а, ты мой враг…

— Ольга…

— Я тебе сказала: уйди.

Второй раз она гонит меня. Пусть так. Мне жалко моей любви.

Но у меня нет ни гнева, ни сострадания. На улице я забуду о ней.

6 марта

В «Известиях» напечатано:

«Новое преступление белогвардейцев. Предательский взрыв в Наркомздраве. Ве-че-ка, стоя на страже революционных завоеваний, открыла очередной заговор наемников Актанты, меньшевиков и эс-эpoв. 5-го марта, в 4 часа пополудни, агенты ее явились для ареста некоего Петра Ларионова, служившего сторожем в упомянутом учреждении. Ларионов, оказавшийся опасным бандитом, забаррикадировался в своей квартире. В ответ на требование выдать оружие раздался оглушительный взрыв. Убиты товарищи Вецис, Бирк и Щепанский. Здание Наркомздрава повреждено. Бандит изуродован взрывом настолько, что не мог быть опознан. Смерть предателям! Да здравствует РСФСР!»

«Бандит изуродован взрывом»… Егоров сделал так, как сказал. Да, он вешал, расстреливал, даже жег на костре. Но ведь он боролся с «бесами». Но ведь он не курил и не осквернялся чужой посудой. Довольно ли этих заслуг, чтобы избежать того, о чем «забывают люди»? Он верил. Да святится вера его.

7 марта

Егоров был темный старик, ибо темны народные недра. Темна невспаханная земля, богата и плодородна. Он корнями ушел в нее. Но «сделалось землетрясение великое». Пошатнулась древняя жизнь. А новая… Что дала ему новая? «Убили сына и дом сожгли»… Бесовское наваждение.

Я слушаю, как в трубе воет ветер. И мне кажется, что я не в Москве, а в лесу, и что гудят вершинами клены. Вот Егоров выйдет из темноты, перекрестится двуперстным крестом и скажет: «Эка, прости господи, благодать»… И, освежая и радуя, зашумит летний дождь.

8 марта

Федя сидит в углу. Он курит папиросу за папиросой. Он похудел, под глазами у него синяки. Он, кажется, проигрывает в «акульку».

— Сматывать бы удочки, господин полковник.

— А начальник «Be-че-ка», Федя?

— Очень уж тяжело, господин полковник. Даже ко мне и то начали приставать: «Давно ли в партии? Где раньше служил? Сидел ли в тюрьмах? В каких?»… Я вру, как пес, да ничего не выходит. Хитрые стали, мерзавцы. Не перехитришь, подлецов…

— Ты адрес узнал?

— Узнать-то узнал… Да что, господин полковник?.. ей-богу, заберут, как курят…

— Ну, так уходи, Федя. Ты мне не нужен. Он бросает окурок в камин.

— Раньше субботы никак невозможно. Уехал. Вернется только в субботу. А до субботы…

Он машет безнадежно рукой. Он боится: в сердце мертвая мышь. Я перебиваю его:

— Я сказал: дай адрес и уходи.

9 марта

Федя никуда не ушел. Его в тот же вечер арестовали. Я снова читаю «Известия». В них сказано, что «белогвардеец», агент Ковалев, убит при попытке к бегству. Значит, и Феди нет. Нет никого. Я один.

10 марта

Ждать до субботы… А сегодня четверг. Я, как затравленный зверь, как комиссарша в Бобруйске. Я скучаю о лесе. Уныл Василий Блаженный и безрадостен Кремль. Вот стена — могилы павших в бою коммунистов. Им — слава и вечный покой. А мне?.. Мне широкий простор. Шуршит в лесу примятый орешник, приподнимается брезент над палаткой, — входит Груша босыми ногами: «Бей их, бей, чтобы ни один живым не ушел, чтоб поколеть им всем, окаянным»…

11 марта

Да, Федя был прав: надо «сматывать удочки». Я вышел вечером на Тверскую. Я шел без мыслей, без цели: я задыхался в своей коробке. Внизу, на площади, меня догнала «машина». — «Товарищ, стой!.. Руки вверх!»… Я успел вынуть браунинг: я всегда ношу его в рукаве. Я поднял правую руку и, не знаю зачем, стал стрелять. Я не видел людей, — я видел черные тени. Я нажимал на курок, пока не щелкнул последней пулей затвор. Тогда я очнулся… Я огляделся. Было пусто и очень темно. На мостовой, на мокром снегу, лежало три человека. Стучал мотором оставленный грузовик. Я свернул в переулок… Итак, начальник «Ве-че-ка» не будет убит.

12 марта

Я прощался с профессором, когда позвонили. Профессор вздрогнул. Я взял браунинг и пошел отворить. На пороге стояла Ольга.

— Почему у тебя револьвер?

— Меня ищут.

— Кто ищет?

— Твои друзья, коммунисты.

Она не села, а почти упала на стул, как была — в папахе и шубе.

— Жорж… Ты уедешь? Да?

— Да, Ольга.

— Жорж, милый, возьми меня с собой… Жорж.

— Куда?

— Куда хочешь.

«Возьми меня с собой, куда хочешь»… Так просила и Груша… И почему эта женщина в папахе, с коротко остриженной головой, эта чужая мне незнакомка, говорит со мною на «ты» и зовет меня Жоржем?

— Нет, Ольга.

— Жорж, будь чем хочешь, делай, что хочешь, но не отказывай… Пожалей… Ведь я люблю тебя, Жорж. Ведь я любила тебя всегда…

— Нет, Ольга.

— Потому что я коммунистка? Потому что я была против вас? Я молчу.

— Ну, скажи же… Скажи.

Она не плачет. Глаза ее сухи. Она ждет. Так ожидала Груша ответа… Другого ответа.

— Потому что я тебя не люблю.

Я сказал и сам не поверил себе. Она потупилась. Звенел стаканами на кухне профессор. Тикали стенные часы-кукушка, и, помню, за окном кружился медленный снег.

13 марта

Я в вагоне. Пахнет полушубками и махоркой. В дальнем углу, в темноте, какой-то малый «наяривает» на балалайке:

Ах, коммуния, коммуния моя!

Ах, и рожа-то вся подлая твоя!

Чего я достиг? Позади — свежевырытые могилы. Впереди… Что ожидает меня впереди? Труден путь и далек, и не видится, не предчувствуется конца. Завтра они падут. Кто их заменит? Феди, Егоровы, Вреде? Или белоручки, святые Касьяны, не вложившие в язвы перстов? Но ведь надо строить, не разрушать… Ольга… Я сказал, что я ее не люблю. Да, мир опустел для меня, сия — Ольга, Ольга — Россия. Неправда. А Груша?.. Нет Груши, нет и мечты об Ольге. Замкнулся круг. Не тот ли последний, когда утрачивается надежда?

У коммунии карманы все в дырах!

У коммунии полцарствия в ворах!

Свистит пронзительно паровоз, погромыхивают колеса. «Наяривает» в темноте балалайка. Мчится поезд. Куда?

14 марта

Мчится поезд. Я вижу: под обнаженной березой, без шапки стоит человек, с веревкой на шее… «На что крестишься? крестись на восход»… Я вижу: разгорается красный огонь, белеют голые плечи… «Бороду-то, бороду ему подпали»… Я вижу, пылает деревня, сверкнул на солнце топор: «Убью!» …Мчится поезд. «Товарищ, ей, не трусь! Пальнем-ка пулей в святую Русь!..»

Пальнули. И, раненая, бьется Россия. Пальнули не только они, пальнули и мы. Пальнули все, у кого была винтовка в руках. Кто за Россию? Кто против?.. Мы?.. Они?.. И мы и они?..

Сроков знать не дано. Но встанет родина, — встанет нашею кровью, встанет из народных глубин. Пусть мы «пух». Пусть нас «возносит» ненастье. Мы, слепые и ненавидящие друг друга, покорны одному, несказанному, закону. Да, не мы измерим наш грех. Но и не мы измерим нашу малую жертву… «И когда он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри. Я взглянул, и вот конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей».

1923 г.

Анатолий Луначарский

ПРЕДИСЛОВИЕ К РАССКАЗУ «В ТЮРЬМЕ»

Незадолго до своей трагичной смерти Б. Савинков окончил повесть, ныне предлагаемую вниманию читателя. Повесть можно было назвать не общим холодным названием «В тюрьме», а страшным клеймящим словом «Мразь», которое сам автор употребляет по отношению к своему герою. Бесконечной гадливостью проникнут был Савинков даже в тяжкие дни, которые он в то время переживал, к своим недавним единомышленникам и тем, на кого он вздумал опереться в своей ненависти на непонятную им великую мировую силу. Трудно сказать, имелись ли у Савинкова какие-нибудь конкретные наблюдения для создания типичной фигуры полковника Гвоздева, или эта фигура явилась сгустком многочисленных прежних встреч и воспоминаний, а сам факт — плодом озлобленной фантазии. Во всяком случае ясно, что Савинкову незачем было описывать полковника Гвоздева, если бы он считал, что это — отдельная пошлая личность. Нет, во всех прежних произведениях Савинкова, как и здесь, конечно, он преследует более широкую цель, — выводить типы, выводить символы. И в этом случае что означает рассказ «В тюрьме»? Его значение полностью сказывается в последних словах: «Гвоздев понял, что был арестован, лгал и убил Яголковского только из-за того, что боялся сознаться в своем ничтожестве, в ничтожестве „Синего Креста“». Это даже не совсем так по ходу рассказа, по ходу рассказа — Гвоздев вообще мразь как мразь, — он труслив, болтлив, лжив и от крайней трусливости способен на бессмысленное убийство, он непроходимо глуп и пошл, и из-за его глупой и пошлой лжи выглядывает, конечно, целая армия таких же Гвоздевых. Еще был бы какой-то социальный смысл и какой-то остаток социальной гордости, если бы человек «пострадал» из-за нежелания признать ничтожество «Синего Креста», но дело было не так. Сразу сознаться в ничтожестве этой организации и ничтожестве своей роли в ней Гвоздеву действительно не захотелось, а потом все пошло по глупой логике, ибо ведь, в самом деле, какое же человеческое достоинство может быть в том, что ради непризнания ничтожества организации «Синего Креста» подлейшим образом наклеветать на целый ряд ни в чем не повинных и даже отчасти симпатичных Гвоздеву лиц. Все его поведение настолько лишено всякой тени чувства собственного достоинства или какой-нибудь идейности, что никак нельзя понять последних слов Савинкова как попытки психологического объяснения поведения его героя, желанием прикинуться значительным членом значительной организации.

Не в этом дело, и заключительную фразу повести надо понимать несколько глубже. Вообще все в Гвоздеве фальшь, несознательная и объективная фальшь. Ее-то Савинков и чувствует, ее-то он и стремится отразить в своем маленьком рассказе. Нет на самом деле никаких принципов, нет на самом деле никаких целей, нет никакой силы у организации, нет ровным счетом ничего. Есть тупая инерция, основанная на том, что большевики — разбойники и лжецы, и тупая инертная вера в какую-то Европу, которая поможет, — и за исключением этих выдумок все остальное сплошная дыра. Так же точно и в личном характере Гвоздева нет никакой последовательности. Художественно у Савинкова именно то, что поведение Гвоздева кажется реалистически допустимым в то время, как оно абсолютно нелепо. И вот это соединение правдолюбия и нелепости отраженным светом показывает нам всю беспредельную гнусность и пустоту Гвоздева. Нарисовавши такого химерического пошляка, Савинков без сомнения хотел сказать: вот кто они такие, вот кто они, в большинстве, эти белые, враги великой революции. Повторяю, надо было кипеть внутренней злобой против белых, чтобы написать эту вещь, далеко не лишенную художественной значительности.

Что касается большевиков, то они изображены здесь холодно и, так сказать, почтительно. Могут сказать, сидя в тюрьме у большевиков, мог ли Савинков относится к ним иначе? Но это будет крайне поверхностное суждение. И здесь Савинков не изменяет известной художественной объективности, он ничего хорошего не говорит о Яголковском и его начальнике, он говорит, что эти люди сами очень много сидели в тюрьмах, сами очень много натерпелись в жизни, что они вносят в исполняемое ими дело не только суровость судебного долга хороших агентов какой бы то ни было власти, но некоторые особенности именно революционеров, прошедших через гонения и страдания и пришедших к власти ради этой, выстраданной долгими жертвами цели. Кто посмеет сказать, что это неправда и что в этом есть какое-нибудь искривление действительности?

Обстоятельства, сопровождавшие самоубийство Савинкова, известны мало. Быть может, причины, которые он высказал при этом, играли не столь исключительную роль, возможно, и какие-нибудь личные моменты, которые остались, а может быть, и навсегда останутся неизвестными широкой публике. Конечно, можно допустить, что Савинков, поняв призрачность дальнейшей борьбы с революцией, поняв, что фактически он пошел против всего, чему в меру своего понимания, но не без блеска, служил и что, принеся повинную голову революции, ожидал очень скорого изменения своей судьбы и предоставления ему той или иной более или менее ответственной работы, на которой он мог бы активно загладить сознанную им вину перед историей. Возможно, что долгий срок, протекший со времени процесса, и холодная сдержанность Советской власти на всякие запросы о перемене судьбы могли привести этого гордого и сильного человека в отчаяние. В самом деле, не гнить же всю жизнь в тюрьме человеку подобной активности и подобного бешеного самолюбия. Савинков мог перенести что угодно, но только не презрительное забвение: такого поворота он мог действительно панически испугаться. Но с другой стороны, Савинков был человек далеко не глупый и не без выдержки. Не может быть, чтоб он не понял всю законность недоверия к нему, не может быть, чтоб он не предполагал, что со временем все может измениться и повернуться таким образом, что та или другая роль в революционном строительстве может выпасть на его долю. Но я оставляю совершенно в стороне попытки разрешения этой загадки. Для меня ясно только одно. Всякий из нас не мог не быть огорченным смертью Савинкова и не потому, что нам жаль его персонально, человек тот был — не только по своим полубелогвардейским идеям последнего периода, но и по общему тону прежних своих миросозерцаний — какого-то фанатического терроризма, а потом какого-то декадентского оплевывания своей партии, очень несимпатичен нам и чужд, а дело в том, что Савинков мог бы быть чрезвычайно полезен. Это я говорил уже в своей первой статье о Савинкове непосредственно после ареста.

Савинков очень много видел и очень много знал. Не считая его первоклассным талантом, нельзя не признать, что у него было известное беллетристическое дарование. Дарование это высказалось в довольно тонкой наблюдательности и язвительной остроумности, что очень сказалось в его недавней статье о Чернове. В некоторой общей нервной чуткости, которая легко позволяет откликаться Савинкову на все стороны событий, наконец, в довольно напряженной, местами даже захватывающей форме его повествований. Обладая таким количеством опыта и таким недюжинным пером, Савинков, несомненно, мог оказаться одним из интереснейших летописцев перипетий борьбы революции и контрреволюции.

Мы не знаем, что осталось как наследие Савинкова. Может быть, кроме маленького рассказа «В тюрьме», остались и другие рукописи. Во всяком случае, много томов интереснейших мемуаров, может быть, в художественной обработке унес с собою Савинков в могилу.

Рассказ «В тюрьме» не разочаровывает. Это, конечно, очень маленький очерк. Он не лишен серьезной значительности, но он еще раз показывает степень злобного презрения в отношении к своим недавним соратникам, душившего Савинкова, и дает лишние доказательства его литературной даровитости.

Борис Савинков

В ТЮРЬМЕ

Посмертный рассказ

Внизу, во втором этаже, отчетливо раздались шаги. Полковник Гвоздев сел на койку, прислушался и начал считать: «Три… четыре… семь… девять…» Девять вперед, девять назад. Кто-то ходил по диагонали… «Новый жилец», — подумал полковник Гвоздев и стукнул несколько раз каблуком. Шаги прекратились. Он стукнул снова и подождал. Но снизу не отозвался никто, и опять стало одиноко и грустно. На секунду приоткрылся «глазок». В замке щелкнул ключ.

— На допрос.

У двери с короткой надписью «Яголковский» надзиратель остановился. Полковник Гвоздев потрогал шею и грудь. Пуговиц не было, и он нащупал обнаженное, поросшее волосами, тело.

Он поднял воротник пиджака и вошел.

Яголковский, молодой человек в черных крагах, улыбнулся и протянул ему руку. И оттого, что он был в черных крагах, и оттого, что он протянул ему руку, полковник Гвоздев еще острее почувствовал свою наготу. Жмурясь на солнце, он вынул папиросу и закурил. Потом искоса взглянул на большой портрет на стене. Портрет был Ленина. Ленин за столом читал «Правду».

— Вы ведь, Василий Иванович, состояли в тайном обществе «Синий Крест»?

— Состоял.

— И вы, кажется, заявили, что согласны указать его членов?

— Да, заявил.

— Почему же только за границей, а не в России?

— Я не предатель.

Яголковский внимательно посмотрел на него. Наступило молчание. За раскрытым окном продребезжала, проезжая, пролетка. Где-то, вероятно под крышей, чирикали воробьи.

— Я не предатель… — повторил полковник Гвоздев.

— Так, а вы все же подумайте, Василий Иванович…

Но нечего было думать. Он не мог сказать, что из подозрительного «Синего Креста» его выгнали за «пьянство и неповиновение начальству», и что он ничего не знает. Сознаться в этом — значило сознаться во лжи. Он опустил голову и стал рассматривать свои башмаки. Башмаки были казенные, крепкие, рыжие, с заплаткой на правой ноге.

— Я подумаю…

— Да, да, подумайте… Подумайте непременно…

На прощание Яголковский снова протянул ему руку и опять улыбнулся. Гвоздеву стало еще более не по себе: «Черт меня дернул… И какой я ему Василий Иванович?..» А когда, горбясь, он возвращался в свою камеру, № 50-й, ему казалось, что закоулкам и лестницам не будет конца.

Когда он остался один, он не лег, а упал на койку. Долго лежал неподвижно, потом встал и начал писать.

Он написал: «Гражданин Яголковский», но, подумав, зачеркнул «гражданин» и поставил «товарищ». «Товарищ Яголковский. Я готов умереть, но по чести и совести должен вам заявить, что никогда не буду предателем. У меня хватило гражданского мужества честно и всенародно покаяться в своих преступлениях: пусть рабоче-крестьянская власть нелицеприятно судит меня. Я полагаюсь на великодушие товарищей судей. Я уверен также, что они примут во внимание мое революционное прошлое: в 1910 году, командуя сотней, я отказался стрелять в рабочих. Я прошу уволить меня от показаний, касающихся лиц, живущих в России. По чести и совести я дать таковых не могу. 20 апреля. Василий Гвоздев». Он знал, что пишет неправду. Он не был готов умереть и даже не думал о смерти. Кроме того, не он отказался стрелять в рабочих, а его приятель, хорунжий Шумилин. «Ну да Яголковский не разберет… давно это было… — сказал он себе и повеселел… Отстанут… Конечно, отстанут… Надо только твердо стоять на своем…» Он подошел к решетчатому окну и стал сбоку.

Он любил этот угол: через узкую щель щита краснели кирпичные стены, а по вечерам сверкал большой шарообразный фонарь. Было тихо. Полковник Гвоздев вздохнул. Но вот гулко и властно зазвонили в колокола. Их звон врывался в двойные рамы и бился о закрытую дверь. И сейчас же вспомнилась родная станица и приходская церковь святой великомученицы Варвары. Полковник Гвоздев поднял голову, стараясь увидеть небо. Он увидел серо-голубую полоску и перекрестился широким крестом.

Прошел день, потом еще день, потом неделя. Яголковский не торопился с ответом и не вызывал на допрос. Полковник Гвоздев ежедневно просил в записках «не отказать побеседовать с ним». Но он даже не мог проверить, доходили ли эти записки. Надзиратель молча, очень вежливо их принимал и молча щелкал замком. Сосед внизу не отзывался ни на какие стуки. Справа и слева соседей не было вовсе. Зато на подоконнике полковник Гвоздев нашел человеческий след: «Юрий Бельский». Каждое утро он подходил и разглядывал кривые, нацарапанные булавкой буквы, здоровался с ними. «И ты, брат, сидел… — с сочувствием думал он. — Да, брат, влопались мы с тобой… К черту в зубы попали…» И, разговаривая с этим неведомым, возможно давно высланным в Соловки, человеком, он почти не вспоминал жену и детей: «Они в Берлине… Им хорошо».

Рано утром он выходил в коридор — умывался. После чая сгущалась тюремная тишина, та тишина, когда воздух звенит в ушах. К ней он привыкнуть не мог. Он испытывал такую душевную тяжесть, точно опустилась стопудовая гиря и придавила его к земле. Иногда это ощущение было так сильно, что хотелось кричать. Даже мыши радовали его теперь. Они прогрызли деревянную стенку и, шурша, шныряли по некрашеному полу. Книг не было. Были только газеты. Он читал их с пренебрежением: «Ведь коммунисты разбойники и лжецы». Через две недели он бросил читать. Тогда стало еще грустнее.

Однажды вечером, после поверки, он почувствовал, что не в силах больше. Он сел и написал еще одно заявление: «В Коллегию ГПУ. Товарищи! Одиночество для меня пытка. Делайте со мной что хотите. Но по чести и совести заявляю, что если через трое суток я не буду освобожден, то лучше расстреляйте меня. Обращаюсь к вам с последней просьбой: мой нательный крест перешлите моему малолетнему сыну Михаилу, в Берлин. 24 мая. Гвоздев». Он знал, что и на этот раз говорит неправду: он не верил в расстрел. Просьба о нательном кресте умилила его. Он ясно представил себе своего старшего сына Мишу в матросской шапке с золотой надписью «Konig» и вытер пальцем слезу. Засыпая, он горячо молился: «Господи, помоги… Господи, помоги…» Ему было жалко себя, и он надеялся, что и другие пожалеют его. Он забывал, что обращается к людям, которые сами долгие годы сидели в тюрьме, что он расстреливал прежде безоружную толпу этих людей.

На дворе начался ремонт. Уже не было тишины. Звонко выстукивал молоток, и где-то, правее и ниже, ему медлительно вторил тяжелый и грузный молот. Сыпалась штукатурка. Рабочие пели, и полковник Гвоздев, лежа на койке, слушал:

Поп Сергей,

Дьяк Сергей,

Пономарь Сергей,

И дьячок Сергей,

Вся деревня Сергеевна

И Матрена Сергеевна

Разговаривают…

И ему хотелось солнца и улицы, и было по-детски обидно, что рабочие вечером вернутся домой, а он останется здесь, в камере № 50.

В начале июня Яголковский вызвал его наконец на допрос. Пока он шел по коридорам, он повторял себе, что «скажет в лицо всю правду», то есть скажет, что «так смеяться над живым человеком нельзя». Но когда, нечесаный и небритый, с раскрытым воротом казенной рубашки, он увидел в окно голубое небо, портрет Ленина на стене и черные блестящие краги, он забыл о своем решении. И как только Яголковский протянул ему руку и участливо спросил о здоровье, он забормотал, захлебываясь и не находя нужных слов:

— Товарищ следователь… Вы вот думаете, что я запираюсь, не хочу давать показаний… По чести и совести… От чистого сердца… Поймите, товарищ, что я отошел от белых… какой же я монархист, если я здесь… с вами… Я готов… Я всей душой готов.

— Если вы искренни — очень хорошо, — сказал Яголковский и позвонил. Дайте стакан воды. Василий Иванович, я слушаю вас.

Полковник Гвоздев молчал. Он вдруг понял все легкомыслие своих обещаний и отвернулся к окну. «Что же… что ему рассказать?..» — подумал он, и у него похолодели колени.

Яголковский был доволен. Он знал, что дело «бывшего полковника Гвоздева» предполагается прекратить ввиду того, что «Синий Крест» был никому не нужным сборищем «заштатных сенаторов», выброшенных революцией на асфальт рижских кварталов. О деле с ним советовался вчера его начальник. Но Яголковский настоял на допросе. Кто знает?.. Он не доверял «обвиняемому Гвоздеву» и «принципиально» был против «скороспелых» постановлений. Так повелевала его революционная совесть — совесть человека, трижды раненного на разных фронтах. И сегодня он решил еще раз допросить полковника Гвоздева. «Если не скажет ничего ценного, то черт с ним…»

— Эмигранты вас ругают, а вы церемонитесь с ними, — сказал он.

Это была правда. Гвоздев знал, что его ругают, но все же спросил:

— А очень ругают?

— О, еще как…

— Ну, тогда я все расскажу…

Эти слова у него вырвались против воли. В ту же минуту он спохватился. Он даже начал: «Товарищ…» Но Яголковский взял перо и приготовился записывать под диктовку. И тогда произошло то, чему полковник Гвоздев сам удивлялся потом. Он стал припоминать своих приятелей и знакомых, — товарищей по училищу и полку. Тех, кого он встречал на фронте. Тех, с кем жил за границей. Наконец, случайных, мало известных ему людей: судью в Киеве, учителя в Екатеринославле, священника в Туле и даже барышню из цветочного магазина, за которой он ухаживал лет восемь назад. Он называл имена и фамилии, изобретал конспиративные явки и выдумывал правдоподобные, легко запоминаемые пароли. Он не ограничился этим. Он в подробностях сообщил о заговоре в Москве, о «пятерках» в красных частях, о связи с «зелеными» на Кавказе, о якобы вездесущем и всемогущем «Синем Кресте», секретарем «верховного комитета» которого состоял он, полковник Гвоздев. Он лгал вдохновенно. Он не только лгал, но и хвастал, и не щадил никого, даже родных. «Чем больше наговорю, тем труднее будет им разобраться… Да и не станут они разбираться… Такому, как я, поверят на слово и, конечно, сейчас же освободят…» Так в редкие минуты сознания успокаивал он себя… Долго, до поздней ночи, сидели они друг против друга. Полковник Гвоздев говорил, размахивая руками, а Яголковский записывал и тихо улыбался. И, глядя на них, можно было подумать, что это не следователь и заключенный, а двое добрых, оживленно беседующих друзей.

Полковника Гвоздева, жаловавшегося на зрение, перевели в камеру № 7. Светлая и просторная, она показалась ему дворцом. Он выписал из тюремной библиотеки книг: Конан Дойля и для «серьезного чтения» — зоологию, том первый. Он, пользуясь болезненным состоянием, добился разрешения получать вино. Он пил его скупо, маленькими глотками и, выпив, объяснял надзирателю, что болен и что вино помогает от нервов. Его водили в баню и на прогулку. Гулял он в небольшом тюремном дворе, вдоль высоких стен, обнесенных наверху частоколом. В левом углу была построена будка. В будке дежурил красноармеец. В синем шлеме он был похож на средневекового копьеносца. Иногда приходила смена. По лестнице неуклюже, как медвежата, карабкались такие же неуклюжие часовые. Полковник Гвоздев с изумлением смотрел на их крепкие сапоги, рубахи, подсумки и пояса. «Создали армию, черт бы их взял… Пожалуй, и в самом деле не боятся Европы?» Временами наплывала тревога. Но солнце так по-деревенски жгло ему щеки, но в цветнике так мирно зеленела трава, но надзиратель был так спокоен и вежлив, что тревога его исчезала. Ему казалось тогда, что не было, да и быть не могло ни тишины, ни мышей в камере, ни нацарапанной надписи «Юрий Бельский». Но проходили законные полчаса, и опять щелкал ключ. Полковник Гвоздев оставался один. И одиночество тяготило его.

Об освобождении все еще не было речи. «Формальности, пустяки… говорил себе полковник Гвоздев. — Это ничего, что я им наврал. Ну, арестуют человек двадцать, убедятся, что они ни при чем, и отпустят, а если кто и пострадает, то, значит, так суждено». И, шагая из угла в угол, как некогда его безымянный сосед, он размышлял, где найти валюты для «драпа» и как «драпануть» в Финляндию или Польшу. «Покамест разберутся, я уже за границей буду. Ау!..» А после проверки, когда в коридоре затихали шаги, он, кончая бутылку портвейна и чувствуя, как кружится голова, сладко мечтал о запретной берлинской жизни, — той жизни, которая еще недавно была для него ежедневным мелочным адом.

Раза три его вызывал Яголковский, и однажды вызвал начальник Яголковского. Дело шло о недосмотрах в его показаниях. Как фамилия киевского судьи? Где живет барышня из цветочного магазина? Кто участвует в заговоре из чинов Воздушного флота?.. Полковник Гвоздев с готовностью делал поправки, пояснения и дополнения. Яголковский кивал головой, записывал и давал подписаться, а старший начальник, бритый и лысый пожилой человек в очках, спокойно спрашивал, уверен ли он, не напутал ли, не сделал ли невольной ошибки.

Был июль на исходе, стены дышали жаром, в цветнике вырос и распустился подсолнух, и полковник Гвоздев тревожился иногда: «А вдруг проверяют?» Он гнал эту мысль. Он зачитывался Конан Дойлем и старался не думать. Но теперь тревога возвращалась настойчиво и упорно. Однажды ночью он проснулся в поту. Он сел на койку и, затаив дыхание, стал ждать. Чего он ждал, он бы не сумел объяснить. Вокруг было тихо. Но никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным и всеми забытым. Когда-то, на Южном фронте, далеко, на красных тылах, у него захромала лошадь. Он отстал от полка и пешком побрел по дороге. Колыхалась необозримая, уже спелая, ярко-желтая рожь, да сильно пахло полынью. И не было никого. Он был беспомощен и заброшен. Так и теперь. И теперь даже хуже, гораздо хуже. Он попытался заснуть, но было душно. А в ушах раздавались выстрелы, предостерегая и угрожая.

В середине августа его пригласил на допрос старший начальник. На этот раз полковник Гвоздев шел бодро, почти уверенный, что не сегодня завтра освободят. Эта успокаивающая уверенность выросла в последние дни. Она выросла потому, что уже давно прогулка длилась не полчаса, а значительно больше, что ему поставили в камеру новую лампочку. Он нанизывал эти мелкие домашние признаки и делал из них утешительный вывод, — тот именно, которого страстно желал.

— Садитесь.

Полковник Гвоздев закурил и попробовал улыбнуться.

— Жарко сегодня, товарищ…

Начальник строго взглянул сквозь очки.

— Вы нам сказали неправду.

— То есть?.. То есть как это, товарищ?..

— Вы не знаете как?.. Вы говорили, что ручаетесь за каждое ваше слово. А вот, полюбуйтесь сами.

Он протянул ему справку. Справка сухо гласила, что бывший мировой судья гор. Киева, Александр Петрович Авдеев, скончался в 1917 году, в январе.

— Вы ведь его называли?

— Я… Нет… Да, кажется, называл…

— Ну-с?

Полковник Гвоздев развел руками.

— Не понимаю… По чести и совести. Не понимаю, товарищ… Здесь какая-то ерунда.

— Именно ерунда… — подтвердил начальник и порылся в столе. — А вот еще документ.

Документ, доказывающий, что пароли «Синего Креста», сообщенные Гвоздевым, явно дуты.

— Ну-с?..

— Товарищ… Клянусь честью, товарищ!.. Что же это такое?.. Это черт знает что!..

— Да, черт знает что… Ну-с, а что вы скажете насчет гражданки Пальчевской?

Полковник Гвоздев внезапно вспомнил магазин на Кузнецком — влажный запах оранжереи, ирисы и магнолии и за причудливыми цветами смеющиеся глаза. Он побледнел и ничего не ответил.

— Я вас спрашиваю.

— Да, да, товарищ… Сейчас. Я утверждаю. Я продолжаю утверждать, что гражданка Пальчевская дважды приезжала в Берлин…

— Зачем?

— Для свидания… Для свидания со мной… По делу…

— Вы уверены?

— Совершенно уверен…

— Хорошо-с. Угодно очную ставку?.. — И, не ожидая согласия, начальник приказал в телефон: — Приведите Пальчевскую.

Теперь они оба молчали. Начальник, не торопясь, снял очки, дунул на них и начал старательно вытирать платком. Платок был клетчатый с красной каемкой. Полковник Гвоздев неподвижно сидел на стуле. Он понял, что попался с поличным. «Не выкрутиться… Погиб…» И он покорно и тупо ждал. Но когда он увидел худую женщину в поношенной юбке и давно забытое, теперь уже немолодое лицо, он последним остатком воли стряхнул наваждение.

— Софья Андреевна, не узнаете?

— Узнаю.

Она сказала это спокойно и посмотрела ему в глаза.

— Вы помните, что мы виделись с вами в Берлине в прошлом году?

— Я не ездила никогда в Берлин.

— Нет, вы ездили… Вы были два раза: в январе и в апреле.

— Вы ошиблись: я жила все время в Москве.

Он закашлялся. Потом отвернулся. Снова вспомнились причудливые цветы. И все-таки он сказал:

— Неправда.

Она пожала плечами. Начальник подал ему бумажку — удостоверение домового комитета. В бумажке значилось, что гражданка Софья Пальчевская состоит в Наркомпросе на службе и не выезжала пять лет из Москвы. Полковник Гвоздев смотрел на крупный, писарский почерк, и буквы прыгали, и стирались, и пропадали совсем. Как сквозь сон он услышал:

— Гражданка Пальчевская, я вас не стану более задерживать.

Начальник спрятал платок и зевнул. Дело «бывшего полковника Гвоздева» давно надоело ему. Дело было несложное. При возвращении в Россию ему обещали прощение — значит, надо простить. Обвиняемый врал — по глупости и из страха. Ложь окончательно вскрылась сегодня. Ну, и нечего волынку тянуть… Начальник помнил царские тюрьмы, Сибирь, этапы и Акатуй. «Вот такие нас и ссылали… А теперь трясутся и врут… И сколько лишних хлопот. Мразь».

— Вы будете высланы в Нарым.

— Товарищ!.. Еще раз, по чести и совести. Товарищ, я говорю: все мои показания — святая правда… Я мог… Я мог ошибиться, конечно. Например, я спутал фамилию судьи… Я припоминаю теперь: его фамилия не Авдеев, а Алексеев… Но учитель Штраль, например, контрреволюционер… И Пальчевская тоже… Я настаиваю… Я категорически настаиваю, товарищ…

Полковник Гвоздев говорил как в бреду. Он говорил с единственной целью выиграть время. Его пронизала сумасшедшая мысль. Его обманывают, его расстреляют этой же ночью. Он с отчаянием боролся с судьбой и добивался отсрочки. Ему казалось, что этим он спасал свою жизнь. Так он думал, по крайней мере… Он очнулся только тогда, когда, после долгих просьб, доказательств и убеждений, начальник погладил лысину и равнодушно сказал:

— Извольте. Мы еще раз проверим.

Вернувшись в камеру, полковник Гвоздев выпил залпом стакан вина: «Надо все обдумать… спокойно и хладнокровно… Главное хладнокровно». Руки его дрожали. Он лег. В путанице, разумеется, виноват не он. Виноват начальник и Яголковский. Они обманули… В чем именно был обман, он бы не мог ответить. Но он уже искренно верил, что он — невинная жертва. Он забыл о своей лжи. Ему казалось, что он лишь немного отклонился от правды, ровно настолько, чтобы ускорить дело… А они пользуются его положением и нарочно дразнят и губят его… Когда он заснул, он сначала спал как убитый, но под утро ему привиделся сон. Сон был четкий и такой похожий на явь, что полковник Гвоздев даже вскрикнул. Ему снилось, что надзиратель принес газеты и, уходя, забыл его запереть. Он на цыпочках, сняв сапоги, заглянул в коридор. Было пусто. Желтым светом горели лампы. Он пробрался к уборной. У уборной он подождал, прислушиваясь и не решаясь. И внезапно, изогнувшись, как кошка, кинулся на площадку. На площадке не было часовых. Он бегом спустился по каменной лестнице вниз, все ниже и ниже, сначала в баню, потом в подвал, потом куда-то еще ниже подвала, в какую-то четырехугольную башню. В этой башне, прижавшись к стене, стоял человек. Он заметил его лицо. Это был хорунжий Шумилин, тот самый, который отказался стрелять в рабочих. Хорунжий Шумилин вынул нож и погнался за ним. Он обежал кругом башни, с внутренней ее стороны, вдоль кирпичных, облупленных стен. Выхода не было — ни ворот, ни даже окна. Так кружились они, кружились долго и безнадежно, и полковник Гвоздев не мог убежать, и хорунжий Шумилин не мог ударить его ножом. Но нож был тут, за спиною: «Беги… беги… беги…» И полковник Гвоздев повторял: «Надо бежать… надо бежать… надо бежать…»

«Надо бежать…» — подумал он вслух и открыл глаза. Щелкнул ключ. Надзиратель просунул метлу. На дворе рабочие пели:

Поп Сергей,

Дьяк Сергей,

Пономарь Сергей,

И дьячок Сергей,

Вся деревня Сергеевна

И Матрена Сергеевна

Разговаривают…

Полковник Гвоздев начал наскоро подметать под столом, он мгновенно остановился и провел рукою по лбу. Он вспомнил, он вспомнил то, что было вчера, — очки начальника, клетчатый с красной каемкой платок и очную ставку. «К свиньям собачьим… Погиб…» Он снова лег и зарылся с головой в подушку. Он лежал без движения, пока опять не щелкнул замок:

— Возьмите чай.

Он поднялся и нехотя подошел. Но когда, расставив широко ноги, он лил из тяжелого чайника кипяток, и пар, клубясь, обжигал ему пальцы, он уже думал о бегстве. «Если человек хочет, то может… Только бы пропуск достать…» Он отказался идти на прогулку и целый день, без отдыха, шагал по диагонали: из угла в угол. Он не ел ничего, пока не стемнело и не вспыхнула «новая» лампочка — наивный признак освобождения. Стало больно глазам. Он прищурился на белый огонь и решил: «Надо бежать с допроса».

Через неделю его вызвал к себе Яголковский. Яголковский вызывал его, чтобы объявить постановление коллегии о «высылке гражданина Василия Гвоздева в Нарым». Но теперь полковник Гвоздев был так же уверен, что его расстреляют, как уверен был раньше, что не сегодня завтра освободят. «Они-то? Звери!.. Они не могут не расстрелять…»

Он сунул бутылку портвейна в карман и вышел. Он не испытывал ни слабости, ни волнения. Наоборот, сердце как будто сжалось в комок и, окаменев, перестало биться. Он знал в себе эту действенную решимость. Так ходил он на проволоку, в конном строю.

Яголковский был утомлен и не в духе. Но он все-таки улыбнулся и ласково предложил садиться. Полковник Гвоздев не сел. Он остановился у письменного стола и отрывисто, почти грубо, сказал:

— Я болен, товарищ… Разрешите выпить вина…

Он поставил бутылку с краю, на книгу в серой обложке. На обложке было напечатано: «Фридрих Энгельс». «Ишь ты, за литературой следят…» усмехнулся полковник Гвоздев, пощипывая усы. Яголковский с удивлением взглянул на него:

— Что с вами? Вы нездоровы?

— Нервы, товарищ… Нервы…

— Вы бы обратились к врачу.

«Зачем он врет? — подумал полковник Гвоздев. — Какой к черту врач?.. Расстреливают, а туда же, говорят о враче…» Но он ничего не сказал и, нахмурясь, посмотрел сверху вниз. Он смотрел на голову Яголковского, молодую, с белокурыми волосами. Надо бежать: «Р-раз… И готово дело»… Яголковский спешил окончить допрос и вернуться домой. Теперь он тоже был убежден, что «обвиняемый» ничего не знает и заврался зря в показаниях. А если так, то и возиться с ним нет расчета… Он наклонился к столу и начал быстро писать: «По постановлению тройки коллегии гражданин Василий Гвоздев высы…» Но полковнику Гвоздеву пора было действовать. Он схватил бутылку. Секунду подержал ее на весу, как бы пробуя ее тяжесть и не смея решиться. И вдруг размахнулся и, стиснув зубы, изо всей силы ударил по голове. Бутылка, звеня, разбилась. Яголковский охнул и грудью упал на стол. Полковник Гвоздев увидел проломленный череп, залитое кровью лицо и разбрызганные на зеленом сукне осколки.

Пропуск у мертвого Яголковского был в кармане. Но о пропуске полковник Гвоздев забыл. Он не знал, чем вытереть мокрые руки. Они мешали ему и пахли вином… «Как же быть?.. Как же быть?..» В соседней комнате не было никого. Он повернулся и бросился в коридор. Перепрыгивая через ступени, он почти скатился по лестнице вниз, все ниже и ниже, — как ночью, тогда, во сне. На последней площадке он перевел на мгновение дух и кинулся наугад направо. Он бежал теперь без цели и смысла. Уже раздавались крики и гулкий топот сапог. И, не рассуждая, больше всего боясь оглянуться назад, он толкнул тяжелую дверь. Он увидел облако табачного дыма и в синем дыму незнакомых людей. Их было много. Они с шумом отодвинули стулья и уставились на него — на его окровавленные руки.

Сопротивляться он не хотел и не мог.

Он пришел в себя у начальника в кабинете. Он сидел на диване, а начальник протягивал ему стакан с холодной водой. Но зубы его стучали и лязгали о стекло. И все еще пахло вином.

— Вы в состоянии говорить?

— Да… Товарищ, поймите… Нервы…

— Ну-с?

— Я был не в силах…

— Что не в силах?

— Не в силах больше терпеть… Одиночка… И все время ожидаешь расстрела…

— Какого расстрела?

Полковник Гвоздев посмотрел непонимающими глазами. Что-то больно кольнуло сердце… «Как? Неужели?.. Что же это такое?..» И он, волнуясь, начал говорить о мучительной тишине, о том, что он «живой человек».

— Поймите же, поймите, товарищ… Разве так можно?.. По чести и совести… Я… — Он закрыл руками лицо и всхлипнул. — Я извиняюсь…

Начальник поморщился. Болвана освобождают, а он… И что за глупое бегство?

Оттого, что начальник не приказал его увести, а главное, оттого, что он внимательно слушал, полковник Гвоздев снова принялся лгать, как лгал на допросах. Теперь он винил Яголковского в покушении. Он винил его в пристрастии, в высокомерии, в грубости, в нравственных пытках… И чем дальше он говорил, тем больше верил в свою правоту и тем сильнее разгоралось желание убедить и спастись.

— Только на вас… Только на вас полагаюсь, товарищ… Теперь я все расскажу… Всю правду… Я не хотел рассказывать под угрозой… А вам я все расскажу…

Полковник Гвоздев остановился и прочел в глазах начальника презрение.

И только теперь он понял, что был арестован, лгал и убил Яголковского только из-за того, что боялся сознаться в своем ничтожестве, в ничтожестве «Синего Креста».

― Зарубежный детектив ―

Дэшил Хэммет

БОЛЬШОЙ НАЛЕТ

Пэдди Мексиканца я нашел в шалмане Лароя. Пэдди, симпатичный аферист, с виду — король Испании, оскалил в улыбке все свои крупные белые зубы, толкнул ко мне ногой стул и сказал сидевшей напротив девушке:

— Нелли, познакомься с самым благородным сычом в Сан-Франциско. Этот дядя сделает для тебя все на свете — лишь бы закатать тебя потом на пожизненное. — И, повернувшись ко мне, показал на девушку сигарой: — Нелли Уэйд, и ей ты ничего не воткнешь. Ей работать ни к чему, у нее отец — бутлеггер.

Нелли: тоненькая девушка в голубом; кожа белая, глаза продолговатые, зеленые; короткие каштановые волосы. Ее хмурое лицо ожило и похорошело, когда она протянула мне через стул руку, и мы оба посмеялись над Пэдди.

— Пять лет? — спросила она.

— Шесть, — поправил я.

— Черт, — сказал Пэдди, ухмыляясь и подзывая официанта. — Когда же я обману хоть одного легавого?

До сих пор он обманывал всех — он ни разу не ночевал в тюрьме. Прейс Кардиган раздела до нитки пятерых молодых людей в Филадельфии. Мы с Даном Мори поймали ее, но потерпевшие не захотели давать показания, и ее выпустили. Девчонке шел тогда двадцатый год, но она была уже ловкой мошенницей.

Посреди зала одна из артисток Лароя запела: «Скажи, чего ты хочешь, и я скажу, чего я дам.» Пэдди долил джину в стаканы с имбирным ситро, принесенные официантом. Мы выпили, и я дал Пэдди клочок бумаги, где были карандашом написаны фамилия и адрес.

— Горячка-Мейкер просил передать, — объяснил я. — Вчера его видел на Фолсомской даче. А это будто бы его мать, просил тебя заглянуть к ней — не нужно ли ей чего. Как я понимаю, это значит, что ты должен отдать ей его долю с последнего вашего дела.

— Ты меня обижаешь, — сказал Пэдди, пряча бумажку и снова извлекая из-под стола бутылку джина.

Я опрокинул второй стакан и подобрал уже ноги, налаживаясь домой. В это время с улицы вошли четверо новых посетителей. Узнав одного, я остался сидеть. Он был высок, строен и наряжен во все, что полагается иметь на себе хорошо одетому человеку. Остроглазый, остролицый, с тонкими, как лезвия, губами и остроконечными усиками — Бритва Вэнс. Я удивился: что он делает в пяти тысячах километров от своих нью-йоркских охотничьих угодий? Пока я дивился, я повернулся к нему затылком, сделав вид, будто слушаю певицу, которая пела теперь посетителям: «Стать бы мне бродягой». За ней, в углу, я заметил другую знакомую личность из другого города — Фарта Джима Хакера, круглого и румяного детройтского бандита, дважды приговоренного к смерти и дважды помилованного.

Когда я снова принял нормальную позу, Бритва Вэнс и трое его товарищей уже расположились за два стола от нас. Он сидел ко мне спиной. Я оглядел его соседей.

Напротив Вэнса сидел молодой великан, рыжий, голубоглазый, румяный, с красивым — на свирепый и грубый манер — лицом. Слева помещалась смуглая девушка с бегающими глазами, в понурой шляпке. Она беседовала с Вэнсом. Внимание рыжего гиганта было приковано к четвертой персоне. Она того заслуживала.

Она не была ни высокой, ни низкой, ни худой, ни пухлой. На ней была черная косоворотка с зеленой вышивкой и серебряными штучками. На спинке ее стула висело черное манто. Лет около двадцати. Глаза у нее были синие, рот алый, зубы белые, локоны, видневшиеся из-под черно-зелено-серебряной шляпки, — темно-каштановые; и был у нее носик. Словом, если не воспаляться из-за деталей, она была миленькая. Так я и сказал. Пэдди Мексиканец согласился: «Ничего»; а Анжела Грейс предложила мне подойти и сказать О'Лири, что она мне нравится.

— О'Лири — это большой? — спросил я, сползая на стуле так, чтобы протянуть ногу между Пэдди и Анжелой. А кто его красивая подруга?

— Нэнси Риган, а та — Сильвия Янт.

— А принц, спиной к нам?

Под столом ботинок Пэдди вместо ее ноги ударил по моей.

— Не пинай меня, Пэдди, — взмолился я. — Больше не буду. Впрочем, хватит мне сидеть здесь, зарабатывать синяки. Домой пора.

Я попрощался и пошел к двери, держась к Бритве Вэнсу спиной. В дверях мне пришлось уступить дорогу двум новым гостям. Оба меня знали, но оба прошли индифферентно — Еврей Холмс (другой, не тот ветеран, который устроил налет в Мус-Джоу в веселые старые дни) и Дэнни Берк, Король Лягушачьего острова в Балтиморе. Славная парочка — обоим в голову не придет отнять чужую жизнь без гарантированной выручки и политического прикрытия.

Я направился к Керни-стрит, думая на ходу о том, что сегодня вечером притон Лароя полон воров и почему так много среди них выдающихся гастролеров. Тень в подъезде нарушила мою умственную работу. Тень сказала:

— Тсс!

Я остановился и стал разглядывать тень, пока не признал в ней Бино, кокаиниста-газетчика, который, случалось, подкармливал меня сведениями — когда верными, когда нет.

— Спать хочу, — проворчал я, — а байку про заику-мормона я слышал, так что, если ты насчет этого, скажу сразу, и я пошел.

— Не знаю я ни про каких мормонов, — возразил он. — Но кое-что знаю.

— Ну?

— «Ну» — это легче всего сказать, а я хочу знать, что я с этого имею.

— Найди подъезд почище и вздремни, — посоветовал я. — Ты поправишься, когда проспишься.

— Нет! Послушайте, я правда знаю. Честно! Слушайте! — Он придвинулся, зашептал: — Готовится дело в национальном банке Симена. Какое дело, не знаю, но это точно. Это не брехня. Честно! Назвать никого не могу. Вы же знаете, я сказал бы, если знал. Честно. Дайте десятку. Ведь за такое не дорого. Сведения верные — честно.

— Верные — из понюшки.

— Не, не, не! Честно, я…

— Так какое же будет дело?

— Я не знаю. Я слышал только, что Симена возьмут. Не…

— Где слышал?

Бино затряс головой. Я сунул ему в руку серебряный доллар.

— Понюхай еще и придумай остальное, — сказал я ему. — Получится интересно — добавлю до десятки.

Я шел к углу, ломая голову над рассказом Бино. Сам по себе он смахивал на то, чем, возможно, и был — басней, придуманной, чтобы выманить доллар у доверчивого легаша. Но он существовал не сам по себе. Притон Лароя — а в городе он был не один такой — ломился от публики, опасной для жизни и имущества. Тут стоило пораскинуть мозгами — тем более что компания, застраховавшая национальный банк Симена, была клиентом сыскного агентства «Континентал».

За углом, пройдя десяток шагов по Керни-стрит, я остановился.

На улице, где я только что был, грохнуло два раза — выстрелы крупнокалиберного пистолета. Я повернул обратно. За углом я увидел на тротуаре кучку людей. Молодой армянин, пижонского вида, малый лет девятнадцати-двадцати, прошел навстречу — лениво, руки в карманах, насвистывая: «У Сью разбито сердце».

Я присоединился к кучке — превратившейся уже в толпу — вокруг Бино. Бино был мертв — кровь из двух дыр в груди пачкала смявшиеся под ним газеты.

Я вернулся к Ларою и заглянул туда. Рыжего О'Лири, Бритвы Вэнса, Нэнси Риган, Сильвии Янт, Пэдди Мексиканца, Анжелы Грейс, Деэнни Берка, Еврея Холмса, Фарта Джима Хакера — никого из них не было.

Возвратившись к Бино, я постоял там, прислонясь к стене, и посмотрел, как приехала полиция, поспрашивала зевак, ничего не выяснила, свидетелей не нашла и отбыла, захватив с собой то, что осталось от газетчика.

Я пошел домой спать.

Утром я просидел час в архиве агентства, копаясь в папках и в нашей картинной галерее. На Рыжего О'Лири, Дэнни Берка, Нэнси Риган и Сильвию Янт у нас ничего не было насчет Пэдди Мексиканца — только догадки. Не было заведено и дел на Анжелу Грейс, Бритву Вэнса, Еврея Холмса и Джима Хакера, но их фотографии имелись. В десять — час открытия банка — я отправился в национальный банк Симена, имея при себе эти снимки и рассказ Бино.

Сан-францисское отделение сыскного агентства «Континентал» помещается в конторском здании на Маркет-стрит. Национальный банк Симена занимает нижний этаж высокого серого дома на Монтгомери-стрит, в финансовом центре города. В другое время — поскольку даже семь кварталов пройти без нужды считаю излишним — я сел бы в трамвай. Но на Монтгомери-стрит была какая-то пробка, и я отправился пешком, по Гранд-авеню.

Через несколько кварталов я ощутил, что в том районе, куда я иду, не все ладно. Во-первых, звуки: шум, треск и как будто взрывы. У Саттер-стрит мне встретился человек, который держался обеими руками за лицо, со стоном пытаясь вправить вывихнутую челюсть. Щека у него была ободрана в кровь.

Я свернул на Саттер-стрит. Затор — до самой Монтгомери. Всюду бежали взволнованные люди без шляп. Взрывы слышались ближе. Машина, набитая полицейскими, обогнала меня на предельной скорости, какая была сейчас доступна. Проехала «скорая помощь», звеня колоколом, забирая по тротуару там, где движение было гуще. Керни-стрит я пересек рысью. По другой стороне бежали двое патрульных. У одного в руке пистолет. Выстрелы впереди слились в барабанную дробь.

Свернув на Монтгомери, я увидел впереди несколько зевак. Мостовая была запружена грузовиками, такси, открытыми машинами — брошенными. Следующий квартал, от Буш-до Пайн-стрит, был — пекло в праздник.

Праздничное настроение было выше всего в середине квартала, где стояли через улицу национальный банк Симена и трест-компания «Золотые ворота».

В следующие шесть часов у меня было больше дел, чем у блохи на пуделе.

К концу дня я прервал охоту и пошел в агентство потолковать со Стариком. Он уютно сидел в кресле, смотрел в окно и постукивал по столу своим неизменным желтым карандашом.

Этот высокий дородный человек на восьмом десятке, с белыми усами, младенчески-розовым лицом, кроткими глазами, в очках без оправы — начальник мой, и душевности в нем — как в веревке палача. Пятьдесят лет сыска в «Континентале» высосали из него все, кроме мозгов и этой улыбчатой вежливой кожуры, всегда одинаковой — плохо ли идут дела, хорошо ли — и одинаково ничего не значащей в обоих случаях. Мы, подчиненные, гордились его хладнокровием. Мы хвастались, что он может плеваться сосульками в июле, и между собой звали его Понтием Пилатом — за вежливую улыбку, с которой он посылал нас на убийственные задания.

Когда я вошел, он отвернулся от окна, кивнул мне на кресло и разгладил карандашом усы. Вечерние газеты на его столе на все голоса заливались об ограблении национального банка и компании «Золотые ворота».

— Какова обстановка? — спросил он, как спрашивают о погоде.

— Обстановка-люкс, — сказал я. — Полтораста воров вышли на операцию — если таковая была. Сотню я видел сам — если это не сон, и многих не видел — рассаженных там, откуда можно выскочить и укусить, когда понадобятся свежие зубы. И они кусали. Они устроили полицейским засаду и дали им прикурить — не один раз. На банки напали ровно в десять, захватили весь квартал, благоразумных выгнали, остальных уложили. Сама выемка — пара пустяков для банды такого размера. По двадцать — тридцать человек на банк, пока остальные держали улицу. Всех дел — завернуть добычу да отвезти домой.

Сейчас там идет собрание разъяренных бизнесменов: акционеры встали на дыбы и требуют голову начальника полиции. Полиция чудес не творила, это факт, но ни одна полиция не справится с работой таких масштабов — как бы хорошо она о себе ни думала. Все длилось меньше двадцати минут. Полтораста, скажем, бандитов, вооруженных до зубов, и каждый их шаг расписан до сантиметра. Где вы возьмете столько полицейских, как оцените обстановку, спланируете бой и развернете его в такое короткое время? Легко сказать, что полиция должна заглядывать вперед, быть готовой к любой неожиданности — но те же умники, которые кричат сейчас «Подлость!», первыми заверещат «Грабеж!», если к их налогам накинут цент-другой на покупку лишних полисменов и снаряжения.

Тем не менее полиция осрамилась, это ясно, — не один мясистый загривок ляжет под топор. Броневики ничего не дали, игра гранатами закончилась один — один, поскольку бандиты тоже умели в нее играть. Но главным позором были полицейские пулеметы. Банкиры и маклеры говорят, что было вредительство. Нарочно их испортили или хранили небрежно — Бог их знает, но работала только одна из этих спринцовок, и то неважно.

Отвал был по Монтгомери и Колумбус-стрит. На Колумбус процессия растаяла — по нескольку машин в переулок. Между Вашингтон — и Джексон-стрит полицейские попали в засаду, и пока они пробивались, машины с бандитами успели рассеяться по всему городу, многие из них уже найдены — пустыми.

Полного отчета еще нет, пока что картина складывается такая. Сорвано Бог знает сколько миллионов — без сомнения, самая большая добыча, захваченная гражданским оружием. Шестнадцать полицейских убито и втрое больше ранено, двенадцать посторонних зрителей, банковских служащих и так далее погибли, и примерно стольким же сильно досталось. Тяжело ранены два бандита и пять неизвестных — возможно, воры, возможно, зрители, подошедшие слишком близко. Налетчики потеряли семь человек убитыми и тридцать один задержан — большей частью подранки.

Среди убитых — Пузырь Кларк. Помните его? Это он три или четыре года назад сбежал, отстреливаясь, из зала суда в Де-Мойне. Так вот, в кармане у него мы нашли листок: карту Монттомери-стрит от Пайн до Буш — место ограбления. На обороте карты напечатаны точные предписания, что ему делать и когда, крестиком на карте показано место, где он должен поставить машину, на которой приедет со своими семью людьми; кружком — где он должен с ними стоять, следя за ходом событий в общем и за окнами и крышами на другой стороне — в частности. Цифрами 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7 и 8 на карте обозначены подъезды, лестницы, ниши, которые должны служить укрытием, если придется вести перестрелку с этими окнами и крышами. Кларк не должен обращать внимания на Буш-стрит, но если полиция нападет со стороны Пайн-стрит, он бросает своих людей туда и расставляет их в точках a, b, c, d, e, f, g (его тело найдено в точке a). В течение налета, каждые пять минут, он посылает человека к машине, которая стоит на месте, отмеченном звездочкой, — за новыми распоряжениями, если таковые будут. Он должен сказать своим людям, что, если его подстрелят, один из них докладывает об этом штабной машине, и к ним направляют нового начальника. Когда дадут сигнал уходить, он должен послать одного человека за машиной, на которой они прибыли. Если машина исправна, она едет к ним, не обгоняя впереди идущей. Если она не заводится, человек идет к штабной за указаниями, где достать новую. Тут они, видимо, рассчитывали на чужие машины, оставленные на улице. Дожидаясь транспорта, Кларк со своими людьми поливает свинцом каждую цель в его секторе, и ни один из них не лезет в машину, пока она с ними не поравняется. Затем они едут по Монтгомери, по Колумбус и — испаряются.

— Понятно? — спросил я. — Полтораста налетчиков разбиты на отряды — с командирами, картами, схемами, где показано, что делать каждому: за каким пожарным краном присесть, на какой кирпич поставить ногу, куда плюнуть — все, кроме фамилии и адреса полицейского, которого надо свалить. Невелика беда, что Бино не рассказал мне подробностей — я все равно счел бы их бредом наркомана.

— Очень интересно, — произнес Старик с вежливой улыбкой.

— Других расписаний, кроме Кларкова, мы не нашли. Я видел несколько друзей среди убитых и пойманных, и полиция еще пытается опознать остальных. Часть из них — местные дарования, но больше, кажется, привозного товара. Детройт, Чи, Нью-Йорк, Сент-Луис, Денвер, Портленд, Лос-Анджелес, Филадельфия, Балтимор — все прислали делегатов. Как только полиция покончит с опознанием, я составлю список.

Из тех, кого не поймали, самая важная птица, по-моему, — Вэнс. Он был в машине, которая командовала налетом. Кто еще там сидел — не знаю. На празднествах присутствовал Дрожащий Мальчик и, кажется, Азбука Маккой, хотя его я толком не разглядел. Сержант Бендер сказал мне, что видел Цыпу Сальду и Котелка Маклоклина, а Морген заметил Такого-Сякого. Это хороший поперечный разрез компании — арапы, стопщики, мокрушники со всей страны.

Дворец юстиции сегодня больше похож на бойню. Никого из гостей полиция не убила, насколько я знаю, но кожа на них будет отваливаться. Журналистам, которые любят порыдать о том, что у них называется третьей степенью, стоило бы туда заглянуть. После хорошей бани кое-кто из гостей заговорил. Но в том-то и чертовщина, что всего они не знают. Они знают некоторые имена: Дэнни Берк, Фрей Тоби, Старик Пит Бест, Пузырь Кларк и Пэдди Мексиканец названы — но все лошадиные силы полиции не выбьют из них больше ничего.

Дело, по-видимому, было организовано так: Дэнни Берк, к примеру, широко известен как военный артист в Балтиморе. Теперь этот Дэнни беседует с восемью или десятью подходящими ребятами — по очереди. «Как ты смотришь на то, чтобы подзаработать на Западном побережье?» — спрашивает он. «А делать что?» — интересуется кандидат. «Делать что тебе скажут, — отвечает ему Король Лягушачьего острова. — Ты меня знаешь. Я тебе говорю: дело жирное, дело верное, раз — и ваших нет. Все, кто пойдет, вернутся богатыми — и вернутся все, если не будут мух считать. Больше я ничего не говорю, а не подходит — разговора у нас не было».

Все эти субчики знают Дэнни, и, если он сказал, что дело верное, им этого довольно. И они соглашаются. Он им ничего не объясняет. Он велит им взять пистолеты, каждому выдает двадцать долларов и билет до Сан-Франциско и договаривается о месте встречи. Вчера вечером он их собрал и сказал, что налет будет утром. Они уже поболтались по городу и знают, что тут полно гастролеров, среди прочих — такие молодцы, как Цыпа Сальда, Бритва Вэнс и Дрожащий Мальчик. И утром во главе с Королем Лягушачьего острова отправляются на дело.

Остальные расколовшиеся изобразили примерно такую же картину. Несмотря на тесноту в тюрьме, полиция наша нашла свободные места и запустила наседок. Бандиты в большинстве друг с другом не знакомы, работать наседкам было легко, но единственное, что они сообщили нового, — арестованные сегодня ночью ожидают оптового освобождения. По-видимому, думают, что банда нападет на тюрьму и выпустит их. Скорее всего, это сказки, но, так или иначе, полиция теперь приготовилась.

Таково положение на этот час. Полиция прочесывает улицы и забирает всех небритых и всех, у кого нет справки от приходского священника о посещении церкви, — с особым вниманием к отбывающим поездам, пароходам и автомобилям. Я послал Джека Конихана и Дика Фоули на Северный берег — поболтаться по кабакам, послушать, о чем там говорят.

— Как вы полагаете, задумал операцию и руководил ею Бритва Вэнс? — спросил Старик.

— Надеюсь… мы его знаем.

Старик повернулся в кресле, посмотрел кроткими глазами в окно и задумчиво постучал по столу карандашом.

— Боюсь, что нет, — возразил он, как бы извиняясь. — Вэнс — хитрый, находчивый и решительный преступник, но у него есть слабость, общая для людей этого типа. Его стихия — непосредственное действие… не планирование. Он провел несколько крупных налетов, но мне всегда мерещился за ними еще чей-то ум.

Я не мог с ним препираться. Если Старик говорил, что дело обстоит так, то так оно скорее всего и обстояло; он был из тех осмотрительных, которые увидят ливень за окном и скажут: «Кажется, дождик пошел», чтобы не ошибиться: а вдруг кто-то льет воду с крыши.

— И кто же этот архиум? — спросил я.

— Вероятно, вы это узнаете раньше меня, — сказал он с милостивой улыбкой.

Я вернулся в суд и помогал варить арестованных в масле часов до восьми — когда голод напомнил мне, что я не ел с утра. Я исправил эту оплошность, а потом отправился к Ларою — не спеша, чтобы ходьба не мешала пищеварению. У Лароя я провел три четверти часа и никого особенно интересного не увидел. Кое-кто из посетителей был мне знаком, но они не выразили желания общаться — в преступном мире точить лясы с сыщиком сразу после дела не полезно для здоровья.

Ничего тут не добившись, я перешел к Итальянцу Хили — в соседний притон. Приняли меня так же — дали столик и оставили одного. Оркестр у Хили играл «Не обманывай» и те, кому хотелось размяться, упражнялись на площадке. Среди танцоров я увидел Джека Конихана, руки его были заняты крупной смуглой девицей с приятным, грубо вылепленным лицом.

Джек, высокий стройный парень двадцати трех или двадцати четырех лет, прибился к нашему агентству месяц назад. Эта служба была у него первой, да и ее бы не было, но отец Джека решил, что если сынок хочет погреть руки в семейной кассе, то должен расстаться с мыслью, будто продравшись через университет, он натрудился уже на всю жизнь. И Джек поступил в «Континентал». Он решил, что сыск — забавное дело. Правда, он скорее схватил бы не того человека, чем надел бы не тот галстук, но, в общем, обнаружил неплохие задатки ищейки. Симпатичный малый, вполне мускулистый, несмотря на худобу, с приглаженными волосами, лицом джентльмена и повадками джентльмена, смелый, скорый на руку и с быстрым умом, бесшабашно веселый — впрочем, это по причине молодости. Конечно, в голове у него гулял ветер, и его надо было окорачивать, но в работе я предпочел бы его многим нашим ветеранам.

Прошло полчаса, ничего интересного.

Потом с улицы вошел парень — невысокий, развязный, в очень отутюженных брюках, очень начищенных ботинках, с наглым землисто-смуглым лицом характерного склада. Это он попался мне навстречу на Бродвее после того, как пришили Бино.

Откинувшись на стуле, чтобы широкополая дамская шляпа заслонила от него мое лицо, я увидел, как молодой армянин прошел между столиков в дальний угол, где сидели трое мужчин. Он что-то небрежно сказал им — с десяток слов, наверное, — и перешел к другому столику, где сидел в одиночестве курносый брюнет. Он уселся напротив курносого, бросил ему несколько слов, с ухмылкой ответил на его вопросы и заказал выпивку. Опорожнив стакан, пошел через весь зал — сообщить что-то худому человеку с ястребиным лицом — и удалился из ресторана. Я вышел следом, миновав столик, где сидел со своей девушкой Джек, и переглянулся с ним. Молодой армянин отошел уже на полквартала. Джек нагнал меня, обогнал. С сигаретой в зубах я его окликнул: «Огоньку не найдется?»

Я взял у него коробок и, прикуривая, шепнул между ладоней:

— Вон пижон идет — на хвост ему. Я за тобой. Я его не знаю, но если он вчера убил Бино за разговор со мной, он меня узнает. Ходу!

Джек сунул спички в карман и пошел за парнем. Я выждал и отправился за ним. А потом случилась интересная вещь.

На улице было много народу, в большинстве мужчины — кто гулял, кто околачивался перед кафе с прохладительными напитками. Когда молодой армянин подошел к углу освещенного переулка, оттуда появились двое и заговорили с ним, встав так, что он оказался между ними. Он, видимо, не хотел их слушать и пошел бы дальше, но один преградил ему путь рукой. А другой вынул из кармана правую руку и махнул перед лицом армянина — на ней блеснул никелированный кастет. Парень нырнул под вооруженную руку и под руку-шлагбаум и пересек переулок, даже не оглянувшись на двоих, хотя они его нагоняли.

Перед тем, как они его нагнали, их самих нагнал еще один человек, которого я раньше не видел, — с широкой спиной и длинными руками, похожий на гориллу. Одной рукой он схватил за шею одного, другой — другого. Он отдернул их от парня, встряхнул так, что с них попадали шляпы, и стукнул головами — раздался треск, как будто сломалась палка от метлы, и он уволок обмякшие тела в переулок, с глаз долой. Армянин тем временем бодро шагал дальше и ни разу не оглянулся.

Когда головолом вышел из переулка, я увидел под фонарем его лицо — смуглое, с глубокими складками, широкое и плоское; желваки на челюстях торчали так, как будто у него под ушами нарывало. Он плюнул, поддернул штаны и двинулся по улице за парнем.

Тот зашел к Ларою. Головолом за ним следом. Парень вышел — за ним шагах в семи следовал головолом. Джек проводил их в кабак, а я ждал на улице.

— Все еще передает донесения? — спросил я.

— Да. Говорил там с пятью людьми. А ничего у него охрана.

— Ага, — согласился я. — И ты уж постарайся не попасть между ними. Если разделятся, я — за гориллой, ты — за пижоном.

Мы разошлись и продолжали двигаться за клиентами. Они провели нас по всем заведениям Сан-Франциско — по кабаре, закусочным, бильярдным, пивным, ночлежкам, игорным домам и Бог знает чему еще. И всюду парень находил кому бросить десяток слов, а между визитами ухитрялся сделать это на перекрестках.

Я бы с удовольствием проследил кое за кем из его абонентов, но не хотел оставлять Джека одного с парнем и телохранителем: тут пахло чем-то важным. И Джека не мог пустить за кем-либо другим — мне не стоило наступать молодому армянину на пятки. И мы доигрывали игру так, как начали, — следуя за нашей парочкой от притона к притону. А ночь между тем перевалила через середину.

Было начало первого, когда они вышли из маленькой гостиницы на Керни-стрит и впервые на наших глазах пошли вместе, бок о бок, к Грин-стрит, а там свернули на восток, по склону Телеграф-Хилл. Еще полквартала — и они поднялись по ступенькам ветхих меблирашек, скрылись за дверью. Я подошел к Джеку Конихану, стоявшему на углу.

— Поздравления разнесены, — решил я, — иначе он не подозвал бы телохранителя. Если полчаса там не будет никакого движения, я сматываюсь. А тебе предстоит потоптаться тут до утра.

Через двадцать минут человек-горилла вышел из дома и двинулся по улице.

— Это мой, — сказал я. — Ты жди своего.

Человек-горилла сделал шагов двадцать и остановился. Он оглянулся на дом, поднял лицо к верхним этажам. Тогда мы с Джеком услышали, что его остановило. В доме наверху кричал человек. Так тихо, что и криком не назовешь. Даже теперь, когда голос стал громче, мы его едва слыхали. Но в нем — в этом вое — будто слился страх всех, кто боится смерти. Я услышал, как лязгнул зубами Джек. То, что осталось у меня от души, давно покрыто мозолями, но и я почувствовал, что на лбу у меня дернулась кожа. Уж больно тих был этот крик для того, что в нем выражалось.

Гориллообразный тронулся с места. В пять скользящих скачков он вернулся к крыльцу. Шесть или семь первых ступенек он одолел, даже не прикоснувшись к ним ногой.

Он взлетел с тротуара в вестибюль одним прыжком — быстрее, легче, бесшумнее любой обезьяны. Минута, две минуты, три минуты — и крик смолк. Еще три минуты — и человек-горилла опять вышел из дома. Остановился на тротуаре, чтобы сплюнуть и поддернуть штаны. И зашагал по улице.

— Джек, это твоя дичь, — сказал я. — А я загляну к парню. Теперь он меня не узнает.

Парадная дверь была не только не заперта, но и распахнута. Я вошел в вестибюль, где при свете с верхнего этажа виднелся марш лестницы. Я поднялся туда и повернул к фасадной стороне. Кричали с фасада — либо на этом этаже, либо на третьем. По всей вероятности, гориллообразный не запер комнату — если и парадную-то дверь закрыть поленился.

На втором этаже я ничего не нашел, зато на третьем уже третья дверная ручка подалась под моей осторожной рукой, и я приоткрыл дверь. Я постоял перед щелью, но не услышал ничего, кроме заливистого храпа где-то дальше по коридору. Я тронул дверь и приотворил еще на четверть метра. Ни звука. Комната была беспросветна, как будущее честного политика. Я провел ладонями по косяку, по обоям, нащупал выключатель, нажал. Две лампочки посередине пролили слабый желтый свет на обшарпанную комнату и на молодого армянина — мертвого на кровати.

Я шагнул в комнату, закрыл дверь и подошел к кровати. Глаза у парня были открыты и выпучены. На одном виске кровоподтек. Горло вырезано чуть ли не от уха до уха. Около разреза, там, где тонкая шея не была залита кровью, я заметил синяки. Телохранитель свалил его ударом в висок и душил, пока не счел, что дело сделано. Но парень очухался — настолько, чтобы закричать, но не настолько, чтобы удержаться от крика. Телохранитель вернулся и прикончил его ножом. Там, где он вытирал нож о простыню, остались три красные полосы.

Карманы у парня были вывернуты. Это убийца их вывернул. Я обыскал труп, но, как и ожидал, безуспешно; человек-горилла забрал все. Осмотр комнаты тоже оказался напрасным — кое-что из одежды, но ни одного предмета, за который можно было бы уцепиться.

Я закончил обыск и стоял посреди комнаты, почесывая подбородок и размышляя. В коридоре скрипнула половица. Три бесшумных шага на каучуковых подошвах — и я очутился в затхлом чулане, прикрыл за собой дверь, оставив щель в палец.

В дверь постучали, я вынул из заднего кармана револьвер. Снова постучали, и женский голос сказал: «Малыш, а малыш?» И стучали и говорили тихо. Ручка повернулась, щелкнул замок. В двери стояла девушка с бегающими глазами, которую Анжела Грейс назвала Сильвией Янт.

Глаза ее остановились на парне и от удивления перестали бегать.

— Что за черт, — прошептала она и скрылась.

Я уже шагнул из чулана в комнату, как вдруг услышал, что она на цыпочках возвращается. Снова отступив, я стал следить за ней через щелку. Она быстро вошла, беззвучно закрыла дверь и наклонилась над мертвым. Обшарила его, проверила все карманы, которые я успел поправить.

— Тьфу ты! — громко сказала она, закончив бездоходный обыск, и удалилась.

Я выждал, пока она спустится на улицу. Когда я вышел из подъезда, она направлялась к Керни-стрит. Я последовал за ней по Керни до Бродвея, по Бродвею до ресторана Лароя. Там было оживленно, в особенности у дверей: посетители входили и выходили. Я стоял от нее в трех шагах, когда она остановила официанта и спросила шепотом, но взволнованно, так что мне удалось расслышать: «Рыжий здесь?»

Официант помотал головой.

— Сегодня не заходил.

Девушка вышла на улицу и, стуча каблучками, быстро привела меня к гостинице на Стоктон-стрит.

Сквозь стекло я увидел, как она подошла к столу портье и о чем-то спросила. Портье покачал головой. Девушка сказала еще что-то, он дал ей бумагу и конверт, и она наспех написала записку возле кассового аппарата. Перед тем как занять менее заметную позицию в ожидании ее выхода, я заметил, в какое гнездо положили записку.

Из гостиницы она поехала на трамвае по Маркет-и Пауэлл-стрит, потом дошла до О'Фаррел-стрит, где толстолицый молодой человек в сером пальто и серой шляпе, стоявший на краю тротуара, взял ее под руку и повел к стоянке такси. Я запомнил номер такси — толстолицый больше смахивал на клиента, чем на приятеля.

Было уже почти два часа ночи, когда я вернулся в нашу контору на Маркет-стрит. Фиск, ночной дежурный, сказал, что от Джека Конихана донесений не поступало; новостей никаких. Я попросил разбудить мне кого-нибудь из агентов, и минут через десять ему удалось вытащить из постели к телефону Мики Линехана.

— Слушай, Мики, — сказал я. — Я нашел тебе прекрасный уголок — постоять до утра, так что надевай свою распашонку и туда, ладно?

Дождавшись перерыва в его воркотне и ругани, я дал ему адрес гостиницы на Стоктон-стрит, описал Рыжего О'Лири и сказал, в какое гнездо положили записку.

— Может быть, О'Лири и не там остановился, но проверить стоит, — объяснил я. — Если он появится, постарайся его не потерять, пока не пришлю тебе смену. — Я повесил трубку посреди непристойной тирады, которой он ответил на это оскорбление.

Дворец юстиции, когда я прибыл туда, кишел народом, хотя взломать тюрьму на верхнем этаже пока никто не пытался. То и дело поступали новые партии подозрительных. Полицейские в форме и в штатском сновали повсюду. Бюро уголовного розыска превратилось в улей.

Я обменялся новостями с полицейскими сыщиками, рассказал им об армянине. Собрали компанию, чтобы осмотреть его останки, но в это время распахнулась дверь капитана, и перед собранием появился лейтенант Дафф.

— Алле! Оп! — произнес он, показывая толстым пальцем на О'Гара, Талли, Ричера, Ханта и меня. — Есть что посмотреть на Филмор-стрит.

Мы пошли за ним к машине.

Привезли нас к серому каркасному дому на Филмор-стрит. Перед ним стоял полицейский фургон, снаружи и внутри толпились полицейские.

Рыжий капрал отдал Даффу честь и повел нас в дом, объясняя на ходу:

— Тревогу подняли соседи: позвонили нам, что тут какая-то драка, но, когда мы приехали, драться уже было некому.

В доме осталось только четырнадцать трупов.

Одиннадцать человек отравлено: в виски подмешали большие дозы снотворного, сказал врач. Троих застрелили в разных местах коридора. Судя по положению тел, они подняли бокалы с ядом, а тех, кто не выпил — то ли непьющих, то ли просто осторожных, — перестреляли, когда они попытались бежать.

Характер публики давал представление о характере их тоста. Все были воры и обмывали — отравой — удачный налет.

Мы знали не всех покойников, но некоторые были известны нам всем, а позже в архиве мы определили и остальных. Общий список читался как путеводитель по уголовному миру. Тут были: Такой-Сякой, всего два месяца назад сбежавший из тюрьмы в Левенворте; Еврей Холмс; Шайти из Снохомиша — считалось, что он пал смертью храбрых во Франции в 1919 году; Щепка Лос-Анджелес из Денвера, как всегда без носков и без нижнего белья — в плечи его пиджака было вбито по тысячедолларовой бумажке; Паук Джируччи, у которого под рубашкой была надета кольчуга и от макушки до подбородка тянулся шрам — заметка от братниного ножа; Старик Пит Бест, некогда член конгресса; Нигер Воджен, однажды в Чикаго выигравший в кости 175 тысяч долларов, — в трех местах на нем было вытатуировано: «АБРАКАДАБРА»; Азбука Маккой; свояк Азбуки Том Брукс, придумавший ричмондскую аферу и на доходы от нее купивший три гостиницы; Рыжий из Кьюдехи, в 1924 году ограбивший поезд на «Юнион пасифик»; Дэнни Берк; Бык Макгоникл, все еще бледный после пятнадцатилетней отсидки; Фрей Тоби, дружок Быка, хваставшийся тем, что обчистил карманы президента Вильсона в вашингтонском варьете; и Пэдди Мексиканец.

Дафф посмотрел на них и свистнул.

— Еще несколько таких номеров, — сказал он, — и нас уволят. Не от кого будет охранять налогоплательщиков.

— Рад, что тебе здесь понравилось, — сказал я. — Но я лично ни за какие деньги не хотел бы стать на эти дни полицейским в Сан-Франциско.

— Почему, интересно?

— Ты посмотри, каков размах надувательства. Городишко наш полон лихих людей, которые надеются получить от этих вот жмуриков свою долю награбленного. Представляешь, что тут начнется, когда станет известно, что доли им не видать как своих ушей? Больше сотни бандитов окажутся на мели и станут добывать деньги на отъезд. Будет по три скока на квартал, по стопу на каждом перекрестке, пока они не наберут деньгу на билеты. Храни тебя Господь, сынок, тебе придется попотеть за свое жалованье.

Дафф пожал толстыми плечами и, шагая через трупы, направился к телефону. Когда он закончил говорить, я позвонил в агентство.

— Тебе только что звонил Джек Конихан, — сказал Фиск и назвал мне номер дома на Арми-стрит. — Говорит, что проводил своего человека туда — с компанией.

Я вызвал по телефону такси, а потом сказал Даффу:

— Я пока сматываюсь. Если возникнет что-то новенькое, позвоню тебе сюда; если не возникнет — тоже. Подождешь?

— Только недолго.

Я отпустил такси чуть раньше, два квартала по Арми-стрит прошел пешком и нашел Джека Конихана, наблюдавшего за домом из темного угла.

— Мне не повезло, — приветствовал он меня. — Пока я звонил из закусочной по соседству, кое-кто из моих людей смылся.

— Да? А что нового?

— Из дома на Грин-стрит горилла отправился на трамвае в дом на Филмор-стрит и…

— Какой номер?

Джек назвал номер дома с мертвецами, откуда я приехал.

— Потом за десять или пятнадцать минут в этот дом пришло примерно столько же людей. Большинство пешком, по одному или парами. Потом подъехали сразу две машины с девятью людьми — я пересчитал. Вошли, машины оставили перед домом. Мимо ехало такси, я остановил его — на случай, если мой отправится отсюда на машине.

После того как приехали эти девять, с полчаса было тихо. А потом в доме все стали вести себя экспансивно — кричали, стреляли. И продолжалось это довольно долго — успели разбудить всю округу. Когда стихло, из дома выбежали десять человек — я считал, — сели в две машины и уехали. Мой был среди них.

Мы с моим верным таксистом закричали «Ату!», и они привезли нас вон к тому дому, где еще стоит одна их машина. Через полчаса или около того я решил, что надо доложиться, оставил такси за углом — оно там до сих пор щелкает счетчиком — и пошел звонить Фиску. А когда вернулся, одной машины уже не было, и — горе мне! — я не знаю, кто в ней уехал. Я подлец?

— Конечно! Когда пошел звонить, надо было захватить с собой их машины. Последи за оставшейся, пока я вызываю группу.

Я пошел в закусочную и позвонил Даффу, сказав где я и:

— Если привезешь сюда наряд, может, что-нибудь добудем. Две машины с людьми, которые побывали на Филмор-стрит, но не остались там, приехали сюда, и, если не канителиться, мы кое-кого еще можем застать.

Дафф привез четырех своих сыщиков и с десяток полицейских в форме. Мы двинулись на дом с фасада и с тыла.

На звонки времени не тратили. Мы просто высадили двери и вошли. Внутри была тьма, разогнали ее только наши фонари. Мы не встретили сопротивления. В обычных обстоятельствах шесть человек, которых мы там застали, устроили бы нам хорошую баню, несмотря на наше численное превосходство. Но — если были бы поживее. Мы переглянулись, чуть ли не разинув рты.

— Это становится монотонным, — пожаловался Дафф, откусив табак от плитки. — Всякий труд, конечно, однообразен, но мне надоело вламываться в комнаты с убитыми ворами.

Здесь список постояльцев был короче, но имена крупнее. Здесь был Дрожащий Мальчик — никто уже не получит премий, назначенных за его поимку; Котелок Маклоклин — на носу перекосились роговые очки, на пальцах и галстуке — бриллиантов на десять тысяч долларов; Фарт Джим Хакер; Осел Марр, последний из кривоногих Марров, все были убийцами, отец и пятеро сыновей; Цыпа Сальда, самый сильный человек в уголовном мире — однажды в Саванне он сбежал вместе с двумя полицейскими, к которым был прикован наручниками; Бухарь Смит, в шестнадцатом году убивший в Чикаго Красного Рида, — на левом запястье у него были намотаны четки.

Здесь — никаких тонкостей с ядами: молодцов уложили из карабина 7,26 с громоздким, но эффективным самодельным глушителем. Карабин лежал на кухонном столе. Из кухни в гостиную вела дверь. Прямо против этой двери — широко распахнутая дверь в комнату, где лежали мертвые воры. Лежали они возле фасадной стены, как будто их выстроили там перед расстрелом.

Серые обои были забрызганы кровью и в нескольких местах пробиты — там, где пули прошли навылет. Молодые глаза Джека Конихана приметили на обоях пятно, которое не было случайным. Над самым полом, рядом с Дрожащим Мальчиком, и правая его рука была испачкана кровью. Он писал на стене перед смертью, макая пальцы в свою и Цьшы Сальды кровь. В буквах были просветы и разрывы — там, где на пальце кончилась кровь, а сами буквы кривились и прыгали, потому что писал он, наверное, в темноте.

Заполнив просветы, распутав петли и угадывая там, где прочесть было вообще нельзя, мы составили два слова: Большая Флора.

— Мне это ничего не говорит, — высказался Дафф, — но это — имя, а большинство известных нам имен принадлежит уже покойникам, так что добавим и его в список.

— Как это понять? — глядя на тела, спросил О'Гар, круглоголовый сержант из отдела тяжких преступлений. — Приятели выстроили их у стены под дулами пистолетов, а потом стрелок перещелкал их с кухни — пах-пах-пах-пах-пах-пах?

— Похоже на то, — согласились мы хором.

— Десятеро прибыли сюда с Филмор-стрит, — сказал я. — Шестеро остались здесь. Четверо отправились в другой дом… И сейчас кто-то из них кого-то убивает. Нам нужно только следовать за ними от дома к дому, покуда не останется только один… а уж он сам доиграет игру, прикончив себя своими руками, и добычу оставит нам в тех же пачках, в каких ее взяли. Надеюсь, вам не придется разъезжать всю ночь в поисках последнего трупа. Джек, пошли домой спать.

Было ровно пять часов утра, когда я отвернул пододеяльник и забрался в постель. Я уснул раньше, чем выпустил дым последней затяжки. Телефон разбудил меня в четверть шестого. Говорил Фиск:

— Только что звонил Мики Линехан — полчаса назад твой Рыжий О'Лири вернулся на насест.

— Пускай его арестуют, — сказал я и снова уснул в 5.17. В девять под звон будильника я выполз из постели, позавтракал и отправился в бюро уголовного розыска, чтобы узнать, что у них с Рыжим. Оказалось, ничего хорошего.

— Вывернулся, — сказал мне капитан. — Что касается налета и ночных дел — у него алиби. Не можем обвинить даже в бродяжничестве. Имеет заработок. Торгует Универсальным энциклопедическим словарем полезных и повседневных сведений Хампердикеля — так, кажется. Начал таскаться с книжонками за день до налета — и во время налета звонил в двери и уговаривал людей купить свой дурацкий словарь. По крайней мере, у него есть свидетели, которые это подтвердили. Ночью был в гостинице с одиннадцати до четырех тридцати, играл в карты, имеет свидетелей. Ни черта не нашли ни на нем, ни в его номере.

Тут же, из кабинета, я позвонил Джеку Конихану.

— Ты бы смог опознать кого-нибудь из тех, кого видел ночью в машинах? — спросил я, когда он вылез наконец из постели.

— Нет. Было темно и шли они быстро. Свою-то гориллу едва разглядел.

— Не узнает, да? — сказал капитан. — Ну что ж, я могу продержать его двадцать четыре часа, не предъявляя обвинения, и сделаю это, но если ты ничего не отроешь, придется отпустить.

— А что, если отпустить сейчас? — предложил я, покурив с минуту и подумав. — У него кругом алиби, и прятаться от нас незачем. Оставим его на день в покое — пусть убедится, что за ним не следят, — а вечером сядем ему на хвост и не слезем. Есть что-нибудь по Большой Флоре?

— Нет. Парень, убитый на Грин-стрит, — Берни Бернхаймер, он же Маца, вероятно, карманный вор, крутился среди фирмачей, но не очень…

Его прервал телефонный звонок. Он сказал в трубку:

— Алло. Да. Одну минуту, — и придвинул аппарат ко мне.

Женский голос:

— Это Грейс Кардиган. Я звонила вам в агентство, и мне сказали, где вас найти. Мне надо с вами увидеться. Можно прямо сейчас?

— Где?

— Телефонная станция на Пауэлл-стрит.

— Буду через пятнадцать минут, — сказал я.

Позвонив в агентство, я вызвал к телефону Дика Фоули и попросил его сейчас же встретиться со мной на углу Эллис-и Маркет-стрит. Затем я отдал капитану его телефон, сказал: «До скорого» — и отправился на свидание.

Дик Фоули уже ждал меня на углу. Этот маленький смуглый канадец, ростом под полтора метра — на высоких каблуках, — весил минус сорок килограммов, разговаривал как телеграмма скопца, и мог проследить за каплей соленой воды от Сан-Франциско до Гонконга, ни разу не выпустив ее из виду.

— Анжелу Грейс Кардиган знаешь? — спросил я его.

Он сэкономил слово, помотав головой.

— Я встречусь с ней на переговорном пункте. Когда мы расстанемся, иди за ней. Не думай, что тебя ждет легкая прогулка: девушка шустрая и знает, что за ней идет хвост, но ты постарайся.

Дик опустил углы рта, и у него сделался один из редких припадков разговорчивости:

— Чем они шустрее на вид, тем с ними проще.

Я направился к переговорному, он — за мной следом. Анжела Грейс стояла в дверях. С таким мрачным лицом никогда ее не видел, и поэтому она показалась мне менее хорошенькой, чем обычно; в зеленых глазах, правда, было слишком много огня, чтобы говорить о мрачности. Она держала свернутую трубкой газету. Она не поздоровалась со мной, не улыбнулась, не кивнула.

— Пойдем к Чарли, там можно поговорить, — сказал я, проводя ее мимо Дика Фоули.

Она не проронила ни звука, пока мы не уселись друг против друга в кабинете ресторана и официант не принял заказ. Тогда она дрожащими руками развернула газету.

— Это правда? — спросила она.

Я взглянул на то место, по которому постукивал ее дрожащий палец, — репортаж о находках на Филмор-и Арми-стрит, но осторожный. Я сразу заметил, что имена не названы, полиция подстригла заметку. Сделав вид, будто читаю, я прикинул, выгодно ли будет сказать ей, что газета все выдумала. Но никакой отчетливой пользы в этом не увидел и решил не отягощать душу лишней ложью.

— В целом все верно, — ответил я.

— Вы туда ездили? — она скинула газету на пол и подалась ко мне.

— С полицией.

— Был там.. — слова застряли у нее в горле. Белые пальцы скомкали скатерть посередине между нами. — Кто был?.. — удалось ей выдавить на этот раз.

Молчание. Я ждал. Она опустила глаза, но раньше я успел заметить, что вода в них притушила огонь. Пока мы молчали, явился официант, поставил еду, ушел.

— Вы знаете, что я хочу спросить, — наконец сказала она тихим, севшим голосом. — Он был? Он был? Скажите ради Бога!

Я взвесил их — правду против лжи, ложь против правды. И снова правда восторжествовала.

— Пэдди Мексиканца убили — застрелили — в доме на Филмор-стрит.

Зрачки у нее стали как булавочные головки… снова расширились, превратив глаза из зеленых в черные. Она не проронила ни звука. Лицо ее ничего не выражало. Она взяла вилку, поднесла ко рту салат… и еще раз. Я протянул руку через стол и отобрал у нее вилку.

— Все ведь на платье падает, — проворчал я. — Рта не откроешь — ничего не съешь.

Она потянулась через стол к моей руке, схватила ее дрожащими руками — пальцы подергивались так, что она меня оцарапала.

— Вы мне не врете? — не то всхлипнула, не то выпалила она. — Вы всегда честно себя вели. В Филадельфии вы были человеком. Пэдди всегда говорил, что из легавых вы один порядочный. Вы не обманываете?

— Все честно, — подтвердил я. — Пэдди для тебя много значил?

Она тупо кивнула, стараясь справиться с собой, и опять застыла.

— Есть возможность рассчитаться за него, — предложил я.

— Это как?..

— Говорить.

Она долго смотрела на меня непонимающим взглядом, будто пытаясь ухватить смысл моих слов. Ответ я прочел в глазах раньше, чем услышал.

— Господи, да я сама хочу. Но я дочь Коробки Кардигана. Мне — стучать? Вы против нас. К вам идти? Пошла бы. Но я же Кардиган. Молиться буду, чтобы вы их повязали. Крепко повязали, но..

— Твои чувства благородны, по крайней мере — слова. — Я усмехнулся. — Ты кого изображаешь — Жанну д'Арк? А сидел бы сейчас твой брат Фрэнк, если бы его не заложил в Грейт-Фолс его дружок Джон Водопроводчик? Проснись, моя милая. Ты воровка среди воров, и кто других не надул, тот сам с бородой. Твоего Пэдди кто убил? Дружки! Но ты не можешь им ответить — тебе закон не велит. Боже мой!

После этой речи лицо ее стало еще угрюмее.

— Я им отвечу, — сказала она. — Но с вами не могу. Вам сказать не могу. Если бы вы были наш, сказала бы… а подмогу, если найду, так не у вас. И кончим, ладно? Я знаю, что вы сердитесь, но… вы мне скажете, кого еще… кроме… нашли в этих домах?

— Сейчас, — огрызнулся я. — Все выложу. Расскажу как на духу. Только ты, не дай Бог, не оброни лишнего словечка, пока слушаешь, а то нарушишь этику вашей благородной профессии.

Как всякая женщина, она пропустила мои слова мимо ушей и повторила:

— Кого еще?

— Зря теряешь время. Но вот что я сделаю: я назову тебе парочку, которой там не было: Большая Флора и Рыжий О'Лири.

Она перестала смотреть на меня как одурманенная. Зеленые глаза потемнели от ярости.

— А Вэнс был? — спросила она.

— Угадай, — ответил я.

Она посмотрела на меня еще немного, потом поднялась.

— Спасибо за то, что сказали и за то, что встретились со мной. Я вам желаю успеха.

Она вышла на улицу, где ее поджидал Дик Фоули. Я доел то, что мне принесли.

В четыре часа дня мы с Джеком Кониханом остановили нашу взятую напрокат машину недалеко от входа в гостиницу «Стоктон».

— В полиции он отвертелся, так что жилье менять ему вроде незачем, — сказал я Джеку, — а к служащим в гостиницу я приставать бы пока не стал — мы их не знаем. Если он до ночи не появится, подкатимся к ним.

Мы закурили и стали обсуждать, кто будет следующим чемпионом в тяжелом весе, где достать хороший джин, как несправедливо новое правило в агентстве, что за работу в Окленде больше не полагается командировочных, и прочие волнующие темы — и так мы скоротали время от четырех до десяти минут десятого.

В 9.10 из гостиницы вышел О'Лири.

— Бог милостив, — сказал Джек и выскочил из машины, чтобы идти за ним пешком, а я завел мотор.

Огневолосый великан увез нас недалеко. Он скрылся за дверью у Лароя. Пока я поставил машину и дошел до кабака, О'Лири и Джек успели найти себе место. Джек устроился за столиком у края танцевальной площадки. О'Лири сидел у противоположной стены возле угла. Когда я вошел, толстая блондинистая пара как раз освобождала столик в углу, и я убедил официанта отвести меня туда.

О'Лири сидел так, что я видел только его затылок и щеку. Он наблюдал за входной дверью, наблюдал с нетерпением, которое сменилось радостью, когда вошла девушка. Та самая, которую Анжела Грейс назвала Нэнси Риган. Я уже сказал, что она были миленькая. И это правда. Задорная синяя шляпка, закрывавшая ее волосы, нисколько не повредила сегодня ее милоте.

Рыжий вскочил на ноги и, оттолкнув по дороге официанта и двух-трех посетителей, пошел ей навстречу. Наградой за энтузиазм ему были несколько ругательств, которые он оставил без внимания, и белозубая синеглазая улыбка… тоже, скажем так, милая. Он подвел девушку к своему столу, усадил лицом ко мне и сел сам, лицом исключительно к ней.

Речь его доносилась до меня в виде баритонального рокота, из которого мое шпионское ухо не могла вычленить ни слова. Похоже было, что он ей много чего говорил, и слушала она так, как будто ей это нравилось. Один раз до меня долетело:

— Нет, Рыжик, дорогой, так не надо… — Голос у нее — я знаю другие слова, но уж будем держаться этого, — звучал мило. В нем был мускус, в нем был тембр. Не знаю, откуда взялась эта подружка бандита, но либо она воспитывалась в хорошей семье, либо хватала все на лету. Время от времени, когда оркестр брал передышку, до меня доносилось несколько слов, но из них я уяснил только, что ни она, ни ее буйный кавалер ничего не имеют друг против друга.

Когда она пришла, ресторан был почти пустой. К десяти он наполнился, а десять для клиентов Лароя — время детское. Я стал меньше интересоваться подругой О'Лири, хотя она была мила, и больше — другими соседями. Мне бросилось в глаза, что женщин тут маловато. Я присмотрелся — в самом деле, по сравнению с мужчинами их было чертовски мало. Мужчины — мужчины с крысиными лицами, мужчины с угловатыми лицами, с квадратными челюстями, с отвисшими подбородками, бледные мужчины, сухопарые мужчины, странного вида мужчины, свирепого вида мужчины, обыкновенные мужчины — сидели по двое за столиком, по четыре за столиком, и приходили все новые, а женщин чертовски мало.

Эти люди разговаривали друг с другом так, будто им было не очень интересно, о чем они говорят. Как бы невзначай они окидывали взглядом зал, и глаза их делались особенно безразличными., когда натыкались на О'Лири. И непременно этот безразличный скучающий взгляд задерживался на О'Лири секунду-другую.

Я снова обратился к О'Лири и Нэнси Риган. Он сидел на стуле чуть прямее чем прежде, но по-прежнему свободно, без скованности, и хотя плечи он немного ссутулил, в них тоже не чувствовалось напряжения. Она ему что-то сказала. Он засмеялся и повернул лицо к середине зала — казалось, что он смеется не только ее словам, но и над тем, кто сидит вокруг, чего-то дожидаясь. Смеялся он от души, молодо и беззаботно.

У девушки сделался удивленный вид, как будто этот смех чем-то ее озадачил, потом она продолжила свой рассказ. Не понимает, что сидит на бочке с порохом, решил я. О'Лири же понимал. Каждый его жест, каждый сантиметр его тела будто говорил: я большой, сильный, молодой, лихой и рыжий; когда я понадоблюсь вам, ребята, я буду тут.

Время текло потихоньку… Несколько пар танцевали.

Джин Ларой ходил с выражением хмурого беспокойства на круглом лице. Его кабак был полон посетителей, но лучше бы он был пустым.

Около одиннадцати я встал и поманил Джека Конихана. Он подошел, мы обменялись рукопожатиями, «как делами» и «ничего себе», и он сел за мой столик.

— Что происходит? — спросил он под гром оркестра. — Ничего не вижу, но в воздухе что-то зреет. Или у меня истерика?

— Ничего, скоро начнется. Волки собираются, а ягненок — Рыжий О'Лири. Пожалуй, можно бы найти и понежнее, если бы был выбор. Но эти бандюги, видишь ли, ограбили банк, а когда настал день получки, в конвертах у них оказалось пусто, да и конвертов-то не оказалось. Прошел слух, что Рыжий может знать, как это получилось. Результат мы наблюдаем. Сейчас они ждут-может, кого-то, а может, когда покрепче наберутся.

— А мы сидим тут, потому что это будет самый ближний стол к мишени, когда начнется пальба? — спросил Джек. — Подсядем прямо к Рыжему? Это еще ближе, а кроме того, мне приглянулась его дама.

— Не спеши, развлечений тебе хватит, — пообещал я. — Мы не хотим, чтобы О'Лири убили. Если будут торговаться с ним благородно, мы не встреваем, но если станут бросать в него предметами, ты и я вызволим его и подругу.

— Славно сказано, мой любезный. — Он улыбнулся побелевшими губами. — Будут конкретные указания или вызволяем просто и без лишней суеты?

— Видишь ту дверь у меня за спиной, справа? Когда начнется буза, я иду туда и открываю ее. Ты удерживаешь подступы — на полдороге. Когда тявкну, сделаешь все, чтобы Рыжий сумел до нее добраться.

— Слушаюсь. — Он оглядел зал, наполненный громилами, облизнул губы и посмотрел на свою руку с сигаретой — дрожащую руку. — Надеюсь, вы не думаете, что я загрустил, — сказал он. — Но я же не такой застарелый убивец, как вы. Естественно, у человека реакция на предстоящую бойню.

— Реакция, слыхали! Да ты ни жив ни мертв от страха. Только без глупостей, учти. Если будешь ломать тут комедию, я докончу то, что не успеют с тобой сделать эти зверюги. Выполняй, что тебе сказано, — ничего больше. Если возникнут остроумные идеи, побереги их, потом поделишься.

— Поведение мое будет примерным! — заверил он меня.

Было около полуночи, когда появился тот, кого ждали волки. Беспокойство все явственнее проступало на лицах, и теперь от напускного безразличия не осталось и следа. Ноги и ножки стульев скребли по полу — люди слегка отодвигались от столов. Мышцы пошевеливались, готовили тела к действию. Языки пробегали по губам, глаза с нетерпением смотрели на входную дверь.

В зал вошел Бритва Вэнс. Он вошел один, кивая знакомым налево и направо, высокий и легкий, грациозно неся свое тело в прекрасно скроенном костюме. Лицо с резкими чертами улыбалось самоуверенно. Не торопясь, но и не мешкая, он подошел к столу О'Лири. Лица Рыжего я не видел, но мускулы у него на шее напряглись. Девушка сердечно улыбнулась Вэнсу и подала руку. Она сделала это естественно. Она ничего не знала.

Поздоровавшись с Нэнси, Вэнс с улыбкой обратился к рыжему великану, в улыбке было что-то от кота, играющего с мышью.

— Как дела, О'Лири? — спросил он.

— У меня — лучше не надо, — грубовато ответил Рыжий. Оркестр смолк. Ларой стоял возле входной двери, отирал лоб платком. За столиком справа от меня человек в полосатом костюме — громила с широкой грудью и перебитым носом — тяжело выпускал воздух между золотых зубов и выпученными глазами смотрел на О'Лири, Вэнса и Нэнси. Он ничем не выделялся в этом смысле — очень много людей вели себя точно так же.

Вэнс повернул голову, окликнул официанта:

— Принеси мне стул.

Стул принесли и поставили у свободного края столика, напротив стены. Вэнс сел, лениво развалился, боком к О'Лири; левую руку он закинул за спинку стула, в правой дымилась сигарета. Разместившись так, он начал:

— Ну, Рыжий, что ты можешь мне сказать? — Голос звучал вежливо, но достаточно громко и слышен был за соседними столиками.

— А ничего. — О'Лири даже не пытался говорить приветливо или осторожно.

— Что, денег нет? — Тонкие губы Вэнса еще больше растянулись в улыбке, а в темных глазах возник веселый, хотя и неприятный блеск. — Тебе для меня ничего не передавали?

— Нет, — выразительно сказал О'Лири.

— Ничего себе, — сказал Вэнс. Глаза его блеснули еще веселее и неприятнее. — Вот неблагодарность! Поможешь мне получить, Рыжий?

— Нет.

Мне был противен Рыжий; я с удовольствием бросил бы его в беде, почему не выдумает какую-нибудь отговорку, чтобы Вэнс хотя бы наполовину поверил? Нет, он будет чваниться своей храбростью, как мальчишка, ему непременно надо устроить представление, хотя достаточно было чуть-чуть пошевелить мозгами. Если бы расправились только с этой орясиной, я бы не возражал. Но страдать придется и нам с Джеком, а это уже обидно. Мы не можем потерять Рыжего, он для нас слишком ценен. Мы будем спасать осла от награды, причитающейся ему за упрямство, и из нас сделают отбивные. Какая несправедливость.

— Мне задолжали много денег, О'Лири, — с ленивой насмешкой проговорил Вэнс. — И эти деньги мне нужны. — Он затянулся, небрежно выдул дым Рыжему в лицо и продолжал: — Ты знаешь, что в прачечной за одну пижаму берут двадцать шесть центов? Мне нужны деньги.

— Спи в подштанниках, — сказал О'Лири.

Вэнс засмеялся. Нэнси Риган улыбнулась, но смущенно. Она, очевидно, не понимала, в чем дело, но, что какое-то дело есть, догадывалась.

О'Лири наклонился вперед и проговорил раздельно, громко, чтобы слушали все желающие:

— Вэнс, у меня для тебя ничего не будет — ни сегодня, ни завтра. И то же самое для остальных, кому интересно. Если ты или они думают, что я вам должен, попробуйте получить. Пошел ты к черту, Вэнс! Не нравится — тут у тебя кореша. Зови их!

Ну какой отъявленный идиот! Ни на что, кроме санитарной машины, он не согласен, и меня повезут вместе с ним.

Вэнс зло улыбнулся, блеснув глазами.

— Ты этого хочешь, Рыжий?

О'Лири растопырил широкие плечи, потом опустил.

— Можно и потолковать, — сказал он. — Только отправлю Нэнси. Ты беги, детка. У меня сейчас тут дело.

Она хотела что-то сказать, но с ней заговорил Вэнс. Он говорил легкомысленным тоном и не возражал против ее ухода. Речь его сводилась к тому, что ей будет одиноко без Рыжего. Но он коснулся интимных подробностей этого одиночества.

Правая рука О'Лири лежала на столе. Она переместилась ко рту Вэнса. За это время она успела превратиться в кулак. Удар из такого положения неудобен. Веса в него не вложишь. Действуют только мышцы руки, и не самые сильные. Однако Вэнс улетел со своего стула к соседнему столику.

Стулья в ресторане опустели. Гулянка началась.

Не зевай, — шепнул я Джеку Конихану и, изо всех сил стараясь сойти за нервного толстячка, — что было не так трудно, — побежал к задней двери, мимо людей, которые пока еще медленно двигались к О'Лири. Я, наверное, неплохо изобразил спасающегося от неприятностей — никто меня не остановил, и к двери я поспел раньше, чем стая окружила О'Лири. Дверь была закрыта, но не заперта. Я повернулся к залу, с гибкой дубинкой в правой руке и револьвером в левой. Передо мной были люди, но все — спиной ко мне.

О'Лири возвышался перед своим столиком, на его грубом красном лице было выражение отчаянной лихости, и он уже пружинил на носках, оторвав от пола пятки. Между нами, лицом ко мне, стоял Джек Конихан, его рот кривила нервная усмешка, глаза метались от восторга. Вэнс поднялся. С тонких его губ на подбородок стекала кровь. Глаза были холодны. Он смотрел на О'Лири с деловитостью лесоруба, прикидывающего, куда свалить дерево. Шайка Вэнса наблюдала за атаманом.

— Рыжий! — рявкнул я в тишине. — Сюда, Рыжий! — Лица повернулись ко мне — все лица в шалмане, миллион лиц.

— Живо, Рыжий, — крикнул Джек Конихан и шагнул вперед с револьвером в руке.

Рука Вэнса нырнула за лацкан. Револьвер Джека гавкнул на него. Вэнс бросился на пол раньше, чем Джек нажал спуск. Пуля прошла выше, но выхватить оружие вовремя Вэнс не успел.

О'Лири сгреб девушку левой рукой. В правой у него расцвел большой автоматический пистолет. После этого мне стало не до них. Появились другие дела.

Ресторан Лароя был беременен оружием: пистолетами, ножами, дубинками, кастетами, стульями, бутылками и прочими инструментами разрушения. Со своим оружием люди шли ко мне общаться. Игра заключалась в том, чтобы оттеснить меня от двери. Рыжему бы это пришлось по вкусу. Но я не был рыжим молодым забиякой. Лет мне было почти сорок, и лишнего весу — килограммов десять. Возраст и вес располагают к покою. Покоя мне не дали.

Косой португалец полоснул меня по горлу ножом — испортил галстук. Прежде чем он отскочил, я ударил его по уху стволом револьвера, увидел, что ухо надорвалось. Паренек лет двадцати с ухмылкой кинулся мне в ноги — футбольный прием. Я почувствовал его зубы коленом, вскинув его навстречу, почувствовал, как они сломались. Рябой мулат высунул над плечом впереди стоящего пистолет. Моя дубинка угодила впереди стоящему в руку. Он дернулся в сторону, как раз когда мулат нажал спусковой крючок, и ему снесло половину лица.

Выстрелил я дважды: один раз, когда в полуметре от моего живота возникло дуло, второй — когда увидел, что человек, стоящий на столе, тщательно целится мне в голову. В остальном я полагался на руки и ноги, берег патроны. Ночь была молода, а у меня всего дюжина воробышков — шесть в револьвере, шесть в кармане.

На хорошего ежа мы сели. Левой сбоку, правой сбоку, ногой; правой сбоку, левой сбоку, ногой. Думать некогда, цель не выбираешь. Господь позаботится, чтобы всегда было рыло для твоего револьвера и дубинки, брюхо — заехать ногой.

Прилетела бутылка и угодила мне в голову. Шляпа меня спасла, но в голове от удара яснее не стало. Я покачнулся и сломал чей-то нос — там, где должен был проломить череп. Зал казался душным, непроветренным. Сказал бы кто-нибудь Ларою. Как тебе эта свинчатка в висок, блондинчик? Эта крыса слева что-то слишком близко. Давай поближе — наклонюсь вправо, угостить мулата, а потом обратно — тебе навстречу. Неплохо! Но на всю ночь меня не хватит. Где Джек с Рыжим? Стоят, любуются мной?

Кто-то огрел меня чем-то по плечу — похоже, что роялем. Я не успел уклониться. Еще одна бутылка унесла мою шляпу и часть скальпа. О'Лири и Джек прорвались, таща между собой девушку.

Пока Джек проталкивал девушку в дверь, мы с Рыжим немного расчистили перед собой пространство. Тут он был молодец. Я за него не прятался, но и поупражняться дал ему сколько влезет.

— Порядок! — крикнул Джек.

Мы с Рыжим вошли в дверь и захлопнули ее. Она бы и запертая не выдержала. О'Лири послал в нее три пули, чтобы ребятам было о чем подумать, и наше отступление началось. Мы очутились в узком коридоре, хорошо освещенном. В дальнем конце — закрытая дверь. На полпути, справа — лестница наверх.

— Прямо? — спросил Джек, бежавший первым.

О'Лири сказал: «Да», а я: «Нет. Вэнс ее перекроет, если полиция не перекрыла. Наверх — на крышу.»

Мы добежали до лестницы. Дверь позади распахнулась.

Свет погас. Дверь в дальнем конце коридора грохнула о стенку. Света за обеими дверьми не было. Ларой, наверное, выключил рубильник, чтобы его притон не разобрали на зубочистки.

Мы ощупью поднимались по лестнице, а внизу уже началась свалка. Те, кто ворвался через дальнюю дверь, встретили тех, кто гнался за нами, — встреча сопровождалась ударами, руганью, а иногда и выстрелами. Бог им в помощь! Мы шли наверх: Джек впереди, за ним девушка, потом я и последним О'Лири.

Джек галантно читал девушке дорожные указатели:

— Осторожней на площадке, теперь немного влево, возьмитесь правой рукой за стенку и…

— Замолчи! — прорычал я. — Пусть лучше она упадет, чем весь кабак на нас навалится.

Мы добрались до второго этажа. Темнее не бывает. Дом был трехэтажным.

— Я потерял эту несчастную лестницу, — пожаловался Джек.

Мы тыкались в темноте, искали лестницу, которая должна была вывести нас на крышу. Не нашли. Грохот внизу затихал. Голос Вэнса объяснял своре, что дерутся со своими, спрашивал, куда мы делись. Никто не знал. И мы не знали.

— Пошли, — шепнул я, двинувшись по темному коридору к задней части здания. — Надо куда-то выбираться.

Внизу еще слышался шум, но уже не дрались. Говорили о том, что нужно включить свет. Я наткнулся на дверь в торце коридора, открыл ее. Комната с двумя окнами; через них проникал слабый свет уличных фонарей. Но после коридора он показался ярким. Мое маленькое стадо вошло за мной, и мы закрыли дверь.

О'Лири был уже у окна, высунулся наружу.

— Переулок, — шепнул он. — Спуститься нельзя — разве что прыгать.

— Никого не видно? — спросил я.

— Вроде никого.

Я окинул взглядом комнату: кровать, два стула, комод и столик.

— Столик в окно пройдет, — сказал я. — Бросим его подальше — будем надеяться, что они выбегут на шум, пока не сообразили полезть за нами наверх.

О'Лири и девушка убеждали друг друга, что оба они целы и невредимы. Он оторвался от нее, чтобы помочь мне со столиком. Мы подняли его, раскачали, бросили. Он полетел отлично — ударился о стену противоположного дома и упал во двор — то ли на кучу кровельного железа, то ли на мусорные баки, словом, на что-то изумительно гремучее. Квартала за полтора наверняка было слышно, а дальше — не знаю.

Через черный ход из ресторана высыпали люди; мы отошли от окна.

Нэнси, не найдя ран на О'Лири, занялась Джеком Кониханом. У него была порезана щека. Нэнси стала колдовать над ней с носовым платком.

— Когда кончите эту, — говорил Джек, — пойду к ним и попорчу другую.

— Никогда не кончу, если будете разговаривать — вы дергаете щекой.

— Это идея, — обрадовался он. — Сан-Франциско — второй по величине город в Калифорнии. Столица штата — Сакраменто. Любите географию? Рассказать вам о Яве? Я там никогда не был. Но пью их кофе. Если…

Она засмеялась:

— Глупый! Если не замолчите, я сейчас же перестану.

— Это хуже. Молчу.

Ничего особенного она со щекой не делала, только стирала кровь — лучше бы дала ей просто засохнуть. Закончив эту бесполезную операцию, она отняла руку и с гордостью осмотрела почти незаметные результаты своих трудов. Когда ее рука оказалась против его губ, Джек поцеловал на лету кончик пальца.

— Глупый! — повторила она, отдернув руку.

— Кончай там, — сказал Рыжий О'Лири, — или я тебе заеду.

— Легче на поворотах, — сказал Джек Конихан.

— Рыжик! — кликнула девушка, но поздно.

Правый кулак О'Лири описал дугу. Он попал Джеку точно в подбородок, и Джек уснул на полу. Рыжий великан круто повернулся на носках и навис надо мной.

— Хочешь что-нибудь сказать? — спросил он.

Я усмехнулся, глядя на Джека, потом Рыжему в лицо.

— Мне стыдно за него, — ответил я. — Если его уложил лопух, который начинает с правой.

— Сам хочешь попробовать?

— Рыжик! Рыжик! — взмолилась девушка, но ее никто не слушал.

— Если начнешь с правой, — сказал я.

— С правой, — пообещал он и начал.

Я щеголевато увел голову от удара и приложил указательный палец к его подбородку.

— А мог бы кулаком, — сказал я.

— Да? На тебе кулаком.

Я нырнул под левую, и его предплечье скользнуло по моему затылку. Заниматься балетом дальше не имело смысла. Пора уже было попробовать, что я сам смогу с ним сделать и смогу ли. Девушка повисла у него на руке.

— Рыжик, милый, неужели тебе не хватит на сегодня драк? Пускай ты ирландец, но хоть раз ты можешь себя вести как разумный человек?

У меня руки чесались заехать этому балбесу, пока его держит подруга.

Он засмеялся, нагнул голову, чтобы поцеловать ее в губы, и ухмыльнулся мне.

— Ничего, как-нибудь еще попробуем, — благодушно пообещал он.

— Надо все-таки выбираться отсюда, — сказал я. — Ты тут устроил базар, оставаться опасно.

— Не огорчайся, мальчик, — сказал он. — Держись за мой хлястик, и я тебя вытащу.

Дубина. Если бы не мы с Джеком, от него бы и хлястика не осталось.

Мы подкрались к двери, прислушались, ничего не слыхали.

— Лестница на третий этаж должна быть ближе к фасаду, — шепнул я. — Попробуем ее найти.

Мы осторожно открыли дверь. Из нашей комнаты в коридор просочилось немного света: похоже было, что там никого нет. Мы крадучись пошли по коридору, причем и Рыжий, и я держали девушку за руки. Я надеялся, что Джек выпутается благополучно, но пока что он отдыхал, а у меня забот и без него хватало.

Никогда не думал, что в ресторане у Лароя два километра коридоров. Оказалось — не меньше. Только до лестницы, по которой мы поднялись, пришлось идти не меньше километра. Мы не задержались перед ней, чтобы проверить голоса снизу. Еще через километр О'Лири нащупал ногой первую ступеньку лестницы, ведущей на третий этаж.

И тут на верхней площадке прежней лестницы закричали:

— Все наверх — они здесь!

На кричавшего упал белый луч света, и снизу кто-то с ирландским выговором скомандовал:

— Да слезь оттуда, петух полуночный.

— Полиция, — прошептала Нэнси Риган, когда мы уже взбегали по нашей лестнице на третий этаж.

Снова темень не хуже той, из которой мы вылезли. Мы тихо стояли на площадке. Новых спутников у нас, кажется, не появилось.

— На крышу, — сказал я. — Рискнем зажечь спичку.

Слабый огонек осветил нам в углу прибитую к стене лесенку и над ней люк в потолке. Не теряя больше времени, мы вылезли на крышу и закрыли люк.

— Пока все как по маслу, — сказал О'Лири, — а если Вэнсова шпана повозится с легавыми еще минутку — будьте здоровы.

Я повел их по крышам. Спустились метра на три, на крышу соседнего дома, поднялись на следующую и на самом другом ее краю, над узким двором, который выходил в переулок, нашли пожарную лестницу.

— Годится, по-моему, — сказал я и полез вниз. За мной стала спускаться девушка, потом О'Лири. Двор был пуст, — узкий бетонный проход между домами. Нижняя перекладина лестницы заскрипела под моей тяжестью, однако этот шум никого не привлек. Во дворе было темно, но не совсем.

— На улице разбегаемся, — сказал мне О'Лири, даже не подумав поблагодарить за помощь, — кажется, он так и не понял, что нуждался в ней. — Ты — своей дорогой, мы — своей.

— Ага, — согласился я, пытаясь наскоро сварить что-нибудь в котелке. — Сперва разведаю переулок.

Я осторожно прошел в другой конец двора и рискнул высунуть в переулок голову. Там было тихо, но на углу, примерно за четверть квартала, два бездельника бездельничали чересчур настороженно. Это были не полицейские. Я вышел в переулок и поманил их. Они не могли узнать меня на таком расстоянии и при таком свете и, если они были из шайки Вэнса, ничто не мешало им принять меня за своего.

Когда они направились к нам, я отступил во двор и тихо свистнул Рыжему. Он был не из тех, кого надо было дважды звать на драку. Он подошел ко мне одновременно с ними. Я занялся одним. Он взялся за другого.

Поскольку мне нужна была кутерьма, я трудился как вол, чтобы ее добиться. Эти ребята были форменные кролики. Из тонны таких не получится и пяти граммов драки. Мой все никак не мог понять, зачем я с ним так груб. Пистолет у него был, но он умудрился сразу его выронить, и, пока мы возились, от чьей-то ноги пистолет отлетел в сторону. Он барахтался, а я потел чернилами, пытаясь перекантовать его в нужную позицию. Темнота была мне на руку, но даже в темноте трудно было изображать борьбу, пока я перемещал его за спину О'Лири, не имевшего никаких хлопот со своим клиентом.

Наконец я добился желаемого. Я был позади О'Лири, который прижал своего к стене одной рукой, а другой — приготовился еще разок ему вмазать. Левой рукой я заломил человеку кисть, поставил его на колени, потом вынул револьвер и выстрелил О'Лири в спину, под правое плечо.

О'Лири качнулся, придавив своего партнера к стене, а я своего ударил по темени рукояткой револьвера.

— Он попал в тебя, Рыжий? — спросил я, поддерживая его и приласкав по голове его пленника.

— Да.

— Нэнси! — позвал я.

Она подбежала.

— Возьмите его под ту руку. Держись, Рыжий, мы оторвемся.

Свежая рана не дала еще толком себя почувствовать, но правая рука у него не действовала. Мы побежали к углу. За нами погнались раньше, чем мы туда прибежали. На улице к нам поворачивались удивленные лица. Полицейский, стоявший за квартал, направился в нашу сторону. Поддерживая О'Лири с обеих сторон, мы отбежали от него еще на полквартала — туда, где осталась машина, на которой приехали мы с Джеком. Пока я заводил мотор, а Нэнси устраивала Рыжего на заднем сиденье, улица оживилась. Полицейский закричал нам вслед и выстрелил в воздух.

Куда ехать, я пока не знал и поэтому, оторвавшись от погони, сбавил скорость, попетлял по городу еще немного и остановился на темной улице за Ван-Несс-авеню.

Я обернулся; О'Лири обмяк в углу, а Нэнси его подпирала.

— Куда? — спросил я.

— В больницу, к врачу, куда-нибудь! — закричала девушка. — Он умирает!

Я ей не поверил. А если и вправду умирает — сам виноват. Если бы он был благодарным человеком и взял меня с собой как друга, мне не пришлось бы его дырявить, чтобы сопровождать потом в качестве санитара.

— Куда, Рыжий? — спросил я, постучав по его колену пальцем.

Сиплым голосом он назвал мне гостиницу на Стоктон-стрит.

— Не годится, — возразил я, — весь город знает, что ты там; вернешься — тебе крышка. Куда?

— В гостиницу, — уперся он.

Я вылез из-за руля, встал коленями на сиденье, перегнулся через спинку и начал его обрабатывать. Он был слаб. Сопротивляться долго он не мог. Ломать человека, который и в самом деле, может быть, умирает, неблагородно, но очень уж много хлопот я взял на себя из-за этого фрукта, чтобы попасть к его друзьям. И бросать дело на половине не собирался. Поначалу было похоже, что он недостаточно размяк и придется еще разок его продырявить. Но девушка приняла мою сторону, и вдвоем мы убедили его, что единственный надежный выход — ехать туда, где его спрячут и где за ним будет уход. И даже не так убедили, как просто замучили — сдался он потому, что ослаб и больше не мог спорить. Он дал мне адрес возле Холли-парка.

Надеясь на лучшее, я повел машину туда.

Дом был маленький, в ряду других маленьких домов. Мы извлекли О'Лири из машины и, поддерживая с обеих сторон, повели к двери. Даже с нашей помощью он дошел еле-еле. На улице было темно. В доме свет не горел. Я позвонил.

Никакого ответа. Я позвонил опять, потом еще раз.

— Кто там? — спросил грубый голос.

— Рыжего ранили, — сказал я.

Тишина. Потом дверь слегка приоткрылась. Изнутри дома в прихожую падал свет — достаточно света, чтобы узнать плоское лицо и мускулистые челюсти головолома — телохранителя, а затем палача Мацы.

— Какого черта надо? — спросил он.

— На Рыжего напали. Он ранен, — объяснил я, выдвигая обмякшего великана вперед.

Но приютить нас не торопились. Горилла держал дверь по-прежнему.

— Подождите, — сказал он и захлопнул ее у нас перед носом.

Внутри раздался его голос: «Флора». Все правильно — Рыжий привел меня куда надо. Дверь снова открылась — на этот раз настежь, и мы вместе с Нэнси Риган ввели раненого в прихожую. Рядом с гориллой стояла женщина в черном шелковом платье с глубоким вырезом — Большая Флора, решил я.

На каблуках ей чуть-чуть не хватало росту до метра восьмидесяти, но я заметил, что туфли на ней маленькие и руки без колец — тоже маленькие. Остальные части маленькими не были. Широкие плечи, могучая грудь, толстые бицепсы и шея, при всей ее розовой гладкости напоминавшая шею борца. Моих лет под сорок; очень курчавые коротко остриженные волосы соломенного цвета, очень розовая кожа и красивое, но грубое лицо. У нее были серые, глубоко посаженные глаза и толстые, но хорошей формы губы; широковатый, чуть загнутый нос производил впечатление силы, и основательный подбородок этого впечатления отнюдь не портил. От лба до горла под розовой кожей все было простелено ровными плотными тугими мышцами.

Я понял, что с Флорой шутки плохи, судя по внешности и повадкам этой женщины, она вполне могла организовать и налет, и последующую раздачу призов. Если лицо и тело не врали, у нее для этого вполне хватило бы сил: и физических, и ума, и воли — и еще остались бы лишние. Стоявший рядом с ней громила и рыжий великан, которого я подпирал, были сделаны из материала пожиже.

— Ну? — спросила она, когда за нами закрылась дверь.

Голос у нее был низкий, но не мужской. Он вполне отвечал ее внешности.

— Вэнс со своей кодлой прихватили его у Лароя. У него пуля в спине, — сказал я.

— А ты кто?

— Уложите его. — Я тянул время. — У нас вся ночь для разговоров.

Она повернулась и щелкнула пальцами. Из двери в тыльной стороне вынырнул потертый старичок. В карих глазах его застыл испуг.

— Живо наверх, — приказала она. — Постели кровать, принеси горячей воды и полотенца.

Старичок запрыгал вверх по лестнице как ревматический заяц.

Гориллообразный сменил Нэнси возле Рыжего, и вдвоем мы втащили великана в комнату наверх, где старичок суетился с тазами и тряпками. За нами поднялись Флора и Нэнси Риган. Мы положили раненого ничком на кровать и раздели. Из раны еще текла кровь. Он был без сознания.

Нэнси Риган зашлась.

— Он умирает! Врача! Рыжик, дорогой мой…

— Замолчи! — сказала Большая Флора. — Поделом ему, идиоту — поперся к Ларою! — она схватила старика за плечо и отшвырнула к двери. — Еще воды, — крикнула она ему вслед. — Окунь, дай мне твой нож.

Гориллообразный вынул из кармана пружинный нож с точеным-переточеным узким лезвием. Этот нож, подумал я, перерезал горло Мацы.

Флора вырезала им пулю из спины О'Лири.

Пока шла операция, Окунь не выпускал Нэнси Риган из угла комнаты. Напуганный старичок стоял на коленях возле кровати, подавал Флоре то, что она просила, промокал кровь из раны.

Я стоял рядом с Флорой и раскуривал сигареты из ее пачки. Она поднимала руку, я вынимал сигарету из своего рта и вставлял ей. Она делала затяжку, сразу на полсигареты, и кивала. Я вынимал сигарету у нее изо рта. Она выпускала дым и снова наклонялась к раненому. Я прикуривал от окурка новую и ждал ее сигнала.

Ее голые руки были по локоть в крови. По лицу тек пот. Все это напоминало бойню и длилось довольно долго. Но когда она выпрямилась, чтобы затянуться в последний раз, пуля из Рыжего была вынута, кровь остановлена и сам он перевязан.

— Ну, слава Богу, все, — сказал я, закуривая теперь уже свою сигарету. — Они у тебя с торфом, что ли?

Испуганный старичок занялся уборкой. Нэнси Риган потеряла сознание в кресле, и никто не обращал на нее внимания.

— Окунь, присмотри за этим гостем, — сказала Флора, кивнув на меня, — я помоюсь.

Я подошел к девушке, потер ей руки, плеснул воды в лицо, и она очнулась.

— Пулю вынули. Рыжий спит. Через недельку опять полезет в драку, — сказал я ей.

Нэнси вскочила и подбежала к кровати.

Вошла Флора. Она умылась и переменила измазанное кровью черное платье на зеленое кимоно, из-под которого там и сям выглядывали крупные части в сиреневом белье. Она стала передо мной и скомандовала:

— Говори: кто, откуда, зачем?

— Я Перси Магуайр, — сказал я, словно это только что выдуманное имя все объясняло.

— Это «кто», — сказала она так, словно мое липовое имя ничего не объясняло. — А теперь — откуда?

Гориллообразный Окунь стоял сбоку, оглядывая меня с головы до пят. Дети от моего лица не разбегаются, но на нем более или менее правдиво запечатлелась жизнь, не перегруженная утонченностью и этикетом. Сегодняшние развлечения украсили меня синяками и царапинами, оставили след на том, что сохранилось на мне из одежды.

— Персик, — откликнулся горилла, ощерив редкие желтые зубы. — У тебя папа с мамой цветов не разбирали!

— Это тебе и «откуда», и «зачем», — настаивал я, не обращая внимания на шутки из зоопарка. — Я Перси Магуайр, и мне нужны мои полтораста тысяч долларов. Толстые брови ее сползли на глаза.

— Тебе причитается полтораста тысяч, да?

— Ага, — ответил я. — За ними и пришел.

— Ах, ты не получил? Ты хочешь получить?

— Слушай, сестренка, гони деньги. — Чтобы спектакль удался, вести себя надо было без церемоний. — А от этих «ах, ты получил», «ах, ты не получил» мне только-пить охота. Банк мы взяли, поняла? Потом вижу, деньги наши накрылись, и говорю своему корешу: «Ничего, мы с них стребуем. Держись за Перси, и все». Потом ко мне подваливает Вэнс и говорит: «Давай с нами», я говорю: «Ладно», — и мы с корешем идем с ними и сегодня вечером встречаем Рыжего в шалмане. Тогда я говорю корешу: «Эти костогрызы кончат Рыжего, и мы ничего не получим. Мы его у них отнимем и заставим отвести туда, где Флора сидит на деньгах. Теперь там будет по полтораста тысяч на брата — делить-то осталось почти не с кем. А когда получим — охота будет Рыжего убрать — никто не мешает. Только дело сперва, удовольствия после, а полтораста тысяч — это дело». Сказано — сделано. Мы выручили большого, когда на него насели. Кореш по дороге залип на девушке, получил в зубы и лег спать. Мое дело маленькое. Если она ему дороже, чем полтораста тысяч — на здоровье. Я пошел с Рыжим. Я вытащил его, когда он поймал пулю. Вообще-то мне и кореша доля полагается — это триста тысяч, — но дай мне полтораста, как я хотел сначала, и мы в расчете.

Я думал, этот номер у меня пройдет. Что она выдаст деньги, я, конечно, не надеялся, но если рядовые в банде не знают этих людей, с чего бы этим людям знать каждого бандита?

Флора сказала Окуню:

— Убери его телегу от подъезда.

Когда он вышел, мне стало легче. Если бы она хотела разделаться со мной сразу, она бы не послала его отгонять машину.

— Пожрать у вас есть? — спросил я, располагаясь, как дома.

Она подошла к лестнице и крикнула наверх:

— Приготовь нам поесть.

Рыжий лежал без сознания. Нэнси Риган сидела рядом с ним, держала его за руку. В лице у нее не было ни кровинки. В комнату снова вошла Флора, посмотрела на раненого, приложила ладонь к его лбу, пощупала пульс.

— Пойдем вниз, — сказала она.

— Я… я лучше тут останусь, если можно, — сказала Нэнси Риган. В глазах и голосе ее был ужас перед Флорой.

Большая женщина, ничего не сказав, пошла вниз. Я спустился за ней в кухню, где старичок жарил на плите яичницу с ветчиной. Я заметил, что окна и черный ход забиты толстыми досками, которые связаны вдобавок брусьями, приколоченными к полу. Часы над раковиной показывали 2.50 ночи.

Флора принесла бутылку и налила себе и мне, пока мы ждали за столом еду, она ругала на чем свет стоит Рыжего О'Лири и Нэнси Риган — он выбыл из игры, потому что пошел к ней на свидание, как раз когда его сила больше всего нужна. Она ругала их и по отдельности, и парой, и даже расширительно, затрагивая вею ирландскую нацию, — но тут старичок принес нам яичницу с ветчиной.

Когда мы покончили с едой и размешивали самогон уже во второй чашке кофе, вернулся Окунь. С новостями.

— На углу торчит пара рож, и они мне не нравятся.

— Легавые или?.. — спросила Флора.

— Или, — сказал он.

Флора снова стала проклинать Рыжего и Нэнси, но на эту тему добавить было почти нечего. Она повернулась ко мне.

— Какого лешего ты их приволок? — спросила она. — С хвостом в километр длиной! Пусть бы подох там, где получил, идиот!

— Я приволок его сюда за сто пятьдесят тысяч. Отначишь мне, и я смываюсь. Ты мне больше ничего не должна. Я тебе ничего не должен. Чем языком молоть, гони бабки, и я отваливаю.

— Разбежался, — сказал Окунь.

Женщина посмотрела на меня из-под нахмуренных бровей и отпила кофе.

Через пятнадцать минут в кухню влетел обтрепанный старичок и сказал, что слышит шаги на крыше. Его выцветшие карие глаза затянула коровья поволока страха, сморщенные губы кривились под взлохмаченными желто-седыми усами.

Флора высыпала на него пригоршню похабных существительных и прилагательных и прогнала наверх. Она встала из-за стола и потуже запахнула на себе зеленое кимоно.

— Ты здесь, — сказала она мне, — и отбиваться будешь с нами. У тебя нет выхода. Пушка есть?

Я признал, что револьвер есть, но в ответ на остальное помотал головой.

— Не моя вахта — пока что, — сказал я. — Чтобы нанять Перси, надо полтораста тысяч, мелкими бумажками, на руки.

Я хотел узнать, здесь ли спрятана добыча. С лестницы донесся слезливый голос Нэнси Риган:

— Нет, нет, милый! Прошу тебя, прошу тебя, ляг в постель! Рыжик, ты себя погубишь!

В кухню вошел Рыжий О'Лири. На нем были только серые штаны и повязка. Глаза горели лихорадочным счастьем. Пересохшие губы улыбались. В левой руке у него был пистолет. Правая висела бесполезно. За ним семенила Нэнси. Она перестала причитать и сжалась позади него, увидев Большую Флору.

— Дайте гонг, и начинаем. — Полуголый великан захохотал. — Вэнс на нашей улице.

Флора подошла к нему, взяла пальцами его запястье, подержала секунды три и кивнула.

— Полоумный сукин сын. — Больше всего в ее голосе было, пожалуй, материнской гордости. — Ты уже сейчас годишься для драки. И очень кстати — будет тебе драка.

Рыжий засмеялся — засмеялся торжествующе, хвастаясь своей крепостью, — и тут его глаза обратились ко мне. Смех из них исчез, и они недоуменно сощурились.

— А-а, ты? — сказал он. — Ты мне снился, не помню только где. Где же… Погоди. Сейчас вспомню. А-а, вот… Черт! Снилось, что это ты в меня стрелял!

Флора улыбнулась мне — в первый раз я увидел у нее улыбку — и быстро сказала:

— Окунь, возьми его!

Извернувшись, я наискось выскочил из кресла. Кулак Окуня ударил меня в висок. Ловя ногами пол, я отлетел в другой конец комнаты и вспомнил синяк на виске мертвого Мацы.

Стена остановила меня, и тут же навалился Окунь.

Я ударил его кулаком в плоский нос. Брызнула кровь, но его волосатые лапы меня не выпустили. Я прижал подбородок к груди и ударил его головой в лицо. На меня пахнуло духами Большой Флоры. По мне скользнуло ее шелковое кимоно. Обеими руками схватив меня за волосы, она отогнула мне голову — открыла мою шею для Окуня. Он сжал ее лапами. Я затих. Он душил не сильнее, чем было нужно, но этого хватало.

Флора обыскала меня — револьвер, дубинка.

— Револьвер 9,65, — объявила она. — Рыжий, я вынула из тебя револьверную пулю 9,65. — Ее слова доносились до меня сквозь рев в ушах.

В кухне тараторил голос старичка. Я не мог разобрать, что он говорит. Руки Окуня отпустили меня. Я сам себя схватил за горло. Невыносимо было, когда его не сдавливали. Чернота медленно уплывала из моих глаз, оставив много пурпурных облачков, плававших и плававших по кругу. Наконец я сумел сесть на полу. И только тогда понял, что лежал на нем.

Пурпурные облачка съеживались, и я уже видел между ними, что нас в комнате трое. В углу свесилась в кресле Нэнси Риган. В другом кресле, у двери, с черным пистолетом в руке сидел испуганный старичок. В глазах у него был отчаянный страх. Наведенный на меня пистолет трясся вместе с рукой. Я хотел сказать, чтобы он либо перестал трястись, либо отвел пистолет, но еще не мог выдавить ни слова.

Наверху прогремели выстрелы, их грохот наполнил тесный дом.

Старичок вздрогнул.

— Выпустите меня, — вдруг прошептал он, — и я вам все отдам. Отдам! Все… если выпустите меня из этого дома!

Слабый лучик света там, где не было и проблеска, вернул мне голосовые способности.

— Ближе к делу, — выдавил я.

— Я отдам вам всех этих, наверху… эту дьяволицу. Я отдам вам деньги, я отдам вам все — если выпустите. Я старый. Я больной. Я не могу жить в тюрьме. Что у меня общего с грабежами? Ничего. Разве я виноват, что дьяволица?.. Вы же сами видели. Я раб… а мне жить осталось всего ничего. Надругательства, брань, побои… и этого мало. Теперь я попаду в тюрьму, потому что эта дьяволица — настоящая дьяволица. Я старик, я не могу жить в тюрьме… Выпустите меня. Сделайте доброе дело. Я отдам вам дьяволицу… и этих дьяволов… награбленные деньги. Обещаю вам! — И это говорил насмерть перепуганный старичок, ерзавший и корчившийся в кресле.

— Как я тебя выпущу? — Я поднялся, не сводя глаз с его дула. Добраться бы до него, пока разговариваем.

— Как «как»? Вы друг полицейских, я знаю. Полицейские уже здесь — ждут рассвета, чтобы войти в дом. Я своими старыми глазами видел, как забрали Бритву Вэнса. Вы можете провести меня мимо ваших друзей, полицейских. Сделайте, как я прошу, а я отдам вам этих дьяволов и их деньги.

— Предложение хорошее, — ответил и, беспечно шагнув к нему. — Но могу я выйти отсюда, когда захочу?

— Нет! Нет! — сказал он, не обратив внимания на то, что я сделал к нему еще шаг. — Сперва я отдам вам трех дьяволов. Я отдам вам их живыми, но бессильными. И их, деньги. Обещаю — и тогда вы выпустите меня… и эту девушку. — Он вдруг кивнул на Нэнси, чье белое лицо, все еще хорошенькое, почти целиком превратилось в огромные глаза. — Она тоже неповинна в преступлениях этих дьяволов. Она должна уйти со мной.

Интересно, подумал я, что этот старый заяц о себе возомнил?

Я нахмурился с преувеличенной задумчивостью, а тем временем сделал еще один шаг.

— Не сомневайтесь, — убежденно прошептал он. — Когда дьяволица вернется в эту комнату, вы умрете — она вас обязательно убьет.

Еще три шага — и я доберусь до него и до его пистолета. В коридоре раздались шаги. Поздно прыгать.

— Да? — в отчаянии прошептал он.

За какую-то долю секунды до того, как вошла Большая Флора, я кивнул.

Она переоделась перед боем в синие брюки — возможно, Окуня, — расшитые бисером мокасины, шелковую кофточку. Курчавые соломенные волосы, чтобы не мешались, она стянула лентой. В руке у нее был револьвер, и еще по одному — в карманах брюк.

Тот, что в руке, поднялся.

— Тебе конец, — сказала она деловито.

Мой новый союзник заныл:

— Подожди, подожди, Флора! Не здесь же, прошу тебя! Сам я отведу его в подвал.

Она нахмурилась, пожала шелковыми плечами.

— Только быстро, — сказала она. — Через полчаса рассвет.

Я бы засмеялся над ними, если бы не так хотелось плакать.

Я должен верить, что этот старый заяц заставил ее переменить планы? Видимо, я отчасти надеялся на помощь старика, иначе не был бы так разочарован этой маленькой комедией, показавшей мне, что они просто устроили западню. Но в какую бы дыру меня ни заманивали, едва ли она будет хуже той, в какой я нахожусь.

И я вышел впереди старичка в коридор, открыл дверь, которую он мне показал, включил свет в цокольном этаже и стал спускаться по неровным ступенькам. Он шептал у меня за спиной:

— Сперва я покажу вам деньги, потом отдам вам этих дьяволов. А вы не забудете ваше обещание? Мы с девушкой пройдем через полицейских?

— Ну да, — успокоил я хрыча.

Он нагнал меня, сунул мне в руку пистолет.

— Спрячьте его, — шепнул он и, когда я засунул пистолет в карман, дал еще один, вынув, как и первый, из-под пиджака.

А потом он и в самом деле показал мне добычу. Деньги еще лежали в ящиках и мешках, как их вынесли из банков. Он захотел открыть несколько штук и показал мне деньги — зеленые пачки, обклеенные желтой банковской лентой. Ящики и мешки хранились в маленьком кирпичном чулане с висячим замком на двери, и ключ был у него.

Когда мы кончали осмотр, он закрыл дверь, но не запер и повел меня назад ко входу.

— Это, как видите, деньги, — сказал он. — Теперь насчет них. Вы станете здесь, спрячетесь за этими ящиками.

Перегородка делила подвал надвое, в ней была дверная коробка, но без двери. Старик велел мне спрятаться около этого проема, между перегородкой и четырьмя ящиками. Стоя там, я оказался сзади и справа от того, кто спускался по лестнице и шел через подвал к чулану с деньгами. Оказывался я в этой позиции тогда, когда человек проходил через проем в перегородке.

Старик возился за каким-то ящиком. Он достал полуметровый обрезок свинцовой трубы, одетый в черный садовый шланг. Он дал мне его и все объяснил:

— Они будут приходить сюда по одному. Когда войдут в эту дверь, вы знаете, что надо делать, и тогда они ваши, а мне вы дали обещание. Так или нет?

— Ну да, — ответил я, теряя уже всяческое соображение.

Он ушел наверх. Я пригнулся за ящиками, осмотрел пистолеты старика — и будь я проклят, если обнаружил в них хоть один изъян. Оба были заряжены и с виду исправны. Этот последний штрих окончательно сбил меня с толку. Я уже не понимал, в подвале стою или летаю на аэростате.

Когда в подвал вошел О'Лири, по-прежнему только в брюках и повязке, мне пришлось сильно тряхнуть головой, чтобы прийти в себя; я ударил его трубой по затылку, едва его босая нога переступила порог. Он растянулся ничком.

Старик сбежал по ступенькам, не переставая улыбаться.

— Торопитесь! Торопитесь! — пропыхтел он, помогая мне тащить Рыжего в чулан с деньгами. Потом он достал два куска веревки и связал великана по рукам и ногам. — Торопитесь! — пропыхтел он еще раз и убежал наверх, а я вернулся в засаду и помахал трубой, размышляя, что если Флора меня застрелила, то сейчас я просто получаю вознаграждение за свою добродетель — в раю, где я буду вечно радоваться, глуша тех, кто плохо обходился со мной внизу.

Спустился горилла-головолом, подошел к двери. Сам получил по голове. Прибежал старичок. Мы отволокли Окуня в чулан, связали.

— Торопитесь! — пропыхтел старый хрыч, приплясывая от возбуждения. — Теперь эта дьяволица — бейте сильнее! — Он убежал наверх и зашлепал ногами где-то у меня над головой.

Я чуть отодвинул в сторону недоумение, расчистив место для хотя бы маленькой работы ума. Эта ерунда, которой мы занялись, ни на что не похожа. Этого просто не может быть. В жизни так ничего не делается. Ты не стоишь в углах, не глушишь людей одного за другим, как машина, покуда старый сморчок подает их тебе в дверь. Бред собачий! С меня хватит!

Я прошел мимо своей засады, положил трубу и подыскал другое место, под какими-то полками, около лестницы. Присел там на корточки, с пистолетами в обеих руках. В этой игре что-то нечисто… должно быть нечисто. За болвана я больше сидеть не буду.

По лестнице спускалась Флора. Старичок трусил за ней.

Она держала два пистолета. Ее серые глаза рыскали повсюду. Она пригнула голову, как зверь, выходящий на драку. Ноздри у нее трепетали. Она спускалась не быстро и не медленно, и все движения ее тела были точны, как у танцовщицы. Сто лет проживу, не забуду, как спускалась по нетесаным ступенькам эта статная свирепая женщина.

Она увидела меня, когда я поднялся.

— Брось оружие! — сказал я, уже зная, что она не бросит. В тот миг, когда она навела на меня левый пистолет, старик выхватил из рукава квелую дубинку и стукнул ее по виску. Я прыгнул и подхватил Флору, не дав удариться о цемент.

— Вот видите! — радостно сказал старичок. — Деньги — у вас, и они — ваши. А теперь выпустите меня и девушку.

— Сперва уложим ее с остальными, — сказал я.

Он помог мне перетащить Флору, и я велел ему запереть дверь чулана. Он запер, и я отобрал ключ одной рукой, а другой взял его за горло. Он извивался, как змея, пока я обшаривал его, вынимал кистенек и пистолет и ощупывал пояс с деньгами.

— Сними его, — приказал я, — с собой ты ничего не унесешь.

Руки его повозились с пряжкой, вытащили пояс из-под одежды, бросили на пол. Набит он был туго.

Держа старика за шею, я отвел его наверх, в кухню, где застыв сидела девушка. При помощи основательной порции чистого виски и множества слов мне удалось растопить ее, и в конце концов она поняла, что выйдет отсюда со стариком, но никому не должна говорить ни слова, в особенности полицейским.

— Где Рыжик? — спросила она, когда на лицо ее вернулись краски — хотя хорошеньким оно оставалось и без них, — а в глазах появился проблеск мысли.

Я ответил, что он на месте, и пообещал ей, что к утру он будет в больнице. Остальное ее не интересовало. Я прогнал ее наверх за пальто и шляпой, сходил вместе со старичком за его шляпой, а потом отвел их обоих в комнату на нижнем этаже.

— Сидите здесь, пока не приду за вами, — сказал я, запер их и положил ключ в карман.

Парадная дверь и окно на нижнем этаже были забраны досками так же, как задние. Я не рискнул их отрывать, хотя уже светало. Я поднялся наверх, соорудил из наволочки и кроватной планки белый флаг, высунул в окно и, когда чей-то бас сказал мне: «Ладно, давай говори», высунулся сам и сказал полицейским, что сейчас их впущу. Чтобы открыть парадную дверь, я минут пять работал топориком. Когда дверь открылась, на ступеньках и тротуаре стояли начальник полиции, начальник уголовного розыска и половина личного состава полиции. Я отвел их в подвал и выдал им Большую Флору, Окуня и Рыжего О'Лири вместе с деньгами. Флора и Окунь очнулись, но не разговаривали.

Пока сановники толпились вокруг добычи, я ушел наверх. Дом наполнили полицейские сыщики. Я здоровался с ними по дороге к комнате, где оставил Нэнси Риган и старика. Лейтенант Дафф возился с запертой дверью, а Хант и О'Гар стояли у него за спиной.

Я улыбнулся Даффу и отдал ключ.

Он открыл дверь, посмотрел на старика и девушку — больше на девушку, — потом на меня. Они стояли посреди комнаты. Выцветшие глаза старика смотрели жалко и вопросительно, а голубые глаза девушки потемнели от тревоги. Тревога ничуть не повредила ее красоте.

Если это твое — ты не зря запер на замок, — шепнул О'Гар мне на ухо.

А теперь можете бежать, — сказал я им. — Отоспитесь как следует, на работу явитесь завтра. Они кивнули и вышли из дома.

Вот как у вас в агентстве поддерживают равновесие! — сказал Дафф. — На каждого урода-оперативника по красавице?

В коридоре появился Дик Фоули.

— Что у тебя? — спросил я.

— Финиш. Анжела привела меня к Вэнсу. Он привел сюда. Я привел полицейских. Его взяли… Ее взяли.

На улице грохнули два выстрела. Мы подошли к двери и увидели какую-то возню в полицейской машине. Мы подошли к ней. Бритва Вэнс в наручниках корчился в кабине, сползая на пол.

— Мы держали его в машине, Хьюстон и я, — объяснил Даффу агент в штатском, человек с жестким ртом. — Он хотел бежать, схватил револьвер Хьюстона обеими руками. Мне пришлось стрелять… два раза. Капитан нам голову оторвет! Нарочно держал его здесь — как будущего свидетеля. Ей-богу, я бы не стал стрелять, но тут — либо он, либо Хьюстон!

Дафф обозвал агента ирландской дубиной и помог ему поднять Вэнса на сиденье. Полные боли глаза Вэнса остановились на мне.

— Я… тебя… знаю? — выдавил он. — «Континентал»… Нью-Йорк?

— Да.

— Не мог… вспомнить… у Лароя… с Рыжим?

— Да, — сказал я. — Взяли Рыжего, Флору, Окуня и деньги.

— А Папа… до… пуло…са… нет.

— Папа до чего? — переспросил я, и спина у меня похолодела.

Он приподнялся на сиденье.

— Пападопулос, — выговорил он из последних сил. — Хотел… пристрелить его… уходит с девушкой… легавый поспешил… жалко…

Слова в нем кончились. Он содрогнулся. Смерть уже стояла в его зрачках. Врач в белом хотел протиснуться мимо меня в машину. Я оттолкнул его и, нагнувшись, схватил Вэнса за плечи. Затылок у меня оледенел. В животе было пусто.

— Слушай, Вэнс, — крикнул я ему в лицо. — Пападопулос? Старичок? Мозги шайки?

— Да, — сказал Вэнс, и последняя капля крови вышла из него с этим словом.

Я уронил его на сиденье и отошел.

Конечно! Как же я не сообразил? Старый мерзавец — если бы не он, при всем его испуге, был главной пружиной, смог бы он так ловко сдать мне остальных, по одному? Их загнали в угол. Либо погибнуть в перестрелке, сдаться и кончать на виселице. Ничего другого им не оставалось. Полиция схватила Вэнса — он мог сказать и наверняка сказал бы, что Пападопулос был атаманом, и ни возраст, ни хилость, ни маска прислужника не помогли бы старому хрычу выкрутиться на суде.

А я? Мне тоже ничего не оставалось, как принять его условия. Иначе — конец. Я был воском в его руках, его сообщники были воском. Он списал их также, как они помогли ему списать других, а я отпустил его на все четыре стороны.

Теперь я могу искать его, могу перевернуть город вверх дном — я обещал только выпустить его из дома, — но…

Что за жизнь!

Дэшил Хэммет

106 ТЫСЯЧ ЗА ГОЛОВУ

— Я Том-Том Кери, — с растяжкой сказал он.

Я кивнул на кресло возле моего письменного стола и, пока он подходил, прикинул, с кем имею дело. Высокий, широкоплечий, широкогрудый, узкий в поясе, он весил, пожалуй, килограммов восемьдесят пять. Смуглое лицо его было твердым, как кулак, но ничто в нем не говорило о дурном характере. Синий костюм на нем был хороший и сидел хорошо.

Усевшись, он завернул в коричневую папиросную бумагу заряд табака и объяснил:

— Я брат Пэдди Мексиканца.

Я решил, что это, возможно, правда. По масти и повадкам Пэдди был похож на гостя.

— Значит ваша настоящая фамилия — Каррера, — обронил я.

— Да. — Он раскурил самокрутку. — Альфредо Эстанислао Кристобаль Каррера, если желаете подробнее.

Я спросил его, как писать «Эстанислао», записал на листке, добавив: «Он же Том-Том Кери», вызвал Томми Хауда и попросил, чтобы в архиве посмотрели, нет ли у нас чего на эту фамилию. Томми ушел с листком, а смуглый человек с растяжкой проговорил в дыму:

— Пока ваши люди раскапывают могилы, я объясню, зачем пришел.

— Нескладно как Пэдди погиб, — сказал я.

— Такие доверчивые долго не живут, — объяснил его брат. — Но такой уж он был человек… последний раз я видел его четыре года назад, тут, в Сан-Франциско. Я тогда вернулся из экспедиции в… не важно куда. Короче, я сидел на мели. Вместо жемчуга привез из поездки только пулевой шрам на бедре. А Пэдди был жирный, только что нагрел кого-то на пятнадцать тысяч. В тот день, когда мы встретились, он собирался на свидание и опасался тащить с собой такие деньги.

Том-Том Кери выдул дым и мягко улыбнулся, мимо меня, своим воспоминаниям.

— Такой уж он был человек. Верил даже родному брату. А я в тот же день уехал в Сакраменто, оттуда — поездом на восток. Одна девочка в Питтсбурге помогла мне истратить эти пятнадцать тысяч. Лорел ее звали. Любила запивать ржаное виски молоком. И я с ней пил, покуда внутри у меня все не свернулось — на творог с тех пор смотреть не могу. Так, значит, за голову этого Пападопулоса назначили сто тысяч?

— И шесть. Страховые компании предложили сто тысяч, ассоциация банкиров — пять и город — тысячу.

Том-Том Кери бросил окурок самокрутки в плевательницу и начал монтировать новую.

— А если я вам его поставлю? — спросил он. — Куда и как разойдутся деньги?

— Здесь они не застрянут, — уверил я его. — Сыскное агентство «Континентал» наградных не берет и служащим брать не позволяет. Если полиция примет участие, они захотят долю.

— Но если нет, все — мои?

— Если возьмете его без посторонней помощи или только с нашей помощью.

— Возьму. — Он сказал это небрежно. — Так, с арестом ясно. Теперь насчет суда. Если его возьмут, это точно, что он там не отмажется?

— Должно-то быть точно, но он ведь предстанет перед присяжными, а тут все может случиться.

Мускулистая коричневая рука с коричневой сигаретой ответила на это беспечным жестом.

— Тогда, пожалуй, надо получить у него признание до того, как я его притащу, — предложил он не задумываясь.

— Так будет надежнее, — согласился я. — Вам стоило бы опустить кобуру сантиметров на пять. А то рукоять очень высоко. Выпирает, когда садитесь.

— Ага. Вы — про тот, что под левой рукой? Снял с одного человека, когда свой потерял. Ремень коротковат. Сегодня достану другой.

Вошел Томми с папкой: «Кери, Том-Том. 1361-К». Там были газетные вырезки — самые старые десятилетней давности, самые свежие восьмимесячной. Я прочел их, передавая по одной смуглому человеку. Тома-Тома Кери описывали как наемника, торговца оружием, браконьера по тюленям, контрабандиста и пирата. Но все это только предполагалось, допускалось и подозревалось. Его многократно задерживали, но ни по одному делу не осудили.

— Они ко мне несправедливы, — мирно пожаловался он, закончив чтение. — Например, что украл китайскую канонерку — так это не я виноват. Меня же вынудили — меня на пулю взяли. Товар к себе погрузили, а платить не хотят. Я же не мог один выгрузить. Пришлось и канонерку взять, и все. А страховым компаниям этот Пападопулос, видно, очень нужен, если назначили сто тысяч.

— За такую поимку — недорого, — ответил я. — Может быть, газеты на него липших собак навешали, но хватит и того, что есть на самом деле. Он собрал тут целую армию бандитов, захватил квартал в финансовом центре, ограбил два самых больших банка, отбился от всей городской полиции, ушел, потом улизнул от армии, с одними своими помощниками перебил других помощников — вот тут и вашему брату Пэдди досталось, — потом с помощью Окуня Рива, Большой Флоры Брейс и Рыжего О'Лири убрал остальных помощников. И, учтите, это были не школьники, это были тертые ребята, вроде Бритвы Вэнса, Дрожащего Мальчика и Котелка Маклоклина — молодцы, которые знали, что к чему.

— Угу. — Кери остался невозмутим. — А все-таки дело накрылось. Деньги вы отобрали, а сам он едва ноги унес.

— Ему не повезло, — объяснил я. — Выложился Рыжий О'Лири со своей любовью и фанаберией. Тут Пападопулос не виноват. Не думайте, что он дальше пяти не умеет считать. Он опасный человек, и страховые компании не зря решили, что будут спать спокойно, если его поместят туда, где он не сможет устраивать пакости застраховавшимся у них банкам.

— Не очень много знаете об этом Пападопулосе, да?

— Да. — Я сказал правду. — И никто не знает. Эти сто тысяч сделали из половины воров в стране осведомителей. Они гоняются за ним не хуже, чем мы, — не только из-за денег, а из-за того надувательства. И знают о нем так же мало, как мы: что он приложил руку еще к десятку дел, что он стоял за аферой Бритвы Вэнса с облигациями и что его враги имеют обыкновение умирать молодыми. Но никто не знает, откуда он взялся и где живет — когда живет дома. Не думайте, что я подаю его как Наполеона или какого-то стратега из воскресных приложений, но это хитрый, изобретательный старик. Вы правильно сказали, я мало о нем знаю, но на свете много людей, о которых я мало знаю.

Том-Том Кери кивнул, показывая, что понял последнюю фразу, и стал сворачивать третью самокрутку.

— Когда я был в Ногалесе, Анжела Грейс Кардиган передала мне, что Пэдди убили, — сказал он. — Это было с месяц назад. Она, наверное, думала, что я сразу понесусь сюда, а мне что, больше всех надо? Не к спеху. Но на прошлой неделе я прочел в газете, что за этого человека, который, она сказала, виноват в смерти Пэдди, назначена награда. А это уже разница — в сто тысяч разница. И вот я мотнул сюда, поговорить с ней, а потом к вам пришел — узнать, не встанет ли кто между мной и деньгами, когда я заарканю вашего Папу-до-полу.

— Вас ко мне послала Анжела Грейс? — спросил я.

— Угу… только она этого не знает. Она помянула вас, когда рассказывала — сказала, что вы приятель Пэдди и хороший человек, хоть и сыщик, что спите и видите, как бы поймать Папу-до-полу. Я подумал: он-то мне и нужен.

— Когда вы уехали из Ногалеса?

— Во вторник на прошлой неделе.

— Это значит, — сказал я, покопавшись в памяти, — на другой день после того, как за границей убили Ньюхолла.

Смуглый человек кивнул. В лице его ничто не изменилось.

— Это случилось далеко от Ногалеса? — спросил я.

— Его застрелили около Окитоа, километрах в ста к юго-западу от Ногалеса. Интересуетесь?

— Нет… просто подумал, что вы уехали оттуда, где его убили, на другой день и приехали туда, где он жил. Вы его знали?

— Мне показали его в Ногалесе: миллионер из Сан-Франциско отправляется с компанией покупать шахты в Мексике. Я решил: попозже попробую кое-что ему продать, но мексиканские патриоты добрались до него раньше меня.

— И тогда вы поехали на север?

— Этот шухер испортил мне коммерцию. У меня там было аккуратненькое дело… скажем так, с поставками через границу и обратно. После убийства все очень заинтересовались этой частью страны. И я решил: поеду сюда, получу сто тысяч, а там пока все уляжется. Честно, друг, не помню уже, сколько недель не убивал миллионера — если вы об этом волнуетесь.

— Это хорошо. Значит, насколько я понял, вы рассчитываете поймать Пападопулоса. Анжела Грейс вызвала вас, решив, что вы изловите его в отместку за убийство Пэдди, вас же интересуют деньги, поэтому вы намерены работать и со мной и с Анжелой. Так?

— Точно.

— Вы понимаете, как она отнесется к тому, что вы связались со мной?

— Угу. Будет биться в падучей — щекотливая насчет связей с полицией, а?

— Да, кто-то однажды объяснил ей про воровскую честь, и она не может выкинуть это из головы. Ее брат отбывает срок на севере — его продал Джон Водопроводчик. Ее возлюбленного Пэдди расстреляли дружки. Открыло ей это глаза? Ничего подобного. Боже упаси помочь нам, пусть лучше Пападопулос гуляет на свободе.

— Не страшно, — успокоил меня Том-Том Кери. — Она думает, что я хороший брат — Пэдди вряд ли много обо мне рассказывал, — и я с ней полажу. Вы за ней следите?

— Да, с тех пор как ее выпустили. Ее арестовали в один день с Флорой, Окунем и Рыжим, но у нас на нее ничего не было — просто подруга Пэдди, — и я договорился, чтобы ее отпустили. Какие она дала вам сведения?

— Обрисовала Папу-до-полу и Нэнси Риган, больше ничего. Она про них знает больше меня. А эта Нэнси как сюда вписывается?

— Да никак — разве что выведет нас на Пападопулоса. Она была подругой Рыжего. Он пришел к ней на свидание и испортил всю обедню. А когда Пападопулос выкрутился, он взял с собой и девушку. Не знаю почему. К налету она не причастна.

Том-Том Кери свернул четвертую самокрутку, закурил и встал.

— Работаем на пару? — спросил он, взяв шляпу.

— Если вы доставите Пападопулоса, я добьюсь, чтобы вы получили все причитающееся вам до цента, — ответил я. — И обещаю свободу рук — не буду мешать вам слишком пристальным наблюдением.

Он ответил, что согласен, сказал, что остановился в гостинице на Эллис-стрит, и ушел.

Я позвонил в контору покойного Тейлора Ньюхолла, и мне было сказано, что если я хочу получить сведения о его делах, надо связаться с его загородной резиденцией, в нескольких милях к югу от Сан-Франциско. Так я и сделал. Министерский голос сообщил мне, что я разговариваю с дворецким и что встретиться мне надо с адвокатом Ньюхолла Франклином Эллертом. Я пошел к Эллерту в контору.

Это был раздражительный шепелявый старике выпученными от давления глазами.

— Есть ли основания предполагать, — спросил я напрямик, — что убийство Ньюхолла — не просто выходка мексиканских бандитов? Могло ли быть, что его убили умышленно, а не просто в перестрелке с теми, кто хотел их захватить?

Адвокаты не любят, чтобы их допрашивали. Этот брызгал слюной, строил мне гримасы, еще больше выпучивал глаза и, конечно, ответа не дал.

— То ешть? То ешть? — огрызнулся он. — Объяшните, что вы имеете в виду!

Он свирепо посмотрел на меня, потом на стол, дрожащими руками поворошил бумаги, словно отыскивая полицейский свисток. Я рассказал ему свое дело — рассказал про Тома-Тома Кери.

Еще немного побрызгав, Эллерт спросил:

— Что вы имеете в виду, черт возьми? — И устроил уже полный кавардак на столе.

— Ничего не имею в виду, — проворчал я в ответ. — Что имею, то и сказал.

— Да! Да! Понимаю! — Он перестал выпучивать на меня глаза, и голос у него сделался менее сварливым. — Но нет шовершенно никаких ошнований подожревать что-либо подобное. Совершенно никаких, шер, шовершенно!

— Может быть и так. — Я повернулся к двери. — И все же я в этом немного покопаюсь.

— Подождите! Подождите! — Он вскочил с кресла и побежал вокруг стола ко мне. — Мне кажетша, вы ошибаетесь, но раш вы вше равно будете рашшледовать, сообщайте мне, пожалуйшта, о режультатах. И лучше вшего — берите ш меня ваш обычный гонорар и держите меня в курше дела. Шоглашны?

Я сказал, что согласен, вернулся к столу и начал его расспрашивать. По словам адвоката, в делах Ньюхолла не было ничего такого, что могло бы насторожить нас. Капитал его составлял несколько миллионов и в основном был вложен в шахты. Почти половину денег он получил в наследство. Никаких сомнительных сделок в прошлом, никаких незаконных претензий на чужие горные участки, никакого мошенничества, никаких врагов. Вдовец; единственная дочь. При жизни отца у нее было все, чего она только могла пожелать, и они очень любили друг друга. Он отправился в Мексику с группой горнопромышленников из Нью-Йорка, которые собирались продать ему там участки. На них напали бандиты, нападение отбили, но в перестрелке погибли Ньюхолл и геолог Паркер.

Вернувшись в контору, я составил телеграмму в наше Лос-анжелесское отделение с просьбой послать в Ногалес агента и выяснить что можно об убийстве Ньюхолла и о делах Тома-Тома Кери. Сотрудник, которому я дал зашифровать ее и отправить, сказал, что меня хочет видеть Старик. Я пришел к нему в кабинет, и он познакомил меня с маленьким круглым человеком по фамилии Хук.

— У мистера Хука, — сказал Старик, — ресторан в Сосалито. В прошлый понедельник он взял на работу официантку по имени Нелли Райли. Она сказала, что приехала из Лос-Анджелеса. По описанию мистера Хука ее приметы в точности совпадают с тем, как вы с Кониханом изобразили Нэнси Риган. Верно? — спросил он толстяка.

— Совершенно верно. В точности то, что я прочел в газетах. Рост-метр шестьдесят пять, среднего сложения, голубые глаза и каштановые волосы, лет двадцати двух или двадцати одного, красивая, но самое главное — фанаберия неслыханная, мнит о себе неизвестно что. Я тут попробовал перейти с ней как бы на более дружеские отношения — так она мне сказала: уберите ваши грязные лапы. А потом я выяснил, что она почти не знает Лос-Анджелеса, хотя говорит, что прожила там два или три года. Могу спорить, это она самая. — И дальше он стал интересоваться тем, сколько из обещанного вознаграждения придется на его долю.

— Вы сейчас туда отправляетесь? — спросил я его.

— Да, скоро. Мне тут надо зайти узнать кое о каких блюдах. А потом уже сюда.

— Девушка будет на работе?

— Да.

— Тогда мы пошлем с вами человека — он знает Нэнси Риган.

Я вызвал Джека Конихана из комнаты оперативников и представил его Хуку. Они договорились встретиться через полчаса у парома, и Хук вразвалочку ушел.

— Нелли Райли не Нэнси Риган, — сказал я. Но мы не можем пренебречь даже одним шансом из ста.

Я рассказал Джеку и Старику о Томе-Томе Кери и о моем визите к Эллерту. Старик выслушал меня с обычной вежливой внимательностью, молодой Конихан, всего четыре месяца назад ставший охотником за людьми, — с широко открытыми глазами.

— Ты, пожалуй, беги на встречу с Хуком, — сказал я, закончив рассказ, и вместе с ним вышел из кабинета. — А если окажется, что она — Нэнси Риган, вцепись и не отпускай. — Старик уже не мог нас слышать, и я добавил: — И, ради Бога, постарайся в этот раз не получить по зубам за свою юношескую галантность. Сделай вид, что ты взрослый.

Мальчишка покраснел, сказал: «Идите к черту!», подтянул галстук и отправился на свидание с Хуком.

Мне надо было написать несколько отчетов. Покончив с ними, я положил ноги на стол и, множа полости в пачке сигарет, до шести часов думало Томе-Томе Кери. Потом я Пошел в ресторан есть свой лангет и похлебку из морских ушек, а потом — домой, чтобы переодеться и закончить вечер в клубе за покером. Переодевание мое прервал телефонный звонок. Звонил Джек Конихан.

— Я в Сосалито. Девушка не Нэнси, но я набрел на кое-что другое. Не знаю, как быть дальше. Вы можете приехать?

— Дело стоит того, чтобы отказаться от покера?

— Да… по-моему, это в самом деле нить.

— Ты где?

— Тут, на пароме. Не в Золотых воротах, на другом.

— Ладно. Приеду с первым же паромом.

Часом позже я сошел с парома в Сосалито. Джек Конихан протолкался сквозь толпу и начал говорить:

— Когда я уже возвращался и пришел сюда…

— Подожди, пока выйдем из толпы, — остановил его я. — Должно быть, что-то потрясающее — восточный уголок твоего воротничка загнулся.

Пока мы шли к улице, он механически поправил эту деталь своего безупречного в остальном костюма, но даже не улыбнулся — его мысли были заняты чем-то другим.

— Сюда, — сказал он, заводя меня за угол. — Кафе Хука — на углу. Если хотите, можете сами взглянуть на девушку. Она такого же роста и масти, как Нэнси Риган, но и только. Стервоватая девчонка, с последней работы, наверное, уволили за то, что плюнула жвачкой в кастрюлю с супом.

— Хорошо. Значит, она отпала — так чем ты взволнован?

— Я посмотрел на нее и пошел обратно, на паром. Паром подвалил, когда я был еще квартала за два. Навстречу мне попались двое — наверное, только что сошли с него. Оба были греки, довольно молодые, уголовного вида, и в другой раз я вряд ли обратил бы на них внимание. Но поскольку Пападопулос грек, они нас интересуют, и я к ним присмотрелся. Они спорили о чем-то на ходу. Негромко, но смотрели друг на друга сердито. Когда они проходили мимо, тот, что шел ближе к обочине, сказал другому: «Я ему говорю, прошло двадцать девять дней».

Двадцать девять дней. Я подсчитал — ровно двадцать девять дней, как мы ищем Пападопулоса. Он грек, и эти ребята греки. Когда я кончил считать, я повернулся и пошел за ними. Они провели меня через весь город — и на горку, на окраине. Вошли в домик — три комнаты самое большее, — который стоит на отшибе, посреди поляны в лесу. На нем вывеска: «Продается». Окна без занавесок, вид нежилой, но на земле перед черной дверью было мокрое место, как будто выплеснули ведро или кастрюлю воды.

Я сидел в кустах, пока не начало смеркаться. Тогда я подошел. Услышал разговор внутри, но через окна ничего не мог увидеть. Они были забиты досками. Немного погодя эти двое вышли, говоря что-то на непонятном языке тому, кто был в доме. Пока они уходили по тропинке, дверь оставалась открытой, и я не мог идти за ними — меня увидели бы из двери.

Потом дверь закрылась, и я услышал в доме шаги людей — а может быть, одного человека, — запахло кухней, из трубы поднялся дым. Я ждал, ждал, но ничего больше не произошло, и тогда решил, что надо связаться с вами.

— Интересно, — согласился я.

Мы проходили под фонарем. Джек остановил меня, схватив за руку, и вытащил что-то из кармана пальто.

— Посмотрите! — Он протянул мне предмет. Обожженный лоскут синей материи. Это могли быть остатки женской шляпки, на три четверти сгоревшей. Я осмотрел лоскут под фонарем, потом зажег свой фонарик, чтобы изучить тщательнее.

— Я подобрал его за домом, пока там шнырял, — сказал Джек, — а…

— А на Нэнси Риган в ту ночь, когда она исчезла с Пападопулосом, была шляпка такого же цвета, — закончил я за него. — Пошли к домику.

Уличные огни остались позади, мы поднялись на горку, спустились в небольшую долину, свернули на извилистую песчаную тропу, с нее по траве под деревьями перебрались на грунтовую дорогу, прошагали по ней чуть меньше километра, а потом Джек повел меня по узкой тропинке, петлявшей в черной чаще кустов и мелких деревьев. Я засомневался в том, что он помнит дорогу.

— Почти пришли, — прошептал он.

Из кустов выскочил человек и схватил меня за горло.

Руки у меня были в карманах пальто — одна на фонаре, другая на револьвере. Я повернул револьвер в кармане дулом к напавшему — нажал спуск.

Выстрел погубил мое семидесятипятидолларовое пальто. Но человек отпустил мое горло.

Очень кстати. Другой человек бросился на меня сзади.

Я пытался вывернуться — не успел… почувствовал на спине лезвие ножа.

Это уже было некстати — но все же лучше, чем острие ножа.

Я попытался ударить его затылком в лицо — не попал, продолжал извиваться и вертеться, наконец вытащил руки из карманов и схватил его.

Лезвие ножа плашмя прижалось к моей щеке. Я поймал руку, державшую нож, повалился на спину — он подо мной.

Он сказал:

— Ой!

Я перевернулся, встал на четвереньки, кулак смазал меня по лицу, и я вскочил.

В лодыжку мне вцепились пальцы.

Я повел себя не спортивно. Я ударил по пальцам ногой — нашел тело человека — ударил ногой два раза, сильно.

Голос Джека шепотом произнес мое имя. Я не видел его в темноте и не видел того, в кого выстрелил.

— Тут все нормально, — сказал я Джеку, — как ты?

— Высший класс. Это все?

— Не знаю, но рискнем поглядеть, кого я поймал.

Я направил фонарь на человека, лежавшего у меня в ногах, и включил. Худой блондин с окровавленным лицом; он изображал жука-притворяшку, и красные веки его дрожали в луче фонаря.

— Не валяй дурака! — приказал я.

В кустах грохнул крупнокалиберный пистолет… и другой, полегче. Пули прошили листву.

Я выключил свет, наклонился к лежавшему, ударил его по макушке пистолетом.

— Пригнись ниже, — шепнул я Джеку.

Меньший пистолет снова выстрелил, два раза. Где-то впереди, слева. Я сказал Джеку на ухо:

— Мы пойдем в домик, даже если они против. Держись ниже и не стреляй, пока не увидишь, куда стрелять. Вперед.

Пригибаясь к земле, я двинулся за Джеком по тропинке. Порез на согнутой спине натянулся, и от лопаток почти до пояса меня обожгло болью. Я чувствовал, что кровь стекает по бедрам, или так мне показалось.

В этой тьме красться было невозможно. Что-то трещало под ногами, шуршало вокруг плеч. Наши друзья в кустах пистолетов не студили. К счастью, хруст веточек и шуршание листьев в кромешном мраке — не лучшие ориентиры. Пули взвизгивали там и сям, но в нас не попадали. Мы не отвечали на огонь. Мы остановились у кромки кустарника, где ночь разжижилась до серого.

— Здесь. — Джек показал на прямоугольную тень впереди.

— Ходу, — буркнул я и бросился к темному дому.

Длинноногий Джек легко нагнал меня, пока мы бежали, по поляне.

Из-за черного дома выглянула тень человека, и его пистолет замигал нам. Выстрелы шли один за другим так часто, что слились в прерывистый грохот.

Потащив с собой Джека, я плюхнулся на землю и прижался к ней плашмя, если не считать того, что лицо мое остановила зазубренная консервная банка.

С другой стороны дома закашлял другой пистолет. Из-за дерева справа — третий. Мы с Джеком тоже стали тратить порох.

Пуля набросала мне в рот грязи и камушков. Я выплюнул грязь и предупредил Джека:

— Высоко бьешь. Возьми ниже и на спуск жми плавно. В черном профиле дома образовался горбик. Я послал туда пулю.

Мужской голос вскрикнул:

— 0-о-ой! — А потом тише, но с большим огорчением: — Сволочь… сволочь!

Несколько горячих секунд пули шлепали вокруг нас. Потом ночь стихла, и тишина ее не нарушалась ни звуком.

После пяти минут затишья я встал на четвереньки и пополз вперед, Джек за мной. Почва была не приспособлена для такого передвижения. Трех метров нам хватило. Мы поднялись и оставшееся расстояние прошли как люди.

— Подожди, — шепнул я и, оставив Джека возле угла, обошел домик кругом: никого не увидел, ничего не услышал, кроме звуков, которые издавал сам.

Мы попробовали парадную дверь. Заперта, но хлипкая. Я вышиб ее плечом и вошел, фонарь в одной руке, револьвер — в другой.

Дом был пуст. Ни мебели, ни людей, ни следов их в двух пустых комнатах — только голые дощатые стены, голый пол, голый потолок с дымоходом, ни к чему не присоединенным.

Стоя посреди комнаты и оглядывая пустоту, мы с Джеком прокляли эту дыру от крыши до фундамента. Не успели мы кончить, как за дверью послышались шаги, в раскрытую дверь ударил белый луч света и надтреснутый голос сказал:

— Эй! Выходите по одному — и без фокусов!

— Кто это говорит? — спросил я, выключив фонарь и отступив к боковой стене.

— Целая стая помощников шерифа, вот кто, — ответил голос.

— Можете просунуть к нам одного, чтобы мы посмотрели? — спросил я. — Меня сегодня столько раз душили, резали и обстреливали, что уже ничьим словам неохота верить.

В двери появился долговязый человек с худым задубелым лицом и Х-образными ногами. Он показал мне бляху, я вытащил свою карточку, и тогда вошли остальные помощники. Всего их было трое.

— Мы ехали по мелкому делу в сторону мыса и услышали стрельбу, — объяснил долговязый. — Что происходит?

Я рассказал ему.

— Дом давно пустует, — сказал он, когда я кончил. — Тут кто угодно мог поселиться. Думаете, это Пападопулос, да? Будем поглядывать, может, его, а может, его друзей заметим — тем более обещаны такие деньги.

Мы поискали в лесу и никого не нашли. И тот, с которым я боролся, и тот, в которого я стрелял — оба исчезли. Мы с Джеком доехали до Сосалито с помощниками шерифа. Там я отыскал врача, и мне забинтовали рану. Врач сказал, что порез длинный, но не глубокий. Потом мы вернулись в Сан-Франциско и разошлись по домам.

Так закончился этот день.

А вот что случилось на другое утро. Я этого не видел. Я услышал об этом около полудня, а ближе к вечеру прочел в газетах. Тогда я еще не знал, что меня это лично касается, но позже узнал — и расскажу по поряжу.

В десять часов утра на людную Маркет-стрит спотыкаясь вышел человек, голый от разбитой макушки до окровавленных пяток. С его голой груди, спины и боков свисали узкие ленточки мяса, сочившегося кровью. Левая рука была сломана в двух местах. Левая сторона лысого черепа вдавлена. Часом позже он умер в больнице скорой помощи — не сказав никому ни слова и все с тем же отсутствующим выражением в глазах.

Полиция без труда прошла назад по следу из кровавых капель. Он окончился красным пятном перед маленькой гостиницей в переулке рядом с Маркет-стрит. В гостинице полиция нашла комнату, откуда выпрыгнул, упал или был выброшен этот человек. Постель, пропитанная кровью. На ней — разорванные, скрученные и завязанные узлами простыни, служившие веревкой. Кроме того, полотенце, которым пользовались как кляпом.

Судя по находкам, голому человеку заткнули рот, связали его и стали обрабатывать ножом. Врач сказал, что ленты на теле вырезаны, а не вырваны. Когда орудовавший ножом ушел, голый человек вывернулся из пут и, вероятно, обезумев от боли, выпрыгнул или выпал из окна. При ударе о землю он проломил себе череп и сломал руку и тем не менее сумел пройти еще полтора квартала.

Администратор гостиницы сказал, что человек прожил здесь два дня. Поселился под именем Х. — Ф. Барроуз. У него был черный саквояж, где помимо одежды, бритвенных принадлежностей и прочего полицейские нашли коробку патронов 9,65 Миллиметров, черный платок с прорезанными отверстиями для глаз, четыре отмычки, фомку, шприц с морфием. Кроме того, в комнате была еще одежда, револьвер 9,65 миллиметров и две бутылки спиртного. Денег не нашли ни цента.

Полицейские предположили, что Барроуз был взломщиком и что его связали, ограбили и пытали, возможно, сообщники, между восемью и девятью часами утра. Никто ничего о нем не знал. Никто не видел у него гостей. Соседняя комната слева пустовала. Жилец из комнаты справа ушел на работу, на мебельную фабрику, до семи утра.

Пока все это происходило, я сидел у себя в кабинете, подавшись к столу, чтобы не тревожить спину, и читал отчеты, из которых явствовало, что агенты в местных отделениях сыскного агентства «Континентал» по-прежнему ничего не могут выяснить о прошлом, настоящем и будущем место пребывании Пападопулоса и Нэнси Риган. Никаких новых данных в этих отчетах не было — я читал подобные уже три недели.

Обедать мы пошли вместе со Стариком, и за едой я рассказал ему о ночных похождениях в Сосалито.

Лицо доброго дедушки было, как всегда, внимательным, улыбка вежливой и заинтересованной, но, когда я дошел до середины рассказа, он перевел кроткие голубые глаза с моего лица на свой салат и не сводил их с салата, покуда я не закончил. Тогда, по-прежнему не поднимая глаз, он выразил мне сочувствие в связи с тем, что меня порезали. Я поблагодарил его, и мы продолжали есть.

Наконец он на меня посмотрел. Кроткие и любезные интонации голоса, выражение лица и глаз, которыми он прикрывал свое бессердечие, — все было на месте.

— Итак, первое свидетельство того, что Пападопулос еще жив, мы получили сразу после приезда Тома-Тома Кери.

Теперь уже я отвел глаза.

Я посмотрел на булочку, которую только что разломил, и сказал:

— Да.

К концу дня мне позвонила женщина из района Миссии — она наблюдала ряд весьма таинственных происшествий и была уверена, что они как-то связаны со знаменитым налетом. Я поехал к ней и, проведя там почти весь конец дня, выяснил, что половина ее происшествий — воображаемые, а вторая понадобилась этой ревнивой женщине для того, чтобы разузнать о делишках мужа.

В агентство я вернулся только к шести. Через несколько минут мне позвонил Дик Фоули. Зубы у него стучали так, что я едва разбирал слова.

— М-м-можешь п-п-приехать в-в-п-п-ртовую бахх-аль-ницу?

— Что? — спросил я и услышал то же самое, если не хуже. Но тут я сообразил, что он просит меня приехать в портовую больницу.

Я сказал, что буду через десять минут, и, поймав такси, поехал.

Маленький канадец встретил меня в дверях больницы. Волосы и одежда у него были совершенно мокрые, но он уже выпил виски, и зубы у него перестали стучать.

— Идиотка бросилась в залив! — рявкнул он, словно это была моя вина.

— Анжела Грейс?

— А за кем же я ходил? Поднялась на оклендский паром. Отошла в сторонку, к поручням. Думал, хочет что-то выбросить. Смотрю за ней. Оп! Прыгает. — Дик чихнул. — Я, дурак такой, прыгнул за ней. Держал на воде. Нас выудили. Там. — Он кивнул мокрой головой в сторону вестибюля.

— Что происходило до того, как она поднялась на паром?

— Ничего. Целый день дома. Оттуда на паром.

— А вчера, например?

— Весь день в квартире. Вечером — с мужчиной. Придорожный ресторан. В четыре — домой. Нескладно. За ним не смог проследить.

— Какой он с виду?

По описанию Дика это был Том-Том Кери.

— Хорошо, — сказал я. — Давай-ка домой, прими горячую ванну и переоденься в сухое. — Я пошел посмотреть на несостоявшуюся самоубийцу.

Она лежала навзничь, уставясь в потолок. Лицо у нее было бледное — впрочем, как всегда, — и зеленые глаза глядели не угрюмее обычного. Если не считать того, что ее короткие волосы потемнели от воды, с ней, казалось, не произошло ничего чрезвычайного.

— Странные фокусы ты устраиваешь, — сказал я, когда подошел к кровати.

Она вздрогнула от неожиданности, рывком повернулась ко мне. Тут она узнала меня и улыбнулась — улыбка вернула ее лицу привлекательность, обычно скрытую угрюмым выражением.

— Подкрадываетесь к людям, чтобы навык не потерять? — спросила она. — Кто это вам сказал, что я здесь?

— Об этом все знают. Твои фото — на первых страницах всех газет, и твоя биография, и что ты сказала принцу Уэльскому.

Она перестала улыбаться и пристально на меня посмотрела.

— Поняла! — воскликнула она через несколько секунд. — Этот недомерок, который за мной прыгнул, — ваш агент, следить послали. Так или нет?

— Я не знал, что за тобой надо прыгать, — ответил я. — Я думал, ты накупалась и сама приплыла к берегу. Тебе не хотелось на сушу?

Она не улыбнулась. Ее глаза уставились на что-то ужасное.

— Ох! Ну чего ко мне все лезут? — прохныкала она и поежилась. — Гнусная штука — жизнь.

Я сел на стульчик возле белой кровати и погладил ее по плечу, закрытому простыней.

— В чем дело? — Я сам удивился тому отеческому тону, каким мне удалось это произнести. — Почему ты хотела умереть, Анжела?

Слова, просившиеся наружу, блестели у нее в глазах, тревожили лицевые мышцы, кривили рот — но и только. Те слова, которые она произнесла, прозвучали равнодушно, но с какой-то неохотной решительностью:

— Нет. Вы сыщик. Я воровка. Мне к вам дороги нет. Никогда про меня не скажут…

— Ладно! Ладно! — Я сдался. — Только, ради Бога, не заставляй меня снова слушать этические рассуждения. Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Нет, спасибо.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

Она покачала головой.

— Ты себя лучше чувствуешь?

— Да. За мной следили? Иначе вы бы не узнали так быстро.

— Я сыщик — я все знаю. Не балуйся.

Из больницы я пошел во Дворец юстиции, в бюро уголовного розыска. За столом капитана сидел лейтенант Дафф. Я рассказал ему о том, как Анжела бросилась в воду. Когда я закончил, он спросил:

— Есть предположения, почему она так поступила?

— Она с большим заскоком, не поймешь. Пусть ее заберут за бродяжничество.

— Ну? Я думал, вы хотели ее выпустить, чтобы потом ловить.

— Эта затея себя исчерпала. Попробуем посадить ее на тридцать суток. Большая Флора ждет суда. Анжела знает, что Флора была среди тех, кто убил ее Пэдди. А Флора, может быть, не знает Анжелу. Посмотрим, что может выйти за месяц их сожительства.

— Это можно, — согласился Дафф. — У Анжелы нет видимых средств существования, и нечего ей прыгать в общественные заливы. Я передам куда следует.

Из дворца юстиции я пошел в гостиницу на Эллис-стрит, где остановился Том-Том Кери. Его не было. Я передал, что вернусь через час, и потратил этот час на еду. Когда я вернулся в гостиницу, высокий смуглый человек сидел в вестибюле. Он отвел меня к себе в номер и угостил ужином, апельсиновым соком и сигарами.

— Анжелу Грейс видели? — спросил я.

— Да, вчера вечером. Ходила по кабакам.

— Сегодня ее видели?

— Нет.

— Сегодня под вечер она хотела утопиться.

— Да бросьте. — Он как будто слегка удивился. — И что?

— Ее выловили. Ничего страшного.

Тень, мелькнувшая в его глазах, могла выражать и легкое разочарование.

— Девчонка со странностями, — заметил он. — Не скажу, что Пэдди проявил плохой вкус, когда ее подобрал, но она чудачка!

— Как идет охота на Пападопулоса?

— Идет. А вы зря нарушаете слово. Вы мне почти обещали, что за мной не будет хвоста.

— У меня есть начальство, — извинился я. — Иногда я хочу не того, чего оно хочет, но вам это не должно очень мешать — вы же можете потерять его?

— Угу. Этим и занимаюсь. Но страшно надоедает: вскакиваешь в такси, выскакиваешь, убегаешь через черный ход…

Мы говорили и пили еще несколько минут, а потом я покинул номер Кери и гостиницу, пошел в аптеку, позвонил из автомата Дику Фоули домой, дал ему адрес смуглого человека и описал внешность.

— Дик, мне не надо, чтобы ты следил за Кери. Выясни, кто пытается за ним следить, и этого возьми под наблюдение. До утра просохнуть успеешь и приступай.

Так кончился этот день.

Утро было дождливое и пробуждение неприятное. Может быть, из-за погоды; может быть, я чересчур порезвился накануне; так или иначе, порез на спине ощущался как полуметровый нарыв. Я позвонил доктору Канова, жившему подо мной, и попросил осмотреть рану перед уходом на работу. Он сменил повязку и велел мне денька два не перетруждаться. После того как он поковырялся в спине, мне стало легче, но я позвонил в агентство и сказал Старику, что, если ничего волнующего не произойдет, я побуду сегодня на положении больного.

Весь день я просидел в кресле перед газовым камином с чтением и сигаретами, то и дело гасшими из-за сырости. Вечером я по телефону организовал компанию для покера, но больших переживаний в игре на мою долю не выпало — ни в отрицательном смысле, ни в положительном. Кончил я с пятнадцатью долларами выигрыша, что было на пять долларов меньше, чем стоимость выпивки, которую я поставил своим гостям.

На другой день спине моей стало лучше — да и сам день тоже. Я отправился в агентство. На столе у меня лежала записка: звонил Дафф — Анжела Грейс Кардиган арестована за бродяжничество, месяц тюрьмы. Лежала и привычная стопка отчетов из разных отделений — их агенты по-прежнему не могут напасть на след Пападопулоса и Нэнси Риган. Пока я листал их, вошел Дик Фоули.

— Засек его, — доложил он. — Тридцать-тридцать два года. Метр шестьдесят восемь. Пятьдесят восемь — пятьдесят девять кило. Светлые песочные волосы. Глаза голубые. Лицо худое, ободрано. Пакость. Живет в меблирашках на Седьмой улице.

— Что он делал?

— Хвостом за Кери один квартал. Кери стряхнул его. Искал Кери до двух ночи. Не нашел. Домой. Следить дальше?

— Ступай в его клоповник и узнай, кто он.

Маленький канадец ушел на полчаса.

— Сэм Арли, — сказал он, вернувшись. — Здесь — шесть месяцев. Якобы парикмахер — когда работает, — если вообще работает.

— У меня насчет Арли две догадки, — сказал я Дику. — Первая: это он порезал меня прошлой ночью в Сосалито. Вторая: с ним что-то случится.

Тратить слова понапрасну было не в правилах Дика, и он ничего не ответил.

Я позвонил в гостиницу Тома-Тома Кери и вызвал его к телефону.

— Приходите сюда, — пригласил я смуглого человека. — У меня для вас новости.

— Сейчас, только оденусь и позавтракаю, — пообещал он.

— Когда Кери уйдет отсюда, пойдешь за ним, — сказал я Дику, повесив трубку. — Теперь, если Арли за него зацепится, может получится дело. Постарайся это увидеть.

Затем я позвонил в бюро уголовного розыска и условился с сержантом Хантом зайти на квартиру к Анжеле Грейс Кардиган. После этого я занялся бумажками, а немного позже Томми объявил, что пришел смуглый человек из Ногалеса.

— Этот жук, который следит за вами, — сообщил я ему, когда он сел и начал изготовлять самокрутку, — парикмахер по фамилии Арли. — И я рассказал ему, где живет Арли.

— Да. С худым лицом, блондинчик?

Я воспроизвел портрет, данный Диком.

— Он самый, — сказал Том-Том Кери. — Что-нибудь еще о нем знаете?

— Нет.

— Вы посадили Анжелу Грейс.

Это не было ни вопросом, ни обвинением, поэтому я не ответил.

— Тоже неплохо, — продолжал высокий человек. — Мне все равно пришлось бы от нее отделаться. Когда я начну его арканить, она со своей дуростью только будет путаться под ногами.

— И скоро это будет?

— Это зависит от того, как получится. — Он встал, зевнул и расправил широкие плечи. — Но кто решит не есть, покуда я его не поймаю, тот от голода не умрет. Зря я упрекнул вас, что вы за мной следите.

— Ничего, переживу.

— Пока, — сказал Том-Том Кери и лениво вышел вон.

Я поехал во Дворец юстиции, забрал там Ханта, и мы вместе отправились в меблированные комнаты на Буш-стрит, где жила Анжела Грейс Кардиган. Управляющая — сильно накрашенная толстуха с жестким ртом и мягким взглядом — уже знала, что ее жилица за решеткой. Она с готовностью отвела нас в квартиру девушки.

Хозяйкой Анжела оказалась не важной. В комнатах было чисто, но все вверх дном. Раковина в кухне полна грязной посуды. Складная кровать застелена кое-как и даже хуже. Одежда и мелкие женские принадлежности висели повсюду от ванной до кухни.

Мы спровадили управляющую и основательно обыскали квартиру. Узнали все, что можно, о гардеробе Анжелы и многое о ее привычках. Но ничего указывающего в сторону Пападопулоса не нашли.

Никаких известий о тандеме Кери — Арли ни в конце дня, ни к вечеру я не получил, хотя ждал звонка Дика все время.

В три часа ночи телефон на тумбочке оторвал мое ухо от подушки. Я услышал голос маленького канадца.

— Арли выбыл, — сказал он.

— Насовсем?

— Да.

— Как?

— Со свинцом.

— Нашего приятеля?

— Да.

— До утра терпит?

— Да.

— Увидимся в конторе. — И я опять уснул. Я пришел в агентство в девять часов, и один из служащих только что кончил расшифровывать ночной отчет лос-анжелесского агента, посланного в Ногалес. Телеграмма была длинная и давала пищу уму.

В ней говорилось, что Тома-Тома Кери на границе хорошо знают. Около полугода он занимался перевозками через нее: оружия — на юг, алкоголя и, возможно, наркотиков и иммигрантов — на север. Перед отъездом на прошлой неделе он наводил справки о некоем Хенке Барроузе. Приметы этого Хенка Барроуза совпадали с приметами Х. — Ф. Барроуза, разрезанного на ленточки, выпавшего из окна гостиницы и умершего.

Лос-анжелесскому агенту не удалось собрать много сведений о Барроузе — только что он явился из Сан-Франциско, пробыл на границе всего несколько дней и, по-видимому, в Сан-Франциско отбыл. Ничего нового об убийстве Ньюхолла агент не выяснил — все данные указывали на то, что его пытались захватить мексиканские патриоты, он оказал сопротивление и был убит.

Пока я читал это, в кабинет вошел Дик Фоули. Когда я кончил, он дополнил жизнеописание Тома-Тома Кери своими данными.

— Провожал его отсюда. В гостиницу. Арли на углу. Восемь часов, Кери вышел. Гараж. Прокатная машина без шофера. Обратно в гостиницу. Выписался. Два чемодана. Через парк. Арли за ним на драндулете. Моя телега — за Арли. По бульвару. За городом — на поперечную дорогу. Темно. Пусто. Арли жмет на газ. Нагоняет. Трах! Кери тормозит. Стреляют оба. Арли выбыл. Кери назад в город. Гостиница «Маркиз». Записывается Джордж Ф. Дэнби, Сан-Диего. Комната шесть-два-два.

— Том-Том обыскал Арли, когда застрелил?

— Нет. Не притронулся.

— Вот как? Возьми с собой Мики Линехана. Не спускайте с Кери глаз. Если смогу, вечером пришлю кого-нибудь сменить вас с Мики, но он должен быть под наблюдением двадцать четыре часа в сутки, до тех пор пока… — Я не знал, до каких пор, и поэтому замолчал.

С новостями Дика я отправился в кабинет к Старику, изложил их там и закончил:

— По словам Дика, Арли выстрелил первым, так что для Кери это будет самообороной, но дело наконец сдвинулось с мертвой точки, и я ни в коем случае не хочу его замедлять. Поэтому денек-другой нам лучше не рассказывать, что мы знаем об этой перестрелке. Если окружному прокурору станет известно, как мы себя ведем, это нашей дружбы не укрепит, но, по-моему, игра стоит свеч.

— Как вам угодно, — согласился Старик, протягивая руку к зазвонившему телефону.

Он сказал два слова в трубку и передал ее мне. Звонил сержант Ханг.

— Флора Брейс и Грейс Кардиган перед рассветом бежали из тюрьмы. Очень может быть, что они…

— Исчезли бесследно? — спросил я.

— Пока что никакой ниточки нет, но…

— Подробности расскажешь, когда увидимся. Спасибо. — И я повесил трубку. — Анжела Грейс и Большая Флора бежали из городской тюрьмы, — сообщил я Старику.

Он вежливо улыбнулся, как будто это мало его касалось.

— Вы радовались тому, что дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки, — пробормотал он.

Расправив лицо и улыбнувшись, я буркнул: «Может быть», ушел к себе в кабинет и позвонил Франклину Эллерту. Шепелявый адвокат сказал, что будет рад меня видеть, и я отправился к нему в контору.

— Итак, что нового вы мне можете сообщить? — с нетерпением спросил он, когда я уселся перед его столом.

— Кое-что. Человек по фамилии Барроуз тоже был в Ногалесе во время убийства Ньюхолла и тоже сразу после этого приехал в Сан-Франциско. Кери выследил здесь Барроуза. Вы читали о том, как по улице шел голый изрезанный человек?

— Да.

— Это был Барроуз. Затем в игру вступает новый человек — парикмахер Арли. Он следил за Кери. Вчера ночью на пустынной дороге южнее города Арли стрелял в Кери. Кери убил его.

Глаза старого адвоката выкатились еще на один сантиметр.

— На какой дороге? — задыхаясь спросил он.

— Вам точно назвать место?

— Да!

Я подтянул к себе его телефон, позвонил в агентство, попросил прочесть отчет Дика и назвал адвокату место.

Это произвело на него впечатление. Он вскочил с кресла. Морщины на его лице блестели от пота.

— Мисс Ньюхолл там одна! Это мешто меньше чем в километре от ее дома!

Я нахмурился и постучал полушариями друг об дружку, но ни к какому выводу не пришел.

— А если я пошлю человека присмотреть за ней? — предложил я.

— Великолепно! — Его встревоженное лицо разгладилось, так что на нем осталось не больше пятидесяти или шестидесяти морщин;

— Ей хочетша побыть там одной пошле смерти отца, наедине шо швоим горем. Вы пошлете надежного человека?

— По сравнению с ним Гибралтарская скала — осиновый листок на ветру. Дайте мне для него рекомендательную записку. Его зовут Эндрю Макэлрой.

Пока адвокат писал записку, я снова позвонил в агентство и попросил телефонистку разыскать Энди и сказать ему, что он мне нужен. Перед тем, как вернуться в агентство, я пообедал. Энди уже ждал меня на месте.

Энди Макэлрой был человек-валун, не очень высокий, но почти квадратный и крепкий — как в смысле физическом, так и в смысле лба. Угрюмый суровый мужчина с воображением арифмометра. Я даже не уверен, что он умел читать. Но я был уверен, что, если Энди прикажут что-то сделать, он сделает это, и ничего другого. Другого он придумать не сможет.

Я дал ему записку адвоката для мисс Ньюхолл, сказал, куда ехать и что делать, и с этой минуты о мисс Ньюхолл мог уже не заботиться.

Трижды в конце дня я получал донесения от Дика Фоули и Мики Линехана. Том-Том Кери ничего выдающегося не предпринимал, хотя купил в спортивном магазине на Маркет-стрит две коробки патронов 11,17 миллиметров.

В вечерних газетах появились фотографии Большой Флоры Брейс и Анжелы Грейс Кардиган с заметками об их побеге. Факты в них выглядели неправдоподобно, как всегда выглядят в газетных заметках. На другой странице сообщалось, что в глухом месте, на дороге найден убитый парикмахер. Прострелены голова и грудь — в общей сложности четыре пули. По мнению окружных властей, он погиб, сопротивляясь грабителям, но бандиты бежали, ничего не взяв.

В пять часов в дверь заглянул Томми Хаул.

— К вам опять этот Кери.

— Давай его сюда, — сказал я веснушчатому парню. Смуглый человек вошел не торопясь, сказал: «Привет», сел и свернул коричневую самокрутку.

— У вас на вечер особенных дел нет? — спросил он, закурив.

— Таких, чтобы не отложить их ради чего-то лучшего, нет. Гостей собираете?

— Угу. Надумал. Только не гостей, а в гости к Папе-до-полу. Поедете со мной?

Настал мой черед сказать:

— Угу.

— Я подберу вас в одиннадцать — на углу Ван-Несс и Гири, — с растяжкой сказал он. — Только компания будет тесная: вы и я… и он.

— Нет, с нами должен быть еще один. Я его приведу.

— Мне это не нравится. — Том-Том Кери медленно покачал головой и благодушно нахмурился, не вынимая изо рта самокрутку. — Вас, сыщиков, получается больше. Должно быть один на один.

— Нас не получится больше, — объяснил я. — Этот фрукт, которого я беру, — ни на моей стороне, ни на вашей. И вам не повредит, если будете присматривать за ним так же внимательно, как я, — постарайтесь, если можно, чтобы он не оказался ни у вас, ни у меня за спиной.

— Тогда на кой вы его тащите?

— Колесики в колесиках, как сказано в Писании. — Я улыбнулся.

Смуглый человек опять нахмурился, уже не так дружелюбно.

— Сто шесть тысяч долларов награды — я ни с кем делиться не намерен.

— Справедливо, — согласился я. — Кого я приведу, требовать долю не будет.

— Поверю вам на слово. — Он встал. — Так мы должны приглядывать за этим малым, да?

— Если хотим, чтоб все прошло благополучно.

— Положим, он станет мешать нам, валять дурака. Мы его можем делать или только скажем: «Бяка! Бяка!»?

— Ему тоже придется рисковать.

— Годится. — Его жесткое лицо опять стало добродушным, когда он повернулся к двери. — В одиннадцать на углу Ван-Несс и Гири.

Я вошел в комнату оперативников, где, развалясь в кресле, Джек Конихан читал журнал.

— Надеюсь, вы придумали мне какое-нибудь дело, — приветствовал он меня. — У меня пролежни от этого кресла.

— Терпение, сынок, терпение — вот чему надо научиться, если хочешь стать сыщиком. Мне, например, когда я был парнишкой твоих лет и только поступил в агентство, мне повезло…

— Ой, не надо опять, — взмолился он. Но тут же его молодое миловидное лицо стало серьезным. — Не понимаю, почему вы держите меня на насесте. Кроме вас, я единственный, кто хорошенько разглядел Нэнси Риган. Казалось бы, вы меня должны послать на розыски.

— То же самоё я сказал Старику, — сочувственно ответил я. — Но он боится тобой рисковать. Он говорит, что за все пятьдесят лет слежки он никогда не видел такого красивого агента, вдобавок модника, светского мотылька и наследника миллионов. Он считает, что мы должны беречь тебя как рекламный образчик и не подвергать…

— Идите к черту! — Джек покраснел.

— Но я убедил его, и на сегодня он разрешил вынуть тебя из ваты, — продолжал я. — Поэтому встречай меня на углу Ван-Несс и Гири без чего-нибудь одиннадцать.

— Дело? — Он весь был нетерпение.

— Может быть.

— Что будем делать?

— Захвати свою хлопушку. — В голову мне пришла мысль, я ее выразил вслух. — И пожалуй, нарядись как следует — вечерний костюм.

— Смокинг?

— Нет, торжественнее — все, кроме цилиндра. Теперь о твоем поведении: ты не агент. Я не вполне себе представляю, кто ты, но это не имеет значения. С нами будет Том-Том Кери. Веди себя так, как будто ты не мой друг и не его — как будто нам обоим не доверяешь. Мы с тобой будем осторожничать. Если что-то спросит, а ты не знаешь ответа, прячься за враждебностью. Но на Кери чересчур не наваливайся. Понял?

— Кажется… да. — Он говорил медленно, наморщив лоб. — Я должен вести себя так, как будто еду с вами по одному делу, но в остальном мы не друзья. Так?

— Точно. Держи ухо востро. Ты всю дорогу будешь плавать в нитроглицерине.

— Что затевается? Будьте человеком, намекните хотя бы.

Я ухмыльнулся ему снизу. Он был гораздо выше меня.

— Мог бы, — признался я, — но боюсь, что это тебя отпугнет. Так что лучше я ничего не скажу. Радуйся жизни, пока можешь. Пообедай как следует. Многие приговоренные, кажется, любят плотно позавтракать яичницей с ветчиной перед тем, как их поведут к веревке. На обед тебе, наверное, этого не захочется, но…

Без пяти одиннадцать Том-Том Кери подъехал в большой открытой машине к углу, где мы с Джеком ждали его в тумане, облегавшем нас, как влажная шуба.

— Залезайте, — велел он, когда мы подошли к мостовой.

Я открыл переднюю дверь и знаком пригласил Джека. Он начал свой маленький спектакль: ответив мне холодным взглядом, открыл заднюю дверь.

— Я сяду сзади, — сказал он без обиняков.

— Здоровая мысль. — И я уселся рядом с ним.

Кери обернулся на сиденье, и они с Джеком долго глядели друг на друга. Я ничего не сказал, не познакомил их. Закончив разглядывать парня, смуглый человек перевел взгляд с его воротничка и галстука — фрак был виден из-под пальто — на меня, ухмыльнулся и протянул:

— Ваш друг в ресторане подает?

Я рассмеялся, потому что негодование, от которого потемнело лицо Джека и даже открылся рот, было натуральным, а не наигранным. Я толкнул его ногой. Он закрыл рот, ничего не сказал, посмотрел на Тома-Тома Кери и на меня, словно мы были представителями какого-то низшего вида животных.

Я улыбнулся Кери и спросил:

— Мы ждем, когда нам подадут бензин?

Он сказал, что нет, перестал разглядывать Джека и тронулся с места. Мы проехали через парк, по бульвару. Машины — и встречные, и шедшие впереди — возникали из ночного тумана и снова растворялись. Наконец город остался позади, туман рассеялся, и дорогу залил лунный свет. Я не оглядывался назад, но знал, что где-то там едет Дик Фоули с Мики Линеханом.

Том-Том Кери свернул с бульвара на дорогу, ровную и хорошую, но малоезжую.

— Не здесь ли где-то убили вчера ночью человека? — спросил я.

Кери кивнул, не повернув головы, а когда мы проехали еще с полкилометра, сказал:

— Вот здесь.

Теперь мы ехали чуть медленнее, и Кери выключил фары. По дороге, наполовину серебряной от луны, наполовину серой от тени, километра полтора машина едва ползла. Мы остановились под высокими кустами, затенявшими часть дороги.

— Все на берег, кому сходить, — сказал Том-Том Кери и вылез из машины. Мы с Джеком последовали за ним. Кери снял пальто и кинул на сиденье.

— Дом за поворотом, в стороне от дороги, — сказал он нам. — Луна, черт бы ее взял! Я рассчитывал на туман.

Я ничего не ответил. Джек тоже. Лицо у парня было бледное и взволнованное.

— Пойдем напрямик, — сказал Кери и направился через дорогу к высокой проволочной изгороди.

Он перелез через изгородь первым, потом Джек, потом… меня остановил звук чего-то двигавшегося по дороге нам навстречу. Двоим за забором я дал знак затихнуть, а сам укрылся под кустом. Приближавшиеся шаги были легкие, быстрые, женские.

В лунном свете перед нами появилась девушка. Девушка лет двадцати с небольшим, ни высокая, ни маленькая, ни худая, ни пухлая. В короткой юбке, в свитере, с непокрытой головой. На ее белом лице, в торопливых движениях был ужас — но и кое-что, кроме него: там было больше красоты, чем привык видеть немолодой сыщик.

Когда она заметила в тени очертания автомобиля, она резко остановилась и охнула, едва сдержав крик. Я вышел вперед и сказал:

— Здравствуйте, Нэнси Риган.

На этот раз она не сдержала крика. А потом, если лунный свет не обманывал мои глаза, она меня узнала, и ужас стал уходить с ее лица. Она протянула ко мне обе руки, и в этом жесте было облегчение.

— Ну? — Медвежье рычание исходило от человека-валуна, возникшего из темноты у нее за спиной. — В чем дело?

— Здравствуй, Энди, — сказал я валуну.

— Здрасьте, — эхом откликнулся Макэлрой и застыл.

Энди всегда делал то, что ему велели делать. Ему велели охранять мисс Ньюхолл. Я посмотрел на девушку, потом снова на него.

— Это — мисс Ньюхолл? — спросил я.

— Она, — проурчал он. — Я приехал, как вы велели, а она говорит, что я ей не нужен — не пустила меня в дом. Но о том, чтобы возвращаться, вы не говорили. Я расположился во дворе, болтался тут, поглядывал, что и как. Потом увидел, что она вылезла через окно и пошел следом — вы же велели за ней присматривать.

Том-Том Кери и Джек Конихан вернулись на дорогу, подошли к нам. У смуглого человека в руке был автоматический пистолет. Глаза девушки были прикованы к моим. На остальных она не обращала внимания.

— Что происходит? — спросил я ее.

— Не знаю, — пролепетала она, стоя ко мне вплотную и держась обеими руками за мою руку, — Да, я Анна Ньюхолл. Не знаю. Я думала, это просто забава. А когда поняла, что нет, уже не могла от них избавиться.

Том-Том Кери буркнул и нетерпеливо завозился. Джек Конихан пристально смотрел в сторону дороги. Энди Макэлрой стоял равнодушно, дожидаясь, что ему прикажут делать дальше. Девушка ни разу не перевела взгляда с меня на кого-нибудь из них.

— Как вы с ними связались? — спросил я. — Быстро говорите.

Я велел девушке говорить быстро. И она говорила.

Двадцать минут она стояла передо мной и сыпала словами, останавливаясь только тогда, когда я ее перебивал, чтобы вернуть рассказ в нужное русло. Он был путаный, местами почти нечленораздельный, не всегда правдоподобный, но на протяжении всей ее речи меня не оставляло чувство, что она пытается сказать правду — почти везде.

И ни на секунду она не сводила с меня глаз. Будто боялась посмотреть куда-нибудь еще.

Два месяца назад поздно ночью эта дочка миллионера в компании еще трех молодых людей возвращалась домой после какого-то светского развлечения на побережье. Кто-то предложил остановиться в придорожном ресторанчике, где обычно собиралась опасная публика. Опасность, конечно, и привлекла их — для них она была более или менее в новинку. Той ночью они насладились ею сполна: не просидев и десяти минут в притоне и не успев даже ничего понять, они были втянуты в драку.

Кавалер осрамился перед девушкой, показав себя не в меру трусливым. Он позволил Рыжему О'Лири уложить себя на колено и отшлепать и ничего после этого не сделал. Другой молодой человек вел себя не намного храбрее. Девушка, уязвленная их малодушием, подошла к рыжему великану, который разгромил ее кавалеров, и сказала ему во всеуслышание: «Не будете ли так добры подвезти меня домой?»

О'Лири с радостью согласился. Она рассталась с ним за квартал или два от своего городского дома. Сказала ему, что ее зовут Нэнси Риган. Возможно, он не совсем ей поверил, но никаких вопросов никогда ей не задавал, о делах ее разузнать не пытался. Несмотря на разницу в общественном положении, у них завязалась настоящая дружба. Он был бесподобный хулиган и поэтому представлялся ей фигурой романтической. Он влюбился в девушку, знал, что ему до нее — как до луны, и она легко справлялась с ним, покуда речь шла об их отношениях.

Они часто встречались. Он водил ее по всем притонам в районе залива, знакомил с медвежатниками, бандитами, аферистами, рассказывал немыслимые истории из преступной жизни. Она знала, что он вор, знала, что он участвовал в ограблении национального банка и «Золотых ворот». Но все это представлялось ей каким-то театром. Не тем, чем было на самом деле.

Глаза у нее открылись в тот вечер, когда у Лароя на Рыжего напали налетчики: она поняла, что Рыжий помог Пападопулосу и остальным обмануть сообщников. Но — поздно, выпутаться она не могла. Когда я продырявил ее кавалера, она вместе с ним угодила в берлогу Пападопулоса. Там она увидела, что собой представляют эти романтические разбойники, с кем она связалась.

К тому времени, когда Пападопулос улизнул вместе с ней, она уже вполне проснулась, прозрела, закрыла этот опасный романчик с уголовным миром. Так она думала. Она в самом деле думала, что Пападопулос — запуганный старичок, раб Флоры, безобидный старый недотепа, и чуть ли не одной ногой в могиле, и никакого зла от него быть не может. Он скулил и был насмерть испуган. Он умолял девушку не покидать его в беде, со слезами на морщинистых щеках просил спрятать его от Флоры. Она увезла его в свой загородный дом и позволила возиться в саду, вдали от любопытных глаз. Она и не подозревала, что он с самого начала знал, кто она такая, и навел ее на мысль об этом убежище.

Она продолжала верить в его невиновность даже тогда, когда в газетах написали, что это он был командиром армии налетчиков, когда за его поимку назначили вознаграждение в 106 тысяч долларов. Он ее убедил, что Флора и Рыжий просто все свалили на него, чтобы отделаться более легким приговором. Напуганный суетливый старичок — как ему не поверить?

Потом ее отец погиб в Мексике, горе заставило ее забыть почти обо всем остальном — до нынешнего дня, когда в доме появилась Большая Флора с какой-то девушкой, по всей видимости Анжелой Грейс Кардиган. Флору она боялась смертельно еще в их первую встречу. Теперь испугалась еще больше. Вскоре она поняла, что Пападопулос не раб Флоры, а хозяин. Она увидела старого коршуна в натуральном обличии. Но на этом ее прозрение не закончилось.

Анжела Грейс неожиданно попыталась убить Пападопулоса. Флора ее одолела. Озлобленная Грейс сказала им, что она подруга Пэдди. А потом крикнула Анне Ньюхолл: «А ты, дура чертова, не знаешь, что они убили твоего отца? Не знаешь?..»

Большая Флора схватила Анжелу за горло и не дала договорить. Она связала Анжелу и повернулась к Анне.

— Ты влипла, — грубо сказала она. — Ты увязла по уши. От нас тебе хода нет — только знаешь куда. Вот такие дела, моя милая. Если нас со стариком возьмут, обоим петля. И ты покачаешься вместе с нами. Я уж постараюсь. Делай что тебе велят, и мы вылезем. Начнешь дурака валять — я с тебя шкуру спущу.

После этого девушка мало что запомнила. У нее сохранилось смутное воспоминание о том, как она подошла к двери и сказала Энди, что не нуждается в его услугах. Сделала она это механически, даже без понуканий большой блондинки, стоявшей у нее за спиной. Позже, все в том же страшном помрачении, она вылезла в окно своей спальни, спустилась по увитой виноградом стене террасы и побежала прочь от дома, по дороге, неизвестно куда, лишь бы скрыться.

Вот что я узнал от девушки. Она не все это рассказала. Словами она рассказала только часть. Я дорисовал недостающее, сопоставив ее слова, ее интонации, выражение лица с тем, что я уже сам знал и о чем мог догадаться.

И ни разу на протяжении всего разговора ее глаза не оторвались от моих. Она ни разу не показала, что замечает присутствие других людей, стоящих тут жена дороге. Она смотрела мне в лицо с отчаянным упорством, словно боялась не смотреть, и руки ее цеплялись за мои так, как будто она думала, что провалится сквозь землю, если отпустит.

— Что с вашими слугами? — спросил я.

— Их здесь больше нет.

— Пападопулос уговорил отделаться от них?

— Да… несколько дней назад.

— Значит, кроме Пападопулоса, Флоры и Анжелы Грейс, никого в доме нет?

— Да.

— Они знают, что вы сбежали?

— Не знаю. Вряд ли. Я довольно долго сидела у себя в комнате. По-моему, они решили, что теперь я буду послушной и сама ничего не осмелюсь сделать.

Меня раздражало, что я гляжу в глаза девушки так же неотрывно, как она на меня, а когда пытаюсь отвести взгляд, мне это дается с трудом. Я оторвал от нее взгляд, отнял у нее свои руки.

— Остальное можете рассказать мне позже, — проворчал я и отвернулся, чтобы дать указание Энди Макэлрою. — Оставайся здесь с мисс Ньюхолл, пока мы не вернемся из дома. Устраивайтесь в машине поудобнее.

Девушка взяла меня за локоть.

— А меня?.. Вы меня?..

— Мы сдадим вас в полицию, да, — пообещал я.

— Нет! Нет!

— Не будьте ребенком, я вас умоляю. Вы не можете разгуливать с шайкой головорезов, впутываться в разные преступления, а потом, когда споткнулись, сказать: «Извините, пожалуйста» — и идти на все четыре стороны. Расскажете всю историю в суде, включая то, что мне не рассказали, — возможно, вас отпустят. Но убей меня Бог, если я знаю, как вам избежать ареста. Пошли, — сказал я Джеку и Тому-Тому Кери. — Надо шевелиться, если хотим застать людей дома.

Подойдя к изгороди, я оглянулся и увидел, что Энди посадил девушку в машину и сам влезает за ней.

— Минутку, — сказал я Джеку и Кери, которые уже двинулись через поле к дому.

— Придумал, как еще убить время, — проворчал смуглый человек.

Я опять пересек дорогу, подошел к машине, тихо и быстро заговорил с Энди:

— Где-то поблизости должны болтаться Дик Фоули и Мики Линехан. Как только мы скроемся, отыщи их. Передай мисс Ньюхолл Дику. Скажи, чтобы взял ее с собой и дул отсюда к телефону — пусть поднимет шерифа. Скажи Дику, чтобы сдал девушку шерифу, а тот держал ее до приезда сан-францисской полиции. Скажи ему, чтобы больше никому девушку не отдавал — даже мне. Понял?

— Понял.

— Хорошо. Когда объяснишь ему это и сдашь девушку, бери Мики Линехана и как можно скорее к дому Ньюхолла. Думаю, нам понадобятся все, кого можем собрать, — и понадобятся немедленно.

— Понял тебя, — сказал Энди.

— Что вы там затеяли? — подозрительно спросил Том-Том Кери, когда я подошел к нему и Джеку.

— Сыщицкие дела.

— Надо было мне одному сюда приехать и провернуть дело без помощников, — заворчал он. — С тех пор как мы отправились, вы только время теряете и больше ни черта.

— Сейчас не я его теряю.

Он фыркнул и пошел по полю дальше, а мы с Джеком за ним. На краю поля нам пришлось перелезть через еще одну проволочную изгородь. Потом мы одолели небольшой лесистый бугор, и перед нами возник дом Ньюхолла — большой белый дом, поблескивавший под луной, желтыми прямоугольниками завешанных окон, где горел свет. Освещенные комнаты были на первом этаже. На верхнем свет не горел. Кругом было тихо.

— Черт бы взял эту луну! — повторил Том-Том Кери и вынул из кармана еще один автоматический пистолет, так что теперь их оказалось два: один в правой руке, другой — в левой.

Джек стал вытаскивать свой, поглядел на меня, увидел, что я не вынимаю, и опустил обратно в карман.

Лицо Тома-Тома Кери стало темной каменной маской — глаза-щели, рот-щель, — угрюмая маска охотника за людьми, убийцы. Он дышал тихо, его широкая грудь вздымалась едва-едва. Рядом с ним Джек Конихан казался взволнованным школьником. Лицо у него было меловое, глаза расширились до неузнаваемости, и дышал он как автомобильный насос. Но улыбка на лице Джека, при всей ее нервности, была натуральной.

— Мы подберемся к дому с этой стороны, — шепнул я. — Потом один заходит сзади, другой — спереди, а третий ждет и смотрит, где он понадобится больше. Так?

— Так, — согласился смуглый человек.

— Постойте! — встрепенулся Джек. — Девушка спустилась по винограду из верхнего окна. А что если я поднимусь таким же манером? Я легче вас обоих. Если ее не хватились, окно еще открыто. Дайте мне десять минут, я отыщу окно, взберусь туда и займу позицию. Когда вы нападете, я буду у них в тылу. Ну как? — Он ждал аплодисментов.

— А если тебя схватят, как только ты взберешься? — возразил я.

— Ну схватят. Я подниму такой шум, что вы услышите. Пока со мной возятся, вы — карьером в атаку. Ничем не хуже.

— На кой пес? — рявкнул Том-Том Кери. — Какая выгода? Лучше, как сперва условились. Один к парадной двери, другой — к черной, вышибаем, и пиф-паф.

— Если его план удастся, это лучше, — высказался я. — Хочешь в пекло, Джек, — я тебе не мешаю. Хочешь показать свое геройство — буду только рад.

— Нет! — прорычал смуглый человек. — Так не пойдет!

— Пойдет, — возразил я ему. — Попробуем. Джек, рассчитывай на двадцать минут. Лишнего времени все равно не останется.

Джек посмотрел на свои часы, я на свои, и он повернул к дому.

Том-Том Кери, мрачно нахмурясь, загородил ему дорогу. Я выругался и встал между парнем и смуглым человеком. Джек прошел у меня за спиной и заторопился прочь, через слишком светлую лужайку, отделявшую нас от дома. — Меньше пены, — посоветовал я Кери. — В нашей игре много подробностей, о которых вы не знаете.

— Чересчур много, — проворчал он, но Джека задерживать не стал.

С нашей стороны на втором этаже открытого окна не было. Джек обогнул дом и скрылся из виду.

За спиной у нас послышался шорох. Мы с Кери обернулись одновременно. Пистолеты его поднялись. Я протянул руку и отжал их вниз.

— Только без родимчиков, — предупредил я. — Это еще одна подробность, про которую вы не знаете. Шорох прекратился.

— Можно, — тихо сказал я в ту сторону.

Из-под деревьев вышли Мики Линехан и Энди Макэлрой.

Том-Том Кери придвинул лицо так близко к моему, что оцарапал бы меня, если бы забыл сегодня побриться.

— Облапошить меня хотел?..

— Спокойно! Спокойно! В ваши-то годы! — с укоризной сказал я. — Ребятам не нужна премия.

— Нечего тут вашей кодле делать, — проворчал он. — Нам…

— Нам понадобятся все люди, какие есть под рукой, — перебил я, взглянув на свои часы. Я сказал обоим агентам: — Сейчас идем к дому. Вчетвером мы справимся. Приметы Пападопулоса, Большой Флоры и Анжелы Грейс вы знаете. Они в доме. И не зевайте там: Флора и Пападопулос — это динамит. Джек Конихан сейчас пробует забраться в дом. Вы двое держите черный ход. Кери и я пойдем с парадного. Игру начинаем мы. Вы следите, чтобы никто не ускользнул. Шагом марш!

Мы со смуглым человеком направились к веранде — широкой веранде, увитой с одного бока виноградом, на который падал изнутри через высокие, от полу, окна с занавесями желтый свет.

Едва мы сделали первые шаги по веранде, как одно из этих высоких окон шевельнулось — раскрылось.

Первое, что я увидел, — спина Джека Конихана.

Он открывал створку ногой и рукой, не поворачивая головы. За ним — лицом к нему, в другом конце ярко освещенной комнаты — стояли мужчина и женщина. Мужчина — старый, маленький, тощий, морщинистый, испуганно-жалкий Пападопулос. Я увидел, что он сбрил свои лохматые седые усы. Женщина была высокая, могучая, розовокожая, желтоволосая сорокалетняя великанша с ясными серыми глубоко посаженными глазами и красивым свирепым лицом — Большая Флора Брейс. Они стояли очень тихо, бок о бок, глядя в дуло пистолета, который был в руке у Джека Конихана.

Пока я стоял перед окном, наблюдая эту сцену, Том-Том Кери, подняв оба пистолета, шагнул мимо меня в высокое окно и встал рядом с парнем. Я не вошел за ним в комнату.

Взгляд испуганных карих глаз Пападопулоса перескочил на лицо смуглого человека. Серые глаза Флоры повернулись туда же неторопливо, а потом посмотрели мимо него на меня.

— Всем стоять! — приказал я и отошел от окна, на ту сторону веранды, где виноград рос реже.

Просунув голову сквозь виноград, так что лицо мое осветила луна, я посмотрел вдоль боковой стены дома. Тень в тени гаража могла быть человеком. Я вытянул руку в лунном свете и поманил. Тень приблизилась — Мики Линехан. Энди Макэлрой высунул голову из-за заднего угла. Я снова поманил, и он подошел вслед за Мики.

Я вернулся к открытому окну.

Пападопулос и Флора — заяц и львица — стояли, глядя на пистолеты Джека и Кери. Когда я появился, они снова посмотрели на меня, и полные губы женщины изогнулись в улыбке.

Мики и Энди подошли и встали рядом со мной. Улыбка женщины угрюмо потухла.

— Кери, — сказал я, — вы с Джеком стойте на месте. Мики, Энди, идите в комнату и примите Господни дары.

Когда оба агента вошли в окно, сцена оживилась.

Пападопулос закричал.

Большая Флора бросилась на него, толкнула его к черному входу.

— Беги! Беги! — крикнула она.

Спотыкаясь, он кинулся в дальний конец комнаты.

У Флоры в руках вдруг возникли два пистолета. Ее большое тело, казалось, заполняет комнату, словно одним только усилием воли она сделалась выше, шире. Она бросилась вперед, прямо на пистолеты Джека и Кери, заслонив от их пуль черный ход и убегавшего старика.

Сбоку мелькнуло неясное пятно — Энди Макэлрой сорвался с места.

Я схватил руку Джека, державшую пистолет.

— Не стреляй, — прошептал я ему на ухо. Пистолеты Флоры грохнули одновременно. Но она падала. Энди врезался в нее. Кинулся ей в ноги, как будто ей под ноги вкатили валун.

Когда Флора упала, Том-Том Кери перестал ждать. Его первая пуля прошла так близко к ней, что срезала ее кудрявые желтые волосы. Но прошла мимо: настигла Пападопулоса, как раз когда он выходил в дверь.

Пуля попала ему в поясницу — размазала его по полу. Кери выстрелил еще раз… еще… еще — в лежащее тело.

— Напрасный труд, — проворчал я. — Мертвее он не станет.

Он усмехнулся и опустил пистолеты.

— Четыре за сто шесть. — Всей его угрюмости, плохого настроения как не бывало. — За каждую пулю я выручил по двадцать шесть тысяч пятьсот долларов.

Энди и Мики уже скрутили Флору и тащили по полу. Я перевел взгляд с них на смуглого человека и тихо сказал:

— Это еще не все.

— Не все? — Он как будто удивился. — А что еще?

— Не зевайте и слушайте, что вам будет подсказывать совесть, — ответил я и повернулся к молодому Конихану: — Пойдем, Джек.

Я вышел через окно на веранду и прислонился там к перилам. Джек вышел следом и остановился передо мной, все еще с пистолетом в руке: лицо у него было усталое и бледное от нервного напряжения. Глядя мимо него, я мог наблюдать за тем, что происходит в комнате, флора сидела между Энди и Мики на диване. Кери стоял сбоку, с любопытством посматривая на нас с Джеком. Мы стояли в полосе света, падающего через раскрытое окно. Мы видели комнату — вернее, я, потому что Джек стоял к ней спиной, — из комнаты видели нас, но разговор слышать не могли, если только мы нарочно не заговорим громко. Все было так, как я задумал. — А теперь рассказывай, — велел я Джеку.

— Ну, я нашел открытое окно, — начал он.

— Эту часть я знаю, — перебил я. — Ты влез и сказал своим друзьям — Пападопулосу и Флоре, — что девушка сбежала и что идем мы с Кери. Ты посоветовал им сделать вид, будто ты захватил их в одиночку. Так вы заманите нас с Кери внутрь. Ты, как бы свой, — у нас в тылу, и втроем вы нас обоих захватите легко. После этого ты выйдешь на дорогу и скажешь Энди, что я зову его с девушкой. План был хороший — только ты не знал, что я не позволю тебе зайти ко мне за спину. Но я не об этом спрашиваю. Я спрашиваю, почему ты нас продал и что, по-твоему, теперь с тобой будет?

— Вы с ума сошли? — На его молодом лице была растерянность, в молодых глазах — ужас. — Или это какой-то?..

— Конечно, с ума сошел, — признался я. — Иначе бы разве позволил тебе заманить себя в западню в Сосалито? Но не настолько сошел с ума, чтобы и задним числом в этом не разобраться. И не заметить, что Анна Ньюхолл боится посмотреть на тебя. Не настолько сошел с ума, чтобы поверить, будто ты один захватил Пападопулоса и Флору против их желания. Я сошел с ума, но не окончательно.

Джек рассмеялся — беззаботным молодым смехом, только чересчур пронзительно. Глаза его не смеялись вместе с губами и голосом. Пока он смеялся, глаза переходили с меня на пистолет в его руке и обратно на меня.

— Говори, Джек, — хрипло попросил я, положив руку ему на плечо. — Скажи, ради Бога, зачем ты так поступил?

Парень закрыл глаза, сглотнул и вздернул плечи. Когда его глаза открылись, они блестели, и во взгляде была твердость и бесшабашное веселье.

— Самое плохое в этом, — сказал он грубо, убрав плечо из-под моей руки, — что я оказался неважным вором, верно? Мне не удалось вас обвести.

Я ничего не ответил.

— Пожалуй, вы заслужили право выслушать мой рассказ, — продолжал он после короткой заминки. Говорил он с нарочитой монотонностью, словно избегая всякой интонации и нажима, которые могли бы выдать его чувства. Он был молод, не научился еще говорить естественно. — Я встретился с Анной Ньюхолл три недели назад, у себя дома. Когда-то она училась с моими сестрами в одной школе, но в ту пору мы знакомы не были. А тут, конечно, сразу узнали друг друга: я знал, что она — Нэнси Риган, она знала, что я агент из «Континентала».

Мы ушли вдвоем и все обсудили. Потом она отвела меня к Пападопулосу. Мне понравился старикан, и я ему понравился. Он объяснил мне, как мы сможем раздобыть неслыханное богатство. Вот вам и все. Перспектива такого богатства заставила меня забыть о совести. О Кери я сказал ему, как только узнал от вас, а вас, вы совершенно правы, заманил в западню. Он решил, что будет лучше, если вы перестанете докучать нам до того, как обнаружите связь между Ньюхоллом и Пападопулосом.

После этой неудачи он хотел, чтобы я попробовал еще раз, но я решил, что с меня провалов хватит. Нет ничего глупее, чем неудачное покушение. Анна Ньюхолл не виновата ни в чем, кроме безрассудства. По-моему, она даже не подозревает о моем участии в грязных делишках — за исключением того, что я не пожелал способствовать их аресту. Вот, дорогой мой Шерлок, и вся почти исповедь.

Я слушал рассказ парня, всем своим видом стараясь выражать сочувственное внимание. Теперь я нахмурился и заговорил с укоризной, но все еще дружелюбно:

— Кончай дурака валять! Купился ты вовсе не на деньги, которые посулил Пападопулос. Ты встретился с девушкой, и у тебя не хватило характера сдать ее полиции. Но ты даже себе в этом не признался — из-за тщеславия, из-за гордости, ведь тебе хотелось считать себя крутым парнем. Таким, которого ничем не прошибешь. И Пападопулос раскусил тебя в два счета. Он назначил тебя на роль, которую ты хотел играть перед собой, — бандита-джентльмена, стратега, учтивого, отчаянного, злодея и всякую такую романтическую ерунду. Вот на что ты пошел, сынок. Ты не только спасал ее от каталажки, ты пошел гораздо дальше — и все для того лишь, чтобы показать свету, а главное себе самому, что действуешь так не из сентиментальности, а из дерзкого своеволия. И вот к чему ты пришел. Погляди на себя.

Не знаю, каким он себя увидел — таким же, как я его, или по-другому, — но лицо его медленно покраснело, и он не желал смотреть мне в глаза. Он глядел мимо меня вдаль, на дорогу.

Я смотрел в освещенную комнату у него за спиной. Том-Том Кери перешел на середину и стоял, наблюдая за нами. Я дернул углом рта — предупредил его.

— Ну хорошо, — снова начал Джек, но не знал, что сказать дальше. Он шаркал ногами и не смотрел мне в лицо.

Я выпрямился и отбросил все свое притворное сочувствие.

— Отдай мне пистолет, ты, шкура! — рявкнул я ему.

Он отпрянул, словно его ударили. Лицо его исказилось от бешенства. Он поднял пистолет — направил мне в грудь.

Том-Том Кери увидел, что пистолет поднялся. Смуглый человек выстрелил дважды. Джек Конихан свалился мертвым к моим ногам.

Мики Линехан выстрелил один раз. Кери упал на пол, из виска его полилась кровь.

Я перешагнул через тело Джека, вошел в комнату, опустился на колени возле смуглого человека. Он скорчился, хотел что-то сказать и не смог — умер. Я подождал, пока разгладится мое лицо, и только тогда поднялся.

Большая Флора вглядывалась в меня, прищурив серые глаза. Я встретил ее взгляд.

— Я еще не совсем понимаю, — медленно сказала она, — но если вы…

— Где Анжела Грейс? — перебил я.

— Привязана к кухонному столу, — сообщила она и продолжала размышлять вслух: — Вы устроили так, что…

— Ага, — кисло откликнулся я, — я Пападопулос номер Два.

Ее крупное тело вдруг задрожало. Красивое свирепое лицо потемнело от боли. Из глаз выкатились две слезинки.

Будь я проклят, если она не любила старого мерзавца!

В город я вернулся в девятом часу утра. Позавтракал, потом отправился в агентство и застал Старика за разбором утренней почты.

— Все кончено, — сказал я ему. — Пападопулос знал, что Нэнси Риган — наследница Тейлора Ньюхолла. Когда банковское дело провалилось и ему понадобилось убежище, он устроил так, что она спрятала его в загородном доме Ньюхолла. Держал он ее на двух крючках. Она жалела его как бестолкового и забитого старика, а кроме того, после налетов сама стала — пускай невольной — соучастницей.

Вскоре папа Ньюхолл отправился по делам в Мексику. Пападопулос сообразил, как можно заработать. Если Ньюхолла убьют, дочка получит миллионы, и старый вор знал, что сможет их отобрать. Он послал за границу Барроуза нанять мексиканских бандитов для убийства. Барроуз все сделал, но проболтался. Сказал своей дамочке в Ногалесе, что должен вернуться «во Фриско и получить со старого грека хорошие деньги», а потом приедет сюда и купит ей все на свете. Дамочка передала это Тому-Тому Кери. Кери смекнул, что к чему. И явился сюда за Барроузом. Утром он навестил Барроуза, чтобы выяснить, Пападопулос ли этот «старый грек» и где его найти; Анжела Грейс присутствовала при выяснении. Барроуз был под морфием и никаких резонов слушать не желал. Тогда смуглый человек стал урезонивать его ножом, но Барроуз так накачался наркотиком, что даже это не производило впечатления, и боль он почувствовал только тогда, когда смуглый человек уже сильно его обстругал. Анжелу Грейс эта картина привела в ужас. А когда прочла в вечерних газетах, какое изделие вышло из рук Кери, попыталась покончить с собой — больше не могла выносить видения, стоявшие у нее перед глазами.

Кери вытянул из Барроуза все, что он знал, но Барроуз не знал, где прячется Пападопулос. Пападопулос услышал о приезде Кери — как именно услышал, вам известно. Он послал Арли убить Кери. Кери легко уходил от парикмахера — покуда не заподозрил, что Пападопулос может прятаться в доме Ньюхолла. Он поехал туда, позволив парикмахеру сесть ему на хвост. Как только Арли понял, куда направляется Том-Том Кери, он решил помешать ему во что бы то ни стало и начал его нагонять. Кери только этого и ждал. Он застрелил Арли, вернулся в город и позвал меня с собой, чтобы поставить точку в этом деле.

Тем временем Анжела Грейс подружилась в камере с Большой Флорой. Она знала Флору, а Флора ее не знала. Пападопулос организовал Флоре побег. Двоим всегда легче бежать, чем одному. Флора взяла с собой Анжелу, привезла к Пападопулосу. Анжела бросилась на него, но Флора сбила ее с ног.

Флора, Анжела Грейс и Анна Ньюхолл, она же Нэнси Риган, в окружной тюрьме, — закончил я. — Пападопулос, Том-Том Кери и Джек Конихан убиты.

Я замолчал и раскурил сигарету — не торопясь, внимательно разглядывая и сигарету, и спичку по ходу дела. Старик взял со стола письмо, опустил не прочтя, взял другое.

— Они убить! во время задержания? — В его мягком голосе не слышалось ничего, кроме обычной беспредельной вежливости.

— Да. Кери убил Пападопулоса. Чуть позже он застрелил Джека. Мики, ничего не зная… видя только, что смуглый человек стреляет в Джека и в меня — мы стояли друг против друга и разговаривали, — выстрелил в Кери и убил его. — Слова скручивались у меня на языке, не желали складываться как положено. — Ни Мики, ни Энди не знают, что Джек… Никому, кроме вас и меня, не известно, в чем было… чем занимался Джек. Флоре Брейс и Анне Ньюхолл это известно, но, если мы скажем, что он все время действовал по приказу, опровергнуть нас никто не сможет.

Старик кивнул и улыбнулся улыбкой доброго дедушки, но в первый раз за много лет я его понял — понял, о чем он думает. Он думал, что если бы Джек вышел из этого дела живым, мы оказались бы перед паршивым выбором: отпустить его на все четыре стороны или испортить физиономию агентству, признав во всеуслышание, что один из наших агентов — уголовник.

Я бросил сигарету и встал. Старик тоже встал и протянул мне руку.

— Благодарю вас, — сказал он.

Я пожал ему руку, и я понял его, но исповедоваться мне было не в чем — даже молча.

— Так получилось, — медленно сказал я. — Я разыграл карты так, чтобы извлечь выгоду из обстоятельств… но так уж получилось.

Он кивнул с благосклонной улыбкой.

— Недельки две отдохну, — сказал я уже от двери. Я почувствовал усталость.

Примечания

1

Гонорар за рассказы автор перечисляет в фонд Мемориала жертвам сталинизма.

Content

Аграновский Валерий Абрамович и др Поединок. Выпуск 16

― Повести ―

Валерий Аграновский

ПРОФЕССИЯ: ИНОСТРАНЕЦ

Автор:

Конон Трофимович:

Ведущий:

Конон Трофимович:

Ведущий:

Конон Трофимович:

Автор:

Ведущий:

Конон Трофимович:

Ведущий:

Конон Трофимович:

Дейл Карнеги:

Конон Трофимович:

Автор:

Аркадий Голуб (он же А. Алексеевский, он же А. Голубев):

Конон Трофимович:

Автор:

Джеймс Донован:

Ведущий:

Конон Трофимович:

Полковник А.:

Джеймс Донован:

Конон Трофимович:

Ведущий:

Автор:

Конон Трофимович:

Автор:

Ведущий:

Конон Трофимович:

Автор:

Детектор правды

Анатолий Степанов

ФУТБОЛИСТ

Анатолий Удинцев

РОЗЫСК

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Владимир Яницкий

ЦАРСТВО МОРДАСТОЕ

― Страницы архива ―

Юрий Митин

ШЕРЛОК ХОЛМС И ЕГО СОВРЕМЕННИКИ

― Антология «Поединка» ―

Борис Савинков

КОНЬ ВОРОНОЙ

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Анатолий Луначарский

ПРЕДИСЛОВИЕ К РАССКАЗУ «В ТЮРЬМЕ»

Борис Савинков

В ТЮРЬМЕ

― Зарубежный детектив ―

Дэшил Хэммет

БОЛЬШОЙ НАЛЕТ

Дэшил Хэммет

106 ТЫСЯЧ ЗА ГОЛОВУ

Примечания