Д.Б. Прусаков

Додинастический Египет. Лодка у истоков цивилизации

Светлой памяти моего научного руководителя в аспирантуре Института востоковедения РАН доктора философских наук Эдуарда Сальмановича Кульпина-Губайдуллина (1939–2015)

ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ РАН

УНИВЕРСИТЕТ ДМИТРИЯ ПОЖАРСКОГО

Печатается по решению Ученого совета Университета Дмитрия Пожарского

Научные рецензенты:

к. иск. М.А. Чегодаев,

д. и.н. А.Е. Демидчик

Введение

«The Upper Egyptian desert is a country

known only to a very few» [461].

В начале 1887 г. 33-летний английский археолог Уильям Мэтью Флиндерс Питри обследовал отрезок верхнеегипетской долины Нила в районе Асуана, копируя древние граффити, которыми «кишели» окружающие утесы. Среди сотен наскальных надписей и изображений времен фараонов он наблюдал примитивные рисунки лодок, появившиеся здесь, по его квалифицированному допущению, «задолго до всех известных нам памятников Египта». Питри не придал этим дописьменным художествам особого значения, даже не поместив их прорисовки в свою «отчетную» публикацию [351]. И впрямь, что необычного в лодках, какими бы старинными они ни были, на берегу реки? Иное дело – пирамиды Гизы, 80-футовый гранитный колосс Рамсеса II в Тайнее или «фаюмские портреты»… Будущий сэр Флиндерс Питри [415] тогда едва ли догадывался, что приоткрыл новый горизонт египетской археологии, «отцом» которой его впоследствии нарекут признательные соотечественники [178 и др.].

Спустя двадцать лет другой молодой англичанин, Артур Вейгалл, исполнявший обязанности главного инспектора древностей Верхнего Египта в Луксоре и регулярно выезжавший в Восточную пустыню, решил осмотреть небольшой, но чрезвычайно богатый крашеными рельефами «пещерный» храм XIX династии в Вади Аббад, которое образует устьевый участок крупной системы сухих русел Вади Баррамийа, впадающей в правобережную долину Нила. Святилище вырубили в скальной толще по повелению фараона Сети I, отца Рамсеса II Великого, «на благо проходивших там рудокопов с различных золотых приисков неподалеку от Красного моря», чтобы они могли «возносить молитвы богам пустыни», прежде всего ее покровителю Мину. Этот памятник – «жемчужина прошлого», «один из наиболее хорошо сохранившихся египетских храмов», – был открыт для европейцев в 1816 г. французским путешественником-естествоиспытателем Фредериком Кайо и до Вейгалла, по его словам и к его искреннему удивлению, посещался всего двумя египтологами: К. Р. Лепсиусом и В. С. Голенищевым. Из иностранцев за почти столетие еще только «несколько горных инженеров и старателей видели святыню, но так как они обезобразили ее стены своими автографами, можно лишь пожалеть о том, что и им не сиделось дома» [461].

Рис. 1. Лодки Вади Аббад. Доисторические петроглифы

Здесь, в полузабытом пустынном уголке почти в 60 км от Нила на гладких поверхностях отвесной скалы, приютившей храм, и двух ее массивных обломках вблизи устроенного под ней колодца[1] Вейгалл обнаружил «очень много выцарапанных или выдолбленных рисунков, вне всякого сомнения принадлежащих архаической и даже доисторической эпохе». Среди них заметно выделяются «многочисленные изображения странных ладей», которые он добросовестно перерисовал чернилами, а потом напечатал (рис. 1), хотя в целом проявил к этому феномену интереса не больше, чем Питри к первобытным петроглифам лодок у Асуана, посвятив ему менее страницы своих в остальном довольно подробных, изобилующих художественными описаниями мемуаров [461]. Пусть Вейгалл, проживший в Египте около десяти лет, и стяжал у современников репутацию египтолога инспекционной активностью, участием в археологических раскопках и публикациями соответствующего профиля [230], практический и «промышленный» ум этого истинного британца, похоже, куда сильнее занимали географическое положение и остаточный ресурсный потенциал древних каменоломен и, особенно, золотых выработок, состояние ведущих к ним через пустыню дорог и здешние перспективы автомобильного транспорта, действующие колодцы и удобные места для биваков и т. и. Что до его научных концепций, то, например, древнеегипетские золотоносные жилы он считал «копями царя Соломона», а верхнеегипетскую Восточную пустыню – библейской страной Офир[2], откуда иудейскому самодержцу, согласно 3-й книге Царств (9: 26–28), доставили на корабле Красным морем 420 талантов золота. Однако Вейгалл не связывал рисунки загадочных судов на «золотых» сухопутных маршрутах Египта ни с иноземными гостями, ни с нильскими речниками. При этом его вовсе не смущало столь удаленное развитие доисторическими камнерезами «навигационной» темы как от моря, так и от Нила; для Вейгалла лодки в глубине «Красной земли» априори не имели ничего общего с реальностью, а были чисто культовым явлением: «священными барками, которые в древности составляли такую существенную часть египетского религиозного церемониала». Конкретно, он видел в них атрибут нарождающегося поклонения Мину, богу плодородия и сберегателю путей и странников в Восточной пустыне, обосновывая свою догадку наличием на одной из петроглифических ладей у храма в Вади Аббад антропоморфной фигуры с «поднятым цепом» [461].

На первый взгляд, неверие не только Вейгалла, но и ряда позднейших исследователей в некогда физическое присутствие в египетских восточных вади лодок «диковинной» формы, увековеченных петроглифами как рассмотренного, так и открытых в дальнейшем скоплений, имеет полное оправдание: «Жара в пустыне сильнейшая, в колодцах не всегда хватает воды. Скалы настолько горячи, что до них нельзя дотронуться голыми руками, а ботинки дают лишь слабую защиту ступням. Находясь на солнцепеке, лучше снять с пальца кольцо, иначе раскаленный металл сожжет кожу до волдырей» и т. п. [461]. Безводное каменное пекло – и вдруг какие-то лодки?

С другой стороны, по свидетельству того же Вейгалла, в его времена в этих местах с их труднопереносимыми зноем и сушью удачливому охотнику удавалось добыть газель. Совсем недавно английский египтолог Тоби Уилкинсон писал о «на удивление обильной растительности» в отдельных восточных вади, где его экспедиция однажды спугнула своими внедорожниками небольшое стадо газелей [470]. Путешествующие по Верхнему Египту в наши дни авторы рассказывают о случающихся там грозах с градом «с куриное яйцо» и о бушующих потоках, возникающих в ущельях после выпадения ливневых осадков [392]. Утонуть в североафриканских вади – актуальная опасность для людей и животных, застигнутых в них редкими, но обладающими огромной силой дождями Сахары [9]. Рисунки слона и гиппопотама рядом с лодками на скалах Вади Аббад напоминают о том, что на известном этапе дофараоновского прошлого, когда, вероятно, они и были сделаны, климат нынешней аридной и гипераридной Восточной пустыни отличался весьма высокой и устойчивой влажностью [19; 40]. Да и собственно ее протяженные вади являются не чем иным, как пересохшими руслами древних рек, впадавших в Нил, а значит, объективный исследователь не только вправе, но и обязан предусмотреть хотя бы гипотетическую возможность существования в их бассейнах столь же древних плавсредств, запечатленных здесь не в исключительно магическом или культовом качестве (хотя огульно отвергать подобные трактовки я бы тоже не стал [ср. 22]), а еще и как «иллюстрация» самой что ни на есть повседневной действительности.

Рис. 2. Лодки долины Нила. Роспись доисторической керамики

Для сравнения, вскоре после находки лодок в петроглифическом исполнении у Асуана Флиндерс Питри и, сразу же за ним, Жак де Морган раскопали множество их специфических начертаний красителем на керамических горшках в верхнеегипетских доисторических могильниках Нагады, Балласа и Абидоса (рис. 2) [326; 367], и никто не оспаривал казавшуюся всем очевидной мысль, что такие многовесельные суда когда-то ходили по Нилу, а не были фантазией или галлюцинацией первобытных художников, творивших на его берегах. Единственное связанное с лодками данного типа недоразумение состояло в том, что поначалу некоторые ученые сочли их «укрепленными жилищами», «фортами», «хуторами» или «храмами» [433]; в частности, на заре российской египтологии это утверждал В. М. Викентьев [7] и допускал Б. А. Тураев [54]. Когда же оно аргументированно разрешилось, и сторонников «архитектурной» версии почти не осталось, вниманием археологов и искусствоведов завладела бросающаяся в глаза графически-стилистическая «развилка»: ладьи, рисунки которых преобладали в долине Нила, украшая прежде всего расписную керамику, очертаниями корпуса принципиально отличались от «кораблей пустыни», изображенных на скале у святилища Сети I в Вади Аббад и, как показали дальнейшие аналогичные находки, господствовавших в доисторической петроглифике бывших нильских восточных притоков. Едва ли такое территориальное размежевание судовых форм – а по сути, конструкций – могло быть случайным и при условии, что первые «художники наблюдали на реке собственными глазами», вторые же были вымышленными образами, «определенно связанными с потусторонним миром» [479], и, особенно, при условии реальности тех и других. Неизбежно возникали вопросы «культурно-антропологического» взаимоотношения и уточненной датировки рисунков лодок на Ниле и в удаленных от него вади. Наконец, главенствующие в ранних петроглифах южной Восточной пустыни кораблеподобные ладьи, нетипичные для дофараоновского долинного Египта, способствовали рождению и поныне живой палеоэтнографической теории его завоевания некоей «прогрессивной» заморской «расой», резко развернувшей здешний племенной мир к государству и цивилизации. Новая проблема ждала своих аналитиков.

* * *

Для удобства читателя, далекого от узкоакадемических нюансов темы этой книги, коснусь основ археологической хронологии древнейшего Египта. Истории фараонов (конец IV – вторая половина I тыс. до и. э.) в современной египтологической «доктрине» и терминологии предшествует додинастический период. По давней научной традиции, идущей от английских археологов Гая Брайтона и Гертруды Кэтон-Томпсон [122] и получившей датировочные ориентиры благодаря последующим радиоуглеродным измерениям [233; 234; 253], он открывается верхнеегипетской неолитической культурой Бадари [36], которая происходила из неустановленного пока географического очага и имела тенденцию к распространению в долине Нила выше Асиута, возможно, с доступом к Красному морю по вади (тогда рекам?) Восточной пустыни между 4500 и 3700/3600 или, строже, в 4400–4000 гг. до и. э. [40].

Бадарийскую культуру в Верхнем Египте, по-видимому, постепенно заместила, если не произросла из нее, поздненеолитическая амратская, названная так Флиндерсом Питри по комплексу древних могильников ал-Амры в окрестностях Абидоса, где вели раскопки его ученики [382]. За ней уже в порядке «революционных» новаций следовала технологически качественно продвинутая энеолитическая культура, которую Питри назвал герзейской, вероятно, чтобы само имя, заимствованное у небольшого додинастического кладбища ал-Герзы близ Мейдума [368], напоминало о ее глубоком проникновении в пределы Нижнего Египта, т. е. о демографическом, торгово-хозяйственном и общественном сдвиге к будущему государственному образованию «Обеих Земель» от Дельты до первых нильских порогов. Между герзейской и начальной династической «эрами» Питри выделил особый период, стадиальными отличиями которого являлись «прибыль (изделий из) меди» и «письменность», назвав его семайнским «в честь» местечка ас-Семайна в районе Кены и подчеркнув, что это именно временной отрезок, лишенный самостоятельных культурно-археологических признаков [365].

Не обладая техническими средствами даже отдаленного подступа к абсолютной календарной хронологии дофараоновского Египта и в меру своих знаний ее домысливая[3], Питри разработал оригинальный метод сравнительной датировки, основанный на тщательной систематизации керамики из отобранных им 900 додинастических верхнеегипетских захоронений Нагады, Балласа, Абадийа и Ху, каждое из которых содержало не менее пяти разноклассных сосудов, с учетом ее теста, формы, цвета, орнамента и т. п.; «корректность результатов» поверялась сопутствующим погребальным инвентарем: «каменными вазами, шиферными палетками, кремневыми орудиями и т. д.» [352; 355; см. также 292]. Отследив и просчитав распределение по указанным могилам свыше 700 разновидностей глиняной посуды, разбитой им на 9 классов («черноверхая» B-ware, «крестолинейная» C-ware, «черная с резным орнаментом», или «нубийская» N-ware, «с волнистыми ручками» W-ware, «расписная» D-ware и др.), Питри построил шкалу «последовательных дат» S. D. («Sequence Dating»), которую затем наложил на распознанные им археологические «эры». Поскольку он предвидел находки более раннего времени (каковые вскоре успешно предъявят научному миру Брайтон и Кэтон-Томпсон, открыв бадарийцев), нулю его относительной шкалы соответствовала «дата» S. D. 30, она же – нижняя хронологическая граница амратской культуры, когда, как он потом напишет, «бадарийская со всей очевидностью пошла на убыль», и на верхнеегипетском Ниле появились «дикари, не имевшие ничего, кроме скудных гончарных изделий» [365].

Если не вдаваться в разночтения предварительных версий, амратскому периоду у Флиндерса Питри в общем виде отвечает интервал S. D. 30–40, герзейскому – S. D. 41–60, семайнскому – S. D. 61–78. Позже ученый отделит «датами» S. D. 77–78 так называемую «нулевую» династию, зародившуюся якобы на волне вторжения в долинный Египет «новой расы»; «дата» S. D. 79 будет им увязана с основателем I династии Аха (Мином), S. D. 80 – с царем той же династии Джетом, S. D. 81 – с царицей Мернейт, которую Питри считал его преемницей, S. D. 82 – с царем поздней I династии Семерхетом, S. D. 83 – с царем ранней II династии Ранебом, S. D. 84 – с царем той же династии Перибсеном, S. D. 85 – с царем Хасехемуи, завершившим II династию; «дата» S. D. 86, отмечающая начало III династии фараонов, прервет относительную хронологическую линейку Питри в ее полной авторской редакции [369].

Датировочная модель «отца египетской археологии» неоднократно критиковалась уже его современниками, хотя ни они, ни дальнейшие поколения специалистов вплоть до наших дней не призывали совершенно от нее отказаться, ограничиваясь лишь посильными корректировками этой «архаичной периодизации» [459]. Немецкий египтолог Александр Шарф, например, констатировал неудовлетворительную «работу» «последовательных дат», выведенных на базе керамики доисторических могильников Верхнего Египта, применительно к родственному археологическому материалу севера страны [402][4]. Он, а за ним немецко-английский эксперт по египетской предыстории Элиза Баумгартель, немало потрудившаяся над неописанными и неопубликованными находками Питри [93], ввели для «его» части додинастического периода дополнительную и ставшую классической номинацию «Нагада» по названию древнего верхнеегипетского поселения и известнейшего местоположения раскопок [44], дав амратской и герзейской культурам альтернативные наименования, соответственно, Нагада I и Нагада II и распространив последнюю на семайнский «внекультурный» интервал, что, по сути, отрицало его идею как таковую [91; 403; ср. 278; 280]. Наиболее же признанной и часто встречающейся сегодня в специальной литературе «ревизией» относительной хронологии Флиндерса Питри, на самом деле ее скорее подтверждающей, является система «стадий» («Stufen») немецкого египтолога Вернера Кайзера, привлекшего для своей реконструкции публикацию археологически хорошо изученного и задокументированного доисторического кладбища в Арманте [320] и уделившего особое внимание, наряду с положением керамики в ямах, пространственному распределению («горизонтальной стратификации») захоронений разных времен по территориям могильников [274]. Согласно этой хронологической модели, послебадарийский додинастический период делится на крупнейшие отрезки Нагада I, практически тождественный амратскому, Нагада II, почти совпадающий с герзейским, и Нагада III, аналог семайнского, получивший и другое, закрепившееся в науке название – протодинастический, отданный «нулевым» династиям египетских правителей [63]; «культуры» Нагада I–III, в свою очередь, подразделяются на «стадии» Ia-c, IIa-d2 и Ша1-Ь2 [277], причем «стадия» Па с ее «крестолинейной» керамикой C-ware (см. ниже) по данному признаку может быть смещена в позднеамратскую «эру» Питри [142], куда некоторые археологи, руководствуясь в том числе радиоуглеродными датировками, относили и кайзеровскую «стадию» ПЬ [235; ср. 243; 290].

За протодинастическим периодом в египтологической традиции следует архаический [189], охватывающий I и II фараоновские династии[5], или, по другой версии, раннединастический, в таком случае, как правило, вбирающий в себя еще и III «дом» [468]. Прибегая к классическим и древним текстам, в частности, фиксирующим гелиакические восходы Сириуса на Ниле, американский египтолог Уильям Хэйс вычислял «точную» дату воцарения I династии: 3119 или 3089 г. до и. э. [241]; другие «текстовики» выводили некие вероятностные хронологические рамки начала архаики: 3100–2900 гг. до и. э. [342; 434]. Выдающийся русский египтолог О. Д. Берлев, также опиравшийся на письменные источники, помещал основателя III династии Джосера в первую половину XXVIII в. до и. э. [3].

Для верификации подобных гуманитарных выкладок были крайне желательны независимые инструментальные датировки, при этом опыты с соответствующими египетскими древностями разработчика радиоуглеродного метода американского физикохимика Уилларда Либби редко учитывались даже осведомленными о них историками вследствие неприемлемо большой погрешности: так, полученная им для «великолепной сохранности» образца акации из гробницы Джосера в Саккаре средняя некалиброванная дата составила 3979 ± 350 14С л. н. [75; 302], что равносильно календарному разбросу между 2920 и 1985 г. до н. э.[6] Датировка Либби волосяного и кожного материала, относимого археологами к периоду Нагада, дала в среднем столь же «размытый» результат 5395 ± 300 14С л. и. [300; 301], т. е. ок. 4520–3850 гг. до и. э., который к тому же в свете сегодняшних хронологических реконструкций подошел бы разве что бадарийской культуре. Известный английский археолог арабского происхождения Фехри Хассан по позднейшей усовершенствованной, с погрешностями на порядок ниже, радиометрии древнейших поселений (именно они, а не могильники, до поры «поставляли» львиную долю египетских 14С-дат) калибровал «свой» додинастический период в границах 4000–3050 гг. до и. э. [235]. Первый подвергнутый систематическому (до сотни образцов растительных остатков, человеческих волос, фрагментов тканей и др.) и при этом особо точному радиоуглеродному датированию с использованием ускорительного масс-спектрометра доисторический «некрополь» N7000 у Нага ад-Дейр в Верхнем Египте [308] обнаружил для керамических классов Флиндерса Питри календарные пределы ок. 3800–3090 гг. до и. э. [396; 397].

Еще несколько калиброванных «реперов» от современной египетской археологии: последнему представителю I династии Каа ставится в приблизительное соответствие датировочный маркер 2920–2910 гг. до и. э. [220], ее основателю Аха – 2955–2925 гг. до и. э., «Скорпиону» из «нулевой» династии – ок. 3150 г. до и. э. [105]. Сказанного достаточно, чтобы свободно ориентироваться в культурно-хронологической канве нижеследующего повествования.

Глава 1

В поисках элементарных конструкций

«…it seems easier to say

what early craft would not have been

rather than what they were» [267].

Ханс Винклер и его первобытные «цивилизации»

Петроглифическую лодочную «армаду» каменистых вади египетской Восточной пустыни первым попытался систематизировать сегодня мало кому известный немецкий этнолог и антрополог Ханс Александр Винклер [477–479]. В профессиональном обращении к наскальным граффити удаленного от Нила немноголюдного региона, от которых «никто не ждал важной археологической информации», он имел, не считая А. Вейгалла, хотя и единичных, но поголовно заслуженных или выдающихся предшественников, вошедших в анналы мировой египтологии: пруссака К. Р. Лепсиуса [299], русского В. С. Голенищева [11], англичанина Ф. Грина [225], француза П. Монтэ [154]. Однако лишь Винклер в 1936–1937 гг. открыл и задокументировал около полусотни местонахождений доисторических петроглифов в Верхнем Египте «между Кеной и Асуаном», главным же образом «вдоль трассы Куфт – Косейр и в примыкающих вади», включая, как одно из основных, юго-восточное направление на бывший грекоримский красноморский порт Беренику. Выбор физико-географического района для своих стартовых полевых исследований ученый логично объяснял тем, что «путь от Нила к Красному морю здесь кратчайший, и через пустыню ведет древняя дорога с водными источниками» [479][7].

У рассматриваемого района есть и другая существенная особенность. Он образован двумя крупнейшими в этой полосе Сахары системами пересохших речных русел: Вади Хаммамат и Вади Баррамийа. В целом Восточная пустыня покрывает 222000 км^2, или ок. 22 % территории Египта. Суммарная водосборная площадь здешних бесчисленных вади составляет 147820 км^2, или 66,6 % поверхности пустыни и ок. 15 % территории страны. Эти сухие русла, разделенные невысоким горным хребтом Этбая и короткой частью спускающиеся к красноморскому побережью, своей основной сетью (105580 км^2 ≈ 71,4 %) устремлены к Нилу Из слагающих ее весьма разветвленных «индивидуальных» водосборов обширностью бассейнов резко выделяются ал-Хаммамат площадью 7700 км^2, с устьем близ Коптоса, и соприкасающийся с ним северными «ветвями» ал-Баррамийа площадью 6900 км^2, с устьем напротив Эдфу [321]. По этим артериям через водораздел Этбая и пролегали одни из древнейших, наименее протяженных (всего ок. 160 и 200 км по параллелям 26 и 25 град. с. ш.) и самых обеспеченных естественными питьевыми ресурсами сквозных маршрутов, связывавших долину Нила с Красным морем, на которых остались следы человеческих стоянок и погребений по крайней мере уже ранненеолитической верхнеегипетской культуры Бадари [162; 388].

Карта 1. Египетско-нижненубийский Нил: основные археологические памятники и населенные пункты, рассматриваемые и упоминаемые в книге

Карта 2. Основной ореол «лодочных» петроглифов в Восточной пустыне Египта

Едва ли случайно, что именно в данном сегменте Восточной пустыни (см. карты) наблюдается максимальная плотность наскальных надписей и изображений с глубочайшей древности до наших дней, среди них в 65-100 км от Реки, словно некая художественная аномалия на этой безводной натуре камня и песка – уникальная территориальная концентрация знакомых нам загадочных первобытных петроглифов, акцентирующих огромные ладьи с высокими, перпендикулярными корпусу краями. Подобно графическим аналогам, зафиксированным Вейгаллом у святилища Сети I в Вади Аббад, своей еще большей «отчужденностью» от Главного Нила они вновь и вновь возвращают к мысли о его исчезнувших притоках, когда-то сбегавших с «Красноморских холмов». Чрезвычайная геоморфологическая развитость Вади Хаммамат и Вади Баррамийа подталкивает к умозаключению, что в голоценовые периоды глобального увлажнения климата и избытка атмосферных осадков в египетском нильском бассейне прежде всего именно они являлись вместилищами полноценных рек со стабильным стоком дождевого и грунтового питания. В раскидистых руслах Вади Хаммамат, причем как в складках рельефа, сохраняющих дневную тень и особенно удобных для отдыха людей, так и на открытых палящему солнцу участках Винклер обнаружил не менее двадцати четырех «лодочных» сюжетов разного содержания, в том числе гигантское наскальное панно на широко разрекламированной теперь «стоянке 26» в приточном вади Абу-Васил[8], где во множестве изображены большие и малые ладьи со стоящими на них антропоморфными колоссами, охотники с луками, антилопы, гиппопотамы, страусы, собаки, рогатый скот и др. [479]. Позднее немецкие археологи Вальтер Реш и, по его следам, Геральд Фукс нашли целый ряд скал с похожими картинами в Вади Баррамийа [207; 389]. Даже скоротечные автомобильные поездки в Восточную пустыню Тоби Уилкинсона сопровождались новыми находками петроглифических композиций, включающих лодки и относящихся к дофараоновскому времени, среди которых выделяется сцена в Вади Баррамийа с внушительной флотилией из полутора десятков судов [470]. Приумножение изобразительного материала такого рода стало возможным также благодаря поисковым проектам нескольких энтузиастов вроде Дэвида Рола[9], начинавшимся как любительские, но оказавшимся в результате небесполезными для развития археологического знания и отчасти востребованными наукой [167; 200].

С точки зрения Винклера, ранние наскальные рисунки «на всех континентах» характеризуются той степенью графического и тематического («животные и люди») примитивизма, которая придает им «общемировое» сходство, еще не позволяя говорить о выработанных особых, безошибочно узнаваемых художественных стилях, например, «династического Египта, античной Греции или Китая». Тем удивительнее показалось ему присутствие в египетской первобытной петроглифике лодок, к тому же в таком массовом количестве, которое до того он встречал только в Скандинавии с ее предопределенной самой природой мореплавательной культурной составляющей. В очертаниях ладей Восточной пустыни исследователь различил «специфические формы», послужившие ему основанием для версии, созвучной выдвинутой Флиндерсом Питри теории «цивилизующего» завоевания предфараоновского Египта «новой расой»[10], что часть древнейших верхнеегипетских петроглифов оставлена не коренными обитателями до– и раннединастической долины Нила и ее окрестностей, а народом иноземного – «заморского» происхождения [479].

«Материал, собранный со скал» экспедициями Винклера, в целом демонстририует хронологический разброс «от современности до предыстории», включая (не считая новейшие «автографы» дорожных рабочих, военных, туристов и т. и.) «надписи», «знаки» и «рисунки» арабские, коптские, латинские, греческие, набатейские, арамейские и, конечно же, египетские эпохи фараонов с их неповторимым «художественным каноном» в обрамлении иероглифики, иератики и демотики. Однако абсолютное большинство найденных в Египте петроглифов лишено сопутствующих письмен и, хотя «не поддается точному датированию», по этому и ряду других внешних признаков (например, изображению «древней» влаголюбивой фауны) «явно старше»: рассуждая так, Винклер устанавливал их принадлежность четырем протоэтническим группам, которые он называл «доисторическими культурами» и даже «цивилизациями» [479].

Первыми в этой племенной череде описательно у него фигурируют «горцы-автохтоны», идентифицированные им как «хамиты» – предки всех последующих жителей Западной и Восточной пустынь Египта. Согласно Винклеру, они населяли «степи и горы, окаймляющие Нил», на протяжении нескольких тысячелетий, «возможно, вплоть до династических времен». По его трактовке рисунков, то были охотники, уже приручившие крупный рогатый скот и пришедшие в здешние края «очень рано», когда в Египте «выпадало достаточно дождей, чтобы обеспечить кормом жирафа и слона», и эти прожорливые фитофаги, к которым нужно добавить носорога, еще водились в нынешних пустынях вокруг Нила, служа первобытным «художникам» добычей и повседневной живой натурой. Именно данной «цивилизации» Винклер приписывал львиную долю петроглифов, обнаруженных им на территории Египта, подчеркивая такое свойство этого самого длительного изобразительного пласта, как полное отсутствие батальных сцен при том, что «горцы», судя по их охотничьим сюжетам, располагали эффективным метательным оружием: большим двояковыгнутым луком «в форме цифры 3». Главное же, «для этих людей судоходство не имело никакого значения», и «лишь однажды (быть может, дважды)» они ассоциируемы на наскальных рисунках с «серповидной лодкой», но в подобных случаях (примечательная деталь, зафиксированная Винклером) рядом уже нет «животных, любящих воду», в том числе столь типичных для древнего Египта речных обитателей, как крокодил и гиппопотам [479]. При всей бесспорной археологической неокончательности таких «зримых» свидетельств они, не будучи опровергнуты дополнительным петроглифическим материалом, теоретически могут только подтверждать мысль, что винклеровы «горцы-автохтоны» не были непосредственно связаны с упоминавшимися выше огромными ладьями с задранными носом и кормой в удаленных от Нила «глубинах» Вади Хаммамат и Баррамийа, а сами эти ладьи в тамошней доисторической наскальной изобразительности потеряли актуальность на климатическом этапе «терминального» голоценового опустынивания страны за границами плодородной нильской долины, «после того, как Египет покинули жираф и слон».

Долговечным «горцам-автохтонам», по реконструкции Винклера, «какое-то время пришлось делить свою землю с двумя чужими народами». Один из них оставил в восточных и, несравнимо меньше, в западных вади («бросающаяся в глаза черта наскальных рисунков этих людей») петроглифы лодок, своим «серповидным» абрисом очень сходных с теми, которые изображались красителем по единому графическому стандарту на так называемой «декорированной» керамике (D-ware Флиндерса Питри) из герзейских могильников Египта. Руководствуясь столь определенной «главной связью», Винклер квалифицировал эту «цивилизацию» как «ранних обитателей долины Нила», которые «хорошо известны» благодаря раскопкам в ней додинастических памятников и могут по объему петроглифики претендовать на самостоятельную «волну вторжения» в Восточную пустыню, где они обнаруживают свое присутствие вплоть до фараоновской архаики. Здесь в пещерах и на склонах вади ими запечатлены эпизоды охоты с собакой и луком «в форме буквы С», с веревочной петлей на крупных рогатых животных и гарпуном на гиппопотама. Изредка на их рисунках (предположительно, древнейших) еще попадаются слон и жираф; сцены войны не найдены. При этом, как для выходцев с великой Реки, едва ли когда-нибудь с ней порывавших, «лодки для них имели большое значение», и Винклер даже настаивал на ритуальном смысле по крайней мере некоторых из их петроглифов, в первую очередь тех, где на лодках или в другой обстановке изображены антропоморфные фигуры в «молитвенной» позе, с поднятыми «особым жестом» над головой руками.

Следует заострить внимание на теме лодочного волока, которая несколько раз наблюдалась Винклером в дистанцированной от Нила петроглифике этого народа [479]: данный сюжет, как бы предрекающий один из мотивов художественной отделки гробниц и погребальной утвари эпохи фараонов (божества, тянущие на веревке священную ладью Ра), ученые наиболее убежденно толковали в контексте первобытного оформления «классических» древнеегипетских культов, в частности, заупокойного и солнечного [470], – но если допустить, что за такого рода «изобразительно-мифологическими архетипами» все же кроется реальный мир египетской предыстории, то, возможно, наметится дополнительный подход к прояснению его природно-климатического характера в пространстве и во времени, ибо волок представим только там и тогда, где и когда водные пути прерываются или пересыхают [41]. Забегая вперед, отмечу, что лодки в сценах волока на скалах Восточной пустыни разительно отличаются от «серповидных» в орнаменте герзейской посуды D-ware высокими «переломленными» краями (ср. рис. 59 и 62), и это, вероятно, свидетельствует о той или иной причастности «ранних обитателей долины Нила» Винклера к «загнутым прямоугольником» большим петроглифическим ладьям из Вади Хаммамат и Вади Баррамийа, относящимся к сложнейшим и интереснейшим археологическим проблемам египетской «Красной земли».

Ладьи подобного типа Винклер считал визитной карточкой второго установленного им по «почерку» рисунков народа, временно соседствовавшего с «горцами-автохтонами», который он назвал «восточными захватчиками». Их петроглифы встречаются «по всей Восточной пустыне»[11] и не найдены в Западной, если не причислять к ней левобережные «утесы около Нила», будто «богатая нильская долина» и была настоящей целью «завоевания». Эта «цивилизация» на территории Египта охотилась уже известными нам средствами, с простым луком «в форме буквы С» и арканом, ее рисунки наполняет обычная для первобытности местная фауна, знакомая исследователям по художествам «соседних» племен: слон, жираф, гиппопотам, ибекс, антилопа, дикий осел, страус, крупный рогатый скот, собака и др. «Судоходство» для нее было «важно не меньше, чем для ранних обитателей долины Нила». Вместе с тем Винклер разглядел в ней «общность, резко выделяющуюся из народов, представленных петроглифами Верхнего Египта». Примета внешнего облика «захватчиков» – одно или несколько перьев на голове, но главное их отличие в том, что «они связаны с лодкой прямоугольной формы, чужеродной Египту» (курсив мой. – Д. П.) [479].

Рис. 3. Лодки египетской Восточной пустыни. Доисторические петроглифы

Изображения этих «иноземных» ладей Винклер оценивал как вершину своих археологических изысканий в египетских пустынях. «Их корпус ровный; нос и корма загнуты вверх под прямым углом»; многие имеют «команды, обозначенные маленькими штрихами и показывающие, что эти лодки были достаточно велики для перевозки значительного количества людей», уточню, в «штрихах» исчисляющихся десятками. Нередко над такими лодочными экипажами, существенно превосходя их ростом, возвышаются «капитаны» с вытянутой вперед рукой, словно указывающие направление плавания (рис. 3, слева; рис. 28). Проанализировав соответствующие петроглифы, Винклер заключил, что «захватчики» хорошо умели обращаться со своими судами и управлять ими: «Они, без сомнения, знали корабельное дело – были моряками» [479]. Однако на вопрос, откуда эти люди явились в Египет, внятного ответа у ученых как не было, так и нет.

Рис. 4. Лодки Месопотамии. Оттиски цилиндрических печатей

«Они пришли с Красного моря», выстраивал цепь рассуждений Винклер, вернее, из-за него, откуда-то «между Египтом и Месопотамией», возможно, «из Персидского залива» или еще более дальних мест, а то и «из неизвестной прародины» последовательно в Двуречье и на берега Нила. Их ладьи «с высокими вертикальными носом и кормой» весьма походили на судовой тип древней Месопотамии (рис. 4) и рассматривались как одно из доказательств ее культурного влияния на протодинастический Египет. Но и здесь наука увязала в противоречиях, вплоть до взаимоисключающих положений. Так, по едва ли не общепризнанной диффузионистами версии, организующее «месопотамское проникновение» в долину Нила произошло «довольно внезапно, непосредственно перед выдвижением египетских династий». С другой стороны, Винклер, установив для себя, что лодка «иноземного типа» посещала Египет только «в позднедодинастическое и раннединастическое время», на тех же страницах утверждал, что «связанный» с этой лодкой «народ Красного моря» появился в Восточной пустыне уже «в эпоху слона и жирафа». Между тем и сам Винклер, и прочие исследователи египетской петроглифики относили доисторические изображения слонов и жирафов к древнейшим в окрестностях долины Нила, в дополнение к палеоклиматическим доводам ссылаясь на оттенки патинации, которая по местам гравировки обоих животных обычно «настолько темна», что сливается с цветом скал, и археологи для разборчивой фотосъемки такого материала вынуждены прибегать к разного рода «техническим» ухищрениям, например, забеливать еле проступающие на поверхности камня рисунки пудрой [329]. В поисках выхода из этой фактологической ловушки Винклер постулировал, что «захватчики» все свое «чрезвычайно долгое» время пребывания в верхнеегипетской Восточной пустыне находились «в постоянном контакте с заморскими странами», образуя живой динамичный «канал», по которому достижения поднимающейся цивилизации Двуречья в нужный момент могли быть «стремительно перенесены» на Нил. При этом «мы, конечно, ничего не знаем» ни о расовой принадлежности и языке этих людей, ни о том, насколько «посреднический» статус приближал их к собственно «создателям» государства фараонов. Убедительности не слишком стройной, чтобы не сказать сомнительной, концепции оперативного вторжения в протодинастический Египет пришельцев-мореплавателей на диковинных «прямоугольных» кораблях, мне кажется, не прибавляет (если не служит полновесным контраргументом) и такое вышеупомянутое наблюдение Винклера, как присутствие судов того же типа на наскальных рисунках «ранних обитателей долины Нила». Давая этому «факту особой важности» простейшее умозрительное объяснение «взаимосвязью двух народов» [479], Винклер, однако, избегал вопроса, почему аналогичная межплеменная связь, олицетворенная теми же большими ладьями, не просматривается в количественно богатейшей петроглифике обитавших в той же «пустыне» и в те же времена «горцев-автохтонов»? Да и сам факт, что суда принципиально сходных корпусных очертаний и пропорций отражены в изобразительном творчестве, по Винклеру, народов физически разных земель и, добавлю, вод, один из которых проник в Восточную пустыню с моря, а другой с Реки, – не выходит ли он все же за рамки прямолинейно-тривиальных толкований?

Если «горцы-автохтоны», «ранние обитатели долины Нила» и «восточные захватчики» в археолого-искусствоведческой реконструкции Ханса Винклера имеют не этнокультурное, так хронологическое соприкосновение, то его четвертая «цивилизация» стоит особняком, отделенная от рассмотренных «разрывом во времени». Это «древнейшие охотники» Восточной и Западной пустынь (включая оазисы) и нильского поречья, они же – самые ранние высекатели египетских петроглифов, начинающихся с «каких-то спиралей и иных закрученных линий». Изображение человека для них «представляло мало интереса», зато слон и жираф «главенствовали в умах этих графиков» и были чрезвычайно распространены на их рисунках, преобладая над всей фауной, в отличие от художественного творчества «трех остальных культур», в котором оба травоядных гиганта встречаются «более или менее редко». Таков генеральный мотив помещения Винклером «древнейших охотников» в нижние (климатически сравнительно влажные) периоды его относительной датировочной шкалы, подобно тому, как петроглифический верблюд на скалах Нубии и Египта являлся для него хрономаркером блеммиев и арабов. Подтверждение доисторического старшинства «охотников» Винклер видел в максимально интенсивной патинации их петроглифов и в том, что везде, где он находил их рисунки в «суперпозиции» с другими, последние были выбиты или вырезаны «сверху». Впрочем, ему как археологу удалось нащупать в изобразительности этого народа, по меркам предварительных исследований египетской додинастики, уже почти точную датировку для материально-культурной привязки своих первобытных «цивилизаций»: обнаружив у «охотников» в Западной пустыне «между оазисами Харга и Дахла» и «между Армантом и Наг ал-Хамади» весьма специфические, «необычные» наскальные рисунки слона – с туловищем в линиях-«зигзагах» и ушами, одно из которых опущено, а второе торчит над головой, – Винклер указал на наличие у них аналогов в «орнаменте» амратских сосудов и палеток Верхнего Египта. «Отсюда мы можем сделать вывод, что “древнейшие охотники” жили до и во время амратцев» [479]. В сегодняшнем научном календарном выражении это равносильно периоду не позднее первой половины IV тыс. до и. э., когда, если вернуться к голоценовым колебаниям климата, еще не получила развитие катастрофическая для людей и животных аридизация Северной Африки, превратившая ее в Сахару, а Египет за пределами аллювиальной нильской долины – в «Красную землю» [см. 34]. Безусловно, «заслуживает внимания» отсутствие в петроглифике «охотников» осла и крупного рогатого скота, поскольку гипотетически оно отодвигает нижнюю хронологическую границу существования этих племен в несравнимо более глубокую, даже донеолитическую первобытность [ср. 40]. «Заслуживает внимания» и частота, с которой на их рисунках «в Восточной пустыне вдали от Нила» фигурирует крокодил, но не только потому, что она «доказывает» версию прошлой длительной жизни «древнейших охотников» «в близком контакте с рекой» и «предполагает» укоренение с тех пор этого пра-Себека в их «мифологии» [479]: «огромная важность» крокодила в ранней петроглифике верхнеегипетских восточных вади может с не меньшей вероятностью свидетельствовать о синхронном естественном обводнении их нильскими притоками, по датировке Винклера – на стадии амратской археологической культуры и ранее, в полном согласии с современными палеоклиматическими представлениями о глобальном увлажнении так называемого большого атлантического температурного оптимума последней трети V – первой трети IV тыс. до и. э. [17]. Тем примечательнее, что при такой акцентированной близости к речной воде и ее животному миру «древнейшие охотники» не оставили изображений лодки, как если бы это средство передвижения и жизнеобеспечения им, в отличие от позднейших доисторических обитателей нильского водосбора, было незнакомо. Дополнительных сведений немного: «охотники, никогда не появляющиеся со скотом», имели собаку и большой «С-образный» лук, причем лучников на их рисунках Винклер зафиксировал лишь дважды, и оба раза в сценах охоты на слона, из чего «мы должны заключить, что они пользовались отравленными стрелами». Откуда эти люди пришли на Нил и в его окрестности, неизвестно, но «похоже, что их след теряется в Египте» [479].

Итак, тяготевшее к «пустыням» разноплеменное население додинастического Египта в глазах Ханса Винклера отвечало следующей очередности. Открыли ее «древнейшие охотники», жившие «в очень отдаленные времена» и едва ли преодолевшие хронологический рубеж верхнеегипетской амратской культуры (Нагада I). После их исчезновения появились никак с ними не связанные «горцы-автохтоны», «возможно, гораздо раньше цивилизации второй Нагады (герзейской)». С «горцами» поначалу соседствовали «восточные захватчики», а позднее к тем и другим подселились «ранние обитатели долины Нила», датируемые «цивилизацией второй Нагады (герзейской) и раннединастическим временем» [479]. Из такой периодизации, как вариант, может вытекать, что ладья «заморских гостей» предшествовала на Ниле лодке «коренных» жителей его бассейна и даже послужила ей прототипом. Это созвучно положению, которое я постулировал, завершая предыдущую монографию: «изображенные на скалах Восточной пустыни многовесельные ладьи… должны быть древнее своих речных “аналогов”, представленных орнаментами отчасти амратской и, уже в массовом порядке, герзейской керамики» [40].

Продолжу исследование, посвятив настоящую его часть происхождению и «конструктивной эволюции» первобытной египетской лодки – на мой взгляд, еще не оцененного по достоинству «инструмента» изучения судьбоносных для фараоновской цивилизации изменений гидрологии постнеолитического Нила [ср. 37; 420; 421]. Подчеркну: я руководствуюсь рабочей установкой, что имею дело в первую очередь не с «абстрактно-художественными», а с «инженерно-техническими» объектами.

Лодки доисторических рисовальщиков: «многообразие типов»

На протяжении прошлого столетия всего несколько специалистов, опиравшихся, как и Винклер, на изобразительные памятники, предложили свои классификации древнейших лодок нильской долины и прилегающих пустынь [67; 144; 193]. За основу ученые брали гипотетическую конструкцию лодок, о которой судили почти исключительно по их петроглифическим и живописно-графическим очертаниям и деталям, а также предполагаемый конструкционный материал – речные осоковые и злаковые растения или древесину, чьим технологическим свойствам эти очертания и детали теоретически могли соответствовать.

Наверное, закономерно, что представленные разными авторами искусствоведческой специализации «ладейные типологии» существенно отличались друг от друга. Так, например, «развивая» наблюдения предшественников, со временем в изображениях лодок отыскивали и выделяли все больше «конструктивных нюансов», которые рассматривались как элементы или признаки самостоятельных, оригинальных изделий. Не было единства мнений и в вопросах о том, какие суда вязались из папируса, тростника или камыша, а какие имели деревянный – сборный (дощатый) или выдолбленный/выжженный из целого бревна корпус. Субъективность авторских подходов в данном случае была предопределена отсутствием в распоряжении исследователей археологических остатков непосредственно предмета классификации – самих первобытных ладей.

Мы уже заметили, что пионер этого научного направления Ханс Винклер изначально выделял два[12] (а не четыре, как иногда ошибочно пишут [438]) основных типа доисторических лодок, изображения которых были собраны им в экспедициях по пустыням Египта: изогнутые, «как дуга окружности», и прямокорпусные с «более-менее вертикальными», сильно вытянутыми носовым и кормовым штевнями. Первые он назвал «серповидными» («sickle-boats», рис. 5), вторые – «прямоугольными» («square-boats», рис. 6). Между этими техническими «противоположностями», отражавшими и конструкцией, и материалом «две разные традиции судостроения», исследователь различал якобы производные от них «переходные формы»: «вогнутые (incurved) серповидные», нос и корма которых тем или иным образом завернуты «внутрь» лодки (рис. 7), и «вогнутые прямоугольные», у которых, при сравнительно вертикальном форштевне, ахтерштевень так или иначе искривлен в сторону корпуса (рис. 8) [479].

Рис. 5. «Серповидные» лодки Винклера

Рис. 6. «Прямоугольные» лодки Винклера

Рис. 7. «Вогнутые серповидные» лодки Винклера

Рис. 8. «Вогнутые прямоугольные» лодки Винклера

«Серповидную» конструкцию Винклер априори рассматривал как архаичнейшую на Ниле, полностью состоявшую из папирусных связок[13]. Уникальным хронологическим ориентиром здесь нам служит поддающийся относительной датировке аналог петроглифических «вогнутых серповидных» лодок, нарисованный углем на стенке красного керамического ящичка из додинастической могилы а41 в ал-Амре, Верхний Египет (рис. 9) [382]. Погребение датируется не позднее S. D. 36–41 по шкале Флиндерса Питри, т. е. концом амратского – самым началом герзейского периода, в календарном исчислении – примерно серединой IV тыс. до и. э.

Рис. 9. Рисунок лодки на доисторической керамике из ал-Амры

«Прямоугольная» конструкция, в представлении Винклера, имеет целую галерею разновидностей («derivations А, В, С, D, Е, and F»), которые доминируют в доисторической «лодочной» петроглифике Восточной пустыни. Лодки этого типа «в их наиболее отточенных формах» он считал выдолбленными из дерева пирогами, к тому же, повторю, восходящими к «восточным захватчикам», поскольку видел в их профилях близкое сходство с древними ладьями Месопотамии. Благодаря «различным изображениям» Винклер, конечно, знал, что месопотамские лодки вязались из камыша, но он не допускал саму возможность преодоления морей на камышовых судах! По его оригинальному толкованию данного противоречия, бунтовые лодки Тигра и Евфрата были «скопированы» с чьей-то «мореходной долбленки прямоугольных очертаний», после чего она же в «смешении элементов» с египетскими «серповидными» ладьями и, возможно, в ходе «расового перемешивания» породила «вогнутые прямоугольные» ладьи «ранних обитателей долины Нила»; при этом в Египте даже «некоторые правильные прямоугольные лодки, судя по неровности загнутых вверх носовых и кормовых законцовок корпуса и по их свисающим продолжениям на носу и корме, теперь делались не из дерева, а из гибкого материала, а именно, папируса» [479]. Однако, лишенный вещественной археологической аргументации, доказать свои судостроительные и этнодемографические теории Винклер не мог, поэтому вопрос о «высоконосых» деревянных пирогах, приплывших из-за моря с армиями на борту завоевывать Египет, остался открытым. Планировалась дальнейшая, более подробная публикация каталога найденных им петроглифов, но в октябре 1938 г. в Париже ушел из жизни богатый британский ученый-химик и любитель «всего египетского» Роберт Монд, один из меценатов египтологии, финансировавший поездки и публикации Винклера, чья научная деятельность без этой материальной поддержки практически прекратилась. Окончательный крест на ней поставила Вторая мировая война. 20 января (по другим сведениям, в марте) 1945 г. путешественник и исследователь, человек неровной судьбы, член сначала компартии Германии, а затем НСДАП, солдат вермахта Ханс Винклер погиб в бою под Торунем в Польше [272].

В своем главном труде, двухтомнике «Наскальные рисунки южного Верхнего Египта», Винклер обнародовал не более 40 % петроглифов, которые ему удалось найти, скопировать и сфотографировать в рамках «экспедиции сэра Роберта Монда» в Восточную и Западную (Ливийскую) пустыни, среди прочего – «большинство изображений лодок» в количестве ста одной репродукции [479]. Спустя почти полвека другой известный немецкий, чешского происхождения, специалист по наскальному искусству нильского бассейна, Павел Червичек, с разрешения лондонского Общества по изучению Египта заново проработал экспедиционные материалы – дневники, фотонегативы и цветные прорисовки – Винклера, опубликовав в виде кратких описаний и фрагментарных иллюстраций значительную часть не изданных предшественником петроглифических памятников [146]. При этом Червичек в своих «технико-технологических» реконструкциях пошел гораздо дальше Винклера: он распознавал не два и даже не четыре, а тридцать три типа ладей, когда-либо высекавшихся на скалах в первобытном и историческом Египте, из которых к до– и раннединастическому периодам относил одиннадцать.

Столь изрядное разнообразие в его систематизации проистекало из того, что Червичек принимал во внимание не только форму лодок, но и всевозможные детали их оснащения: весла, мачты, паруса, надстройки, украшения и т. и. Научно-исследовательская оправданность такого скрупулезного подхода, однако, сомнительна, и «пренебрежение» Винклера подобными «аксессуарами» едва ли случайно. При ближайшем «судомодельном» разборе создается впечатление, что предметно-экипировочная детализация, в той или иной мере применимая к лодкам всех корпусных типов, именно по этой причине вторична и лишь отвлекает нас от важнейших, качественных конструктивных особенностей, в которых, не исключено, кроется суть проблемы появления, эксплуатации и «сакрализации» лодок в додинастическом и фараоновском Египте.

Рис. 10. «Тип 1» Червичека

Тип 1 по классификации Червичека – это ладьи с дугообразным корпусом и «бахромой» направленных вниз весел. На одной из них есть даже кормчий с рулевым веслом, а ближе к носу – прямоугольная «надстройка», изображающая не то парус (большая редкость для египетской доисторической лодочной иконографии), не то «каюту» (рис. 10). Так или иначе, вполне очевидно: если данное судно разоружить, избавив его от «вторичных признаков» снаряжения, то получится идеальная «серповидная» ладья Винклера, что не отрицал и сам Червичек [146].

Рис. 11. «Тип 1» Червичека и лодка из росписи доисторической «гробницы 100» в Иераконполе

К этому же типу он причислил лодку с корпусом малой кривизны, мачтой с горизонтальной реей (возможно, древнейшее в Египте изображение рангоута), но главное – с одним высоким штевнем (рис. 11, вверху). Такая лодка, казалось бы, даже отдаленно не напоминает винклерову «серповидную», одновременно не будучи и законченной «прямоугольной» конструкцией. Без оснастки она соответствует, скорее, типу 3 Червичека (см. далее), в известном смысле, действительно, представляя собой особый род ладьи, который у отдельных авторов фигурирует как разновидность «прямоугольного» судна. Лодка «конгруэнтного» профиля (по словам Питри, «иностранная» [365]) является одной из композиционных доминант знаменитой полихромной росписи так называемой «вождеской» «гробницы 100» из герзейского Иераконполя (рис. 11, внизу; рис. 22) [137; 345; 381].

Рис. 12. «Тип 2» Червичека

Тип 2 в «судовом реестре» Червичека – не что иное, как «прямоугольные» ладьи Винклера (рис. 12). Червичек гипотетически прослеживал их существование от неолитического амратского периода (Нагада I) до I династии фараонов включительно, правдоподобно полагая, что именно этот «генеральный» конструктивный тип стал прообразом детерминативов «священных барок» в староегипетской иероглифике, в частности, «Текстах Пирамид»[14]. Сами же «прямоугольные» лодки, по его мнению, до Старого царства «не дожили», хотя в специальной литературе встречалась противоположная точка зрения [67], да и реконструированная «божественная» ладья Хеопса [264] как будто бы опровергает такое допущение, копируя абрис большой «вогнутой прямоугольной» первобытной ладьи (рис. 3, справа; рис. 8, внизу).

Хитросплетения хронологии и типологии

Что касается исторического возраста изобразительных объектов принильской петроглифики, инструментальная (радиоуглеродная и др.) датировка которой египтологам по сей день практически недоступна [ср. 258], заслуживает внимания следующее наблюдение Червичека. На изученных им петроглифических «палимпсестах», где имеет место наложение более поздних рисунков на ранние, «прямоугольные» ладьи никогда не наслаиваются поверх «серповидных», обнаруживаясь только «под» ними.

Данное заключение расходится с теоретическим тезисом Винклера о рекордной древности «серповидной» конструкции. Однако оно наталкивается на возражения ряда археологов, утверждавших с приведением конкретных дополнительных примеров, что на египетских петроглифических композициях лодочные «серпы» могут перекрываться изображениями судов любых прочих очертаний [67]. Как итог этих разногласий, «палимпсесты» в целом не устанавливают единую последовательность вырезывания на камне вокруг Нила лодок того или иного типа, откуда можно было бы вывести бесспорное суждение об относительной хронологии «прямоугольных» и «серповидных» конструкций.

С другой стороны, нужно учитывать, что Червичек ссылался на петроглифы восточных вади Верхнего Египта, тогда как его оппоненты апеллировали к наскальным рисункам древней Нижней Нубии, т. е. египетской долины Нила выше 1-го порога (ныне затоплена водохранилищем Насер). Конечно, наблюдаемые «серийные» изображения одного лодочного типа «под» другими не являются убедительным доказательством его хронологического старшинства даже в рамках этих «серий», не говоря уже о петроглифической картине в масштабах страны. И все же, если в каких-то конкретных вади Восточной пустыни «прямоугольные» лодки при их изобразительном совмещении с «серповидными» всегда перекрыты последними, мы вправе предусмотреть вероятность того, что они и есть древнейшие зафиксированные здесь суда – региональный феномен, обусловленный специфическими социоестественными факторами и обстоятельствами, которые еще предстоит выявить и осмыслить.

Датировка «прямоугольных» лодок-петроглифов пустыни начиная с амратского периода, к чему склонялся Червичек, удостоверила бы, что они старше по крайней мере всех «серповидных» лодок-орнаментов, типичных для герзейской расписной («декорированной») керамики D-ware (рис. 13). В пользу этого косвенно свидетельствуют выцарапанные знаки, как принято считать [439], «прямоугольных» лодок на сосуде из амратской могилы 1471 в Нагаде (рис. 14) [367] и на черноверхом амратском (?) сосуде из малого Диосполя (рис. 15) [355]. Английский египтолог Тоби Уилкинсон, участник новейших экспедиций с целью поиска и изучения верхнеегипетских наскальных граффити, высказал убеждение, что лодки такой формы в амратский период не только представляли обычный петроглифический мотив некоторых вади Восточной пустыни, но и были хорошо известны на Ниле [470]. Их появление на Реке уже в те времена, т. е. в первой половине IV тыс. до н. э., может подтверждать фрагмент выполненного белой краской рисунка «месопотамской» ладьи с высоким вертикальным форштевнем на черепке характерной амратской «крестолинейной» керамики C-ware из Мостагедды (рис. 16) [120; 280].

Рис. 13. «Лодочный» орнамент герзейской керамик

Рис. 14. Граффити лодки на амратском сосуде из Нагады

Рис. 15. Граффити лодки на доисторическом сосуде из малого Диосполя

Рис. 16. Рисунок лодки на амратской керамике из Мостагедды

Рис. 17. Рисунок лодки на амратском блюде неустановленного происхождения

Та же керамика, однако, демонстрирует и полноценное изображение хорошо экипированной многовесельной «серповидной» лодки на богато расписанном блюде, хранящемся в Египетском музее Каира (рис. 17) [360]. Флиндерс Питри помещал это произведение искусства в относительный интервал S. D. 31–33, что соответствует началу амратского периода, т. е. раннему IV тыс. до н. э. На основании наблюдения, что вся совокупность запечатленных на нем символов или, скорее, североафриканских реалий влажной эпохи большого климатического оптимума голоцена [19; 40] – крупная ладья, антилопы, страусы, крокодил, гарпунированный гиппопотам и т. д., – тождественна доисторическому петроглифическому «микрокосму» Восточной пустыни, Уилкинсон датировал с раннеамратского времени и петроглифику египетских восточных вади. С учетом того, что в ее первобытных «горизонтах»[15], как показал еще Винклер, господствуют, а где и присутствуют исключительно «прямоугольные» суда, наши скудные источники в целом позволяют сформулировать следующее предварительное допущение: древнейшие «прямоугольные» лодки, если они когда-то плавали по водам нильского бассейна, а не являлись плодом человеческого воображения – фантомами примитивного культа или «делирийного сознания» [см. 22], на ряде восточных притоков Нила оказались раньше «серповидных», по сути же, до какой-то поры были единственным тамошним судном. Собственно на египетском Ниле оба конструктивных типа впервые художественно зафиксированы в хронологических рамках одной археологической культуры (амратской = Нагада I), но, принимая во внимание ее как минимум трехсотлетнюю продолжительность, говорить об их синхронном здесь физическом появлении, по-видимому, не приходится. Вероятно, «прямоугольные» лодки и на Реке изначально были несколько старше, при этом их последующий параллелизм с «серповидными», засвидетельствованный до– и, возможно, раннединастическими изобразительными источниками, едва ли в точности отвечает понятию «сосуществование». Противоречивые данные о взаимоналожении, территориальном распределении и объектах нанесения изображений «прямоугольных» и «серповидных» ладей в Верхнем Египте и Нижней Нубии подталкивают к мысли, что ключ к проблеме происхождения и культурно-исторических перспектив двух конструкций не столько в абсолютном старшинстве той или иной из них (хотя этот вопрос чрезвычайно актуален и интересен), сколько в их особенных хронологических отношениях, имевших «переменно-смешанную» динамику.

За неосуществимостью радиометрии петроглифов, датировка гипотетических этапов производства и эксплуатации плавсредств различного типа в додинастическом Египте сегодня опирается прежде всего на изделия из долины Нила с ладейной тематикой и привязкой in situ к идентифицированным археологическим памятникам. Самыми ранними следами египетских лодок являются их маленькие, измеряемые сантиметрами примитивные модели из глины, найденные в общем количестве пяти-шести штук при раскопках поселений и могильников неолитических культур Меримде и Бадари [122; 240; 363], что указывает на V тыс. до и. э. [см. 40]. Для сравнения, древнейшая известная в Африке (и входящая в тройку самых древних в мире) лодка – полностью сохранившееся долбленое деревянное каноэ длиной ок. 8,5 м, обнаруженное в 1987 г. при рытье колодца у поселка Дуфуна в Нигерии, в бассейне озера Чад, с радиоуглеродными датами 7670 ± 110 и 7264 ± 55 14С л. и., или ок. 6606–6425 и 6169–6054 гг. до и. э. [114; 115].

Глиняные модели из бадарийских захоронений, редкие и малосопоставимые с позднейшими петроглифами и рисунками на керамике, дают слабое представление о лодочных конструкциях эпохи раннего неолита в долинном Египте. Только в поздненеолитический амратский период, как мы видели, здесь на отдельных бытовых или «магических» предметах появляются узнаваемые, вырезанные или выведенные краской, профили лодок обоих рассмотренных типов.

Для энеолитической герзейской культуры характерно преимущественное, массовое и даже стандартизированное изображение – обычно бурыми пигментами на светлоглиняной «декорированной» посуде, пережившей и заместившей амратскую «крестолинейную» керамику, – больших, основательно снаряженных и, вероятно, деревянных[16] «серповидных» ладей (рис. 18). При этом их предшественница на каирском живописном блюде настолько родственна им своим корпусом-дугой с намечающимися рядами весел, двумя «каютами» и носовым «украшением», что вышеупомянутую относительную дату S. D. 31–33 Флиндерса Питри из «эволюционистских» соображений представляется резонным скорректировать, отнеся блюдо и, главное, изображенное на нем судно не к началу, а к концу амратского периода, ближе к середине IV тыс. до и. э.

Рис. 18. Нильская герзейская лодка

Сосуды с ладейным орнаментом, согласно Питри, отвечают относительной датировочной «последовательности» S. D. 40–63, достигая максимального распространения на отрезке S. D. 46–47 [355][17]. Допустив соответствие «художественно-керамической» хронологии действительной речной эпопее крупной (до 60–70 весел!) «серповидной» ладьи в доисторическом Египте, постулируем, что эта грузоподъемная конструкция, имея уже амратский прототип, нашла самое широкое практическое применение в герзейской культуре, особенно на ее позднем этапе, и утратила господствующую роль в «революционизирующий» век протодинастики (Нагада III). Если тезис о первичности на египетском Ниле большой «прямоугольной» ладьи выдержит критику, то, развивая гипотезу, можно будет вести речь о вытеснении ее в герзейский период, или во второй половине IV тыс. до и. э., «серповидной», рядом с которой она как будто бы не фиксируется в нильской долине на протяжении нескольких столетий ни одним известным науке памятником.

«Прямоугольная» ладья в долине Нила вновь, причем весьма помпезно, заявляет о себе только в прото– и раннединастическое (архаическое) время. Тогда, на исходе IV тыс. до и. э., ее образ, подобно белой и красной коронам, становится важнейшим элементом иконографии и летописания первых фараонов, боровшихся за единоличную власть над Верхним и Нижним Египтом. Достаточно вспомнить резьбу на известняковой курильнице «нубийского правителя» из погребения L24 в Кустуле [472], рельеф verso иераконпольской «сланцевой» палетки Хора «Нармера» [379] или петроглифы в Гебель Шейх Сулейман, приписываемые Хору Джеру [190], не говоря уже об анналах Палермского камня, где иероглифическая формула регулярного плавания по стране («сопровождения») царей-Хоров smsw Hr детерминирована пришедшим из фараоновской архаики символом «священной барки» именно этого конструктивного типа [401]. Ближайшая ассоциация с обожествляемыми владыками Египта и причисление к знакам египетской «святописи» не оставляют сомнений в том, что изображения «прямоугольной» ладьи у самых истоков государства «Обеих Земель» имели для его основателей, помимо транспортного и военного, особый сакральный смысл.

Параллельно «серповидным» «прямоугольные» лодки протодинастического поколения запечатлены прежде всего на отдельных высокохудожественных, «престижных» артефактах, таких как резные костяные рукоятки тонко ретушированных кремневых ножей, появившихся в Египте, по оценкам археологов, на рубеже культур Нагада II/III [165; 315]. Взаимоотношение конструкций-«противоположностей» здесь варьируется от сдержанного пространственного размежевания, как на ножевом обломке, подаренном Метрополитен-музею Говардом Картером (рис. 19) [96; 474], до кровопролитного вооруженного конфликта, как на знаменитом ноже из Гебель ал-Арака (Лувр, Е11517) [95], резьбу по рукояти которого неоднократно приводили в «доказательство» завоевания Египта иноземной «династической расой» (рис. 20) [440].

Рис. 19. Лодки в резьбе костяной рукоятки доисторического кремневого ножа неустановленного происхождения

Рис. 20. Лодки в резьбе костяной рукоятки доисторического кремневого ножа из Гебель ал-Арака

Рис. 21. «Тип 3» Червичека

Как предварительный итог, древнейшую историю судоходства на египетском Ниле в IV тыс. до и. э., возможно, характеризовал своего рода эпохальный эволюционный цикл «прямоугольных» лодок от амратского неолита до государственной архаики («Раннего царства»), разделенный несколькими столетиями если не монополии, то господства принципиально иных, «серповидных» ладей герзейского энеолита, с которыми изобразительно (и, несомненно, в действительности) пересекалась специфическая «полупрямоугольная» конструкция.

Эта лодка – тип 3 по классификации Червичека, «с высоким носом и полностью отсутствующим кормовым брусом», или ахтерштевнем (рис. 21). Ученый, прибегая к якобы достоверно датированным изобразительным аналогам, теоретически очертил для нее эксплуатационный интервал от позднегерзейского до раннединастического периода включительно [144].

Рис. 22. Лодки росписи доисторической «гробницы 100» в Иераконполе

На выбор нижней хронологической границы здесь, очевидно, повлияли превалировавшие в науке историко-культурные привязки живописного сюжета с «полупрямоугольной» и пятью «серповидными» ладьями из иераконпольской додинастической «гробницы 100» (рис. 22), возраст которой, однако, специалистами так и не был окончательно согласован. Эту на сегодня единственную известную расписную гробницу египетского «вождя» (чей костяк не обнаружен, а сам склеп, разоренный в далеком прошлом, после извлечения уникальной фрески утрачен) археологи по фрагментарным находкам поначалу приурочили к ранней Нагаде III: в датировочной «последовательности» Питри, S. D. 63 или 65 [365]. Затем ее «переатрибуировали» поздней Нагадой II, даже с конкретными календарными датами «ок. 3400/3300 г. до н. э.» [291] или «ок. 3300 г. до н. э.» [390], сочтя такого рода «богатое» захоронение признаком прогрессирующей иерархизации первобытных племенных элит и предвестником «надчеловеческой» погребальной обрядности и, в целом, культа протодинастических царей [ср. 278]. В отдельных случаях датировку гробницы с осторожностью понижали примерно до середины герзейского периода (Нагада Пс в относительных «стадиях» Вернера Кайзера), пока «точная» наука решительно не посягнула на эти пределы.

Рис. 23. Лодка в резьбе костяного гребня с именем архаического царя Хора Джета

Резко диссонируя с принятыми теоретико-сопоставительными хронологическими схемами, радиоуглеродный анализ раковины пресноводного моллюска Unio willcocksi из «гробницы 100» в Иераконполе показал результат 5000 ± 90 14С л. н. [126], который в календарном выражении (3900/3855-3680/3665 гг. до н. э.) практически совпал с «хрестоматийными» датировочными рамками амратского неолита (ок. 3900–3600 гг. до н. э.) [459]. Конечно, радиометрии одного образца недостаточно, чтобы уверенно привязывать «полупрямоугольную» конструкцию еще и к амратскому периоду: те же окружающие ее на иераконпольской фреске большие «серповидные» ладьи «в стиле додинастической расписной керамики» [345] ассоциируются прежде всего с герзейской культурой. Пусть и как исключение или раритет среди «прямоугольных» лодок, типичных для «официальной» изобразительности и иероглифических письмен фараоновской архаики, «полупрямоугольная» барка с сидящим на ней «божественным соколом» венчает резьбу костяного гребня с именем (<серехом) царя I династии Хора Джета (рис. 23) [189].

С другой стороны, в современной научной литературе и академическом Интернете можно встретить «прогрессивную» версию додинастической хронологии Египта, согласно которой кайзеровская «стадия» Пс имеет нижнюю границу ок. 3650 г. до н. э. и соответствует не середине, как привычно считали [142], а началу герзейского периода [463][18]. Однако, подчеркну, у Кайзера именно она обозначает важный археологический рубеж, на котором отвечающий предыдущей «стадии» Нагада ПЬ геометрический орнамент расписной керамики D-ware, ключевого идентификатора герзейской культуры, уступает место художественным композициям, в том числе самым знаменитым из них сценам с многовесельными «серповидными» ладьями [459]. Таким образом, амратскому «керамическому» периоду Флиндерса Питри в реконструкции Кайзера безусловно тождественна, вплоть до слияния с ним, лишь «стадия» Нагада Па, характеризовавшаяся «крестолинейной» посудой C-ware [ср. 467]. Как бы то ни было, в подобных скорректированных датировочных координатах «абсолютно неегипетское, безошибочно месопотамское судно» [390] экзотического «полупрямоугольного» профиля на фреске «гробницы 100» если и не «выплывает» непосредственно из амратского культурно-исторического контекста, то все же не демонстрирует безнадежную от него оторванность, как в хронологических построениях Червичека и его единомышленников.

Рис. 24. Доисторический петроглиф лодки в Води ал-Фарас

Помимо редчайшего живописного воспроизведения на стене погребальной камеры в первобытном Иераконполе, «полупрямоугольная» лодка типа 3 в додинастическом Верхнем Египте зафиксирована рядом петроглифов. Так, в небольшом Вади ал-Фарас на левом берегу Нила несколькими километрами севернее Асуана, где в свое время проводил изыскания Винклер [479], на скальном взгорке и его обломках среди эоловых песков запечатлены по крайней мере шесть лодок с укороченными или отсутствующими ахтерштевнями (рис. 24) [425; 426]. Их петроглифические профили длиной свыше метра, с многочисленными штрихами весел и/или схематических людских фигурок, с надстройками-«каютами» предполагают, что оригиналы были достаточно велики и сопоставимы размерами с весьма крупными ладьями иераконпольской фрески. Разница в том, что если на фреске «полупрямоугольная» лодка соседствует (взаимодействует или конфликтует – другой вопрос) с «серповидными», то в петроглифике Вади ал-Фарас «процессию» с ней составляет принципиально иная, эталонно «прямоугольная» конструкция (рис. 25).

Рис. 25. Протодинастические (?) петроглифы лодок в Води ал-Фарас

Рис. 26. Протодинастические (?) петроглифы лодок в Наг ал-Хомдулоб

Эти петроглифы, в отличие от «гробницы 100», не имеют даже единственной ориентировочной инструментальной даты. Археологи, в очередной раз вынужденно апеллируя к стилистически и «информационно» сходному изобразительному материалу, постулировали их принадлежность рубежу Нагада II/III, а то и раннединастическому периоду [426]. В частности, основанием для такого заключения стало петроглифическое панно, находящееся менее чем в километре к югу, близ местечка Наг ал-Хамдулаб, где, по мнению специалистов, рукой одного мастера высечена флотилия в пять «прямоугольных» лодок, сопровождающая человека с посохом и в высоком колпаке наподобие белой короны фараонов, эскортируемого двумя штандартоносцами и прислужником с опахалом, причем одну из лодок тянут четыре «бурлака» (рис. 26) [246]. В качестве генеральной версии, этого «асуанского царя» отнесли к концу «0-й династии» (Нагада III), а его петроглифы объявили ближайшими предшественниками или даже современниками резной булавы «Скорпиона». Более того, на «прямоугольной» ладье в Вади ал-Фарас также разглядели «царя в белой короне», стоящего под штандартом. В итоге оба художественных комплекса (не в последнюю очередь из-за территориальной близости) ученые предложили рассматривать в общем информационно-смысловом контексте петроглифики района l-ro нильского порога, а их «царей» – как, возможно, одного и того же персонажа [211; 247].

Нюансы иконографии

Руководствуясь методом художественных аналогий, принятым наукой как основной для датировки доисторического наскального искусства Египта [158], нельзя, однако, не заметить, что лодки «протофараонов» из окрестностей Асуана внешне, своим детально-усложненным рисунком отнюдь не идентичны тем, которые мы обычно видим на ранних царских памятниках. Курильницы из некрополя L в Кустуле, палетка «Нармера», нубийские граффити Джера (?)[19] и другие «официальные» артефакты начальных династий демонстрируют лодку лаконичных очертаний, лишенную весел, украшений и иных дополнительных элементов, по сути, имитирующую прежде всего профиль «прямоугольного» судна (рис. 27). И если применительно к названным и другим подобным ремесленным изделиям можно возразить, что воспроизвести на них большую ладью во всех ее конструктивных и декоративных подробностях было немыслимо из-за нехватки места и опасности повреждения рабочих поверхностей сколами и трещинами, угрожавшими тонкой резьбе по камню, то в случае скалы с петроглифами Хора Джера этот довод непригоден: уж здесь-το критического недостатка площади для желаемого художественного воплощения жизненных реалий не существовало.

Рис. 27. Лодки протодинастических и архаических царей

Похоже, что изобразительные и текстовые памятники первичного генезиса государства фараонов отличала особая, максимально упрощенная иконография судна с загнутыми вверх штевнями, причем, предположительно, не возникшая «случайно», как произвольная альтернатива единообразию «серповидных» герзейских форм, а восходившая к старинным «прямоугольным» прототипам и имевшая под собой осознанный – «идеологический» выбор ее создателей.

Наиболее разительно от лодок этого «архаического стандарта» отличается многовесельная ладья из Вади ал-Фарас с пассажиром «в белой короне», которого археологи отождествляли с безымянным «асуанским царем», помещенным ими в протодинастический период Нагада III. Своей линейной и штриховой графикой (рис. 25) ближе всего она ассоциируется с петроглификой «прямоугольных» ладей Восточной пустыни, как их представлял Винклер, принимавший такие «чужеземные» конструкции (рис. 6) за доказательство месопотамского морского вторжения в бассейн египетского Нила [479]. На ряде этих судов также присутствуют антропоморфные или человеческие фигуры в пышных головных уборах, однако здесь наблюдаются не шапки, а плюмажи, больше подходящие первобытным вождям (рис. 28). Если герои подобных мизансцен все же люди, а не какие-нибудь племенные прабожества (которые в Египте априори должны были иметь, хотя бы частично, звериный облик), то перья на голове почти наверняка устанавливают историческое старшинство их обладателей по отношению к петроглифическим «бигменам» Верхнего Египта, увенчанным на канонический манер фараонов.

Рис. 28. Доисторическая лодка Восточной пустыни (Вади Баррамийа)

Рис. 29. Лодки в резьбе протодинастической (?) каменной курильницы из Кустула и в доисторической петроглифике Восточной пустыни (Вади Абу-Васил)

Та же мысль возникает при сравнении одного из древнейших известных изображений «царя» в белой короне на резной курильнице из погребения L11 в нижненубийском Кустуле [472] с петроглифом «вождя» в высоком плюмаже из восточного Вади Абу-Васил (рис. 29) [470]. Хотя оба лидера явлены нам в однотипных ладьях простейшего «прямоугольного» профиля, характерного для архаической иконографии, а «вождь» еще и вооружен булавой со сферическим или грушевидным навершием, которая символизировала всевластие фараонов и входила в иероглиф «тронного» имени «объединителя» [ср. 34] Египта Хора Аха, едва ли кому-то придет в голову поставить между столь разноликими «флотоводцами» знак хронологического и социально-политического равенства. Руководствуясь в том числе визуальным впечатлением, полагаю, что «вождь», как и другие похожие на него рослые петроглифические антропоморфы на «прямоугольных» лодках в восточных вади (рис. 30), древнее «царей» из Кустула в долине Нила. Археологи утверждали, что последние появились в Нижней Нубии «за шесть или семь поколений» до египетской I династии [473].

Рис. 30. Доисторическая лодка Восточной пустыни (Вади Абу-Васил)

В таком случае, пустынные «вожди»-судовладельцы должны быть отделены от нее несколько более, т. е. весьма, продолжительным временем. Например, Уилкинсон, ссылаясь на современные палеоклиматические данные и фауну водоемов и влажных саванн, изображенную рядом с «прямоугольными» судами Восточной пустыни, датировал соответствующие петроглифы ранним IV тыс. до н. э. или, шире, периодом Нагада I с тогдашним, по-видимому, еще достаточно гумидным климатом рассматриваемой части нильского водосбора [470]. Выше говорилось о косвенных археологических признаках наличия в тот период «прямоугольных» лодок также в долине верхнеегипетского Нила (рис. 14–16). Именно такого рода амратские профили могли быть иконографическими прототипами «царских» лодок, запечатленных на художественных памятниках архаической территориальной сборки Египта.

Петроглиф в Вади ал-Фарас, однако, увековечил «царя в белой короне» на огромной «прямоугольной» ладье с множеством весел, которая, как я уже отметил, вызывает ближайшую ассоциацию не с раннединастическими артефактами нильской долины, а с наскальным искусством восточных вади. Если их доисторическая «лодочная» петроглифика гипотетически уходит корнями по крайней мере в амратский неолит, чему сегодня есть весомое палеоклиматическое обоснование, то персонаж в отличительном головном уборе фараонов как будто бы вступает в непримиримое противоречие с такой хронологической реконструкцией, побуждая исследователей «рефлекторно» датировать его не раньше протодинастики/архаики, куда «асуанский царь» и был определен археологами и египтологами [247; 426]. Штандарт на его судне, с одной стороны, согласуется с этой на первый взгляд безальтернативной точкой зрения, трактуемый как признак зарождения будущих административно-территориальных единиц – номов фараоновского и позднейшего доисламского Египта.

Рис. 31. Рельеф «красной короны» на фрагменте амратского черноверхого сосуда из Нагады

С другой стороны, штандарты разнообразной «геральдики» присутствовали уже в «серповидных» ладьях, которые появились в орнаменте египетской расписной посуды D-ware на «стадии» Нагада Пс Кайзера, т. е. в начале – середине герзейского периода или, по существующим календарным оценкам, во второй трети IV тыс. до и. э. (рис. 13, 18, 59) [459]. Мало того, древнейшее известное изображение предмета, похожего на фараоновский венец, принадлежит амратской культуре: фрагмент красно-коричневой черноверхой керамики В-ware из захоронения 1610 в Нагаде, которое Питри датировал интервалом S. D. 35–39 (Нагада Па по Кайзеру) [365; 367], демонстрирует рельефный абрис «красной короны» [447] традиционно понимаемой наукой как на фрагменте амратского символ царственного господства над Нижним черноверхого сосуда из Нагады Египтом (рис. 31) [ср. 391].

Рис. 32. Доисторические петроглифы мужчин в «красных коронах» в Вади Каш

Дополнительно к этому, в Вади Каш, части водосборного бассейна Вади Хаммамат в Восточной пустыне, на расстоянии 50–60 км от Нила Винклер нашел петроглифы двух мужских фигур в головных уборах наподобие «красных корон» и с крючковатыми посохами, как у «царя в белой короне» из Наг ал-Хамдулаб (рис. 32) [479]. Одна фигура имеет футляр для пениса, чем напомнила Уилкинсону мужские изображения на сосудах Нагады I [470]. Вторая, по наблюдению Беатрисы Мидан-Рейн, занята преследованием «крупных речных животных» (крокодилов и Др.), на которых обычно охотились с лодки [316], что логично продолжить тезисами о сравнительно влажном климате, еще не иссякших нильских притоках в восточных вади и, соответственно, вероятной принадлежности всей этой сцены в глубине пустыни тому же амратскому периоду.

Рис. 33. Доисторический (?) петроглиф мужчины в «белой короне» в Вади Махамид

Хотя первобытные корни «белой короны» по аутентичным памятникам не прослеживаются даже в таком ограниченном ассортименте, археологическая тенденция к удревнению здесь также налицо. Когда-то первыми изображениями этой «верхнеегипетской» регалии считались артефакты «0-й династии», прежде всего найденные в Иераконполе навершие булавы «Скорпиона» и палетка «Нармера» [390]. Открытие близ Наг ал-Хамдулаб петроглифов «асуанского царя» дало специалистам основание несколько понизить ее хронологию в рамках про-тодинастики [246], а находка «царских» резных курильниц в погребениях Кустула позволила заговорить о ее функционировании уже за несколько поколений до известных науке архаических фараонов [473]. Наконец, фрагмент очень примитивной петроглифической фигуры «царя» в треугольном колпаке на скалах Вади Махамид в районе ал-Каба (с Иераконполем на противоположном берегу Нила) склонил исследователей к согласию датировать данную «корону» (рис. 33) с одинаковой вероятностью архаикой и поздним додинастическим периодом [247]. Пусть более древние свидетельства пока не обнаружены или не признаны таковыми в авторитетных ученых кругах, теоретически ничто не мешает ожидать, что «белая корона» в итоге окажется ровесницей «красной», в частности, учитывая их историческое двуединство в короне

«Обеих Земель» фараоновского Египта. Вообще же, недостаточность археологической изученности и понимания хозяйственного, социального и территориально-«политического» уклада первобытной нильской долины (например, неумение объяснить, как головной убор, представленный в изобразительности додинастического Верхнего Египта и окрестных «пустынь», стал «нижнеегипетской» короной [80; 468 и др.]) сегодня вынуждает нас довольствоваться лишь рабочими гипотезами генезиса древнеегипетской цивилизации в его разнообразнейших аспектах, включая происхождение и развитие лодочного транспорта на Ниле.

С учетом изложенных соображений, не следует пока совсем отказываться от альтернатив «аксиоме», что петроглифический «царь в белой короне» на «прямоугольной» ладье из Вади ал-Фарас близ Асуана принадлежит непременно прото– или архаическим династиям, а не племенам или чифдомам предшествующих столетий. Если контрадикция «архаический (раннединастический) царь в амратской лодке», как абсолютная историко-хронологическая бессмыслица, в полной мере выражает бесперспективность исследования в обозначенном направлении, то, например, непротиворечивый тезис «архаичнейший царь (бигмен) в лодке древнейшего типа» намечает выход из этого логического тупика. Лодочный рисунок идеально «прямоугольного» профиля с рядами гребцов и весел, имея амратские аналоги в петроглифике Восточной пустыни, мог бы послужить аргументом в пользу отнесения «царя» из Вади ал-Фарас к додинастической эпохе, ближе к временам того же «вождя» – владельца иераконпольской расписной «гробницы 100». На ее фреске, как мы помним, из флотилии стандартных «серповидных» лодок выделяется экзотическая «полупрямоугольная» (рис. 22), и она же, в петроглифическом виде, сопровождает «прямоугольную» ладью «асуанского царя» (рис. 25). Наблюдаемая изобразительная сопряженность ладей этих трех типов, хотя пока и не поддается выстраиванию в точно датированную последовательность, согласуется с мыслью о конструктивном родстве и даже эволюционной взаимосвязи судов, осваивавших на разных этапах доисторический Нил. Допуская, в силу приведенных выше доводов, что древнейшим из них являлась «прямоугольная» ладья амратского периода, «полупрямоугольную» конструкцию герзейского времени можно гипотетически рассматривать как ее производную, которая к тому же своим корпусом пусть малой, но зримо вырисовывающейся кривизны словно эволюционировала в сторону «серповидного» профиля. Так ли уж «слеп» был Червичек, отнесший одну из «полупрямоугольных» модификаций к типу 1 в предложенной им классификации ранних древнеегипетских лодок?

Другими словами, как версия, «прямоугольная» доисторическая ладья, плававшая по Нилу в начале или первой половине IV тыс. до и. э., позже поочередно потеряла ахтер– и форштевень, т. е., по сути, исчезла при сопутствующем появлении ко второй половине IV тыс. до и. э. «серповидной» лодочной конструкции. Вероятно, эта предполагаемая техническая метаморфоза, вписанная в хронологические рамки культуры Нагада II с поправкой на «стадии» Кайзера, сопровождалась освоением первобытными египетскими «корабелами» нового конструкционного материала, что специалистам подсказывали, помимо профилей как таковых, некоторые графические детали и нюансы изображений лодок разных типов на скалах, керамике и т. д. [441][20]. Возможно, воссоздаваемая здесь «кораблестроительная» картина отражала какие-то специфические демографические, общественные и хозяйственные процессы, происходившие в смешанном ареале «прямоугольных» («заморских», по Питри-Винклеру) и «серповидных» (бесспорно нильских) ладей, или в повседневной жизни людей на Реке, или в природе самой Реки, ибо конструкция (включая материал и размерения) судна так или иначе определяется свойствами и состоянием воды, по которой оно ходит.

Тем интереснее «венценосное» явление «прямоугольной» ладьи на художественно оформленных памятниках времен египетского протогосударства, от погребального инвентаря Кустула до вотивов Иераконполя и др. Ее тогдашнее «главенство» наглядно подтверждается остатками резьбы на ножевой рукоятке из Метрополитен-музея, где «фараон» (фигура в белой короне), словно попирая нижний ярус «серповидных» лодок, плывет над ними в подобии «вогнутой прямоугольной» (чей профиль по ахтерштевню здесь, вероятно, обусловлен стандартно скругленной законцовкой рукояток этой серии, см. рис. 19). «Прямоугольные» лодки аналогичного рисунка, вырезанные опять же регистром выше, по-видимому, наносят военное поражение «серповидным» в батальной композиции, декорирующей нож из Гебель ал-Арака (рис. 20). Пусть это не доказательство победного вторжения в долину Нила чужеземной «династической расы» [43] – хотя изобразительный орнамент изделия и отличают некоторые «неегипетские» черты[21], – но недвусмысленный намек на превосходство «прямоугольной» ладьи в данном случае также налицо.

Явно неравностатусный параллелизм протодинастических «прямоугольных» и «серповидных» лодок, с подчеркнутым возвеличиванием первых над вторыми, в подобных художественных сценах с «заморским» акцентом выглядит как устойчивый итог некоего культурного отбора, возможно, отразившегося в египетской доисторической петроглифике. Например, относимое археологами к поздней додинастике наскальное «панно крокодилов» в Вади Магар внутри «фиванской излучины» Нила, с устьем на широте Нагады, демонстрирует звериные штандарты и лодки круто изогнутых форм с общим тяготением к «прямоугольному» профилю, в котором, однако, довольно выпукло проступают черты «серповидности» (рис. 34) [158]. Т. е., это не синхронные упрощенные аналоги ладей первобытной Восточной пустыни с их длинными прямолинейными корпусами, десятками гребцов и весел и антропоморфными гигантами-«флотоводцами» на борту, а именно позднейшие конструктивно-иконографические модификации, которые, как то удостоверяют прилагающиеся к ним, среди леса крокодильих, «царственные» штандарты быка и сокола, стали лодками архаических фараонов, запечатленными на известных культовых артефактах.

Рис. 34. Доисторические петроглифы лодок в Вади Магар

Рис. 35. Костяной гребень с именем архаического царя Хора Джета

Так, петроглиф сокола над «полупрямоугольной» ладьей из Вади Магар – чем не прообраз резьбы на костяном гребне, содержащей «божественное имя» царя I династии Хора Джета (рис. 23, 35)? На большинстве соответствующих памятников, однако, преобладают «прямоугольные» лодки со штевнями разной кривизны, как на курильнице кустульского «царя в белой короне» (рис. 36), палетке иераконпольского «Нармера» (рис. 37), граффити тинитского Джера (рис. 38) и т. и. Штандарты или «тотемы» крокодилов, в особенности же сокола и быка, на рассмотренном панно додинастических петроглифов подсказывают, что предполагаемый поиск (выбор) канонической формы фараоновской «священной барки», в его изначальном сакральном контексте, являлся неотъемлемой составляющей «идеологической» тенденции к обожествлению древнейших царей Египта.

Рис. 36. Резьба на известняковой курильнице ΟΙΜ 24069 (музей Восточного института Чикаго) из Кустула

Рис. 37. Verso палетки протодинастического царя Хора «Нармера»

Рис. 38. Петроглифы архаического царя Хора Джера в Гебель Шейх Сулейман

На быстроту, с которой «прямоугольная» лодка обновленных, «лаконичных» очертаний утвердилась (во всяком случае, художественно) в статусе царской, указывают уже резные курильницы из «предархаических» погребений Кустула. Возможно, этот раннеисторический феномен на Ниле зафиксирован также упоминавшейся выше петроглифической композицией близ Наг ал-Хамдулаб, изображающей привилегированную группу из четырех человек, с главным персонажем в «белой короне» под опахалом, в окружении пяти больших ладей «с высокими носом и кормой» (рис. 26) [246]. Четыре ладьи там имеют практически одинаковую, замысловатую конструкцию своих весьма массивных корпусов, которые завершаются массивными же вертикальными штевнями с закругленными концами, несут две надстройки-«каюты» на манер герзейских «серповидных галер» и, продольно, похожие на перила или фальшборты ячеистые изгороди («клетчатые полосы») неясного происхождения и предназначения, не обязательные, но и не редкие в архаической лодочной иконографии [ср. 245].

У пятой ладьи, высеченной ниже остальных, корпус заметно легче, штевни тоньше, форштевень сильно заострен, «каюта» одна, а изгороди отсутствуют. Это простейшее судно, скорее всего, было изображено последним; с учетом же вердикта археологов, что вся петроглифическая сцена выполнена одним камнерезом как целостное произведение, она могла быть «мгновенным снимком» египетской предгосударственной реальности, в которой буквально на глазах складывался художественный канон фараоновской цивилизации, включая, наряду с «изобразительными формулами» культа и высочайшего церемониала, облик царских и иных «божественных» лодок. Как отмечали те же исследователи, именно нижняя ладья первой привлекает внимание зрителя, поднимающегося к скале с петроглифами Наг ал-Хамдулаб, словно открывая ему всю картину или вводя в торжественное сопровождение «царя в белой короне» [246].

Итак, завершу гипотетическую мысль, согласно которой в Верхнем Египте на стадии перехода к государству имело место «второе пришествие» древнейшей «прямоугольной», связанной со «сверхчеловеческими» существами ладьи, что отразили петроглифика, прикладное искусство и письменность долины Нила от начального подражания многовесельным амратским образцам Восточной пустыни, как в Вади ал-Фарас, до сравнительно быстрой художественной «редукции», как на панно Наг ал-Хамдулаб, а затем в архаической орнаментации и иероглифике. При этом «конструктивно» цикл, на мой взгляд, исчерпывается тремя рассмотренными ладейными типами Червичека с их предполагаемой технико-технологической «трансформацией» в период Нагада II и итоговой «фараоновской» иконографической комбинацией минимально детализированного, склонного к кривизне корпуса и высоких штевней. Впрочем, напомню, в предложенных после Винклера классификациях древнейших египетских лодок это далеко не полный «модельный ряд»; продолжу его обзор.

Лодки доисторических рисовальщиков: «многообразие типов» (окончание)

Тип 4 у Червичека [144] представляет крупная «серповидная», может быть, даже «вогнутая серповидная» ладья с надстройками бытовой или (та, где головошея животного) алтарной функции и невнятными здесь наростами на закраинах носа и кормы (рис. 39). Ее корпус своим базовым профилем, однако, идентичен большим герзейским лодкам, запечатленным на фреске из гробницы иераконпольского «вождя» (рис. 22) и в росписи керамики D-ware на «стадии» Нагада Пс (рис. 13). От последних, как и от ладьи типа 1, она отличается прежде всего отсутствием «бахромы» весел, но так ли принципиально это или другое внешнее расхождение в оснастке, и достаточно ли его для выделения данной лодки в особый конструктивный разряд?

Рис. 39. «Тип 4» Червичека

Пусть, например, суда с различным рангоутным и парусным вооружением подразделяются на пяти-, четырех-, трех– и двухмачтовые барки, шхуны или бриги, – их объединяет то, что все они являются кораблями дальнего океанского плавания, т. е. имеют корпуса соответствующих форм и габаритных пределов (главных размерений), по каковому критерию их логичнее всего свести в отдельный судовой класс. В свою очередь, двух– и одномачтовые фелюки, тартаны или тендеры, независимо от того, что на них погрузили, сколько весел придали и каких украшений добавили, останутся суденышками для ближних и каботажных морских перевозок, чем и будут качественно отличаться от всех прочих. Баржи мелкой осадки, плоскодонки, плоты и т. и., как их ни снаряжай и ни вырисовывай, сохранят и неизбежно обнаружат принадлежность речному транспорту. Иными словами, тип плавсредства определяется его техническим назначением, а не деталями экипировки или изысками «дизайна», которые способны разве что отвлечь и запутать исследователя-классификатора, опирающегося на ограниченный, а то и случайный ассортимент археологических изобразительных материалов и при этом игнорирующего «судостроительную», инженерную сторону дела.

Так, к типу 4 Червичек присовокупил ладью, имеющую отчетливо выраженный почти вертикальный, немного отклоненный наружу форштевень и заворачивающийся внутрь корпуса ахтерштевень, оба с характерными «рогатыми» законцовками (рис. 40). Бросается в глаза, что это не «серповидная» и даже не «вогнутая серповидная», а принципиально другая лодка, весьма похожая на ту, которую Червичек, продолжая свою систематизацию, выделил в тип 5 (рис. 41). С поправкой на «авторские индивидуальности» или разное мастерство первобытных художников, перед нами, несомненно, одна и та же конструкция, которая чрезвычайно близка винклеровой «прямоугольной» или «вогнутой прямоугольной» и, за исключением дугообразного корпуса, в остальном демонстрирует общие черты с «иноземными» ладьями на рукоятках известных додинастических ножей (рис. 19, 20).

Рис. 40. «Тип 4» Червичека

Рис. 41. «Тип 5» Червичека

Тип 6 Червичека имеет профиль незначительной кривизны со штевнями различных углов наклона и высоты, дополненный надстройкой-«каютой» в точности как у «типа 5» (рис. 42). Это, безусловно, не самостоятельные формы, а лишь очередные простейшие графические версии базового «прямоугольного» судна, рисунком очень сходные с лодочными силуэтами на памятниках архаических фараонов (рис. 27).

Рис. 42. «Тип 6» Червичека

Рис. 43. «Тип 7» Червичека

То, что Червичек отнес к типу 7, обладает довольно любопытной конфигурацией (рис. 43). Сам исследователь был склонен видеть в ней модификацию «прямоугольных» лодок своего типа 2 (рис. 12). Действительно, ее резко и высоко загнутые края легко принять за конструктивные носовой и кормовой штевни. С другой стороны, она как в целом стилем изображения, так и атрибутами «экстерьера» – надстройками посередине корпуса, штандартом-«тотемом» на шесте, «плюмажем» из пальмовых листьев (?) на носу, – практически копирует «серповидные» ладьи с расписных герзейских сосудов (рис. 13, 18, 59). Вместе с тем штрихи, которыми к древнейшим рисункам египетских лодок причерчивались то весла, то схематические гребцы, в ее случае направлены не вниз, как у классических «серповидных», а вверх, как у исконных «прямоугольных» форм. Наблюдаемый «гибрид», конечно, может быть чистым недоразумением, например, гипертрофированной по небрежности или неумелости художника передачей «серповидного» корпусного изгиба, но кто знает, не отразил ли этот уникальный эскиз конструктивно-технологические метаморфозы основных типов лодок на герзейском Ниле? В любом случае, своими «эклектичными» внешними очертаниями это судно не выходит за рамки двухчастной лодочной классификации Винклера.

Тип 8 Червичека предусматривает всего два профиля, которые, однако, далеко не каждому покажутся тождественными, да еще и пригодными к объединению в особый «подвид» (рис. 44). Их сближают отчетливые «прямоугольные» изломы носа и кормы, но в одном случае штевни почти вертикальные, с завитками на концах, а корпус образует зримую дугу, тогда как в другом отогнутые наружу штевни сочетаются с корпусом идеально ровной линии. При всех этих частных нюансах, включая надстройку с шестом (едва ли парус) на второй ладье, ничего принципиально нового и оригинального в плане конструкции по сравнению с уже рассмотренными судами данная пара нам не сообщает.

Рис. 44. «Тип 8» Червичека

Тип 9 Червичек считал развитием «папирусных плотов» своих типов 4 и 5. Последние, на мой взгляд, со всей ясностью представляют качественно разные, «серповидные» и «прямоугольные» лодки, а потому, помимо прочего, не могут безоговорочно реконструироваться в привязке к какому-то одному строительному материалу.

Тип 10 по Червичеку – родственная его типам 7 и 8 поздняя эволюционная версия «прямоугольных» ладей (рис. 45). Лодка аналогичного рисунка, обнаруженная среди петроглифов близ ал-Каба в Верхнем Египте, была датирована концом додинастического периода [257].

Тип 11 Червичек рассматривал как вариацию типа 1, что странно, поскольку там мы наблюдаем правильный «серповидный», а здесь асимметричный, но не менее убедительный «прямоугольный» профиль с укороченным ахтерштевнем (рис. 46).

Рис. 45. «Тип 10» Червичека

Рис. 46. «Тип 11» Червичека

Таким образом, составившие «реестр» Червичека многочисленные первобытные и архаические лодки-петроглифы нильского бассейна с судомодельной точки зрения представляются разновидностями чисто художественными, т. е. мнимыми, в действительности же, со всеми своими внешними аксессуарами, сводящимися к двум основным конструктивным типам Винклера, между которыми выступает «полупрямоугольная» форма, получившая широкую известность благодаря фреске в иераконпольской «гробнице 100».

Для сравнения и дополнительной объективности нужно сказать, что классификации Червичека предшествовала другая, вдвое-втрое менее развернутая, которую предложил австрийский исследователь Рейнхольд Энгельмайер по итогам археологических работ на территории древней Нижней Нубии, между первым и вторым порогами Нила. Изучив от 400 до 500 лодочных изображений на 22-х петроглифических памятниках по обоим берегам Нила в районе Сайалы, он различил 12 типов судов, датировав их от первобытности до Средневековья и отнеся половину к додинастическому периоду [193].

Свой тип 1 в «нубийском» петроглифическом исполнении Энгельмайер ассоциировал непосредственно с герзейскими «серповидными» ладьями, чьи хорошо узнаваемые контуры в расписном орнаменте украшали египетскую керамику D-ware «стадии» Нагада Пс. Ученый включал сюда как изображения качественной, тщательной резьбы (рис. 47, слева), так и грубые или небрежные подражания этим более или менее завершенным «стандартным» формам (рис. 47, справа).

Рис. 47. «Тип 1» Энгельмойера

Оппонировавшие Энгельмайеру в данном вопросе испанские археологи, которые работали в том же регионе, считали последний «примитивный» вариант самостоятельным, причем исторически старейшим типом нильской лодки, поскольку на «нубийских» петроглифических «палимпсестах» его якобы нередко видели перечеркнутым граффити ладей других типов [67]. Винклер, как известно, в принципе усматривал в «серповидном» профиле древнейшую, цельнопапирусную конструкцию, которая, по его мнению, предшествовала на Реке деревянной «прямоугольной» пироге «интервентов», вторгшихся в Египет откуда-то с востока [479]. Наскальные рисунки, однако, устанавливают, что на отдельных участках нильского водосбора – например, в Вади Хаммамат, по которому через Восточную пустыню вел кратчайший путь от Красного моря в верхнеегипетскую долину Нила, – «прямоугольные» ладьи, пересекаясь в местной петроглифике с «серповидными», массово, если не полностью, относятся к подлежащему изобразительному «горизонту» [144; 146]. Это может указывать на их хронологическое первенство в здешних краях, да и на Ниле их чрезвычайная древность как будто бы подтверждается рядом дошедших до нас изображений на артефактах амратского времени (см. выше).

Рис. 48. «Тип 2» Энгельмайера

Тип 2 Энгельмайера объединяет «прямоугольные», часто с укороченными кормовыми штевнями, и «полупрямоугольные» конструкции (рис. 48). Специалисты датировали эти лодки весьма продолжительным интервалом от неолита Нагады I до I династии включительно [67]. Действительно, их аналоги встречаются в росписи амратской «крестолинейной» керамики C-ware (рис. 16), в позднедо-династической петроглифике Вади ал-Фарас, Вади Магар и др. (рис. 24, 25, 34), наконец, на различных художественных памятниках прото– и раннединастических царей, в том числе нераспознанных пока «фараонов в белых коронах» из Кустула и Наг ал-Хамдулаб (рис. 26, 35–38). Лишь об их бытовании в разгар герзейского периода нельзя говорить сколько-нибудь определенно, если не принимать в расчет фреску из гробницы «вождя» в Иераконполе с ярко выписанным «полупрямоугольным» лодочным профилем среди доминировавших тогда в изобразительном искусстве Долины и, вероятно, на самом Ниле больших «серповидных» ладей (рис. 22).

Тип 3 Энгельмайер квалифицировал как «серповидный», но отличавшийся от классических герзейских «галер» экипировкой: отсутствием двух или, иногда, более «кают» (их место здесь могла занимать широкая «куполообразная» надстройка), двух плотных рядов весел, штандартов на высоких древках, пальмовых ветвей на носу и проч. Еще раз выскажу сомнение в том, что художественно зафиксированные детали такого рода дают основание для теоретического воссоздания принципиально разных судовых типов. Конечно, отсутствие на рисунках, например, множества весел может означать, что соответствующие лодки имели меньшие размеры, но в равной степени и не означать ничего, кроме отсутствия весел[22]. Древнейшие лодочные типы на египетско-нубийском Ниле и его неолитических притоках, на мой взгляд, качественно разобщает или сближает не то или иное снаряжение или убранство, а прежде всего форма корпуса, отражающая их навигационные возможности и технические функции. Без ее «генерализации» и постоянного учета как базового конструктивного критерия[23] неизбежна субъективная «типологическая» путаница, которая налицо и в данном случае: лодка, выбранная Энгельмайером для иллюстрации типа 3 (рис. 49, слева), совсем не похожа на «серповидную», зато очень напоминает позднюю «прямоугольную» (рис. 49, справа), отнесенную исследователем к его типу 4 (рис. 50), и никакие весла и т. п. не могут повлиять на эту картину.

Тип 5 Энгельмайера также «прямоуголен» (рис. 51), и снова непонятно, зачем он был выделен особо. Тип 6 считается «серповидным» (рис. 52), хотя с этим можно поспорить, причем альтернатива напрашивается единственная.

Рис. 49. «Тип 3» и «тип 4» Энгельмайера

Рис. 50. «Тип 4» Энгельмайера

Рис. 51. «Тип 5» Энгельмайера

Рис. 52. «Тип 6» Энгельмайера

Как окончательный вывод этой части моей гипотезы, в главном совпадающий с наблюдениями Ханса Винклера, первобытные и раннеисторические изобразительные памятники Верхнего Египта и Нижней Нубии с окрестными пустынями и вади – петроглифы, керамика, вотивы, – запечатлели, при всех художественных вариациях «кривизны», «вогнутости» и «дизайна», две основные самобытные судовые конструкции у истоков древнеегипетской цивилизации.

Глава 2

По следам судостроения между рекой и морем

«…it is difficult to speculate about a technique that no longer exists in its original form» [448].

Скудость источников, гадательность суждений

Субъективно-умозрительные версии появления, развития и конструктивных вариаций первобытного флота на Ниле желательно перевести в более доказательную «практическую» плоскость, для чего нет иной академической возможности, кроме обращения к водным средствам передвижения династической эпохи, несомненно, состоявшим в коренном технологическом родстве с многовековым лодочным производством доисторического Египта.

Казалось бы, у египтологов, историков судоходства и других заинтересованных исследователей достаточно аутентичного архелогического материала, чтобы получить пусть не исчерпывающее, но весьма обширное представление как о внешнем облике, так и о принципиальном устройстве, палубном оборудовании, движущих приспособлениях и приемах навигации речного и морского транспорта страны фараонов. С одной стороны, подлинников древнеегипетского судостроения, дошедших до нас в разной комплектации и сохранности их деревянных деталей и узлов, сегодня не наберется и трех десятков в широчайших датировочных пределах «между ок. 3050 и 450 гг. до и. э.» [452][24]. С другой стороны, изображений лодок и кораблей в виде петроглифов и рисунков на керамике, храмовых и гробничных рельефов и фресок, наконец, круглых «реплик» из погребального инвентаря царственных особ и частных лиц в Египте совокупно уцелели тысячи – больше, чем где бы то ни было в мире. Их нередко чрезвычайно скрупулезная художественно-ремесленная выделка и общая наглядность таковы, что они служили «техническими» пособиями не только при восстановлении ритуальной кедровой ладьи Хеопса Ахмедом Юсефом Мустафой в 1957–1968 гг. [61; 338], но также при изготовлении с нуля обеих мореходных папирусных ладей «Ра» Тура Хейердала в 1969–1970 гг [56] и действующей[25]сосновой «копии» морских судов царицы Хатшепсут «Мин пустыни» под руководством американского антрополога и морского археолога Шерил Уорд в 2006–2008 гг.[26]

Вместе с тем «хваленая» точность отображения древнеегипетскими мастерами в произведениях искусства корабельных конструкций на практике не нашла ожидаемого подтверждения. Если, например, египтолог Пьер Монтэ, полагаясь в том числе на изобразительные источники, писал, что во времена фараонов «египетские гребные суда с мелкой осадкой… пересекали Горькие озера, достигали Красного моря и продолжали свое медленное плавание до самого Пунта» [26], то инженеры последнего из трех упомянутых проектов сразу отметили нереалистичность диспропорционально малой подводной части (осадки) ходивших в Пунт кораблей на рельефах заупокойного храма Хатшепсут в Дейр ал-Бахри [331]. Проще говоря, изображенные в этом храме экспедиционные суда, построенные «из сирийского леса и по библейским образцам» [26], так сидеть в воде и, тем более, плыть со всем своим балластом и грузом физически не могли[27]. Для того, чтобы реконструированный по их образу и подобию «Мин пустыни» отправился поздней осенью 2008 г. в тестовый 120-мильный красноморский круиз, современные «проектировщики» были вынуждены пересчитать размерения его древних художественных прототипов, прежде всего существенно увеличить высоту корпуса, лишь тем придав «копии» необходимые остойчивость и плавучесть [455].

Неясности, а то и откровенную путаницу во взгляды на конструкции, материалы и технологии производства фараоновских судов способны вносить не только самые «точные» их изображения и модели, но и доставшиеся нам от тысячелетий естественного и антропогенного разрушения, переработки на вторсырье, грабежей и сжигания немногочисленные оригиналы. Коллекцию этих бесценных раритетов в плане как историко-культурной, научной значимости, так и обывательского интереса, безусловно, возглавляет т. н. «Хуфу I» – знаменитая «первая» ладья царя IV династии Хеопса, найденная разнятой на 651 часть[28] в 32-метровой каменной траншее у подошвы его пирамиды в 1954 г. архитектором Департамента древностей Египта Камалем ал-Маллахом[29]. Она была извлечена из своей «гробницы» осенью 1957 г.[30] и складывалась египетскими реставраторами, как трехмерный пазл, почти одиннадцать лет, оказавшись в получившемся у них окончательном сборе большой, довольно сильно вытянутой, симметрично сужающейся к носу и корме баркой 42,3 м в длину и 5,66 м в ширину по среднему поперечному сечению, водоизмещением ок. 45 т [61].

Этот уникальный памятник немедленно, задолго до предъявления мировой общественности в своем нынешнем музейном виде, породил критическую египтологическую дискуссию относительно его утилитарно-навигационной судьбы, обрядово-погребальной функции, заупокойно-культовой («солнечной» или иной) символики и т. п. [143], применительно же к «кораблестроительным» изысканиям и вовсе можно сказать, что он внес в представления исследователей и любителей настоящий сумбур.

Русскоязычный читатель, желающий познакомиться с конструктивно-технической спецификой «Царской ладьи» и древнеегипетского флота в целом, располагает небогатым выбором вспомогательной литературы. «Путеводителем» здесь ему по сей день служит брошюра Нэнси Дженкинс, выпущенная в научно-популярной серии «По следам исчезнувших культур Востока» с минимумом поясняющих фотографий и рисунков [13], в отличие от обильно и добротно иллюстрированного британского издания [264]. К сожалению, оригинал при этом не избавлен от аберраций авторского видения «инженерии» обсуждаемого феномена, которые только усугубляются недочетами и ошибками русского перевода.

В нем первое общее описание ладьи Хеопса преподнесено как «корабль хоть и деревянный, но явно повторявший формы серповидного челна из стеблей папируса, наверное самого древнего нильского судна» [13]. Сначала разберемся с элементарным понятием «челн», рядом с которым в уме автоматически всплывает эпитет «утлый». В «Словаре русского языка» С. И. Ожегова оно имеет единственную и очень конкретную дефиницию: «выдолбленная из дерева лодка» [27], разумеется, сравнительно небольших размеров и вместимости. Словарь В. И. Даля дает близкие значения, как то: «лодочка однодеревка», «долбушка», «дубок» и т. п., сопровождаемые примером речевого употребления: «Челном (щепкой) моря не переехать» [53]. Последняя поговорка случайно, но весьма созвучно перекликается с соображениями и выводами, которые будут изложены ниже.

В действительности на месте некорректно переведенного «челна» Дженкинс использует термин «raft (papyrus raft)» [264] – «плот», широко применяемый в англоязычной специальной литературе к бунтовым папирусным, тростниковым, камышовым и т. п. лодкам независимо от их габаритов. Кроме того, в оригинале у Дженкинс в помине нет уподобления деревянного корабля («wooden boat») Хеопса дословно «серповидному» прототипу, который ассоциируется прежде всего с многовесельными «галерами» герзейской «декорированной» керамики. Свое впечатление о конфигурации «Царской ладьи» писательница передает совсем другим прилагательным: «papyriform», т. е. сделанная по папирусному образцу. Определившись с аутентичной авторской лексикой процитированного «первотезиса», мы можем полнее осознать содержащуюся в нем сомнительную идею, бездумно подхваченную и тиражируемую разного рода эпигонами и дилетантами [52 и др.]: огромная ритуальная ладья фараона эпохи Великих пирамид, затейливо и умело «сшитая» [см. 408] из кропотливо вытесанной и обработанной медными инструментами доски ливанского кедра (а стало быть, и вся «передовая» и «высокоразвитая» древнеегипетская «судостроительная индустрия»), произошла от примитивнейшей неолитической плавучей травяной вязанки для рыбной ловли и охоты на нильском мелководье, имевшей, как логически заключает Дженкинс, самые скромные («humble») размеры.

Однако в ходе своего популярного очерка, ближе к его завершению, автор резко меняет точку зрения на этот фундаментальный вопрос. Словно испытав влияние рациональной контраргументации и увлекшись новым неожиданным поворотом мысли, она в итоге формулирует фактически прямо противоположное: «Древнейшие свидетельства указывают на то, что в египетском судостроении существовали, пусть и не обязательно зародившись одновременно, две параллельные (курсив мой. – Д. П.) специализации: плот из связок стеблей папируса и деревянная лодка… Величественная ладья фараона Хеопса не является результатом усовершенствования или эволюции папирусных плотов. Суда из папируса, как указывали и Ландстрём, и Гринхилл, суть тупиковое направление в истории мореплавания, т. е., они не развивались ни во что иное… Несмотря на форму папирусного судна, ладья Хеопса вела свое происхождение скорее от деревянных лодок, нежели от папирусных плотов» [264].

В этих довольно эклектичных для одного текста утверждениях и самоопровержениях, за которыми угадывается шаткость уже отправных авторских представлений о технической стороне предмета повествования, помимо прочего привлекает внимание вдруг уверенно возникающий морской («maritime») мотив в отношении судна «речного базирования», как можно было бы подумать о хеопсовой барке с учетом того же места ее находки и гипотетического предназначения. Дженкинс без колебаний сравнивает ее с египетскими торговыми кораблями на Красном море, допуская, в частности, что те «наверняка были гораздо меньше, проще, а возможно, и мореходнее[31] Царской ладьи Хеопса». За «священной баркой» почившего фараона, таким образом, априори признавались пусть и не самые совершенные, но абсолютно реальные качества морского судна, хотя это явно противоречило общеизвестным линейным параметрам (главным размерениям) признанной в научном мире реконструкции Ахмеда Юсефа Мустафы.

Простой пример. В широчайшем сечении корпуса ладьи Хеопса современного сбора ее максимальная высота («глубина») составляет 1,78 м, расчетная предельная осадка с грузом – 1,48 м [264]. Конечно, восстановленное изделие никогда не испытывали на плавучесть ни на спокойном Ниле, ни, тем более, на открытой морской волне, но и так понятно, что крупная, глазовидная в плане плоскодонная баржа всего лишь с 30-сантиметровым надводным бортом в ее средней части (практичные древние египтяне едва ли имели обыкновение транспортировать морями порожняк) «ковшом» зачерпнула бы тонны воды и пошла ко дну даже при умеренной качке. Инженеры-строители «Мина пустыни», опытной «реплики» корабля морской флотилии Хатшепсут, уже в проектных расчетах и чертежах предусмотрели значительное увеличение высоты ее бортов по сравнению с «речными судами» («river-going vessels»), к которым они безоговорочно отнесли служившую им «живой» конструктивно-сборочной моделью «Царскую ладью» [455]. В дереве высота надводного борта «Мина» оказалась сопоставима с человеческим ростом, что заметно (визуально приблизительно вдвое) больше, чем даже у кораблей экспедиции в Пунт на храмовых рельефах Дейр ал-Бахри [331], впрочем, как выяснилось, не стремившихся к безупречной передаче судовых пропорций.

Другая актуальная в этой связи контроверза – высчитываемое по оригиналам и изображениям, а то и угадываемое интуитивно соотношение между максимальной шириной и длиной древнеегипетских судов различного «класса». Согласно одной из самых популярных оценок, основанных на художественном материале, для мореходных ладей «библского образца» из ливанского кедра, подобных запечатленным в храме Хатшепсут, оно составляло 1:5 [445]. Ровно то же сообщает известная итальянская энциклопедия судомоделизма Орацио Курти, приписывающая египетским морским кораблям времени XVIII династии наибольшую ширину 6,3 м и длину 31,5 м [21; 157]. Задуманный как их аналог «Мин пустыни», построенный из сосны Дугласа Pseudotsuga menziesii[32] и успешно справившийся на Красном море с волнением в 2–3 м при скорости ветра 25 узлов (46,3 км/ч ≈ 12,9 м/с), имеет габаритное соотношение 1:4,1 при ширине «по мидель-шпангоуту» 4,9 м и длине 20,3 м [455].

Подлинные кедровые лодки из некрополя Сенусерта III в Дахшуре [325], две из которых экспонируются в Египетском музее Каира[33], одна в Музее естественной истории Филда в Чикаго [448] и одна в Музее естественной истории Карнеги в Питсбурге (Пенсильвания) [344], демонстрируют параметры от промежуточных сравнительно с современными теоретическими допущениями и экспериментальными данными до приближающихся к последним: при ширине по среднему поперечному сечению 2,26/2,13/2,37/2,43 м и длине 10,22/9,95/9,80/9,25 м, соответственно, 1:4,5/1:4,7/1:4,1/1:3,8 – но это речные низкобортные плоскодонки «глубиной» всего 0,86/0,73/0,72/0,78 м, которые в море захлестнула бы уже полуметровая прибрежная рябь [455][34]. Детальное изучение в прошлом столетии действующих дощатых лодок «между вторым порогом и южными судоходными пределами Нила и его больших притоков» не оставило «и тени сомнения» в том, что «типом корпуса» при полном отсутствии шпангоутов они «в базовых чертах» имеют непосредственное сходство с ладьями периода XII династии из Дахшура [255], предназначавшимися для плавания «в относительно спокойных и предсказуемых, удаленных от морей внутриконтинентальных водах» [155]. «Мы можем даже пойти дальше и с уверенностью заключить, что эти суданские лодки… являются прямыми потомками египетского речного флота ранне– и среднединастических времен» [255].

По мнению Шерил Уорд, невзирая на как будто бы противоречащие ему размерения дахшурских лодок (казавшихся, например, Бьёрну Ландстрёму слишком ничтожными, чтобы использоваться в погребении могущественнейшего фараона Среднего царства [297][35]), длина обычных «рабочих» (транспортно-грузовых) судов на древней Реке в три раза превышала их максимальную ширину [451]. Этой пропорции гипотетически близка прежде всего позднеегипетская нильская лодка из ал-Матарийа у Каира, почти треть которой в 1987 г., как сообщалось, была оторвана землеройным механизмом и утрачена: оставшаяся часть шириной 4 м и длиной 8 м реконструировалась археологами со слов строительных рабочих, едва не загубивших артефакт окончательно, и по кривизне корпусного обвода in situ до первозданной длины ок. 11 м, впрочем, с «подстраховывающей» оговоркой, что та могла быть и значительно больше [448].

С одной стороны, для сравнения, английский этнограф XIX–XX вв. Джеймс Хорнелл информировал, что у крупнейшей встретившейся ему нильской деревянной баржи, построенной в Омдурмане (городе при слиянии Белого и Голубого Нила) и способной нести ок. 45 т груза с командой из шести человек, указанный параметр составлял 2,6 при длине 18,8 м и ширине 7,25 м\ еще меньше – 2,3 – он был у лодки грузоподъемностью 10 ш, длиной 9,2 м и шириной 4 м, которую ученый наблюдал близ Вади Хальфа у второго нильского порога [255].

С другой стороны, постулированным Уорд соотношением между главными размерениями обладал морской корабль первого литературного героя, «потерпевшего кораблекрушение» – древнеегипетского Синдбада [217], хотя собственно габариты этого сказочного «дредноута» (120x40 локтей)[36], вероятно, несколько преувеличены среднецарскими сочинителями или переписчиками прославленной волшебной истории: в реальности фрагменты лопастей рулевых весел из раскопок красноморского порта XII династии Мерса Гавасис [231; 399; 400] привели специалистов к расчетным выводам, что эти «кормила» из акаций Acacia nilotica и Faid-herbia albida принадлежали швартовавшимся здесь кораблям длиной от 14,4-20 до «по крайней мере» 30 м, тогда как ориентировочное представление о ширине судов дает найденный на том же археологическом памятнике практически полностью сохранившийся 329-сантиметровый кедровый бимс [454; 456; 485].

Для «церемониальных» речных ладей Уорд полагала типичным отношение максимальной ширины к длине в пределах 1:4/1:8, подсказанное ей в том числе «погребальной» ладьей Хеопса (1:7,5), но и оно не вполне согласуется с древнеисторическими «легендами» и фактами, причем хорошо знакомыми самой исследовательнице, коль скоро ею опубликован ряд заметок о деревянной флотилии раннединастического царского некрополя близ Абидоса, где среди четырнадцати зафиксированных археологами длинномерных (18–24 м) лодок попадаются экземпляры, чья длина превышает ширину в десять раз [449; 450]. Если же принять, что помещенные в отдельные кирпичные «доки» абидосские архаические ладьи, учитывая их «беспрецедентное в заупокойном контексте» количество [450], некогда выполняли повседневные функции речного транспорта, то их пропорции окажутся уже совсем далекими от выкладок Уорд. Ситуация чем-то напоминает попытки Червичека и др. установить по петроглифам, посудным росписям и т. д. типы древнейших лодок Египта и Нубии и сопутствовавшую этому разноголосицу из-за субъективного восприятия разными учеными изобразительных деталей лодочной экипировки. Между тем в обоих случаях вопрос необходимо отделить от второстепенных нюансов и свести к сущностным пунктам, каковыми, на мой взгляд, являются изначальное практическое предназначение и, что особенно принципиально, среда применения судов той или иной конструкции.

Так, в дополнение к вышесказанному, согласно теоретическим чертежам энциклопедии Курти, морские корабли периода V династии на рельефах припирамидного храма фараона Сахура в Абусире [108; ср. 77] имели в жизни, при высоте корпуса ок. 3,1 м, наибольшую ширину порядка 7,5–7,7 м и длину 28,5 м с отношением 1:3,7/3,8 [157]. Финский художник, яхтсмен и исследователь древнеегипетского флота Бьёрн Ландстрём приводил свои оценочные размерения этих судов: ширина 4 м и длина 17,5 м [297], т. е. 1:4,4. Как бы то ни было, очевидно, что деревянные ладьи из некрополей Абидоса, Гизы, Дахшура и им подобные, которые, не исключено, обнаружатся в будущем[37], могли сравнительно безопасно ходить только по реке; в море судьба таких плоскодонных, низкобортных и зауженных дощатых посудин – перевернуться, «захлебнуться» водой или переломиться на волнах. Тур Хейердал, норвежский антрополог и энтузиаст экспериментальной археологии, преодолевший океаны на подражаниях примитивным плавсредствам стародавних времен («инкский» бальсовый плот «Кон-Тики», «египетские» папирусные лодки «Ра I» и «Ра II», «шумерское» судно «Тигрис» из камыша берди), однозначно охарактеризовал, например, прочность ладьи Хеопса: ее кедровый корпус «сделан так, что он был бы разрушен при первой же встрече с высокими морскими волнами» [56].

Дженкинс, бегло упомянув в своей книге о египетских экспериментах Хейердала с папирусным «плотом», тем не менее, явно под впечатлением от их убедительных результатов, опять корректирует собственные взгляды, теперь – на конструкционные материалы мореходного транспорта в фараоновском Египте. Деревянные корабли и сама «Царская ладья» вдруг отступают на второй план: «Плот из стеблей папируса какое-то время служил древним египтянам единственным средством морских перевозок»; далее, ссылаясь на «интуицию» неких «морских археологов», писательница резюмирует: задолго до появления в повседневном обиходе деревянных лодок люди строили «тростниковые плоты», которые были достаточно велики, чтобы нести тяжелые паруса [264]. Идея вытекала в том числе из инженерного анализа «двуногой» мачты неясного происхождения, присутствующей на древнеегипетских рельефах и других изображениях по крайней мере с начала Старого царства [255], которая, по заключению специалистов, была необязательна на более крепких деревянных, но зато незаменима на папирусных судах для щадящего распределения парусно-рангоутной нагрузки на их «слабые» корпуса.

Читая русскоязычное издание «Ладьи под пирамидой», можно подумать, что автор окончательно не отказывается от мысли о ее мореплавательном потенциале: «Царская ладья фараона Хеопса – это… бесценный образец истории мореходства» [13]. Перевод с английского, однако, неприемлемо волен: в оригинале вовсе не «образец», а «“путеводная нить” (ключ – clue) к историческим корням мореходства», и мы скоро увидим, что это действительно так, причем данное положение отнюдь не равносильно признанию первенства деревянного морского судостроения.

«Хуфу I»: начала реконструкции

Согласно умозрению, к которому так или иначе пришла Дженкинс, «Царская ладья сама по себе, возможно, и не являлась океанским судном» [264]. Историк древнего морского флота Лайонел Кэссон полагал, что она вообще не обладала самостоятельным ходом и перемещалась на буксире, а ее весла – пять пар гребных на фордеке и пара рулевых на корме, весом почти 60 кг каждое, – лишь помогали ей устойчиво держаться курса [138]; так же думал морской археолог Пауль Липке, подробнейше интервьюировавший реставраторов ладьи [304].

По мнению опытного практика Тура Хейердала, «корабль Хеопса» годился разве что «для парадных выездов на тихом Ниле», где, судя по следам от соединяющих веревок на дереве, «немало послужил» [56]. Ландстрём осторожно допускал, что ладья в рамках погребального ритуала могла совершить единовременное «паломничество» с мумией фараона по Реке в ряд важнейших государственных святилищ Верхнего и Нижнего Египта [297].

Ахмед Юсеф Мустафа, восстановивший хеопсову ладейную конструкцию собственными руками и лучше многих понимавший ее «физику», считал, что она создавалась целенаправленно для царского погребения и не эксплуатировалась в «мирских» нуждах, т. к., в частности, следы от веревочной «сшивки» на ее досках свидетельствуют скорее о краткосрочных нагрузках; его ближайший коллега д-р Заки Искандер, отвечавший за консервацию ладьи, в свою очередь утверждал, что она ни разу не касалась воды, как не участвовала и в наземной похоронной процессии, поскольку была «поспешно» построена непосредственно в некрополе при Великих пирамидах, сразу же разобрана и замурована в своей траншее [338]. Эта догадка перекликается с версией знаменитого чешского египтолога Ярослава Черны, по которой две дошедшие до нас ладьи, найденные у южного подножия пирамиды Хеопса, и еще две, о которых напоминают пустые рвы вдоль ее восточной стороны, должны были обеспечить царю возможность загробного плавания по его желанию в любую из четырех сторон света; и только пятая лодка, чей разоренный «склеп» параллелен «восходящей дороге» от долинного к пирамидному храму, якобы на самом деле доставила царскую мумию к месту упокоения и также была захоронена, ибо «не могла использоваться ни с какой иной целью» [143]. Добавим сюда альтернативную, «распространенную среди египтологов точку зрения, что царское судно было ладьей бога Ра, предназначенной для загробного путешествия по небу царя вместе с богом Солнца Ра» [48].

Как предварительный итог, и сугубо технические, и независимые, далекие от них египтологические концепции, правдоподобные, спорные или противоречивые в их внутридисциплинарных системах координат, на стыке сходятся к общему, а значит, можно надеяться, объективному «знаменателю»: все пять деревянных судов из траншей у пирамиды Хеопса и, несомненно, их аналоги[38], даже если им и приходилось плавать по Нилу, не являлись транспортом в рабочем, «гражданском» смысле этого слова, а лишь обслуживали государственный культовый («фестивальный», погребальный и т. п.) церемониал.

«Непрактическую парадность» дощатых «священных барок» подчеркивает один характернейший штрих их конструкции, а точнее, внешнего облика, о котором мы можем доподлинно судить благодаря «Царской ладье» (рис. 53). Когда говорят, что она была построена по папирусному образцу, подразумевают прежде всего наличие у нее так называемых штевней: прямого вертикального на носу и вогнутого дугой на корме. Верхние части этих массивных деревянных элементов увенчаны художественной резьбой в форме пучков стеблей папируса, перевязанных веревочными жгутами. На первый взгляд, такой нарочито растительный «дизайн» (прочно, как канон, укоренившийся в древнеегипетской изобразительности) свидетельствует в пользу исходного тезиса Дженкинс об эволюции деревянного флота эпохи фараонов из доисторических «плотов», однако само устройство ладьи Хеопса возвращает к мысли о надуманности подобных постулатов.

Рис. 53. «Хуфу I». Модель, изготовленная Ахмедом Юсефом Мустафой

В последней сборке Ахмеда Юсефа Мустафы, которую специалисты по сей день считают эталонной, ни носовая, ни кормовая модели-имитации «папирусных связок» не образуют неразрывного конструктивного единства с корпусом судна. В отличие от штевней современных кораблей, они крепятся не к килю, незнакомому древнейшим египетским судостроителям, а к глухим краям специальных коробов или раструбов, которые, «как краги на рукава», надеты на предусмотренные для этого парные брусья, выступающие из носа и кормы ладьи, и «пришиты» веревками к доскам основного корпуса. Будучи «чудовищно тяжелыми», эти фигурные насадки существенно нагружают оконечности ладейной конструкции, едва ли оправдывая свое присутствие здесь какой-либо полезной технической или практической функцией. По словам Дженкинс, с которой в данном случае трудно не согласиться, «если с ладьи убрать резные детали в форме папируса, останется обыкновенная речная пассажирская лодка с усеченными носом и кормой» [264].

Напомню вкратце, что она собой представляет[39]. Ее корпус, на предварительном этапе строительства лишенный всякого остова, является пустотелой плоскодонной оболочкой («скорлупой») без киля, собранной встык из тридцати[40]огромных кедровых досок нестандартных, но весьма точно подогнанных к сочленению контуров начиная с днища (восемь штук) и заканчивая боковой обшивкой (одиннадцать штук на борт). Мощные доски толщиной 12–15 см, вытесанные из 7-23-метровых бревен и стволов, имеют с внутренней стороны по всей длине ладьи систему из более чем четырех тысяч щелевых отверстий-прорезей, чьи каналы в сечении напоминают букву V и в сборе складываются в десятки ровных поперечных поясов, через каждый из которых пропущена отдельная веревочная прядь, «сшивающая» свой сегмент корпуса по всему обводу наподобие мягкого шпангоута; эти же прорези, нигде не пронизывающие «скорлупу» насквозь, служат для крепления к ней остова. Горизонтальному сдвигу, изгибу и кручению досок препятствуют около пятисот соединений типа «шип-гнездо»[41]в их кромках, образующих продольные корпусные швы, на зазоры которых изнутри ладьи плотно наложены длинные рейки полукруглого профиля, прихваченные связывающими ее веревками, «чтобы сделать конопачение необязательным». Дополнительную надежность этой конструкции придают торцевые замковые стыки бортовых досок в виде вытянутой буквы S или знака «интеграл».

В оболочку на последующих стадиях строительства вмонтирован остов, или набор, перевязанный и удерживаемый многочисленными веревочными соединениями и, вероятно, сообщающий судну какую-то динамическую прочность[42] и работоспособность на речной воде. Его база состоит из шестнадцати относительно равномерно уложенных поперек корпуса и «пристеганных» к нему через прорези в досках увесистых «ребер»-шпангоутов, каждое из которых вытесано «по лекалу» соответствующего сегмента обшивки днища и бортов из целой кедровой заготовки, причем половина измеряется лишь тремя четвертями корпусного обвода, а остальные хотя и продолжены за эти пределы, но также не достигают верхнего обшивочного пояса. На «ребра» в диаметральной плоскости (т. е. в продольной плоскости симметрии) ладьи посажены развилистые стойки-пиллерсы[43], несущие «хребет судна» – «длинный стрингер, или центральную балку» для поддержания палубы, по терминологии корабелов – карлингс, собранный из двух массивных звеньев сечением ок. 11x26 см и общей протяженностью 26 м. В его конструктивные прямоугольные вырезы регулярного шага, опираясь на них и одновременно ими фиксируясь, входят сорок шесть поперечных брусьев-бимсов, краями вставленных в пазы верхних бортовых досок. Для повышения жесткости корпуса на «скелет» бимсов, несколько отступая от бортов и повторяя их линии в плане, наложена аналогичными вырезами симметричная пара опять же двухсекционных боковых балок, соразмерных поддерживающей центральной, между которыми настелена основная палуба из съемных дощатых щитов [ср. 264; 304; 305; 310].

Нет никакой необходимости рассматривать также «инженерию» установки сборно-разборных надстроек и оборудования «Царской ладьи» (большой каюты, малого навеса, весел и др.), чтобы прийти к окончательному заключению: столь оригинальная по замыслу, сложная по деталировке и хитроумная по технологии соединений судовая конструкция, созданная, безусловно, с изначальным эмпирическим расчетом на физические и механические свойства древесины, не могла эволюционировать из травяного вязаночного изделия, с которым ее «роднит» разве что способность перемещаться по воде. С другой стороны, бесспорно и то, что папирусный «плот» на нильских водах в силу хотя бы легкодоступности и податливости растительного сырьевого материала, простоты в изготовлении, общей экономичности и т. и. предшествовал деревянной лодке и сохранял первенство до тех пор, пока она, конкурируя или взаимодействуя с ним в быту и «духовности», не заняла свою устойчивую нишу на речных путях и в культурном контексте Египта. Наряду с историческими и иными причинами, принципиальный исследовательский интерес представляет хронология этой «судостроительной бифуркации» на древнейшем Ниле.

«Биографы» ладьи Хеопса часто ограничиваются довольно поверхностными, если не риторическими, тезисами о ее конструктивных и временных истоках. По версии Дженкинс, судно таких размеров, изящества и технического совершенства не могло быть построено «навигаторами», прежде не мастерившими ничего, кроме «плотов» и челнов-однодревок; соответственно, его создателями были умельцы, унаследовавшие давнюю, развитую традицию судового производства и оснащения, восходящую по крайней мере к концу IV тыс. до н. э. [264]. Научный Интернет делится похожими мыслями, вроде той, что корпусные обводы и конструкция хеопсова корабля отличались «зрелостью» и со всей очевидностью были обязаны ремеслу, которое «процветало задолго до объединения Египта или возведения первой пирамиды»[44].

Некоторые специалисты высказали по этому вопросу более конкретные соображения. Бьёрн Ландстрём полагал, что прародительница «Царской ладьи», пусть и уступавшая ей размерами, но в остальном такая же деревянная плоскодонка из «сшитых» встык досок, широко представлена рисунками на герзейской погребальной керамике и петроглифами Верхнего Египта и Нубии, т. е. получила распространение на Ниле во второй половине IV тыс. до и. э. [297]. Ему вторила Шерил Уорд с наблюдениями, что «к периоду Нагада ПЬ (ок. 3500 г. до и. э.)»[45] в росписи керамических сосудов появились длинные многовесельные «серповидные» лодки, которые, судя по сохранившимся изображениям, существенно отличались от предшествующих или современных им папирусных «плотов» и «почти наверняка были деревянными» [451]. Американский антрополог и египтолог Стивен Винсон считал ладьи «герзейских декорированных горшков» несомненно деревянными, в чем его убеждали их в большинстве случаев «параллельные» верхний и нижний линейные контуры, т. е. очерченные дугами одинаковой кривизны, не сходящиеся к носу и корме «остриями» наподобие полумесяца и не завершающиеся «штевнями» – папирусными связками [441; 443].

Нужно отметить, что Винсон уже в годы своих магистерских занятий историей древнеегипетского судостроения и навигационного искусства отличился на практике: среди досок прото– и раннединастического времени, которые экспонировались в археологическом музее Питри Университетского колледжа Лондона как части разборных переносных жилищ [369; ср. 218], он распознал лодочные фрагменты, побудив тогдашнего музейного куратора, известного английского египтолога Барбару Адамс, заменить в этикетаже их атрибуцию «house timbers» на «boat timbers»[46]. Необходимое технико-технологическое условие появления и развития дощатой лодки в додинастическом и архаическом Египте он со всей неизбежной логикой усматривал в «прогрессе» металлического деревообрабатывающего инструмента [см. 359], и именно такого рода «системный подход» даже при безрезультатном пока научном разыскании материальных остатков первобитного флота в долине Нила позволяет с минимальной по сегодняшним возможностям погрешностью хронологизировать здешние доисторические корни ладьи Хеопса.

Археология, приближающая к цели: медь и инструмент

Орудия, пригодные для рубки и самой грубой обтески небольших деревьев, существовали в Северной Африке, включая Египет и Нубию, еще в раннем неолите [72]. Так, в нижнем горизонте селища Меримде Бени-Саламе на юго-западе нильской Дельты (VI тыс. до и. э.) был найден треугольный топор из гальки с ретушированными краями; коллекция каменных изделий культуры Фаюм А (VI–V тыс. до и. э.) почти наполовину состоит из шлифованных топоров треугольных и прямоугольных форм [40]. «Количество каменных орудий для деревообработки увеличивалось в средний додинастический период» [452]. Однако если подобных универсальных «рубил» и др., по-видимому, хватало для изготовления, например, простейших деревянных стоек неолитических папирусномазаных хижин, то производство ладей, конструктивно породивших хеопсову, предполагает совсем другие технические средства и навыки. Вытесывание или выпиловка строительной доски даже в фараоновском Египте была весьма трудоемкой и материалозатратной операцией. Специальное макроструктурное исследование кедровой обшивки дахшурских «лодок Сенусерта III» установило, что она выполнена из заготовок, вдвое превосходивших конечные детали шириной и втрое – толщиной [451]; при этом необходимо учитывать, что «местные» породы деревьев, прежде всего акации и тамариксы, которые, надо думать, шли на первые нильские дощатые суда, гораздо тверже иноземного привозного кедра[47] и одновременно «ломки и бракоопасны в обработке» [255]. По разным археологическим данным, герзейские предки египтян умели выделывать из доступной им древесины доски длиннее 1,5 м, шире 30 см и толще 1–5 см [78; 382 и др.]. Можно уверенно заключить, что для этого мастерам требовались металлические орудия особого профиля, а в случае нескольковекового господства на Реке крупных деревянных лодок, как будто бы удостоверяемого расписными сосудами периода Нагада Пс, еще и налаженное снабжение металлом, в те времена – медью.

В Египте ее поделочные следы оставил уже неолит: как одинаково формулирует популярная, учебная и профессиональная литература, ссылаясь на публикации английских археологов Гая Брайтона и др. [119; 120; 122], древнейшие зафиксированные раскопками в долине Нила медные артефакты – бусины и булавки, «вытянутые» холодной ковкой, – происходят из могильников верхнеегипетской культуры Бадари (вторая половина V тыс. до н. э.). Если излагать факты педантично, то Брайтон в своем труде о «бадарийской цивилизации» описывал единственную медную булавку, «почти проколку», длиной около трех дюймов (7,6 см) и погнутую, которую он нашел в разграбленном погребении 5112 рядом с костяной иголкой, костяным шилом и кремневым наконечником стрелы [122]. Интересно, что соответствующую группу могил, каталогизированную им под общим шифром 5100, Брайтон даже на основании «скудных остатков» ее и без того скромной заупокойной утвари охарактеризовал как кладбище людей повышенного социального статуса. То обстоятельство, что указанное погребение, как и большинство в данном кластере, было когда-то вскрыто ворами или вандалами (конкретно в яме 5112 отсутствовал костяк), позволяет предполагать наличие хотя бы у «статусных» бадарийцев еще некоторого количества зачаточных медных изделий.

В грабленых и нетронутых захоронениях поздненеолитического амратского периода (культура Нагада I, первая половина IV тыс. до н. э.) исследователям попадались медные предметы постепенно расширяющегося ассортимента, но пока сравнительно небольшие и малочисленные, поскольку, по мнению Флиндерса Питри, медь на египетском Ниле тогда была пусть и «хорошо известным», но все еще дефицитным и дорогим материалом [355; 367]. Так, «богатое» и при этом (удача для археологии додинастики[48]!) не потревоженное «злоумышленниками» погребение Н29 в ал-Махасне, датированное до S. D. 41, совсем не содержало медного инвентаря [78], откуда напрашивается версия, что и из разоренных амратских могил его было расхищено в целом не так уж много; с другой стороны, в грабленом герзейском захоронении b230 в ал-Амре (S. D. 48–61) сохранился переломленный медный кинжал длиной семь дюймов (17,8 см) с рукояткой из слоновой кости, согласующийся с тезисом добывших его ученых, что к протодинастическому времени в Египте медь вошла в широкое употребление [382].

Самым ранним египетским бытовым изделием из меди Питри считал булавку «для скрепления козьих шкур, обернутых вокруг туловища», которую он привязывал к «нулю» своей «последовательной» датировочной шкалы (S. D. 30), чем, по сути, подтверждал бадарийское происхождение этой «одежной фурнитуры». Немного позже (S. D. 34–38) появились мелкие гарпунные наконечники, копировавшие костяные прототипы. Лишь ближе к концу Нагады I (ок. S. D. 38, по системе Кайзера – Нагада Па) египтяне стали пользоваться маленькими медными долотами или стамесками для работы по дереву. Холодная ковка (точнее говоря, примитивное пластическое формоизменение кусочков выплавленной из малахита или где-то найденной самородной меди подручными каменными бойками) в позднем неолите была, по-видимому, единственным способом металлообработки, знакомым протоегиптянам, что до поры не позволяло им получать медные орудия сколько-нибудь значительных размеров, массы, твердости, прочности и т. п.

Согласно одному из фундаментальных положений египетской археологии, на рубеже амратского и герзейского периодов или с наступлением последнего в низовьях Главного Нила произошел технологический скачок, связанный с изобретением литья меди в открытые формы и началом производства на базе отливок заданного «сортамента» полноценных металлических орудий и оружия: тесел, топоров, ножей, кинжалов (другими словами, переход к энеолиту) [16; 32; 148; 313]. К сожалению, некоторые, даже «классические» (тем важнее обратить на это внимание), авторы откровенно путались в подобных вопросах, что видно на примере «Шерлока Холмса египтологии», английского химика с историческим уклоном Альфреда Лукаса [213]: в своей монументальной справочной монографии о древнеегипетских материалах, ремеслах и вещах [24; 306] он отрицал наличие в Египте плотницкого и столярного дела, как и металлических инструментов, «до конца додинастического периода» – и параллельно относил опубликованный Брайтоном знаменитый медный топор из Матмара весом 1,4 кг, с расширяющимся книзу плоским лезвием [121], к «среднему додинастическому периоду», который в принятой им системе календарных дат, «заимствованной у проф. Дж. Г. Брэстеда», суть раннегерзейское (если не позднеамратское) время [135].

Длинный узкий кинжал с продольным ребром жесткости, найденный Флиндерсом Питри in situ в неразграбленной могиле 836 огромного кладбища «новой расы»[49] близ Нагады, был датирован нижними относительными пределами S. D. 42 или 55, т. е., по одной из версий, началом герзейского периода; его серединой – второй половиной хронологизировали вышеупомянутый сломанный кинжал с костяной рукояткой из ал-Амры. Широкий медный свежевальный нож использовался ок. S. D. 49; тесла уже существовали к S. D. 56 и дальше в направлении завершения эпохи Нагада только увеличивались в размерах (как, кстати, и гарпуны). Концу протодинастического периода Нагада III (S. D. 78) принадлежит хранящийся в Каирском музее «погребальный» медный плотницкий комплект из тесла, долота и топора очень хорошего качества, а I династии (S. D. 80) – «любопытная» и «уникальная» медная пластина, похожая на обоюдоострый топорик [355; 359; 360; 367]. Им синхронны топор, пила и тесло из местечка Миншат Абу-Омар на северо-востоке дельты Нила [465]. Крупный могильник в Тархане немного севернее Герзы в Нижнем Египте сохранил до наших дней целое разнообразие медных орудий конца Нагады III–I династии (S. D. 78–81): булавки и проколки, тонкие свежевальные ножи, стамески и долота «обычных форм», тесла и топоры с прямыми и скругленными обушками, обломок ножа и др. Среди них выделяется поистине выдающаяся находка в яме 474: первый встретившийся археологам в Египте металлический копейный наконечник, втульчатый, с пером длиной ок. 12 см, «поразительный для столь раннего времени» (S. D. 79 по оценке самого Питри, не сомневавшегося в хронологическом соответствии раритета месту его обнаружения). Обращает на себя внимание и протодинастический «набор медных моделей» (уменьшенных подобий) ножа, стамесок и тесел из ямы 1023 (S. D. 78) [369], который имел аналоги в архаических погребениях, где «все говорит о большом и давнем опыте в изготовлении и употреблении орудий из меди» [28].

В «сокровищницах» растущих многокамерных гробниц-мастаб первых египетских царей и сановников медные орудия полного ассортимента лежали внушительными кладами, насчитывавшими десятки и сотни ножей, тесел, долот и т. д., как в усыпальницах S3471 (Хора Джера?) и S3035 (вельможи Хемака) в Саккаре [184; 185; 188]. Около средиземноморского города Библа, который издревле служил главным переднеазиатским перевалочно-складским пунктом и портом для поставки фараонам ливанского кедра, был найден египетский медный топор времени II династии [248]. Последователь Питри, другой известнейший английский египтолог и успешный археолог раннединастических древностей Уолтер Эмери (начинавший профессиональное образование как инженер-кораблестроитель!) доказывал, что основные деревообрабатывающие металлические инструменты и технологии, которые египтяне затем применяли на протяжении всей своей истории чуть ли не до современности (за исключением заимствованного у римлян рубанка), они создали и освоили к «царству» архаических фараонов [189], а значит, к подготовительным экспериментам приступили гораздо раньше. Такому интеллектуально-производственному подъему или прорыву, несомненно, способствовало то, что в доисторическом Египте новые ремесленные орудия и приемы было на чем опробовать и к чему прилагать.

Археология, приближающая к цели: дерево, доска и соединение

Фактором благоприятствования «техническому прогрессу» в данном случае стал климат неолитической, предгерзейской додинастики. В условиях потепления и увлажнения большого атлантического оптимума голоцена последней трети V – первой трети IV тыс. до и. э., когда северная граница выпадения летних муссонных дождей в Восточной Африке достигала широты нынешнего Каира [см. 19; 40], долина египетского Нила и ее окрестности густо покрылись древесной и кустарниковой растительностью [128]. Для художественной наглядности, в нижнем рельефном регистре verso обломка каменной «ливийской» косметической плитки периода Нагада III предположительно из Абидоса, называемой иначе «палеткой деревьев и городов» [366], тщательно вырезан целый лесной массив с иероглифической ремаркой, похожей на Ṯḥnw, но если она действительно означает «Ливия» (что принимали самые авторитетные специалисты как наименование «местности непосредственно к западу от долины Нила» [28; 407]), то для египетского физико-географического ландшафта наших дней это равносильно картографической легенде «пустыня».

В Верхнем Египте, включая территорию за пределами заливной поймы, где сегодня расстилаются раскаленные солнцем пески, археологи не раз побочно откапывали корни, пни и стволы акаций, тамариксов или сикоморов, относя их к додинастике вплоть до (что крайне вероятно) ее исходной, бадарийской стадии [122]. Феллахи-чернорабочие экспедиции сэра Роберта Монда и Оливера Майерса 1930-х гг. в Арманте уверяли ученых, что аналогичные естественно погребенные «залежи» многовековой (очевидно, частью отмершей, частью неутилизированной в свое время «человеком хозяйствующим») древесины имеют место по всей стране [320], и этим могла похвалиться не только собственно Долина: Майкл Хофман находил в Большом вади пра-Иераконполя, теперь безводном и бесплодном, но «приблизительно в 3900–3500/3400 гг. до и. э.» (а очень возможно, и «раньше») достаточно увлажненном, обугленные тамариксовые фрагменты, которые он считал остатками лесов или рощ [249; 250; 375], произраставших здесь, по-видимому, вдоль постоянного или сезонного нильского притока эпохи климатического оптимума. По дендрологическим оценкам Винсона, в распоряжении египетских доисторических плотников в огромных количествах были стволы акаций и тамариксов длиной св. 5–6 м [441].

Высказывалось предположение, что плотницкая ремесленная специализация стала «частью повседневной жизни» ряда районов Египта, в том числе Нагады и Иераконполя, уже к середине IV тыс. до и. э. [452]. Археологические свидетельства первобытных опытов «профессиональной» инструментальной обработки дерева на берегах Нила указывают на конец амратского – начало герзейского периода, т. е. хронологически коррелируют с «меделитейной революцией» в доисторическом Египте, демонстрируя количественно и качественно динамику, подобную «прогрессу» медных орудий. Так, для большого (почти 900 захоронений в 635 могилах) додинастического кладбища N7000 в Нага ад-Дейр появление доски под трупоположением исследователи на основании радиоуглеродных измерений привязывали к календарному отрезку 3640–3510 гг. до и. э. [308; 395; ср. 396]. Другие древнейшие известные образцы египетских досок были датированы относительным интервалом S. D. 38–44 и принадлежали опиравшемуся на шесты горизонтальному перекрытию единственной из сотен раскопанных командой Брайтона дофараоновских могил у ал-Бадари [122]. Доски толщиной 1–4 см, достигавшие полутораметровой длины и более чем 30-сантиметровой ширины, в погребениях додинастических культур Верхнего Египта могли использоваться и вертикально, в виде «заборов» неясного (для предохранения тел от сыпучего грунта?) назначения, отступавших от длинных стенок к центру прямоугольных ям, как в раннегерзейской могиле b204 в ал-Амре; со временем, ок. S. D. 50–52, или ближе к поздней Нагаде II, появились ставившиеся на ребро невысокие дощатые рамы, которые огораживали трупоположения с четырех сторон; тогда же или несколько позже досками принялись еще и выстилать места для покойников, что в сочетании с оградами отдаленно напоминало захоронения в гробах без крышек [78; 348; 382].

Флиндерс Питри по всему кладбищу в Тархане находил доски длиной от 0,5 до 2 м, шириной от 11 см до почти полуметра и толщиной от 2,7 до 6,4 см, с «различными отверстиями для веревочных креплений», повторно использованные в могильных ящиках и перекрытиях при I династии, а до того являвшиеся деталями каких-то «принципиально иных» изделий или построек. По его убеждению, это были остатки временных сборно-разборных «домов» сезонных земледельцев и скотоводов, переселявшихся из поймы на возвышенности Долины или «пустыни» и обратно в ритме ежегодных разливов Нила [369]. Именно эти доски – «по крайней мере три из них» – Стивен Винсон не без резонов (крепежные V-образные прорези, как в корпусе ладьи Хеопса, гнезда под шипы в кромках и др.) объявил частями лодочной обшивки и даже набора [441; 443].

Хотя основной конструктивный элемент следующего изделия не доска, а подобие бруса или обтесанной жерди квадратного или круглого профиля, добавлю, что в иераконпольском погребении, датированном ок. 3300 г. до и. э., было найдено деревянное ложе с резными опорами в форме бычьих ног [62], представлявшей излюбленный «дизайн» древнеегипетских мебельщиков. Такую же находку сделал Питри на кладбище Нагады в могиле 3, которую по присутствовавшим в ней in situ двум разнотипным сосудам с волнистыми ручками (W-ware) можно отнести к интервалам S. D. 59–66 или 66–71, т. е. примерно к первой половине протодинастического периода [355; 367]. На кладбище в Тархане оказалось уже множество прото– и раннединастических (S. D. 77–81) захоронений «в кроватях вместо гробов», часто с аналогичной «звериной» резьбой ножек, а несколько могил содержали то и другое, причем кровать покойного – прямоугольная рама ок. 175^80 см с сеткой из растительных (папирусных?) и даже кожаных ремешков, от которых остались небольшие фрагменты, – укладывалась на гроб [369].

Наличие (как и принципиальное отсутствие) в такого рода конструкциях веревочных и шиповых соединений – «характерной особенности египетского древоделия» [453] – удавалось установить далеко не в каждом случае, прежде всего по причине неудовлетворительной физической сохранности соответствующего материала, но они, безусловно, постепенно входили в употребление и совершенствовались: например, в одной из герзейских могил кладбища N7000 на конце доски от деревянной ограды погребенного уцелело отверстие диаметром ок. 2,5 см с волокнами веревки; кроме того, торцы досок в этих рамах нередко бывали стесаны под углом, близким 45°, как для соединения «в ус» [308]. Выложенная сырцовым кирпичом протодинастическая могила b33 в ал-Амре была облицована досками шириной ок. 9 см и толщиной не менее 2 см, расположенными горизонтально и состыкованными между собой с помощью деревянных шипов шириной более 3 см [382]. Погребальные ложа и «вторичные» доски Тархана сохранили как остатки собственно соединений обоих типов, прежде всего шипы, так и многочисленные технологические пазы и отверстия для них [369].

Столярное ремесло архаики, судя по остаткам изысканной мебели, обнаруженным Эмери в раннединастических мастабах Саккары, уже серийно и мастерски комбинировало привязные (с тем «усовершенствованием», что здесь травяные веревки могли заменяться кожаными ремнями) и шипо-гнездовые деревосборочные техники [188; см. также 296]. В то же время почти полтора десятка крупных дощатых ладей длиной от 18 до 24 м, в среднем на тридцать гребцов каждая, которые были открыты в 1991 и 2000 гг.[50] в архаическом царском некрополе Абидоса и, по предварительным оценкам, принадлежали в этой или «той» жизни кому-то из фараонов I династии (возможно, ее основателю Хору Аха), похоже, имели только веревочные соединения[51].

Исследователи не раз отмечали общее «отставание» древнейшего египетского судостроения в использовании деревянного крепежа от гробовщического и мебельного дела [453]. Кроме того, некоторые ученые сомневались, что доски из египетских до– и даже протодинастических погребений были выстроганы и обработаны металлическими, а не каменными (кремневыми и др.) орудиями [382]. Никто не спорит, что в производстве таких досок могли быть задействованы средства из арсенала неолитического «прошлого», в частности, позднедодинастические гранитные и диоритовые топоры, которые якобы копировали формы современных им медных [332]. С другой стороны, в археологической инструментальной табели и хронологической шкале Флиндерса Питри одну из ведущих позиций по крайней мере со второй половины герзейского периода занимают медные тесла [355]. «Лишь пять экземпляров было найдено в трех тысячах могил» додинастического кладбища Нагады, что в совокупности с «несколькими стамесочками», однако, представлялось «отцу египетской археологии» достаточным признаком и прямым доказательством развитой деревообработки металлом [367]. При всей количественной «ничтожности» подобных находок, такой взгляд выдерживает критику, учитывая и огромный процент грабленых ям среди раскопанных в долине Нила энеолитических захоронений, и особую привлекательность помещавшихся туда готовых и исправных металлических инструментов для людей меднокаменного века[52], который продолжался в Египте до Старого царства включительно. Досок в «несметных» дофараоновских погребениях также обнаружилось сравнительно мало: например, на додинастическом кладбище ал-Махасны (археологи, правда, считали его «во многих отношениях» небогатым) – всего в десяти могилах, тогда как их общее количество здесь оценивалось почти в шесть сотен, из которых на тот момент было обследовано или расчищено около половины [78]; у Бадари «следы деревянных гробов» зафиксированы только в двенадцати захоронениях [122], и т. д. И все же наличие в додинастических могильных ямах дощатых изгородей, настилов, облицовок в синхронизме с медными орудиями, пригодными для их изготовления, говорит само за себя. Нетривиальную мысль, навеянную находками Питри в Тархане и позже подхваченную и отчасти аргументированную Винсоном, в свое время высказали известный голландский археолог-востоковед Генри Франкфорт и американский антрополог и археолог Уолтер Фэйрсервис, постулировавшие, что на «гробы» герзейских египтян шли, наряду с прочими, доски от потерпевших крушение или отработавших свой срок нильских лодок [198; 203].

«Модели», рисунки, гипотезы

Наблюдаемую на материале могильников культур Нагада Ι-ΙΙ/ΙΙΙ «коэволюцию» медного инструмента и дощатого изделия, как косвенный показатель появления и развития деревянной ладьи на Ниле, остается соотнести с изобразительными источниками, проливающими свет на египетское первобытное судостроение. Древнейшие поддающиеся приблизительной датировке изображения лодок в поречном Египте – их примитивные, грубые и довольно разнокалиберные глиняные «модели», изредка попадавшиеся археологам при раскопках неолитических (исключая амратские) поселений и кладбищ. Корпусные формы, которые гипотетически воспроизводят эти, как правило, фрагментарные находки (по одной из версий, детские игрушки), настолько невнятны или не схожи с известными типами судов поздней додинастики и фараоновских «царств», что нельзя сколько-нибудь уверенно говорить ни о материале, ни о конструкции оригиналов. Исследователям оставалось лишь в самых общих словах теоретизировать о наличии, например, у населения ранненеолитической деревни Меримде «пригодных к эксплуатации лодок», дававших ему возможность «сравнительно легко преодолевать болота, нильские рукава» и т. и. [240].

Первые «лодочные модели» додинастического неолита на Ниле принадлежат пришлой бадарийской культуре неустановленного происхождения, распространившейся от своего изначального средоточия в центральной Долине юго-восточнее Асиута почти до южной окраины Верхнего Египта (ок. 4400–4000 гг. до и. э.) [40]. Их поврежденные или фрагментированные остатки из обожженной глины были найдены в разграбленной могиле 3812 кладбища ал-Бадари и на базовом селище, причем все они имеют полости или фальшборты (рис. 54), совершенно не свойственные египетскому «плоту» из бунтов папируса, каким тот представлен на плоских изображениях и в скульптуре эпохи фараонов. Ландстрём на основании этих внешних признаков предположил, что бадарийские «модели» (за одним исключением, см. ниже) копировали деревянные суда [297]. Возможно, они и сами иногда выполнялись из древесины: в сравнительно богатом погребении 3823 сохранилось «несколько фрагментов изделия из дерева длиной двадцать дюймов», которое, по мнению Брайтона, не иначе как «моделировало» лодочный нос [122].

Рис. 54. Бадарийские глиняные «модели» лодок

Так это или нет, но простейшие 5-15-сантиметровые глиняные поделки, «не передающие детали», едва ли несут достоверную информацию о подлинных судостроительных материалах и технологиях на неолитическом Ниле; разве что корытообразная керамическая лодочка из могилы 5452 с изрядной вероятностью имитирует долбленый челн-однодревку (рис. 55). Если же прибегнуть к этнографическим аналогиям новейшего времени, то и в Африке, и в Азии (в частности, у аборигенов Белого Нила и «болотных арабов» Ирака) найдутся примеры изготовления плавсредств из крупностебельного травяного или одревесневшего сырья, включая бамбук, в форме не сплошных бунтовых «плотов», а «правильных» лодок с пустотелыми корпусами [168; 430 и др.]. На подобном 2,5-3-метровом каноэ из связанных стеблей листьев финиковой пальмы (т. н. «шаша») жители Аравийского полуострова издревле рыбачили в открытом море [111]. Именно это суденышко Винсон назвал «чем-то вроде гибрида» стебельно-бунтовой и «сшитой» дощатой ладей, или «промежуточным звеном» между ними.

Рис. 55. Бадарийская глиняная «модель» долбленого челна (?)

Лодки близкого типа как будто бы представлены несколькими керамическими «моделями» раннего амратского периода (S. D. 32–36) из раскопов Нагады и малого Диосполя [355; 361; 367]. В отличие от их мелких и неопределенно-«слепых» бадарийских предшественников, эти изделия длиной до и более полуметра достаточно четко сформованы, даже стандартизированы, а снаружи разрисованы специфическим полосчатым или сетчатым орнаментом, словно передающим некую фактуру (рис. 56), на основании чего исследователи пытались судить о материальных и конструктивных особенностях не дошедших до нас оригиналов. Так, Флиндерс Питри, открывший амратские «лодочные реплики», поначалу не допускал и мысли о папирусе ввиду их тонких и высоких бортиков, которые в натуральном вязаночном исполнении, на его взгляд, не выдержали бы «давления воды»; при этом он отвергал в вероятной реальности также деревянные долбленки из цельных заготовок, поскольку линиями орнамента на «моделях» «ясно показаны составные части» корпусов; но и доски в качестве судовых деталей он признать не решался, на первых порах резюмируя, что в данном случае «материал неочевиден» [360]. Позже Питри без «лишних» оговорок и аргументов будет утверждать, что такие «модели» воспроизводят все же папирусную конструкцию «со сборными бортами из вертикально скрепленных вязанок» [365].

Рис. 56. Амратские керамические «модели» лодок из Нагады и малого Диосполя

Эти предметы как формой, так и орнаментом весьма напоминает герзейская (S. D. 52) глиняная лодочка из Нагады, с той разницей, что она меньше их в среднем примерно вдвое[53], а в ее роспись по обеим стенкам добавлены стоящие в ряд фигурки гребцов с веслами в руках (рис. 57) [367]. Питри приводил и более позднюю, архаическую версию «модели» папирусного судна якобы с фальшбортами из стебельных связок: алебастровое изделие в форме «удивительнейшей тростниковой корзины», найденное им разбитым на куски в раннединастическом царском некрополе Абидоса, которое он относил к разряду «каменных ваз» [357] и называл «закрытым плотом с огороженными сторонами» (рис. 58) [363]. Видный американский археолог-египтолог Джордж Рейзнер, однако, считал подобную интерпретацию, без ее поверки дополнительными аналогичными материалами, «очень сомнительной» [384].

Рис. 57. Герзейская керамическая «модель» лодки из Нагады

Рис. 58. Архаическая алебастровая «модель» лодки из Абидоса

Таким образом, в свете имеющихся находок древнейших «лодочных моделей» при буквальном, некритичном восприятии их пластически-декоративного облика может сложиться впечатление, что травяные лодки-«корзины» существовали в Египте на протяжении едва ли не всего додинастического периода и благополучно «вплыли» в историю. В принципе, и прото-, и архаические египтяне отлично умели плести из подручных растительных материалов коробчатые емкости, что доказывают, например, прямоугольные и слегка овальные папирусные гробы из могил 220, 529 и 1004 кладбища в Тархане [369]; нет лишь гарантии, что, будучи увеличены до судовых габаритов, эти щелистые корзинные «ковчеги» не набрали бы воды «по самый планширь» равно с грузом и порожние. Если классическая древнеегипетская изобразительность рельефов и фресок способна подтвердить наличие похожих плавсредств на Ниле в эпоху фараонов (в частности, критерием здесь могло бы послужить элементарное наблюдение, обрезаны ли ноги или тела художественных персонажей на «плотах»-вязанках верхними контурами последних), то и небеспредметен разговор о «промежуточном» технологическом «звене» между бунтовыми и дощатыми судами, – с тем «эволюционистским» уточнением для Египта, что «звено» это, произведя на свет «совершенную» конструкцию, не вышло из практического употребления, как не «вымерла» и конструкция примитивная, сохранившаяся от первобытности до дней становления современной египтологии [см. 113; 152].

С другой стороны, выше я попытался аргументировать с чисто технической точки зрения, что никакой эволюции папирусного «плота» в деревянную ладью не было, т. е. сборка дощатых корпусов-оболочек явилась самостоятельным направлением древнеегипетского судостроения, возникшим «скачкообразно», как один из сопутствующих эффектов накопления и развития у трудового населения додинастической долины Нила знаний, практических навыков и технологий, причем, вероятно, в ходе изменения некоторых естественных условий его жизни (о «папирусном» опыте здесь напоминает разве что склонность мастеров на раннем этапе «сшивать» корпусные доски исключительно веревками при синхронном умелом применении в «смежных» столярных производствах шипогнездовых соединений). В таком случае, быть может, отсутствовало и «промежуточное звено», которое лишь привиделось нам в рассмотренных «моделях» под «информационный шум» современных этнографических параллелей?

Бельгийский исследователь древних флотов Люсьен Бас высказал, на мой взгляд, остроумное и заслуживающее внимания соображение, что крупные и довольно вместительные раннеамратские «лодочные реплики» были вылеплены пустотелыми не ради правдивой формопередачи реальных объектов, а для полезного использования в качестве бытовых или ритуальных чаш, оригиналы же представляли собой сплошные «плоские» – бесполостные и безбортные – бунтовые «плоты» [88]. Сам Флиндерс Питри некогда внес эти вещи в раздел расписной («декорированной») керамики D-ware, т. е. пусть и специфической, но посуды [367].

Указанный керамический класс, один из девяти, на которые опирается система относительных датировок Питри, наиболее известен своими поздними, герзейскими (после S. D. 40–45) светлоглиняными горшками с рисунками многовесельных «серповидных» – по убеждению ведущих специалистов, деревянных – лодок (рис. 59). Сто лет назад британский египтолог Перси Ньюберри насчитал в различных музейных и частных коллекциях по всему миру 159 таких сосудов с изображениями 288 ладей (от одной до четырех на каждый) [335], и с тех пор эти находки пополнились крайне незначительно. Все они происходят из Верхнего Египта, с раскопок доисторических кладбищ Нагады, Балласа, Абидоса, ал-Амры и др., лишь единицы впоследствии попадались археологам в Дельте: например, упоминавшиеся в сравнительно недавней публикации горшки из Миншат Абу-Омара [466]. В итоге, если принять гипотезу Баса, то «декорированная» керамика, в принципиальном хронологическом согласии с археологией додинастического медного инструмента и деревообработки, своим художественно-символическим языком как будто бы сообщает нам о преимущественном (чтобы не сказать монопольном) присутствии на раннеамратском Ниле в роли основного большегрузного транспорта папирусных «плотов», которые в герзейский период уступают первенство деревянным «галерам», чьи навигационные маршруты уже не ограничиваются нильским Верховьем, а регулярно спускаются в Нижний Египет. Последнее удостоверяется не только массовым наличием «культовых значков», ставших потом штандартами номов фараоновской Дельты, на «мачтах» герзейских многовесельных лодок [336], но, вероятно, и находками в Низовье собственно горшков с лодочными изображениями.

Рис. 59. Герзейские «декорированные» сосуды

Действительно, едва ли «мода» на такую художественно неповторимую посуду в регионах позднедодинастического поречного Египта могла быть отчуждена от строительства и/или повседневной эксплуатации там самих изображаемых лодок, являясь, как представляется, порождением если не рассудочного осмысления, то «религиозного» (ритуального, магического, мифологического и т. п.) «прочувствования» их ключевого технического значения для покорения протоегиптянами тысячекилометрового пространства допорогового Нила, перехода полуоседлых или локализованных [см. 40] групп населения к систематической хозяйственной колонизации его берегов и начала этнического и территориально-политического объединения будущих «Обеих Земель» [ср. 33; 35]. По свидетельству Флиндерса Питри, расписная керамика была важным и, по-видимому, в какой-то мере даже каноническим атрибутом соответствующих погребений, располагаясь среди инвентаря при умерших стандартно, «большей частью напротив рук и тела» [365]. Хотя Питри придерживался мнения, что на герзейских горшках показаны самые обыкновенные рабочие лодки, а не культовые «ладьи мертвых» [364], все зафиксированные in situ целые сосуды данной серии находились в могильных ямах. Предположу, что здесь мы имеем дело с обрядовым отправлением в «потусторонний мир» не каких-то особенно красивых, ценных или престижных горшков, а лодок, другими словами, с устойчивой первобытной «имитацией» грядущих натуральных ладейных захоронений, которые характерны для богатейших, прежде всего царских, некрополей архаики и эпохи пирамид. При этом «горшки с лодками», несомненно, отвечали высшей ступени развития этого доисторического «церемониала», чьи корни уходили в предшествующие времена, где скрываются и зачатки деревянного ладейного производства.

Напомню: в координатах «прецизионной» хронологической шкалы Вернера Кайзера [273; 274] изображениям лодок, а также людей, животных и элементов окружающего ландшафта на расписных сосудах соответствует «стадия» Нагада Пс, открывающая примерно вторую треть герзейского периода, установленного Флиндерсом Питри. «Декорированные» горшки Нагады ПЬ украшены бесфигурным геометрическим орнаментом, тогда как стадии Па, которую последователи Кайзера к тому же отнесли к позднему амратскому периоду [459], больше свойственна типологически совершенно иная, так называемая «крестолинейная» керамика C-ware. Характеризуя ее в своем основополагающем труде как не имеющую в орнаментации «ни единой общей черты» с классом D, Питри поспешил особо отметить, что лодки на ней никогда не изображались, и датировал весь ряд этой чаще всего красной, с узором из тонких белых линий посуды ранней Амрой, отведя ему очень короткий срок бытования: S. D. 31–34 [355]. На том этапе позднего неолита, когда в Египте медь, обработанная руками человека, имела вид мельчайших и простейших предметов личного обихода (бусин, булавок), но отнюдь не специализированных ремесленных орудий, и впрямь затруднительно представить себе на Ниле даже самое недоброкачественное дощатое плавсредство. Но парадокс в том, что в дальнейшем именно Питри обнаружил рисунки лодок по крайней мере на двух «крестолинейных» сосудах[54], и это лодки явно герзейского «серповидного» конструктивного типа, от которого их визуально отличают лишь размеры и незначительные нюансы экипировки [360].

Так, на внутренней поверхности овального блюда «из Махасны» [316] показано в плане «судно, обычное для более поздней декорированной керамики», продолговатое и заостряющееся к носу и корме наподобие ладьи Хеопса, имеющее семнадцать весел по всему периметру бортов, две каюты с решетчатыми (вероятно, растительного плетения) крышами, сидящего с поднятой рукой кормчего и ветвь какого-то дерева на носу якобы «для укрытия в ее тени впередсмотрящего» (рис. 60) [360]. По убеждению Питри, аналогичная лодка с гребными веслами в ряд, двумя каютами и т. п. изображена в профиль на уже известной нам круглой тарелке из Каирского музея (рис. 17) [360]. Однако, возвращаясь к сказанному в предыдущей главе, столь разительное общее сходство этих рисунков с «классическим» ладейным образом Нагады Пс неизбежно ставит под вопрос надежность и «неприкосновенность» относительной датировки обоих сосудов раннеамратским периодом.

Рис. 60. Рисунок лодки на амратском «крестолинейном» блюде из Махасны

Подобные сомнения уже давно возникали у египтологов в связи с интереснейшей «крестолинейной» вазой ЕА 53881 из Британского музея, чисто амратского стиля «4000–3500 гг. до и. э.» [248], но с полноценной прорисовкой вокруг горла хорошо узнаваемой «серповидной» многовесельной ладьи со всей положенной ей каноном Нагады Пс оснасткой, включая штандарт на шесте. На этом веском основании изделие предложили отнести к герзейскому времени, заключив, что керамические классы Питри, как видно, не являются неопровержимыми и окончательными датировочными критериями для культурной периодизации египетской предыстории [403]. Данный искусствоведческий прецедент колеблет априорную версию раннеамратской принадлежности и двух вышерассмотренных «сосудов с лодками», ни точное происхождение, ни, соответственно, «археологический контекст» которых науке не известны. Кроме того, сравнение подробного лодочного плана на одном из них и схематичных «прутьев корзины», орнаментирующих другую, очень похожую продолговатую «крестолинейную» тарелочку (рис. 61), допускает, что эти вещи вовсе не «теснились» в ближайших хронологических пределах, как постулировал Питри [360], а были разделены достаточно протяженным временным отрезком – словно вязаночные папирусные «плоты» и «сшитые» деревянные ладьи на доисторическом Ниле.

Рис. 61. Амратская «крестолинейная» тарелочка с орнаментом, имитирующим корзинное плетение

Вместе с тем, в отличие от вазы ВМ ЕА 53881, нестандартные «крестолинейные» блюда с планом и профилем «герзейских» лодок в силу известных художественно-графических особенностей нельзя даже теоретически приурочить к «стадии» Нагада Пс. Их возраст со всей очевидностью должен отсчитываться по крайней мере с начала герзейского периода, если не с конца амратского, что не менее вероятно, учитывая относительную датировку первых признанных пригодными для деревообработки египетских медных орудий (небольших долот, стамесок и т. п.) ок. S. D. 38 [355; 367]. При этом древнейшие доски в долине Нила, как мы помним, найдены в погребениях «керамического» интервала S. D. 38–44 [122] и калиброванного отрезка 3640–3510 гг. до и. э. [308; 396].

Суммируя информацию всех доступных разнородных археологических источников, подведу предварительный итог: искомая «судостроительная бифуркация» с переходом к изготовлению в додинастическом Египте, параллельно «примитивным» папирусно-бунтовым, «технологичных» дощатых лодок имела место в позднеамратский/раннегерзейский период по классификации Питри или на «стадии» Нагада IIa – b по хронологии Кайзера, в календарном выражении – около середины IV тыс. до н. э. или, как версия, с ориентировочно столетним сдвигом в его первую половину.

От гипотез к конструкциям

Нетрудно догадаться, что деревянным плавсредством, которым впервые воспользовались люди, был выловленный ими из воды или выброшенный ею на берег древесный ствол. Хорошо известный историкам египтологии итальянец Джованни Баттиста Бельцони, неудачливый изобретатель «гидравлических машин» для ирригации Египта и предприимчивый кладоискатель «в египетских пустынях», еще в начале XIX в. наблюдал на Красном море двух рыбаков-аборигенов, которые орудовали длинными копьями, сидя верхом на трехметровом пальмовом бревне с приделанными к обоим концам перекладинами, препятствовавшими его переворачиванию, и простейшей мачтой-шестом с парусом из куска шерстяной материи [94]. В наше время Белый Нил и даже озеро Чад местные жители пересекают с помощью очень легкого и плавучего амбака (Herminiera elaphroxylon), связывая по мере надобности его тонкие, «с человеческую ногу», стволы в плоты, которые рассыпаются буквально на ходу и непригодны для долгой эксплуатации [267].

В древнем Египте главным судостроительным деревом, по-видимому, была Acacia nilotica. Широко распространено мнение [138; 264 и др.], что она по естественным причинам не давала крупной доски: сам «отец истории» Геродот (II, 96) писал про изготовлявшиеся из нее «брусья локтя в два»[55], сравнивая сборку грузовых судов египтян из подобных мелкогабаритных комплектующих с укладкой кирпичей. Относительно невысокие «нильские» и «аравийские» акации с их низко и криво разветвляющимися стволами, однако, при благоприятных условиях способны вырастать до 9-12 м [219], поэтому заслуживает внимания и отстоящее всего на столетие от геродотова свидетельство «отца ботаники» Теофраста о возможности выделки из египетской акации строительных кровельных балок длиной двенадцать локтей, или ок. 6 м [314].

Дополняя, если не уточняя, данные обоих античных «отцов», раскопки пирамидного некрополя Сенусерта I у Лишта вскрыли в верхних слоях довольно многочисленных здесь дорог и пандусов для доставки строительных материалов перегнившие следы и хорошо сохранившиеся экземпляры брусьев и досок из акации и тамарикса длиной от 1 до 4 м, шириной 12–40 см и толщиной 8-18 см, общим числом около сотни, которые крупный знаток фараоновского зодчества немецкий египтолог Дитер Арнольд идентифицировал как бывшие судовые детали, утрамбованные поперек дорожных полотен для их механического укрепления [73; 228]. Того же назначения «корабельные доски», уложенные всего лишь попарно, могли протянуться на всю 3,6-метровую ширину найденной Флиндерсом Питри дороги к пирамиде Сенусерта II в Лахуне от тамошней известняковой каменоломни [370]. Неподалеку от храма «одного из Ментухотепов» [29] в Дейр ал-Бахри среди остатков пути, по которому, вероятно, при XXI династии оттаскивали снимаемый со святилища облицовочный камень, археологи расчистили «сильно прореженный» фрагмент аналогичной технической «вымостки» из 18 акациевых брусьев толщиной 12 см и длиной 1,7–2,3 м, обработанных столярным инструментом «словно для какой-то деревянной конструкции, впоследствии разобранной», и весьма похожих на доски судовой обшивки [73; 74]. Для сравнения, построенная предположительно из сикомора позднеегипетская лодка, чуть было не уничтоженная современными землекопами в каирском пригороде ал-Матарийа, имела в уцелевшей части корпусной оболочки по крайней мере одну 6-метровую доску при длине большинства остальных 2–4 м [448]; судостроительная мастерская раннего Среднего царства в Тине отчитывалась о сикоморовых досках длиной 1,5–3,5 м [410].

Гай Брайтон зафиксировал (к сожалению, не указав его габариты) «большое бревно» акации у основания герзейского горизонта ал-Бадари [122]. По оценке Шерил Уорд, к середине IV тыс. до и. э. специализированные египетские ремесленники с медным инструментом уже могли производить из акаций и т. и. стандартные доски до 2 м длиной и 2 см толщиной [453]. В одном из раннегерзейских погребений ал-Амры трупоположение «защищала» ограда из полутораметровых досок толщиной за сантиметр, и пусть собственно древесина исследователями не установлена [382], велика вероятность того, что она египетская, а не привозная переднеазиатская, закапывать которую в ординарной могиле в таком объеме, да еще в виде готового «пиломатериала», было бы верхом не только первобытного расточительства: даже при величайших фараонах инструментально обработанное «престижное» дерево импортных хвойных пород, предназначавшееся, как правило[56], для ритуально-культовых изделий и сооружений (кедр, кипарис, сосна и т. и.), у египтян имелось в ощутимом недостатке и ценилось чрезвычайно высоко, судя хотя бы по вторичному использованию отдельных палубных досок и бимсов в конструкции кедровых «ладей Сенусерта III» из Дахшура [451]. Если ливанский кедр[57] когда и обнаруживался учеными в додинастических захоронениях, то, например, «мелкими кусочками» в «большом горшке», как в яме 3165 ал-Бадари с относительной датировкой S. D. 37–38 [122]; лишь с наступлением раннегосударственной эпохи в Египте появился заморский лес – «длинный, душистый и очень дорогой», оказавшийся вдруг весьма востребованным для устройства и отделки царских гробниц [см. 353; 354].

Открытые экспедициями Дэвида О’Коннора и Мэтью Адамса около архаических абидосских мастаб «церемониальные» дощатые лодки, замурованные здесь в сырцовый кирпич, по-видимому, при I династии и, несомненно, конструктивно идентичные доисторическому деревянному флоту на Ниле и на герзейской расписной керамике [339; 340], построены из «одинаковой нехвойной», иными словами того же автора, «скорее местной, нежели импортной древесины» [450; 451]. Обследованные археологами фрагменты плоского днища и бортов одной из них продемонстрировали стандартную толщину 6 см и ширину до 19 см; наилучшей сохранности центральная доска, с самой тонкой текстурой и минимальным вкраплением сучков, вдоль которой проходила ось симметрии лодочного корпуса[58], достигала длины 1,7 м (в первозданном состоянии, очевидно, несколько большей). По описанию специалистов, эти лодки не имели ни наборов, ни горизонтальных перекрытий, и были сочленены исключительно веревками, чем «инженерно» заметно отличались от ладьи Хеопса с ее шестнадцатью мощными (пусть и неполного обвода) шпангоутами, составной щитовой палубой и параллельными веревочным многочисленными шипо-гнездовыми соединениями. Разве что здесь, в археологически осязаемой области плотницко-столярного ремесла и деревянных конструкций, находятся материальные основания говорить об «эволюции» в древнеегипетском судостроении, причем не о безальтернативно-поступательном «прогрессе от “простого” к “сложному”» (вроде мнимого происхождения дощатой ладьи от папирусного «плота»), а о творчески-рациональной реализации достигнутых внутриотраслевых технических усовершенствований продукции в меру производственной целесообразности и эксплуатационной потребности. Зримое подтверждение этой «инновационной нелинейности» – среднеегипетские дахшурские лодки, которые, будучи моложе староегипетского хеопсова «корабля», как максимум, на семь-восемь столетий, но и вчетверо его короче и почти втрое уже, при наличии палубных настилов на бимсах и соединений обоих типов лишены, подобно раннеегипетским полупервобытным предшественницам, упрочняющих корпус шпангоутов. В сохранившихся двух третях лодки из ал-Матарийа, длиной предположительно близкой дахшурским и датируемой 2450 ± 50 14С л. и. ≈ 617–460 гг. до и. э., нет не только шпангоутов, но и бимсов [448].

С другой стороны, Геродот в своих записках (II, 96) утверждал, что египтяне и при постройке крупногабаритных плавсредств «грузоподъемностью во много тысяч талантов»[59], транспортировавших по Нилу как вниз, так и против течения огромные тяжести, «ребер вовсе не делают». Джеймс Хорнелл в прошлом веке, рассуждая о крайне медленном проникновении в нильские верховья новых технико-технологических веяний как причине того, что речной флот Судана, за незначительными «модификациями», в целом унаследовал древнеегипетские лодочные конструкции вида «дахшурских из Каирского музея», указывал прежде всего именно на отсутствие у суданских лодок и их якобы фараоновских прототипов «ребер» или «поперечных рам (набора)» [254; 255].

Такого рода наблюдения, однако, сегодня объективно корректирует «Царская ладья» Хеопса, не известная ни Геродоту, ни Дж. Хорнеллу (1865–1949). Это судно, при всей солидности главных размерений и водоизмещения, вряд ли может быть отнесено к транспортно-грузовым (особенно если сравнить его, например, с гигантской – по одной из версий, 90-метровой – баржей, буксировавшейся тремя десятками 30-40-весельных «галер», на которой доставили пару 323-тонных гранитных обелисков Хатшепсут из Асуана в Карнак, Фивы [4]), и все же оно от носа до кормы усилено изнутри массивными «ребрами». Наверное, было бы неожиданностью убедиться, что чего-то похожего вовсе не имели ни речные тяжеловозы (вроде упомянутого, вырезанного на стене нижней террасы заупокойного храма Хатшепсут в Дейр ал-Бахри [331], или везущего гранитные колонны из Асуана в Саккару на рельефе «восходящей дороги» к пирамиде староегипетского царя Унаса [222; 238]), ни морские суда дальнего, а то и ближнего плавания. Даже не располагая прямыми вещественными доказательствами, логично с некоторой долей уверенности допустить наличие не только охватывающих и стягивающих «хрупкие» корпуса тросов [157], но и каких-то внутренних прочных каркасов если не у флотилии царя V династии Сахура, ходившей в «гостеприимную» Сирию-Палестину средиземноморским прибрежным маршрутом, то у посетивших «божественный» Пунт красноморских ладей царицы XVIII династии Хатшепсут и у всех им подобных, увековеченных художественно или текстово, «кораблей фараонов». Помимо инженерных оценок, к такому выводу подталкивают, в частности, лингвистические тезисы швейцарского египтолога Гюстава Жекье о том, что в Египте Среднего царства употреблялись специальные термины для право– и левобортных корабельных «ребер», один из которых во множественном числе (wgj.w) в новоегипетском языке стал обозначать шпангоуты целиком [265]. Добавлю, что ему созвучно слово wgj.t – «(нижняя) челюсть»[60], очертание которой анфас как нельзя нагляднее передает U-образные линии судового набора в поперечном корпусном разрезе [ср. 255].

Американская специалистка по древнеегипетским речным и морским судам Шерил Уорд, изучив доски, «погребенные» в строительных дорогах у пирамиды Сенусерта I близ Лишта, пришла к заключению, что это фрагменты одной или нескольких нильских грузовых ладей с габаритами до 24x8x1,5 м, и даже реконструировала по сохранившимся разрозненным деталям (поперечным брусьям и повторяющему изгиб днища «флортимберсу») элементы остовов: сборные рамы, скрепленные шипами и веревками и напоминающие шпангоуты, комбинированные с двойными бимсами, «массивные, сложные, созданные для перевозки больших тяжестей» [448; 451]. Исследовательница не сомневалась, что примерно такой же каркасной основой должен был обладать и «лихтер царицы Хатшепсут», как часто называют баржу с обелисками на рельефе в Дейр ал-Бахри, которая, по-видимому, не в «угодливом воображении» жрецов, писцов и резчиков, а в реальности выдержала погрузку, сплав и выгрузку двух циклопических карнакских монолитов фараона-женщины [ср. 82; 83; 416; 417]. Во всяком случае, компьютерное моделирование древнеегипетских «супертранспортов», выполненное на базе доступных изобразительных и вещественных археологических памятников учеными департамента морского кораблестроения и океанотехники Калифорнийского университета в Беркли, показало, что теоретически по крайней мере с навигационной частью этой задачи могло «легко» справиться «шпангоутное» кедровое судно с главными размерениями 58–70 м в длину, 20–24 м в ширину и 5,6–6 м в высоту при заданной средней толщине досок обшивки 13 см, как у ладьи Хеопса: согласно выкладкам американских расчетчиков, оно (не говоря уже о конструкции из более твердой и прочной акации) перевезло бы по допороговому Нилу в любом направлении и на требуемое расстояние не только обелиски Хатшепсут общей массой порядка 650 т, но и разом оба «колосса Мемнона» – кварцито-песчаниковые сидящие изваяния Аменхотепа III в Ком ал-Хеттан, весящие без своих платформ-постаментов ок. 720 т каждое [61]!

Как сумма вышесказанного в настоящей главе, намечается аналогия: зарождение и «эволюция» древнеегипетского деревянного судостроения в частности и древодельного – заготовительного, обрабатывающего и производящего – ремесла в целом чем-то сродни генезису государства фараонов со всеми его феноменально быстро возникшими и оказавшимися в своей основе чрезвычайно устойчивыми общественными, хозяйственными, культово-идеологическими и информационными «институциями». С одной стороны, появление на амратско-герзейском технологическом рубеже специализированного медного инструмента, доски из местных пород дерева и дощатой конструкции отличалось синхронноскачкообразной динамикой. С другой стороны, внедренные и освоенные додинастическими египтянами в этой области базовые «инновационные» орудия труда и производственные приемы по большей части в неизменности достались фараоновской цивилизации, в автохтонных рамках которой потом если и претерпели усовершенствования, то малочисленные и незначительные. Например, по характерным царапинам на древесине ученые определили, что разделенные почти полутора тысячелетиями доски гробов из прото– и раннединастического могильника в Тархане и лодок из некрополей Среднего царства в Дахшуре и Лиште обрабатывались пилами с одинаковыми зубьями [448].

Исследовав и даже испытав на плаву в экспериментальной «копии» дошедшие до нас в разном состоянии оригиналы [455], Уорд резюмировала, что как «церемониальные», так и «рабочие» деревянные лодки древнего Египта, от бережно укрытой кирпичными кладками «погребальной флотилии» Абидоса (конец IV тыс. до и. э.) до брошенного владельцами на берегу нильского рукава и чудом сохранившегося для науки экземпляра из ал-Матарийа (середина I тыс. до и. э.), демонстрируют очень схожие «принципы» конструирования и строительства: все они имеют «корпус из толстых крепких досок, соединенных встык, с бимсами на палубном уровне, но лишь в немногих случаях со шпангоутами». Из царства в царство корабелы фараонов пользовались и типовым плотницко-столярным медным инструментом: топорами, пилами, теслами, долотами, стамесками. Доски, по мысли Уорд, они стремились стандартизировать, если позволял сырьевой лесоматериал, и, добавлю, сделать как можно капитальнее, с явно избыточным запасом прочности. Толщина обшивки даже их речных дощатых лодок, судя по доступным на сегодня археологическим свидетельствам, была не менее 6 см[62]; у ориентировочно 11-метровой ладьи позднего времени из ал-Матарийа, например, она достигала 8,5–8,7 см, тогда как корабли народов восточного Средиземноморья (минойско-микенских греков, финикийцев и др.) уже в эпоху египетского Нового царства «полагались на более тонкие доски» [453]: доказательством тому хотя бы найденные в 1982 г. ныряльщиком за губками у мыса Улу-Бурун на южном побережье Турции остатки «ханаанского» или кипрского торгового судна из ливанского кедра, длиной минимум 15 м с корпусной доской толщиной 5–6 см и при этом безнаборного, которое потерпело кораблекрушение в конце XIV в. до и. э. с 20-тонным грузом меди, олова, стекла, ароматических веществ, вин (?) и других ценных товаров [89; 377; 378]. Для сравнения, толщина дощатой сосновой (Pinus halepensis) оболочки знаменитой «киренийской» купеческой ладьи, затонувшей у берегов Кипра в III в. до и. э. с четырьмя сотнями родосских амфор на борту и обнаруженной греческим дайвером в 1965 г., при длине ок. 14 м была и вовсе 3–4 см [423]. Считается, что мощностью корпусов с судами фараонов в истории древнего Средиземноморья были сопоставимы только римские тяжелые транспорты [448].

Морские корабли египтян, как показали разрозненные детали из раскопок в Мерса Гавасис, могли иметь кедровые корпуса толщиной 7[63], 11 и 15 см, а то и до 22 см, причем «размерный ряд» по данному параметру установленными величинами наверняка не исчерпывается [454]. Реконструированная с учетом этих находок ладья экспедиции Хатшепсут в Пунт, названная инженерно-египтологической командой Шерил Уорд «Мин пустыни», длиной св. 20 м и водоизмещением ок. 30 т, по результатам теоретических расчетов строилась из эквивалентной кедру сосновой (Pseudotsuga menziesii) доски 15-30-сантиметровой толщины [455]. По-видимому, от речных деревянных судов в фараоновском Египте морские отличались в плане формирования оболочек, опуская породу и качество древесины и вспомогательных материалов, лишь большей прочностью (массивностью) досок и дополнительным количеством механических соединений, которые при этом имели тенденцию к укрупнению. По сути, если древнеегипетские корабелы задумывались о надежном мореходном корпусе (или речной лодке повышенной грузоподъемности), они, умея в случае необходимости оборудовать конструкцию остовом и/или бимсами[64], прежде всего увеличивали толщину обшивочной доски, а также частоту и геометрию привычных крепежных приспособлений, включая гнезда, шипы, отверстия для веревочных связей, сами веревки, из которых еще и плелись широкие ремни, и т. и.

Так, стандартный соединительный шип почти 45-метровой ритуальной ладьи Хеопса, пусть и выполненный из твердого и прочного туземного сиддера Zizyphus spina-Christi или сикомора Ficus sicomorus, весьма мал: это брусок 10x7x1,5 см в гнезде, продольном кромке корпусной доски (таких «замков» в ладье большинство), и 10x3,5x1,5 см при поперечной гнездовой врезке, которая считается эксклюзивом древнеегипетского «толстобортного» деревянного судостроения [304]. Несомненно рабочая, хотя и лишенная остова лодка из ал-Матарийа, будучи некогда в четыре раза короче, а обшивкой только в полтора-два раза «тоньше» хеопсовой, соединена как соразмерными (9,7x4,2x1,2 см), так и значительно большими (15,6x8,5x2 см, 17x10x2 см и др.) шипами, а судя еще и по сечению сохранившихся гнезд в ее досках, толщина шипов здесь могла доходить по крайней мере до 2,6 см [448].

В оставшихся от гипотетически наборных грузовых лодок деталях из пирамидного некрополя Сенусерта I близ Лишта гнезда при ширине (т. е. толщине шипа) 1–1,5 см вдвое глубже, чем у ладьи Хеопса [451], тогда как в судовом ломе из красноморского порта Мерса Гавасис они глубже вдвое-втрое (12–15 см при длине 7,5–9,5 см и ширине 1,2–1,8 см), с отдельными находками целых шипов из акации длиной 22–28 см, шириной 4–6 см и толщиной 1,2–2 см [454]. Истинные размерения тех судов неизвестны, но есть расчетно-теоретические оценки, что они были короче «Хуфу I» в полтора-три раза [448; 485]. Дахшурские лодки уступают ей по данному габариту более чем вчетверо, при этом в их досках толщиной в основном 7–9 см и лишь редчайшими местами до 13,5-13,8 см гнезда равны глубиной «лиштским», а конкретно экземпляр музея Карнеги имеет шипы длиной 22–25 см и толщиной 1,8–2 см, что в совокупности на руку тем исследователям, которые, подобно Бьёрну Ландстрёму, сомневались в исключительно ритуальной функции «лодок Сенусерта III» и склонялись к мысли об их изначально «трудовом» прошлом.

Вероятно, в крупногабаритной «Царской ладье» из огромных тяжелых досок, укрепленной набором, но в действительности не готовившейся ее заказчиками и строителями к длительной эксплуатации и предельным нагрузкам, сравнительно мелкие шипы играли второстепенно-дублирующую роль при главенстве в конструкции очень плотно расположенных поперечных веревочных связей сквозь внутренние V-прорези (см. выше), пояса которых почти на всем протяжении судового корпуса были предусмотрены через каждые пол-локтя, т. е. 25 см[65]. При этом расстояние между «замковыми» гнездами в обшивке речной «погребальной» ладьи Хеопса составляет 1–1,2 м, тогда как в остатках морских корпусов из Мерса Гавасис и «грузовых» из Лишта – от 40–60 до 60–75 см, к тому же здесь (читай: в судах с особыми требованиями к прочности оболочки) наряду с общей увеличенной плотностью шипо-гнездовых соединений среди них немало «двойных», врезанных в кромки досок парами параллельно друг другу [448; 454].

Тем интереснее, что при осознанном стремлении к усилению своих рабочих плавсредств египтяне, насколько можно судить, очень долго не использовали с той же целью так называемый нагель – деревянный «гвоздь» для фиксации и удержания шипа в гнезде, наглухо входивший в проделываемые в них по мере или по окончании сборки сквозные отверстия. Этот несложный, но эффективный крепеж, по-видимому, был самым обычным, если не обязательным, в кораблях древнего Средиземноморья от греческих и финикийских до римских: так, дубовые (?) штифты диаметром 2,2 см имелись в каждом «замке» типа «шип-гнездо» торговой ладьи XIV в. до и. э., затонувшей у мыса Улу-Бурун в Турции [377; 445]. Однако в «технически умудренном» Египте, где нагели профессионально применялись в столярных изделиях (мебель, гробы и др.) «как минимум с 3100 г. до и. э.» или, в археологической периодизации, с протодинастического, а то и позднегерзейского времени (Нагада Ша по Кайзеру) [369], следы таких усовершенствованных соединений в судостроении на сегодняшний день оставила, по сути, лишь лодка VII–V вв. до и. э. из ал-Матарийа[66], при этом отнюдь не в каждой гнездовой паре и только выше ватерлинии; второй и последний известный пример использования нагелей в фараоновских ладьях – съемная надстройка-каюта «Хуфу I»[67]. Уорд объясняет данное инженерное «упущение» древних египтян тем, что так им было легче демонтировать свои лодки и корабли при необходимости их переброски по суше на значительные расстояния («через пустыню к Красному морю» и т. и.) или починки с заменой отработавших деталей новыми. Успешно построенный и опробованный под ее кураторством опытный «Мин», берущий на борт 17 т груза, собирался «по образу и подобию» подлинных корпусных досок из Мерса Гавасис с помощью исключительно безнагельных «замков» [453].

Окончательно не установлено, но возможно, что в качестве дополнительного крепежного материала (для усиления шипо-гнездовых соединений или предохранения их от механических и иных повреждений, а также для прикрепления лопастей к веретенам весел) древнеегипетские корабелы порой применяли раскатанную в «ленты» медь [454], однако главным, а до какого-то момента, по-видимому, и единственным средством «сшивки» дощатых судовых корпусов им служили веревки. Так, расчистка «лодочной могилы» BG10 в раннединастическом некрополе Абидоса обнаружила в кромках днищевых и бортовых досок толщиной 10–12 см не глухие гнезда под шипы, а состыкованные щелевые сквозные отверстия с сечением в форме буквы L, «переламывающиеся» и выходящие внутрь оболочки, и в них – фрагменты плетеных веревочных ремней шириной 7,5 см при общей ширине отверстий 7–8 см и высоте 1,7–2 см [339; 450]. В ладье Хеопса соответствующие размеры V-образных прорезей составляют 7 и 2 см, а толщина крепежных веревок – 1, 1,5 и 2 см [304; 448]. В лодочных досках эпохи Среднего царства из Лишта остатки веревочных связей плетением и шириной практически неотличимы от абидосских, а конфигурация некоторых отверстий для «сшивки» имеет аналоги в досках из архаического некрополя в Тархане [452]. При чрезвычайно малом количестве археологических находок такого рода частота демонстрируемых ими примеров сходства и даже «стандартизации» выделки (технологии) изделий, разбросанных по гигантскому хронологическому пространству едва ли не всей истории фараонов, весьма примечательна.

Сырьем для веревок древним египтянам в повседневной жизни, по-видимому, служила до сих пор обильно произрастающая в Северной Африке вдоль рек и рукотворных каналов трава хальфа Desmostachya bipinnata. Апеллируя, в частности, к представляющим ее образцам ремней из Лишта, не говоря уже о «нескольких корзинах» веревочного материала «Хуфу I», археологи полагают, что как основа механических соединений она применялась прежде всего в речных лодках [448]. Наряду с этим, недавнее исследование под микроскопом на тканевом и клеточном уровне больших канатов из т. и. «пещеры 5» гавани Мерса Гавасис выявило «классический» Cyperus papyrus [109]; своей толщиной, впрочем, они ассоциируются скорее с такелажем, хотя и при «сшивке» крупных морских судов папирус, надо думать, был гораздо привлекательнее для корабелов по той причине, что, в отличие от низкорослых трав, его высокие, до пяти и более метров стебли давали очень длинные непрерывные нити, скручивавшиеся в особенно прочные пряди.

Если верить Геродоту (II, 96), папирус египтяне использовали также для конопачения «грузовых судов», что, однако, археологическими раскопками пока не подтвердилось. По мнению ряда специалистов, «отца истории» здесь неправильно переводят или интерпретируют, упуская вне соответствующего контекста, что он мог иметь в виду не затыкание, которое только ухудшило бы «герметичность» обшивки безнаборного судна, способствуя расхождению ее пазов и стыков, а связывание корпусов папирусом [229; 442]. Согласно довольно распространенной точке зрения, доски древнеегипетских лодок и кораблей после сборки попросту разбухали в реке или море, вследствие чего судовые оболочки и становились водонепроницаемыми [264]. Вопрос лишь в том, сколько нужно было этого ждать, и устроили бы подобные технические задержки людей, которым срочно требовалось отплыть по делам хозяйства, торговли, войны и т. и.? Несомненно, помимо прикрытия продольных зазоров между обшивочными досками изнутри специальными деревянными планками, как в ритуальной ладье Хеопса (см. выше), у мастеров древнего Египта должен был существовать надежный способ конопачения любых производимых ими дощатых судов.

Своеобразный ответ на эти недоразумения получен экспериментально: неоднократно фигурировавший в настоящей главе корабль-реконструкция «Мин пустыни», первый раз спущенный на море без какой-либо заделки швов, затонул вблизи берега буквально на глазах у своих создателей, после чего его две недели поднимали на поверхность и, дабы не сорвать коммерчески жесткие сроки и саму возможность испытательного круиза, вынужденно законопатили льняным волокном с восковой замазкой так, что за час плавания он набирал меньше 2–3 литров забортной воды, которую команда ежесуточно без труда удаляла ручной помпой. Выбор «уплотнительных материалов», по понятной причине, не опирался на строгие археологические аргументы, но обосновывался тем веским соображением, что и лен, и пчелиный воск всегда имелись в распоряжении древних египтян [см. 306], а потому теоретически могли использоваться ими в судостроении с указанной целью, как это практикуется в Египте сегодня, тем более что при раскопках порта фараонов в Мерса Гавасис было найдено in situ много остатков «льняного полотна» [455].

Так или иначе, едва ли следует питать иллюзии относительно «эксплуатационно-технических» достоинств древнеегипетских деревянных судов любого назначения, поддаваясь в том числе эмоциональному влиянию преобладающих в научно-популярной литературе, а теперь и в Интернете восторгов в адрес «божественной» ладьи Хеопса: эти плавсредства были далеки от совершенства. Дал критические течи еще без груза и экипажа даже рассчитанный на компьютере «Мин», который строился в режиме эксклюзивного инженерного проекта шесть месяцев квалифицированными египетскими рабочими с помощью как изготовленных по древним образцам, но при этом не медных или бронзовых, а стальных плотницких инструментов, так и новейших ленточных электропил, строгальных и фасонно-фрезерных станков, способных обеспечить высокую точность и чистоту обработки досок корпуса и, соответственно, минимальные щели между ними. Около ста лет назад этнограф Джеймс Хорнелл, будучи широко информированным очевидцем, писал о низком качестве доски и сборки лодок в Судане, которые он считал «прямыми потомками» фараоновских деревянных ладей [255]. Понятно, что те в массе своей были ничуть не лучше «современных», хотя древние египтяне заботились об их состоянии, заменяя старые или испорченные (например, изъеденные морскими организмами) элементы конструкций исправными, благо сами технические принципы и материалы корпусных соединений позволяли сравнительно легко и быстро разнимать «корабли фараонов» на узлы и детали: при такой необходимости травяные «сшивающие» веревки перерезали, а шипы в гнездах перепиливали или ломали [453].

По афористичному выражению Шерил Уорд, «египетские лодки строили, чтобы разбирать» [452]. Эта «технологическая стратегия» идеально отвечала, если они возникали, потребностям доставки морских судов, произведенных в «многоремесленных» или специализированных мастерских долины Нила (см. о них [30]), в гавани вроде Мерса Гавасис – отдельными комплектующими (обшивочными досками и др.), «людьми и на ослах» [453]. Правда, «Мин», собранный на верфи в Рашиде (Розетте), привезли на Красное море, в Порт-Сафагу неподалеку от Гавасис, на грузовике. Таким образом, в отличие от древнеегипетских кораблей, их «реплика» начала нынешнего столетия пересекла безводную пустыню в целом виде.

Рис. 62. Доисторические петроглифы волока в египетской Восточной пустыне

Практика перемещения «цельнокорпусных» плавсредств частью или полностью сухопутными маршрутами между Нилом и красноморским побережьем известна и по археологическим источникам: это перетаскивание волоком, сцены которого запечатлены на скалах в восточных вади Египта (рис. 62) [41]. В подобных случаях, однако, едва ли приходится даже гипотетически вести речь о дощатых конструкциях. Открывший данную серию петроглифов Ханс Винклер приписывал ее «ранним обитателям долины Нила» [479], и в пользу такого определения говорит как собственно первобытный («примитивный», явно значительно предшествовавший древнеегипетскому канону) стиль изображений, так и «номенклатура» присутствующей на них фауны, прежде всего слон и жираф – здесь индикаторы достаточной гумидности климата, который в позднеголоценовой естественной истории этих широт в Африке был тем влажнее, чем ближе в глубь веков к большому атлантическому температурному оптимуму последней трети V – первой трети IV тыс. до и. э. Согласно палеоклиматическим оценкам Карла Бутцера, с учетом того, что слону для жизни и воспроизводства требуется не менее 100 мм ежегодных осадков в населяемом регионе, а жирафу – не менее 50 мм, эти животные должны были исчезнуть из верхнеегипетской Восточной пустыни, по мере ее аридизации, ориентировочно к середине IV тыс. до н. э. [127; 128], т. е. на амратско-герзейском культурном рубеже. В те времена, как показывает весь доступный археологический материал, производство медного деревообрабатывающего инструмента и доски из кругляка в Египте находилось на самой начальной стадии. Кроме того, дощатые лодки, которые, по-видимому, наиболее активно осваивали Нил в среднегерзейский период, имели классическую «серповидную» форму, тогда как все суда на упомянутых первобытных изображениях волока «прямоугольные», пусть и разных «модификаций». Нет сомнений, что именно такого рода корпусные профили[68]воспроизводит «Хуфу I» с ее «папирусными» штевнями. Окончательный вывод: увековеченные древнейшими египетскими петроглифами конфигурационные аналоги (прообразы) культовой «Царской ладьи» представляли собой бунтовые папирусные или тростниковые «плоты».

Египтологи всегда признавали, что фараоновские «священные барки», ярчайше олицетворенные монументальными, внушительных габаритов кедровыми ладьями Хеопса, внешне «копировали» папирусные лодки. При этом, например, Нэнси Дженкинс задавалась и поныне актуальным вопросом: «Почему же древние египтяне строили огромные деревянные суда длиной 43 метра, имитирующие скромные челны (в оригинале «humble raft» [264]. – Д. П.) из связок стеблей папируса?» [13].

Мотив «скромности» в смысле «малоразмерности» и «утлости» травяных плавсредств – «прародителей» древнеегипетских «божественных» ладей звучит в работах и других, в том числе маститых, авторов. Так, Ярослав Черны называл «Хуфу I», однотипную множеству лодок на изображениях эпохи фараонов, «не чем иным как увеличенной деревянной копией примитивного папирусного плота» [143]. Джордж Рейзнер описывал его как «узкий поплавок» с характерными плотными цилиндрическими законцовками, возвышавшимися над водой, которым один или несколько человек управляли стоя с помощью шестов или весел.

«Его легкость наилучшим образом отвечала мелководьям болот и затопленных разливами полей, а вытянутый корпус с крепкими, связанными в снопы носом и кормой делал его особенно приспособленным для продвижений через папирусные заросли». На гробничных и других изображениях, добавлял Рейзнер, подобный «плот-каноэ» появляется «в традиционных сценах охоты на болотах» начиная с IV династии, причем представляет собой «болотную лодку par excellence», поскольку редко фигурирует в иных пейзажах. «Вероятно, этот плот изготавливался для конкретных временных целей. В любом случае, срок его службы не мог быть долгим» [384]. По версии выдающегося немецкого египтолога Адольфа Эрмана, часто упоминаемые в «Текстах Пирамид» две «тростниковые вязанки» zhn.wj (,shn.wj)[69], на которых бог Солнца Ра совершал свои дневные и ночные плавания в компании усопших царей, были как раз такими простейшими бунтовыми лодчонками, в древнем религиозном сознании перевоплотившимися в пару «солнечных ладей» египетской космологии [194]. Джеймс Генри Брэстед, основатель Восточного института университета Чикаго, в начале прошлого века даже решил, что отыскал их в самом что ни на есть первозданном облике «в Нубии». Однажды во время экспедиции в районе 2-го нильского порога он, лишившись своей «фелюки из акации», воспользовался услугами местного перевозчика, который доставил его к острову Уронарти, где ученый намеревался обследовать древние «руины», на плотике длиной менее чем в два человеческих роста из двух «конусовидных» тростниковых связок, скрепленных между собой в нескольких местах. Брэстед подробно описал, как, умостившись на этой хлипкой и легкой, «словно перышко», конструкции, которая тут же погрузилась в реку под его тяжестью, он оказался сидящим в воде и всю «медленную и рискованную» переправу еле удерживал равновесие со своей фотокамерой, хозяин же «парома» плыл сзади, работая ногами и выполняя роль «кормового гребного колеса» [113].

Рис. 63. Папирусный корабль

Рис. 64. Папирусные лодки

Соглашаясь, что прототипами «божественных» судов древнего Египта являлись реальные лодки [ср. 237], было бы, однако, странно не призадуматься, могла ли «ладья миллионов лет», на которой в ее дневном и ночном двуединстве совершал вечный космический круговорот величайший бог со свитой и фараонами, ассоциироваться у благочестивых и почтительных подданных [см. 76] с крохотным ненадежным «поплавком», не поднимавшим и двух пассажиров?! Разве не более вероятно, если не очевидно, что тот же «корабль» Хеопса «копировал» не болотных карликов, а гигантов, чей след в египетской предыстории отчетливо обозначен петроглифами в восточных вади, где некогда струились полноводные притоки Нила (рис. 3, справа; рис. 8, внизу, и т. и.)? Даже безотносительно к размерам, сама форма, т. е. конфигурация вязки корпусов этих первобытных «тяжеловозов», прежде всего носа и кормы (рис. 63, реконструкция), заметно отличается от той, которую имели в виду Рейзнер, Брэстед и др. (рис. 64). Пусть крупные грузоподъемные папирусные, тростниковые или камышовые «плоты» в Египте до наших дней не дожили (хотя кое-где на Земле их «собратья» встречаются и сегодня [444]), бытование в глубокой, еще дофараоновской древности в бассейне Нила такого «флота» не подлежит сомнению.

Гипотетически на это указывают раннеамратские большие «декорированные» чаши из Нагады и малого Диосполя в форме лодок – «реплики» бунтовых папирусных «плотов», как их, с моей точки зрения, правдоподобно интерпретировал Люсьен Бас (см. выше; рис. 56). Косвенным свидетельством являются редчайшие («аномальные») изображения на той же расписной керамике D-ware ладей со всеми признаками герзейских многовесельных «серповидных» (деревянных), но с характерными «изогнутыми» вязаночными законцовками корпусов – на взгляд Винсона, «по всей видимости, папирусных судов» (рис. 65) [441]. И уже прямым подтверждением служит рисунок «огромной лодки», судя по графике – безусловно «плота», занимающий «три четверти окружности» довольно экзотической, целиком ручной лепки пятигорлой «вазы» 11557 из Каирского музея, которая попала к археологам по счастливой случайности от неких «субъектов, пришедших из Нагады» (рис. 66) [380].

Рис. 65. «Аномальная» герзейская лодка

Рис. 66. Рисунок большого папирусного «плота» на доисторическом сосуде 11557 из Каирского музея

Своим необычным и уникальным «дизайном» этот академически не датированный, но тестом и орнаментом априори доисторический сосуд «просится» в керамический класс F-ware Флиндерса Питри («fancy forms», в основном S. D. 31–50) [355], пусть и не имеет аналогов среди известной «причудливой», нестандартной амратской и герзейской посуды (двойные бутыли и стаканы, фляги в форме рыб и птиц, кувшины с длинным тонким носиком, блюда на «человеческих ножках» и др.). Как бы то ни было, он позволяет утверждать, что в додинастические времена на некоем этапе (который предстоит определить) Нил осваивался папирусными ладьями весьма впечатляющих габаритов и тоннажа, не идущими ни в какое сравнение с плавучими «снопами» фараоновского Египта, изображавшимися, например, на гробничных рельефах и фресках в сценах мелководной охоты, рыболовства и т. д. Оценить потенциальные размеры и вместимость подобных «плотов», однако, на базисе находок египетской полевой археологии пока невозможно (сосуда 11557 для этого явно недостаточно), поэтому не остается ничего другого, кроме взвешенного обращения к сравнительным данным этнографии и археологии экспериментальной.

Апология Тура Хейердала

«На высокогорном озере Титикака в Андах индейцы племен аймара, кечуа и уру в наши дни строят суда, подобные древним ладьям Египта и Двуречья» [57]. Специалисты относили их к «высшей ступени тростниково-бунтового лодочного производства в Новом Свете» [117]. Сегодня это «маленькие лодки», «обычно длиной от 2 до 7 метров и шириной в треть длины», но, как свидетельствовал исследователь доколумбовых культур Северной и Южной Америки Эфраим Скуайер, в XIX в. такие «ладьи из камыша Scirpus tatora были настолько велики, что могли брать на борт до 60 человек» (приблизительно четыре тонны) [444].

Это число коррелирует с максимальным – 60–70 и даже более – количеством весел у нильских «серповидных» дощатых лодок на герзейской расписной керамике (рис. 18), однако для настоящего изыскания куда важнее, что среди петроглифов египетской Восточной пустыни обнаружены и «прямоугольные» (бунтовые) ладьи того же масштаба: «Некоторые корабли достигали внушительных размеров; в нескольких случаях численность изображенной на палубе команды составляет пятьдесят и больше человек» (ср. рис. 28) [57]. Легендарный «Тигрис» Тура Хейердала наглядно продемонстрировал, например, что камышовое судно «вполне могло нести двадцать тонн груза». На озере Чад «иногда из папируса вяжут лодки, способные взять и сорок тонн груза, и больше». Местный мастер племени будума рассказывал Хейердалу, что «однажды помогал строить кадай, на которой перевезли через озеро восемьдесят голов скота. А еще была кадай, так на ней поместилось сразу двести человек» [56].

Бьёрн Ландстрём допускал, что на Ниле «гигантский плот из папирусных связок» уходит корнями в бадарийскую культуру, где он якобы зафиксирован одной из глиняных «лодочных моделей» [297], о которых шла речь выше. Но прежде чем вернуться к проблеме «судостроительной» хронологии доисторического Египта на качественно новом уровне, попытаемся проникнуть в конструктивно-функциональную «подноготную» этого древнейшего «плота».

«Кабинетные» или интуитивные теории здесь не помогут. Когда Тур Хейердал в 1947 г. отправлялся на девяти бревнах бальсы через Тихий океан из Южной Америки к островам Полинезии, один адмирал, осмотрев плот, предрек его команде неизбежную гибель, а крупнейший перуанский торговец бальсовым деревом уточнил, что оно пропитается водой, критически отяжелеет и утонет, пройдя не более четверти запланированного четырехтысячемильного пути[70].

Похожие прогнозы звучали и перед выходом в Атлантику первого «Ра» в 1969 г. Так, директор каирского Института папируса уверял Хейердала, что это растение «тонет через две недели даже на реке… И археологи тоже утверждают, что папирусные лодки не могли выходить из дельты Нила, потому что морская вода разъедает папирус, и он ломается на волнах… Все, как один, утверждают, что папирус может выдержать от силы две недели в тихом пресном водоеме, а на море и того меньше». Однако экипаж «Ра I» очень скоро убедился в обратном, сделав, можно сказать, научное открытие: в океане «морщинистые, шероховатые, серо-желтого цвета» папирусные стебли «набухли, стали гладкие, блестящие, точно золотое литье. И наощупь уже не хрупкие и ломкие, а тугие и крепкие, как покрышка. Ни один стебель не отошел и не сломался. Папирус три недели находился в воде. И вместо того чтобы через две недели сгнить и развалиться, стал крепче прежнего… Эксперты по папирусу тут сплоховали» [56].

Другой консультант Хейердала, «лучший в мире знаток древнеегипетских лодок» [56] Бьёрн Ландстрём, «знающий о древних египетских судах и о судостроении в древнем Египте, наверное, больше всех» [13], с опорой на чисто умозрительные соображения в принципе отрицал мореходность бунтового травяного «плота»[71]. На деле же приглашенные Хейердалом сперва африканские, а затем южноамериканские аборигены-умельцы связали из эфиопского папируса с озера Тана[72] настолько компактные, прочные и живучие в открытом море конструкции, что «академикам оставалось только капитулировать перед лицом такого мастерства. Тысячелетний опыт превзошел догадки теоретика» [56], и в 1970 г. «Ра II» благополучно добрался из Марокко до Барбадоса (св. 6100 км за 57 дней), а в 1977 г. камышовый «Тигрис» – из Ирака до Джибути с заходом в Пакистан (ок. 6800 км за 143 дня), подтвердив здравость идеи своего создателя, что «у болотных арабов можно почерпнуть знания, которых не даст… никакой институт и никакая ученая книга» [57].

«От Египта до Перу строители таких лодок убедились на опыте, что вода впитывается не через плотный наружный покров, а через поры на обрезанном конце стебля. Вот почему они применяли особый прием, делая свои лодки, – связывали стебли вместе так туго, что их концы плотно сжимались и не пропускали воду внутрь. И выходит, что одно дело папирус, и совсем другое – папирусная лодка. Точно так же, как одно дело железо, и совсем другое – железный корабль» [56].

Поскольку из технических споров и с рядовыми, и с академическими скептиками-«домоседами» Тур Хейердал на практике всегда выходил победителем[73], представляется вполне логичным и оправданным, как к особо достоверному и надежному источнику, прибегнуть к экспериментальному багажу этого неординарного человека и путешественника, от постройки его знаменитых ладей до их испытания морской стихией.

«В готовом виде корпус должен был состоять из двух прочно связанных вместе бунтов, достигающих трехметровой толщины посередине. Нос и корма, сужаясь, поднимались метров на шесть… Выходя из канала (Шатт ал-Араб. – Д. П.) в залив, я чувствовал, что опять преступаю некое научное табу. Ведь было принято считать, что суда вроде “Тигриса” дальше не ходили. Мы достигли рубежа, начертанного компетентными учеными для месопотамских судов из камыша берди. Нас учили, что просторы залива стали доступны шумерам лишь после того, как они изобрели деревянные корабли. Учебники и преподаватели повторяли мнение какого-то давно забытого авторитета, будто жители Двуречья, как и древние египтяне, начали с того, что плавали по рекам на судах из связок камыша или папируса, однако за пределы устьев не могли выходить, пока на смену древнейшей конструкции не пришли первые суда с дощатой обшивкой» [57].

Сравнительная прочность деревянных и бунтовых судовых частей и оснастки в открытом море стала предметом самых злободневных, неусыпных и, в итоге, результативных наблюдений Хейердала и его спутников. Команды обоих «Ра», а потом и «Тигриса» на собственном опыте убедились, «что дерево – наиболее уязвимое звено камышового судна. Рангоут, мостик, но особенно – веретена рулевых весел. Где камыш под нагрузкой гнется, дерево ломается. Тугие, как толстая резина, связки камыша практически невозможно сломать. Иное дело – дерево. Оно не выдерживает поединка со стихиями» [57].

«Папирус изгибался на волнах, как банановая кожура… Так и кажется, что лежишь на спине морского змея… Мачта, каюта и мостик были привязаны к гибкой палубе веревками и качались независимо друг от друга. А без этого мы и одних суток не продержались бы на воде. Если бы мы не выполнили в точности все древние правила, если бы скрепили мостик гвоздями, сколотили каюту из досок или привязали мачту к папирусу стальным тросом вместо веревок, нас распилили бы, разбили, разорвали в клочья первые же океанские волны. Именно гибкость, податливость всех суставов не давала океану по-настоящему ухватиться за мягкие стебли папируса и сломать их» [56].

При этом у «Ра I» в первый день атлантического «круиза» под ударами волн сломались рулевые весла из весьма твердого африканского дерева ироко, традиционно используемого в судостроении. «Оба сразу!.. Веретена переломились в самом низу, и широкие светло-коричневые лопасти всплыли, волочась за нами на буксире, будто доски для серфинга. А нам так расписывали прочность ироко».

На другой день «во время шквала переломилась рея, державшая парус… Все, что можно было сломать, сломано. Остался один папирус… Одно несомненно: никакой другой парусник пятнадцатиметровой длины не устоял бы против такого мощного напора… Деревянная лодка давно переломилась бы».

«Толстое веретено починенного весла сломалось, как спичка, а лопасть пришлось вытащить… Все наши проблемы были связаны с толстыми бревнами, а не с тонким папирусом».

«Опять раздался треск ломающегося дерева. Еще одно из наших малых весел превратилось в дрова для растопки, лишь кусок веретена остался висеть на бортовой связке. Так, теперь уже и гребные весла становятся дефицитными» [56].

«Весла были для нас в прошлом плавании божьей карой и притчей во языцех, темой пламенных речей и солью анекдотов… Они начали ломаться еще на старте, на глазах провожающих, еще порт Сафи не успел растаять в дымке… Всего у нас сломалось пять весел (из них два больших)» [50].

«Ра II» преследовала та же беда, несмотря на принятые меры по усилению его деревянных элементов: «Раздался жуткий треск ломающегося дерева… Рулевое весло! Могучее веретено переломилось пополам… Весла на Ра II были значительно толще, чем на Ра I. Шестнадцатисантиметровое бревно, настоящий телеграфный столб из крепчайшей сосны… Мы считали его несокрушимым, а оно переломилось, как спичка. Весь папирус был цел и невредим, ни один стебель не сломался и не отстал».

«Волны упорно гнались за нами – высокие, блестящие, черные и неистовые, – но мы их не боялись, зная, что им не одолеть папирус. Они только дерево ненавидели до такой степени, что сокрушали его в тот же миг, как оно погружалось в воду… Что до нашего экипажа, то мы единодушно восхищались удивительной прочностью и грузоподъемностью папируса. Бумажный кораблик? Пусть так. Но почему-то только дерево ломалось. Папирус показал себя превосходным материалом. Теоретики, будь то этнографы или папирусоведы, совсем неверно оценивали его сопротивляемость морской воде… Феноменальный строительный материал!» [56].

В свою очередь, на «Тигрисе» из берди во время бури в Персидском заливе «брусок твердого дерева, служивший упором для левого рулевого весла, треснул… потом и вовсе стал разваливаться, грозя дать волю толстенному веретену, способному раздолбать вдребезги всю корму… В поединке с волнами за последние дни не был поврежден ни один стебель камыша… зато две широкие доски из твердой древесины, которые мы попробовали опустить с борта, чтобы умерить снос, сломались посередине, будто шоколадные плитки… В самый разгар отчаянного поединка со стихиями лопнул деревянный брус, за который крепился левый топенант[74], и рея вместе с парусом наклонилась влево».

«Команда знала, что в любую минуту на нас может обрушиться шторм, а то и циклон, но никто не боялся, что ветер или волны разрушат камышовый корпус. Только стальной пароход или приморские скалы смогли бы распороть тугие пружинистые бунты» [57].

С пароходами, нефтеналивными танкерами и т. и. путешественники, к счастью, разминулись, но в водах Омана «“Тигриса” перехватил сторожевой катер с тремя представителями береговой охраны… Ошарашенные зрелищем, которое явилось их взору в луче прожектора, они забыли про руль и наскочили на ладью, основательно встряхнув камышовые бунты и бамбуковые рубки… Будь стебли берди такими же сухими и ломкими, как при начале строительства ладьи в Ираке, столь пристальное внимание пограничников положило бы конец нашей экспедиции… Но для берди справедливо то же, что для папируса: если его сперва просушить на солнце, а потом намочить, волокна обретают невероятную крепость. К счастью для нас, за последние дни буйные волны залива основательно увлажнили камыш и тростник, так что бунты стали тугими, как резиновые кранцы, а плетеные стены рубок эластичностью уподобились кожаной обуви. Даже при дневном свете мы не смогли обнаружить никаких повреждений выше или ниже ватерлинии, если не считать нескольких сдвинутых с места палубных досок и каркасных реек».

Вскоре их догнал другой оманский сторожевик, который «как нарочно, с ходу таранил “Тигриса” в той самой точке, куда врезался предыдущий гость… Мачта и рубка вздрогнули от удара под протестующий треск и скрип снастей, бамбука и тростника… Ладья не рассыпалась» [57].

То же происшествие глазами Ю. А. Сенкевича: «Нас нагнал большой катер, как и в прошлый раз, полицейский. Подошел близко и сопровождал минут пять, а потом ни с того ни с сего ударил нас носом. Перекладины затрещали… Наверно, рулевой бросил штурвал от изумления, завидев в родных территориальных водах плавучий стог сена. Кстати, хорошо, что мы – стог сена, это нас и спасло, а то бы наверняка получили пробоину… Материал “Тигриса” блестяще оправдал ожидания» [51].

Способность «лодок Хейердала» выдерживать ударные нагрузки подтверждалась неоднократно. При спуске на воду «Ра II» в марокканском порту Сафи «неожиданно с гор налетел сильный шквал, он подхватил бумажный кораблик и погнал его со страшной скоростью от буксирного судна прямо на каменный мол четырехметровой высоты… Ладья, совершив полный оборот, со всего маху боднула стенку загнутым вверх ахтерштевнем. Лихая закорючка из папируса приняла удар на себя и сжалась, как пружина… Кривой ахтерштевень сработал, как стальная пружина, и лодка резиновым мячом отскочила от стенки. Раз. Другой. Деревянная ладья разбилась бы и пошла ко дну. А “Ра” хоть бы что. Только серая ссадина на золотистой коже нескольких стеблей» [56].

Ю. А. Сенкевич: «Ветер был свежий, кораблик легкий, с буксирного катера вовремя не кинули конец – и нашу новенькую ладью потащило, как осенний листок, потащило и бросило прямо на бетонный пирс. Тур схватился за голову. “Ра-2” ударило о стенку со страшной силой, благо что носом, загнутый нос спружинил, и судно отскочило от пирса, как мячик» [50].

Это прибавило отчаянным экспериментаторам уверенности: «Если нас выбросит на притаившиеся в ночной мгле камни и рифы, есть надежда спастись раньше, чем наша копна сена пойдет ко дну» [56].

«Лодка-плот вроде “Тигриса”, оседлав волну, ляжет невредимой на пляж или отмель, даже камни и рифы ей не так уж страшны» [57].

Сама жизнь усилиями нескольких творческих экстремалов развеяла археологический миф о «слабом корпусе» [13] бунтовых судов («fragile reed rafts» [264]). Достаточно сказать, что для постройки «Ра I» (длина ок. 15 м, ширина 5 м) и «Ра II» (длина ок. 12 м, ширина 5 м) заготавливали по двенадцать тонн эфиопского папируса, а «Тигрис», «камышовый исполин» [57], «махина в восемнадцать метров длиной, в шесть шириной и в три высотой» [51], весил почти тридцать три тонны и при не слишком удачном спуске на реку Тигр погнул стальные двутавровые направляющие, по которым скользила строительная платформа, «как лапшу» [57], нисколько от этого не пострадав.

Механическая прочность и изумительная плавучесть папирусных «Ра» и камышового «Тигриса» обеспечивались не только их материалами, но и конструкцией. Это, повторю, были типичные «прямоугольные» ладьи-«плоты», если применять к ним классификацию Ханса Винклера и его последователей в изучении египетской «лодочной» петроглифики: «Нос и корму делали высокими, изогнутыми вверх, выше чем на ладьях викингов, чтобы судно переваливало через морскую волну и прибой, а не для того, чтобы оно приминало мелкую рябь на реке» [56].

«Поражала великолепная устойчивость “Ра I” на штормовой волне», которая в первые дни путешествия достигала высоты 4–6 м. «Волны стали круче – все более глубокие ложбины, в которые мы скатывались, все более высокие гребни, которые бросались на нас сверху, но никак не могли нас накрыть, потому что наш золотистый бумажный лебедь всякий раз приподнимал высокий хвост и спокойно пропускал волну под собой» [56].

Как известно, «Ра I» Хейердалу строили африканцы будума с озера Чад, а «Ра II» – индейцы аймара с озера Титикака в Андах («…я решил испытать других лодочных мастеров, которые по сей день вяжут крепкие лодки на древний лад» [56]), и хотя первая ладья на океанских волнах «изгибалась, как угорь», а вторая была «жесткая, как бейсбольный мяч», обе они отличались какой-то органической мореходностью.

«Разыгрался жестокий шторм. Поначалу это было только интересно, потом кое-кто из нас встревожился в глубине души, но тревога сменилась удивлением и растущим чувством облегчения, когда мы увидели, как гладко все идет. В конечном счете все вылилось в беспредельное восхищение нашей скорлупкой, которая так ловко переваливала через водяные горы… Шесть метров. Восемь метров… Десять метров… Все идет, как положено, все хорошо. Поразительно, как легко “Ра II” перемахивает через беснующиеся волны. Разве что какая-нибудь струйка попадет на палубу, но это ерунда» [56].

«“Ра” балансировал на гребне волны высотой с шестиэтажный дом и вот-вот должен был ринуться в пропасть. Такие волны иногда приходят, они не опасны, но наблюдать их не доставляет удовольствия… появляется острое желание удрать куда нибудь подальше, а корабль тем временем спокойно ползет и ползет вверх по склону, а потом вниз по склону, и ничего ужасного не приключается» [50].

«Канарские острова остались позади. За восемь суток мы прошли путь, равный расстоянию от Норвегии до Англии через Северное море. Судно, которое успешно выдерживает поединок с волнами в таком длительном рейсе, обычно относят к разряду морских… И мы шли дальше в условиях, весьма далеких от тихого течения Нила».

«Давно минул май, вот и июню конец, а мы не тонем, сами плывем и везем несколько тонн полезного груза… Мореходные возможности папирусной лодки превосходят все, что представляли себе ученые до сих пор».

Как выяснялось на плаву, эти возможности были заложены в такие суда изначально: «Самое интересное в папирусной лодке, после поразительной прочности и грузоподъемности папируса, – древнеегипетский такелаж… Мы точно скопировали его с древнеегипетских фресок. Толстая веревка соединяла верхушку двойной мачты с форштевнем. А вот к ахтерштевню такой веревки не протянули… Мы поняли всю важность такого устройства, как только “Ра” начала извиваться на волнах океана. Ахтерштевень вел себя, как прицеп, который сам по себе мотается на всех ухабах. Будь он притянут к топу фордуном[75], мачта сломалась бы на первой же хорошей волне. Когда “Ра” переваливала через высокие гребни, средняя часть лодки ритмично поднималась вверх, между тем как нос и корма под собственной тяжестью опускались в ложбины. Подвесь мы корму к мачте, и та не выдержала бы нагрузки, а так она поддерживала загнутый вверх форштевень и не давала корчиться средней части мягкой палубы. Корма послушно повторяла извивы волн… Смысл конструкции был слишком очевиден. Уже на третий день я записал в дневнике: “Этот такелаж – плод долгого морского опыта, он родился не на тихом Ниле”» [56].

В экспедиции на «Тигрисе» Тур Хейердал пришел к окончательному выводу, что древние предки его бунтовых «плотов» были созданы «не для речного судоходства. Высокие дуги помогают отстояться на якоре в шторм; нос и корма возвышаются над гребнями частых волн, словно шея и хвост лебедя. Взмывая вверх, широкая крутая грудь “Тигриса” рассекала валы, потом скатывалась в ложбины, отбрасывая брызги в стороны, так что на палубу почти ничего и не попадало».

«Тугие бунты “Тигриса” даровали нам чувство полной безопасности при любом волнении… “Тигрис” уткой переваливал через гребни, не давая волнам ворваться на борт» [57].

«Ветер не унимается до сих пор. Волны трехметровые… Именно такая погода нужна “Тигрису”! (Жизнерадостное восклицание Тура)».

«Высоченные волны догоняли нас, подкатывались под днище и убегали вперед, вырывая румпель из рук. Править при такой скачке нелегко, но приятно» [51]. Даже так!

Более того, весь уникальный и богатый опыт команд Хейердала убедил их в том, что «плоты» – это суда именно открытых морей и океанов: «До чего же далеки от реальности кабинетные исследователи, которые сами верят и учат других, будто до европейцев мореплаватели ходили только вдоль берегов… Самый трудный фарватер, самые сложные проблемы там, где из воды торчат скалы, где течения и волны наталкиваются на отмели и берега. Идти вдоль берега – сложнейшая задача для пользующегося примитивными плавучими средствами. Должно быть, древние мореплаватели в подобных обстоятельствах испытывали те же чувства, что и мы, разве что они были подготовлены намного лучше нашего. В плаваниях на простейших судах главной трудностью для меня и моих товарищей всегда было благополучно миновать последние мысы на пути в открытый океан и подойти к берегу на другой стороне. Близость Аравийского полуострова отнюдь не внушала нам чувство безопасности. Напротив, это был подлинный кошмар, и мы только мечтали: вот бы сейчас очнуться на безопасных просторах Индийского океана!» [57].

Добавлю одну деталь, на которой Хейердал внимание не акцентировал, хотя она могла бы подкрепить его идеи. У острова Файлака в водах Кувейта «при пятибалльном волнении “Тигрис” понемножку, медленно и неотвратимо затягивало на каменистое мелководье» [51]. На выручку поспешил советский сухогруз «Славск», с которого был подан мотобот. «Русские запустили мотор, чтобы вести нас на буксире. Однако ветер напирал на высокие дуги ладьи с такой силой, что мотор не помог и вышло наоборот: “Тигрис” потащил шлюпку за собой» [57]. «Мы, увы, продолжали плыть, но не к теплоходу, а прежним дрейфующим курсом. Слабосильный мотобот не справлялся, нас волокло на рифы… Волны гуляли в два человеческих роста» [51].

На «Ра II», ближе к завершению похода, после вынужденного удаления деформировавшейся верхней части форштевня «через несколько дней мы решили, что крюк ахтерштевня тоже надо спилить. Все равно он, после того как укоротили нос, только мешал держать курс, выступая в роли косого паруса» [56].

Таким образом, «лихие закорючки» штевней крупных «плотов» были не только гидродинамическими обтекателями, «позволяющими легко переваливать через океанские валы» [57], но еще и «парусами» довольно чувствительной тяги. Подобное могло пригодиться (особенно во времена, когда матерчатых парусов еще не существовало[76]) прежде всего на открытых пространствах больших акваторий: океанов, морей и величайших озер.

Наконец, эксперименты Хейердала показали, что реконструированным для них бунтовым судам «не страшны никакие расстояния». После четырехмесячного плавания «от республики Ирак, с заходами в Бахрейнский эмират, Оманский султанат и республику Пакистан, до недавно родившегося африканского государства Джибути» [57] команда «Тигриса» была исполнена уверенности и оптимизма: «Ввести его в док, поставить на стапель, подремонтировать, подсушить, и гуляй хоть в Австралию». Хотя сам Хейердал называл свои лодки то «копнами сена», то «горами сухой травы», он высоко оценивал их надежность, остойчивость и непотопляемость: «Планируем что угодно: где причалить, где отчалить, но совершенно не беспокоимся, способны ли плыть» [51].

В свете всего процитированного остается лишь подытожить, какие лодки, с экспериментальных позиций Тура Хейердала, изображает первобытная петроглифика Восточной пустыни на кратчайших караванных путях между красноморским побережьем и верхнеегипетской долиной Нила: «Обводы додинастических судов убедительно говорят о том, что они были мореходными. Изящно загнутые вверх корма и нос, как на “Тигрисе”, а подчас еще выше, – несомненные признаки конструкции, рассчитанной для моря. Конечно, такие суда годились и для внутреннего плавания (скажем, на том же Ниле), но первоначальные творцы этой модели думали отнюдь не о барже или плоте для перевозки грузов, животных или людей по тихой реке. Они создавали судно, с легкостью газели прыгающее через морские волны, как мы на “Тигрисе” прыгали и скользили через пенящиеся гребни» [57].

Неизбежна параллель с культовыми «прямоугольными» ладьями фараонов, внешне имитирующими папирусные «плоты»: «Строгие, совершенные обводы корабля Хеопса не вяжутся с представлением о речном судне; мастерски набранный корпус с высоким носом и кормой, казалось бы, во всем обличает морской корабль, нарочно сделанный так, чтобы переваливать через прибой и крутую волну. Конечно, это не случайно…

Образцом для корабля Хеопса послужила папирусная лодка. Именно ей были присущи характерные черты морского судна… Папирусная лодка передала свою форму деревянному кораблю, а не наоборот…

Фараон, живший на тихом берегу Нила почти 5 тысяч лет назад, построил ладью, которая выдерживала только легкую речную рябь, хотя обводам ее могли бы позавидовать лучшие мореходные нации мира. Хрупкое речное судно сделано по образцу, созданному народом с давним, большим опытом морских плаваний» [56].

Здесь важно еще раз уточнить: не только сделано, но и обожествлено. Можно, наконец, сформулировать рабочую гипотезу, контуры которой наметились в предыдущей главе: «священная» («солнечная», «миллионов лет» и т. п.) барка древнеегипетской цивилизации, мифологизированная, сакрализованная и иконизированная «на тихом Ниле», имела корпусной профиль морского или большеозерного судна, фигурирующий у самых истоков фараоновской государственности на артефактах с изображениями и именами «царей в белых коронах» из Кустула, Вади ал-Фарас и Наг ал-Хамдулаб, протодинастического Хора «Нармера», хрестоматийного основателя I династии и столичного Мемфиса Хора Аха, его преемника Хора Джера и других правителей, а также по крайней мере в староегипетской иероглифике[77].

Возвращаясь к заключению той же главы, конкретизирую, что вычленяемые из художественного мнимого «типового многообразия» две самобытные ладейные конструкции египетской додинастики – «прямоугольная» и «серповидная» – зримо воплощают «водораздел» между, соответственно, морскими и речными судами в бассейне Нила. «Архаичнейший царь в лодке древнейшего типа» с петроглифической композиции в Вади ал-Фарас (рис. 25) изображен, как теперь позволительно утверждать, на бунтовом мореходном «плоту» или на его культовом дощатом подражании, о котором в контексте древнеегипетской религиозной обрядности писала Нэнси Дженкинс: «Ладьи, имитирующие древние челны[78] из стеблей папируса, были по большей части обыкновенными торговыми судами[79] и лишь по мере надобности им приделывали штевни в виде связок папируса, превращая их в судно особого назначения, подобное Царской ладье… Все египтяне… нуждались хотя бы в одной лодке в виде папирусного челна[80]для паломничеств или для погребения. Те, кто не мог иметь ладью специально для этих культовых целей, очевидно, пристраивали форштевень и ахтерштевень в виде связанных пучков папируса к обыкновенной лодке и прикрепляли их точно таким же способом, как на Царской ладье» [13].

Эксперименты Тура Хейердала и его последователей[81] окончательно опровергли Ханса Винклера, постулировавшего, что «прямоугольные» ладьи верхнеегипетской Восточной пустыни непременно были деревянными долбленками, поскольку на папирусе, тростнике или камыше якобы невозможно пересечь море. Все же Винклер считал такие «иноземные» корабельные формы мореходными, ассоциируя их с «восточными захватчиками», которые, по его оценкам, могли населить правобережные окрестности нильской долины и ее самое уже в амратский период [479]. Это допущение согласуется с моим базирующимся на данных палеоклиматологии тезисом [см. 40] о том, что морская ладья, вероятно, появилась в Египте несколько раньше большой многовесельной лодки, предназначенной исключительно для речных перевозок и ставшей их главным средством на герзейском Ниле.

Дальнейшее исследование требует возвращения к весьма распространенной в египтологической литературе прошлого века теории «заморских гостей» – «династической расы», положившей начало государству фараонов.

Глава 3

«Династическая раса»?

«Ramses II was neither black nor white but Egyptian»[82].

Попытки датировки

Одной из самых проблемных гипотез этно– и политогенеза древнего Египта с первых квалифицированных археологических публикаций и по сей день является «анабасис» так называемых «последователей Хора» [201] – «новой расы» [110; 367], «династической расы» [166] или «господствующей расы» [189], которой целый ряд антропологов и египтологов отводил едва ли не ключевую роль в создании фараоновской цивилизации. Этот таинственный народ[83] где-то во второй половине или ближе к концу IV тыс. до и. э., когда природно-климатические, демографические и хозяйственные тенденции энеолита уже цементировали в подобие этноса разноплеменный мир долины египетского Нила, якобы вторгся в нее с «прогрессивными» идеями, технологиями, организацией и вооружением, став катализатором, а то и прямым зачинщиком силового объединения Верхнего и Нижнего Египта в централизованное государство, которое и возглавил. О неугасимом интересе к этой старой теме напоминает недавно вышедшая в России объемистая, но довольно наивная и изобилующая фактическими ошибками книга Дэвида Рола «Генезис цивилизации», разрекламированная ее издателями как «исследование-бестселлер» и «мировая историческая сенсация» [46; 392].

Источниковедение феномена «династической расы» восходит к раскопкам Флиндерса Питри в полосе Нагада-Баллас, на кромке пустыни левого берега «фиванской излучины» Нила [110; 367]. Здесь в 1894–1895 гг. «отец египетской археологии» картографировал и исследовал свыше 2200 погребений [ср. 93; 347], которые в подавляющем большинстве настолько не походили на предшествовавшие им ни остеологией и трупоположением, ни инвентарем и устройством (например, особо «элитные» содержали бусины из золота и ляпис-лазури и были отделаны сырцовым кирпичом), что ученый допустил мысль о вторжении в этот район более рослых [ср. 356] и социально развитых [ср. 84; 139] иноземцев, подмявших под себя или рассеявших захудалое местное население. Апеллируя к «озарению» Питри, приверженцы его школы [263], однако, далеко не всегда вспоминали о том, что поначалу он связывал гипотетическую оккупацию Фиваиды с прологом смуты 1-го Переходного периода в Египте (последняя четверть III тыс. до и. э.), а в захватчиках видел «ветвь той самой Ливийской расы, которая основала Аморитское царство» [367].

Аттестовать «новую расу» как «династическую», происхождением из Элама [365] или Шумера [446], Флиндерс Питри и его сторонники стали прежде всего по стопам французского геолога и археолога Жака де Моргана, чья «счастливая интуиция» [360] – правда, после дополнительного сравнительного изучения могильников Нагады, включая открытую им гробницу Аха-Мина/Нейтхотеп [107; 326; 327], – подтолкнула египтологов к передатировке «ливийской интервенции» Питри поздней додинастикой. Нахождение крупнейшего кладбища «пришельцев»[84] непосредственно через Реку от устья разветвленного Вади Хаммамат с обширным водосбором естественным образом подсказывало исследователям один из вероятных завоевательных маршрутов: кратчайшими русловыми путями Восточной пустыни от Красного моря к Нилу [97], с Месопотамией в качестве исходного плацдарма, в пользу чего археология приводила комплекс веских вещественно-изобразительных данных [414 и др.]. Сам Флиндерс Питри, англичанин и человек своего времени [358; 362], достаточно легко переориентировался на эту версию [ср. 412], которая ничуть не хуже, чем прежняя, соответствовала его колониалистским воззрениям. Вторжение культуроносной «династической расы» на берега Нила он рассматривал как «одно из величайших событий в истории Египта» [365]. Доктрина чужестранного импорта основ тамошней древнейшей цивилизации с тех пор прижилась в западной египтологии [180 и др.] и несколько десятилетий преобладала над идеями «автохтонности» государства фараонов [313; ср. 148; 204].

В наши дни теория Питри, давно лишившаяся поддержки таких авторитетных ее глашатаев, как М. Мюррей [81], У. Эмери [413] и Э. Баумгартель [346], в европейских академических кругах признана «дискредитированной» и недействительной [291; 390; 468 и др.]. Однако, в силу известной политизированности порождаемых ею исторических ассоциаций [132], нельзя окончательно избавиться от ощущения, что столь решительный поворот в западных древневостоковедческих предпочтениях был инспирирован, помимо всего прочего, настроениями «гуманизации и демократизации» второй половины XX века: будучи наследием краха нацистского рейха и распада мировой колониальной системы, они побуждали евро-североамериканскую египтологическую «корпорацию» к объявлению любой апологетики цивилизаторства пришлой «господствующей расы» в долине Нила неполиткорректной и подлежащей отлучению от мэйнстрима [398]. Подобные ученые самоограничения[85], в свою очередь, не могли – прямо или косвенно – не поощрять спекуляций вокруг первобытных истоков древнего Египта с позиций радикального афроцентризма [169–174; ср. 206; 481].

С непредвзято-практической точки зрения, даже при всех археологических аргументах в подтверждение эволюционного этнокультурного преемства додинастической и фараоновской эпох [278], допущение об интервенции в предысторический Египет «пассионарного» иноземного племени, как и сравнение ее с саксонским завоеванием Британии [189], не выглядит чем-то экстраординарным или предосудительным. Еще раннеоседлые традиции нильского неолита – Хартум [69; 70], Фаюм [140; 293], Меримде [270; 271; 181–183], Омари [161; 163; 164], Таса [120], Бадари [119; 122; 253] и др. – испытывали на себе преобразующее хозяйственно-технологическое влияние или являлись итоговым продуктом разнонаправленных миграций населения как вверх-вниз собственно по речной долине, так и извне, с территорий Северо-Восточной Африки и Леванта [71; 295; 337]. Фараоновский Египет на протяжении своего долгого существования неоднократно подвергался вооруженным ударам соседних и удаленных народов, что засвидетельствовано хрестоматийными письменными источниками, недобро или «пессимистически» повествующими о «грозе с Востока» («Пророчество Неферти» [216; 217]), варварах-«кочевниках» («Речение Ипувера» [208]), «мерзких азиатах» («Поучение Мерикара»[86]) и т. и. О том же напоминают династии фараонов гиксосского [259], ливийского [303] и кушитского [432] происхождения [175]. Египет едва не разгромили хетты [227], в него вторгались «народы моря» [406], его разоряли ассирийцы [ср. 418; 419], делали своей сатрапией персы [116], наконец, гегемонию над ним утвердили македонские Птолемеи [251]. В свете такой пестрой военно-политической истории [ср. 1] науке вряд ли приходится нарочито ставить «вне закона» гипотезу о зрелой «новой расе», проложившей путь на додинастический Нил из Двуречья, тем более что даже идеологи этой концепции не отрицали бытования, наряду с разительным сходством [404], также и значительных различий между элементами материальной культуры древнейших Египта и Месопотамии [189]. Проблема, представляющаяся мне в данной связи по-настоящему актуальной, – это датировка пресловутого «нашествия».

Отмечалось, что вещественные признаки «прогрессивного» месопотамского воздействия на «нецивилизованную» нильскую долину наиболее ярко и объемно проступают на исходе IV тыс. до н. э., в сравнительно короткий период, названный протодинастическим, или Нагада III (ок. 3200–3100/3000 гг. до н. э.) – т. е. непосредственно накануне, если не в «момент» возникновения объединенного (как априори считается [ср. 34]) архаического государства Верхнего и Нижнего Египта [316]. Расхожими иллюстрациями следствий и отголосков этого воображаемого «организующего импульса» в раннеегипетской теократической традиции специалистам служат «урукские» контрфорсно-нишевые фасады монументальных (погребальных и, вероятно, дворцово-храмовых) построек [203], «азиатские» ритуально-боевые и исполинские вотивные [92; 212; 318] грушевидные каменные навершия булав, вытеснившие «аборигенные» дисковые [150], и «шумеро-эламские» цилиндрические печати [202; 374], подобиями которых государственные аппаратчики и сами фараоны [215] пользовались как минимум до конца Старого царства [281]. Однако, при их детальном разборе, такого рода памятники отнюдь не ассоциируются с единонаправленным «большим взрывом», разом сотворившим из мешанины «варварских» племен[87] «мироздание» древнего Египта с его функциональной письменностью, административно-хозяйственной регламентацией, колоссальной архитектурой и обожествленными деспотами.

Действительно, старейший известный науке «уступчатый» фасад на Ниле украшал обнаруженную де Морганом в Нагаде гробницу-мастабу «царицы» 0-й династии Нейтхотеп [327], предположительно, супруги Хора-«Нармера» [379] и матери «объединителя Обеих Земель», основателя I династии Хора-Аха (Мина) [186]. Календарные датировочные ориентиры, полученные радиоуглеродным методом для времен этих правителей, – ок. 3125 и 3100 г. до и. э., соответственно [232][88]. Вместе с тем «импортные» грушевидные насадки булав[89], согласно относительной хронологии Флиндерса Питри, появились в Египте по крайней мере на уровне S. D. 42, который отвечает раннему периоду Нагада II (герзейскому) с условной нижней границей около середины IV тыс. до и. э. К той же эпохе (S. D. 45, или Нагада IIb-с по Вернеру Кайзеру) восходят и найденные в египетских погребениях цилиндрические печати, причем наряду с привозными оригиналами[90] среди них, возможно, уже имелись местные подражания [102; 202][91]. Таким образом, в равной степени рискованно утверждать и то, что культурно-интегрирующее влияние Месопотамии на долину Нила носило характер краткосрочного «импакта» в канун зарождения древнеегипетского государства, и тем более то, что оно сказывалось только на раннефараоновском этапе [288]. Например, цилиндрические печати «стиля Джемдет-Наср» [279] из додинастического могильника N7000 близ Нага ад-Дейр в правобережном Верхнем Египте [308; 373; 387] датируются поздней Нагадой II, тогда как «богатейшие» захоронения, откуда они происходили, знаменуют собой завершающую стадию последовательной эксплуатации кладбища, начавшейся еще в период Нагада I (амратский) [395; ср. 165]. Радиоуглеродные датировки этого археологического памятника составляют интервал от 4950 ± 60 до 4505 ± 70 14С л. и. [396] или, в календарном выражении, ок. 3810–3668/3356-3070 гг. до и. э. При столь пространной хронологии[92] тот факт, что погребальный комплекс Нага ад-Дейр с его доисторическими «кластерами» располагался на территории Тинитского нома – «колыбели» династической власти в Египте [176], сам по себе бесполезен для реконструкции стимулов и условий появления здесь первобытных «элитных» могил с заморским инвентарем и социальной дифференциации, которую эти могилы, по-видимому, отчасти отражают[93]. В данном конкретном случае все мыслимые приметы «государствообразующей интервенции» сходят на нет задолго до воцарения архаических фараонов; само некогда разраставшееся кладбище N7000 было заброшено на рубеже Нагада ИДИ, возобновилась же погребальная практика в Нага ад-Дейр лишь с приближением эры пирамид [385]. В целом, вопрос о сроках гипотетического «просвещенного нашествия» на Нил с Тигра-Евфрата или подступающих к ним северо-восточных нагорий [102] тем туманнее, что таковыми, на мой взгляд, наука до сих пор надежно не определила собственно окончательное сращивание «вождеств» и «царств» древнейшего Египта в единую державу [33; 35; 38]. Больше того, общности мнений о временах, маршрутах, средствах и мотивациях перемещений «династической расы» нет прежде всего в трудах самих теоретиков ее основополагающего вклада в генезис египетской цивилизации.

Так, английский археолог и антрополог Маргарет Мюррей относила «решающее военное вторжение» к концу семайнского периода, на протяжении которого она умозрительно наблюдала «более или менее мирное» прогрессирующее влияние и даже проникновение в Египет искомого народа, выделяя протодинастику с ее «множественными иноземными новшествами» в особую высокоразвитую культуру [330][94]. В этой же статье, однако, исследовательница говорит еще и о не иначе как революционном прорыве герзейской эпохи, когда, возможно, уже зародились «царские» (!) семьи, что предварялось опять-таки фазой мирной иммиграции с кульминацией завоевания Долины и то ли поголовного истребления, то ли тотального подавления лучше вооруженными захватчиками общин верхнеегипетской амратской традиции. Та, в свою очередь, тоже считалась пришлой и наделялась некими самостоятельными «передовыми» качествами, которые якобы позволили ей когда-то поглотить[95] «коренную» додинастическую культуру Бадари. Но если бадарийско-амратский поступательный сдвиг археологически выглядит скорее как медленное видоизменение с продолжительным сосуществованием «антагонистов» в сравнительно стабильной естественной среде обитания [ср. 252; 437], то системный социальный и хозяйственно-технологический герзейский переворот, которому Мюррей не нашла параллелей в истории Египта[96], вполне может вызвать ассоциацию в том числе с «блицкриговым» насильственно-преобразующим вмешательством извне. Напомню, что именно периоду Нагада II (ок. 3600/3500-3200/3100 гг. до и. э.) принадлежат первые идентифицированные Флиндерсом Питри некрополи «новой расы», включая «элитное» «кладбище Т» с десятками крупных, сырокирпичной отделки могил [85; 289; 367]. Элиза Баумгартель полагала, что «герзейцы» явились на Нил по Вади Хаммамат в ладьях нехарактерной для дофараоновского Египта («месопотамской») конструкции [ср. 297; 441; 479], которую отличали высоко задранные носовой и кормовой края [91]. Тем самым, кроме прочего, со всей прямотой признавалась вероятность переломного «цивилизующего» воздействия на принильский уклад меднокаменного века не одного только «семайнского нашествия».

Изрядной пищей для архео– и антропологических гипотез об устремленных к доисторической Реке «культуртрегерах»-корабелыциках с перепутий Красного моря стали наскальные петроглифы идущих на веслах или перетаскиваемых волоком больших «чужестранных» судов – как выяснилось, бунтовых «плотов» – в восточных вади, обнаруженные Артуром Вейгаллом и вошедшие в науку благодаря дальнейшим изысканиям и публикациям Ханса Винклера. По генеральной версии последнего, соотносившего эти изображения с многочисленными рисунками лодок иных очертаний на керамике долины Нила периода Нагада II, оставившие их ближневосточные «варяги» вклинились в уже оформившуюся герзейскую культуру, способствуя приращению ее материально-технического и организационного потенциала, вплоть до «скачка» первобытного Египта к государственности и древней цивилизации. Датировка лодочных композиций, демонстрирующих иногда целые флотилии, на склонах Вади Хаммамат, Баррамийа и др. в основном герзейскими временами имеет немало сторонников среди специалистов [22; 147; 383], так что эту точку зрения даже можно назвать превалирующей[97].

Подобные «судоходные» реконструкции в указанном хронологическом пределе, однако, наталкиваются на весомый палеоклиматический контраргумент. Согласно новейшим оценкам, по завершении теплого атлантического оптимума голоцена после 3800 г. и, особенно, во второй половине IV тыс. до н. э. увлажненность Северной Африки катастрофически снизилась [ср. 14; 20]. На том этапе глобальное похолодание, с итоговым падением среднеполушарной температуры почти на 1,5 °C, нарастало «рывками»: двумя критическими ускорениями ок. 3700 и 3400 гг. и кульминацией ок. 3200 г. до н. э. [17; 18]. Оно сопровождалось смещением границы летних муссонных дождей на сотни километров к югу[98], развитием аридизации и началом быстрого опустынивания Сахары с ее областями нильского водосборного бассейна, где в невиданных для всей последующей истории масштабах испарялись озера, иссякали родники и мелели реки [19]. Именно тогда [ср. 127; 128] гидрологическая сеть действующих голоценовых притоков Главного Нила деградировала в пересыхающие русла с сезонными или отмирающими ручьями и водоемами [179]. Идея реальности спуска по таким «эфемерным» артериям на многовесельных ладьях мореходных габаритов даже если не заслуживает полного неприятия (в частности, беря в расчет волок), то и не исключает здравой альтернативы. Представляется в меру логичным – учитывая еще и встречающиеся на скалах вади петроглифические воспроизведения рядом с судами явно не для маловодных рек животных отнюдь не пустынного облика [479], – увязать расцвет доисторического корабельного сообщения между красноморским побережьем и Долиной, если уж вести о нем речь, со здешней максимально высокой влажностью климата эпохи атлантического оптимума последней трети V – первой трети IV тыс. до и. э. Это умозаключение сродни не герзейской, а древнейшей из предлагавшихся учеными условных хронологий появления в южном Египте петроглифов огромных «прямоугольных» ладей: «после 5000 г. до и. э.» [159], при смещении ее к экстремуму потепления/ увлажнения, наступившему ок. 4340 г. до и. э.[99] Но «казус» в том, что той незапамятной поре, иначе – зачаточному верхнеегипетскому неолиту Бадари (ок. 4400–4000 гг. до и. э.), не отвечает ни одна из существующих концепций пришествия на Нил пресловутой «господствующей расы».

Аргументируемое данными палеоклиматологии допущение о старшинстве судов, запечатленных на скалах в египетских вади, по отношению к изображавшимся на керамике и других артефактах из додинастической Долины косвенно поддерживается тем, что в Нубии ситуация виделась археологам в точности такой: здесь, по их мнению, рисунки ладей на бытовых предметах вошли в обиход только ближе к периоду Нагада III, тогда как петроглифические [193] появились гораздо раньше [438]. Особое место среди древненубийских художественных раритетов занимает недавно найденный неподалеку от устья Белого Нила южнее Омдурмана обломок гранитной гальки с фрагментарно сохранившимся эскизом лодки, нанесенным черным красителем, в контексте раскопа привязанный к радиоуглеродным датировкам in situ 7980 ± 40 и 7870 ± 40 14С л. н., или первой половине VII тыс. до и. э.[100]! Не говоря о том, что это сам по себе уникальный случай инструментального датирования доисторических лодочных «граффити» в египетско-суданском речном бассейне, находка хронологически приписывается первичному на Ниле неолиту культуры раннего (так называемого «мезолитического») Хартума [69; 133], которая значительно опередила «неолитическую революцию» в Египте[101]. «Хартумская» лодка – в оригинале, несомненно, весьма скромных размеров (рыбачья?[102]) – имеет серповидный абрис, кормовое рулевое весло на вертикальном шесте и напалубный шалаш. Отмечалось, однако, ее поразительное сходство с додинастическими образцами египетских керамических орнаментов, словно она не была отделена от них тремя тысячами лет и одной из величайших технологических революций в истории человечества. Как бы то ни было, ясно, что к вторжению в долину Нила организованных в крупные ватаги «мореходов» это суденышко, даже отдаленно не напоминающее многовесельных петроглифических «гигантов» из восточных вади, непричастно. В (Верхнем) Египте его конструктивные аналоги становятся элементом росписи глиняных сосудов начиная с позднего амратского периода [ср. 65], причем Винклер подтверждал, что все эти лодки принадлежали местному населению Долины [479]. Если обобщить опирающиеся на археологию научные версии ранних сроков активизации на Ниле «династической расы» (или, выражая суть явления, того этнического субстрата, который заложил социально-политические основы фараоновской цивилизации в условиях резко усилившегося прироста производящего хозяйства и «внутреннего благосостояния» Египта [ср. 148]), то они так или иначе сойдутся на энеолитическом периоде Нагада II, т. е. не укажут ощутительно ниже середины IV тыс. до и. э. Поправка на палеоклиматологию ставит под вопрос непосредственную связь герзейской государствообразующей эпопеи с начертанными на скалах вади «кораблями пустыни», но дальнейшее рассмотрение этой специальной проблемы я выношу за рамки настоящей работы.

Замечу только, что удревнение до глубины Бадари датировок петроглифов морских или мореходных ладей, с сопутствующими саванновыми животными или без них, как-то перекликается разве с подзабытой экзотической гипотезой, законспектированной сэром Уоллисом Баджем со ссылкой на де Моргана, согласно которой «“новая раса” профессора Питри» предшествовала «египтянам» на Реке, обитая здесь еще до их иммиграции или вторжения в страну и притом занимая не клочок Верховья в районе Нагада-Баллас, а «всю долину Нила протяженностью почти в тысячу миль» [123].

Спектр реконструкций возрастов, ареалов и маршрутов «завоевателей из Азии» расширяла теория английского египтолога (по первому образованию инженера) Реджинальда Энгельбаха о попадании «династической расы» в (Нижний) Египет через Вади Тумилат [192], с обсуждением ее сирийских корней или транзитов [322; 457]. Похожие взгляды высказывал Эмери, убежденный, что продвижение «многолюдного воинства» по пустынным верхнеегипетским руслам ал-Хаммамат было сопряжено с огромными трудностями из-за нехватки воды – палеоэкологический тезис, более-менее приемлемый лишь при отнесении вооруженной интервенции «ближе к концу IV тыс. до и. э.» [189]. Ее «argumentum ad oculos» – резную костяную рукоять знаменитого луврского кремневого ножа Е11517 со сценками сражений, разгрома и пленения на суше и воде (рис. 20, 68) [440] – приписывали в том числе сирийскому (если не месопотамо-эламскому) художественному стилю [ср. 124; 151] и датировали вслед за Питри (S. D. 60–65) [365] периодом Нагада III [474], т. е. протодинастикой. Однако этот экспонат, как нередко бывает с уникальными артефактами далекого прошлого[103], привлекающими повышенный интерес публики и вал противоречивых ученых и околонаучных трактовок[104], вносит в невнятную канву «традиционной» египетской предыстории скорее дополнительную сумятицу, нежели вожделенную ясность.

Прежде всего, его верифицированная датировка (условно принятая апеллирует единственно к внешнему сходству с другими ножевыми рукоятками этой «серии»[105], причем как фиксированного[106], так и неизвестного[107] происхождения) и географическая привязка неосуществимы, поскольку вещь не нашли in situ при планомерных раскопках, а купили по случаю в Каире для музея у «черного» добытчика древностей [95]. Тот утверждал, что нож был найден в местечке Гебель ал-Арак возле Наг ал-Хамади в Верхнем Египте. Между тем Эмери усматривал в декоре его ручки, в эпизоде столкновения двух групп ладей «типично египетского» и «безошибочно месопотамского» вида, не речную, а морскую битву аборигенов с захватчиками [189]. Он также сопоставлял, как однопорядковые явления – отображения «массового нашествия» в долину Нила, этот сюжет и композицию с лодками на живописном панно из «гробницы 100» в Иераконполе, вероятно, предназначавшейся какому-то бигмену [137; 345; 381]. Тех же аналогий придерживался Гордон Чайлд, который и здесь, в первобытном склепе на кромке Западной пустыни, разрисованном картинами войны и охоты, был склонен наблюдать «воспроизведение сцены “морского боя”» [148][108]. Подобно ножу «из Гебель ал-Арака», иераконпольскую «гробницу вождя» приурочивали к периоду Нагада III – относительной дате S. D. 63 по Питри [365], или 0-й династии [386]. Английский египтолог и археолог Бэрри Кемп даже удостоил ее аттестации памятника «царского владения» [291]. Однако у этой ямы глубиной до 1,5 м и площадью 5,85x2,85 м с поперечным кирпичным простенком, но без намека на надгробное сооружение, мало общего с якобы современным ей «мавзолеем» царицы 0-й династии Нейтхотеп в Нагаде – некогда (теперь разрушена эрозией) величественной многокамерной мастабой длиной 53,4 и шириной 26,7 м [327]. «Гробница 100», как гипотетическое место упокоения правителя, «архитектурно» еще крайне примитивна и явно старше, что признавали исследователи, включая самого Кайзера, «удревнявшие» ее до позднего [278], а то и среднего [274] герзейского периода. Полученные в ней две радиоуглеродные даты указали на XIV тыс. до и. э. (12900 ± 120 14С л. н.!?) и 3900/3855-3680/3665 гг. до и. э. [126], но если «сомнительность» первой не обсуждается [396], то верхний предел второй, приближающийся к эпохальному культурному рубежу Нагада Ι/ΙΙ (ок. 3600 г. до и. э.), заслуживает внимания хотя бы в качестве предварительной вехи. Для сравнения, присутствующий на гробничной фреске среди людей и животных образ «героя со львами», украшающий также «аракский» нож, у специалистов ассоциируется с характерной шумерской иконографией периода Урук [319]; ему же принадлежат цилиндрические печати, на которых Эмери опознавал ладьи, идентичные «месопотамским» с ножевой рукояти [187]. Хронология Урука, до сих пор вызывающая у ученых разногласия, условно отсчитывается с первой четверти IV тыс. до и. э. [66; ср. 2][109], печати же в форме цилиндров, по существующим оценкам, появляются в его раннем «городском» поселении ок. 3500 г. до и. э. [374]. Выступая за датировку загадочного ножа «из Гебель ал-Арака» протодинастической Нагадой III, нужно помнить и то, что представленная на его костяной резьбе в руках «завоевателей» булава с шаро– или грушевидным навершием была принесена в долину Нила «из Азии» уже на заре Нагады II (S. D. 42) [365; ср. 150]. В итоге, как ни подходи к проблеме освоения, покорения или объединения Египта «новой расой», вся совокупность археологических памятников и артефактов, имеющих отношение к ее «легенде», охватит не только семайнский, но и весь герзейский период предыстории фараонов – иными словами, минимум вторую половину IV тыс. до и. э. [ср. 371].

За и против

Столь протяженное время предполагаемого проникновения в «нецивилизованный» Египет «преобразующих» инокультурных влияний и заимствований как материального, так и мировоззренческого плана должно склонять к взвешенной версии их постепенного накопления, переосмысления и практического применения местным населением, не исключая вероятность того, что процесс сопровождался дозированным просачиванием на берега Нила и самих чужеземцев. Не могло ли оно на отдельных этапах в определенных условиях принимать форму локальных или региональных вторжений, как то пытались аргументировать месопотамским «засильем» семайнского периода и «элитными» могильниками герзейских Нагады-Балласа, не говоря уже о петроглифах «морских кораблей» на скалах Восточной пустыни?

Подобные взгляды получили категорическую отповедь виднейших египтологов. Например, сэр Элаи Гардинер не допускал решительно никакой организующей интервенции в дофараоновский Египет и, тем более, чужеродного источника «в высшей степени самобытной» древнеегипетской цивилизации [209]. Один из основателей русской египтологической школы Б. А. Тураев в начале прошлого столетия писал: «Новейшие раскопки… доказали, что перед нами не какая-то неизвестная доисторическая раса, а уже прямые предки классических египтян, что не было резкого перелома в культуре, объясняемого появлением другого этнографического элемента» [54].

Согласно сравнительным демографическим реконструкциям, численность населения нильской долины в конце додинастики достигала 600 тыс. [398] или даже переваливала за 800 тыс. [129] человек. Как бы ни были грубы эти прикидки, соотнесу их для полноты картины с «сенсационными» фантазиями Рола на тему оккупантов из-за Красного моря: «К берегу приближается флотилия из доброй дюжины кораблей… Они стремились ни больше ни меньше как завоевать долину Нила и основать в ней поселение, чтобы взять под свой контроль богатые природные ресурсы здешних мест… Воинов среди них более четырехсот плюс еще слуги, женщины и дети» [46]. Заявить, что «орда» в несколько сотен мигрантов, обремененных семьями, сумела подчинить Долину и завладеть ее ресурсами, куда абсурднее, чем признать реальность насильственного пленения правителем 0-й династии Хором-«Нармером» 120 тысяч жителей Дельты с их почти двухмиллионным поголовьем скота [37]. По здравому рассуждению, неопровержимых доказательств победоносного вторжения на Нил развитого племени заморских «цивилизаторов», как и надежных археологических указаний, когда оно случилось, нет. Нож «из Гебель ал-Арака» с датировкой «Нагада IIIb» [474], а в действительности непонятного происхождения и возраста, не приходится предъявлять в качестве «штандарта» или удостоверения именно «последователей Хора» – «культурной аристократии», создавшей государство фараонов и распространившей свою власть на весь Египет [189]. Иераконпольская «вождеская» «гробница 100», которую сравнивали с богатыми захоронениями «племенной знати» на обособленном «кладбище Т» в Нагаде [275], служила бы доводом в пользу герзейского нашествия [91], не перечь тому сама ее роспись, демонстрирующая единственную «завоевательскую» «полупрямоугольную» ладью с высоко задранным крючковатым носом-форштевнем в тесном окружении пяти «типично египетских» «серповидных» (рис. 22). Наконец, «азиатские» нововведения, такие как цилиндрические печати, нишевые фасады зданий и т. и., вполне могли быть следствием мирного импорта («диффузии») в пересеченный континентальными торговыми путями Египет творческих идей, технологий и ремесел [ср. 429]. Если все же упорствовать во мнении, что первоэлементы древнеегипетского государственного строя были завезены передовой «династической расой», то останется еще выяснить, сколько ее поколений понадобилось для обеспечения непрерывности этой эстафеты в продолжение герзейско-семайнского полутысячелетия, и от какой ветви вели родословную архаические правители с их «генеалогическими» преемниками – фараонами Старого царства.

Радикальное средство разрешения вопросов возникновения цивилизации древнего Египта некоторые ученые искали в физико-антропологических данных. Так, по информации Гардинера, человеческие кости из Кау ал-Кебир в географическом очаге культуры Бадари юго-восточнее Асиута свидетельствуют, что здешние обитатели в «расовом» отношении едва ли сильно изменились с неолита до наступления фараоновской эпохи [209; ср. 424; 427]. «Доисторическая культура…не исчезла во время династий, а местами существовала до конца Древнего царства. Краниологические исследования результатов раскопок… наилучшим образом подтвердили эти выводы, доказав, что “династические” египтяне – прямые потомки “додинастических” и не обнаруживают никакой примеси посторонней расы» [54]. Это подтверждалось и позднейшими специализированными исследованиями [98; ср. 283; 464].

Совсем иначе судил профессор анатомии Медицинской школы Каср ал-Айни в Каире Дуглас Дерри[110], опиравшийся на серии измерений черепов (в основном мужских) из доисторических могильников и династических некрополей Долины от Верховья до Низовья: Нагады, Нага ад-Дейр, Абидоса, Бадари, Саккары, Гизы и др. В своей обобщающей статье, цитируемость которой давно сделала ее чем-то вроде историографической классики «египтологической антропологии» [166], он утверждал, что в архаический период Египет был завоеван людьми, морфологически отличными от тех, чьи останки содержались в известных додинастических погребениях. Его «неожиданное открытие», казалось, давало дополнительный шанс теории Питри: «строители пирамид» III и последующих староцарских династий «ни в коем случае» не являлись физическими потомками первобытных жителей долины Нила! В доказательство Дерри публиковал математические результаты осуществленного им и его коллегами [199; 309; 324; 431 и др.] краниологического анализа. Они сводились к тому, что если «додинастическая раса» обладала характерным в том числе для негроидов «узким» черепом, высота которого превышала ширину, то «династическая», включая всю установленную знать, отличалась обратным соотношением этих параметров при в целом более широкой и высокой черепной коробке. Соответственно, «интервенты» имели головной мозг большей массы; уступая «аборигенам» количественно, но превосходя их интеллектуально (плюс лучшее вооружение и боевая сплоченность [192]), они захватили господствующее общественное положение и насадили в Египте ряд культурно-технических инноваций, прежде всего письменность, тем самым обусловив «огромный скачок от примитивной додинастики к развитой цивилизации Старого царства».

Выкладки и выводы Дерри[111] в свое время настолько поражали воображение или поглощали внимание исследователей, что в приводимых им численных данных уже не замечали (сам он в статье коснулся этого лишь вскользь) некоторую неувязку. Черепа «дикарей» (Нагада, Нага ад-Дейр, Бадари) и «династической расы» (Абидос, Мейдум, Саккара, Гиза) в своих выборках демонстрируют практически одинаковую среднюю длину ок. 184–185 мм, тогда как ширина первых значительно меньше: в среднем 132 против 139 мм. «Закономерность» в точности подтверждается небольшим материалом «смешанного» кладбища Туры, использовавшегося обеими «расами» от позднедодинастического периода до III династии [269]. Несколько нарушается она краниологией Абидоса I–II династий, где черепа имеют промежуточную среднюю ширину ок. 137 мм, при этом их владельцы, как доказывали еще предшественники Дерри [323], были неегипетского происхождения. Однако если по указанному антропометрическому параметру они все же приближаются к «строителям пирамид», то по высоте черепов (в среднем 132,5 и 136,5 мм, соответственно) отстают от них поболее «аборигенов» (в среднем 133,7 мм). Этот нюанс Дерри почему-то игнорировал, хотя в свете его же анатомического метода этнографической реконструкции, возводившего во главу угла форму и объем черепа, перед нами как будто бы вырисовывается еще одна пришлая «раса» создателей государства фараонов.

Или переходная «гибридная» ступень, обнаруживающая родовую обособленность архаических правителей из Тинитской области от мемфисских самодержцев «Обеих Земель»?! Во всяком случае, раскопки показали, что мастабы I династии в Саккаре были разорены и даже сожжены к началу III династии, которая устраивала на их руинах собственные усыпальницы [189] – явление, едва ли совместимое с культом предков.

Впрочем, по мере развития физической антропологии, вплоть до ее нынешних прикладных достижений и исследовательского потенциала по отношению к истории Египта [99; 223; 282; 285; 307 и др.], подход Дерри как таковой неизбежно устаревал, и сегодня вряд ли кто-то решится выдвигать академические гипотезы на столь несовершенной основе. Если какая из существующих аргументаций и имеет видимость доказательства системообразующего вторжения в первобытную долину Нила иноземной «династической расы», то краниология от Дерри, пожалуй, наихудшую из всех [224]. Новейшие краниометрические заключения совокупно отвергают постулированное Питри и др. «проникновение крупной группы чужестранцев» в протодинастический Египет, отдавая предпочтение подтверждаемой также археологически концепции активизации региональных взаимодействий внутри страны, вдоль нильского «коридора» [286; 482]. Тезису же о «рослых захватчиках» – «строителях пирамид» теперь можно противопоставить остеологические наблюдения увеличения роста «египтян» на протяжении додинастического периода и архаики, который связывают с общим подъемом земледельческого производства и социальной дифференциацией, открывшей части населения Долины привилегированный доступ к пищевым ресурсам [483].

Как крайняя точка зрения, выразившаяся в афоризме «Egyptians are Egyptians», рядом антропологов высказывалась идея [112][112], что ни вооруженные нападения, ни мирные иммиграции чувствительно не влияли на биологическую (генетическую) наследственность «египтян» аж с самого плейстоцена[113]! Более умеренный в своих экстраполяциях современный качественный и количественный анализ зубной морфологии очерчивает предел их «расовой неприкосновенности» верхнеегипетским неолитом (со второй половины V тыс. до и. э.), будучи созвучен доминирующей египтологической теории туземной культурной преемственности Бадари-Нагада-архаика (династика) [260]. Принимается, что земледельческие народы Египта и Нубии в массе не происходили от эпипалеолитических/мезолитических обитателей берегов Главного Нила, т. е. распространение в его заливной пойме производящего хозяйства сопровождалось почти полной сменой здешнего «расово-антропологического типа» [261; 435]. В дальнейшем, особенно в процессе кристаллизации египетского протогосударства, который трактуется учеными преимущественно в контексте ожесточенной борьбы местных племен или вождеств за контроль над продовольственно-сырьевыми источниками и караванными перепутьями [ср. 86], краниометрия удостоверяет динамичные внутренние миграции населения Долины (например, в направлении того же Абидоса) [484]. На фоне именно этого демографического оживления раскритикованная множеством оппонентов «школа Питри» реконструировала различные варианты военно-цивилизаторских интервенций в герзейский и семайнский Египет.

С другой стороны, оглядываясь на его азиатские (месопотамские) черты в предметах, орнаментах, постройках и т. д., а также учитывая пока еще предварительный характер «прогрессивных» физико-антропологических опытов – в частности, с игрек-хромосомой [284] – применительно к египтологическим задачам, совсем отказываться от версии хотя бы ограниченных попаданий в додинастическую Долину инородных поселенцев с их багажом культурных традиций и технических умений, может быть, преждевременно. Если на стадии «пранеолита» Фаюма и Меримде в Египте, как я допускаю в рамках своей гипотезы о недостаточности почвенного покрова нильской поймы в VI–V тыс. до и. э. [39; 40], скотоводческие и раннеземледельческие племена держались в основном «пустынь» или их возвышенных поречных окраин[114], то с неолитом додинастики ситуация явно меняется. Его «пионерские» стоянки и могильники Таса-Бадари обнаруживают себя на спуске в верхнеегипетской припойменной полосе, часто в устьях вади [179], с тенденцией к продвижению вдоль Нила на юг, что означает переход к регулярной колонизации и хозяйственному освоению доисторической аллювиальной Долины [ср. 436]. Тогда же, во второй половине V тыс. до и. э., в самом зените вдруг меркнет развитая ранненеолитическая культура Меримде Бени-Саламе в Нижнем Египте, на юго-западном краю нильской дельты, казалось бы, не имевшая к тому никакой предрасположенности. Одно из приемлемых объяснений [ср. 128] – «лавинообразное» устремление периферийного и окрестного населения во внутреннюю Дельту, где в ту теплую и влажную пору большого климатического оптимума голоцена в поймах полноводнейшего центрального Себеннитского русла и его рукавов откладывались плодородные илистые почвы и раскидывались тучные пастбища [37]. Подчеркну, что речь идет о Меримде верхних стратиграфических горизонтов III–V с переднеазиатскими корнями [183]. Связь этого селища с Левантом и, возможно, Двуречьем прослеживается искони [134]; даже в его «африканском» горизонте II (рубеж VI–V тыс. до н. э.) [182] найдена пара грушевидных наверший булав, подобные которым фигурируют среди главных доказательств завоевания ближневосточной «новой расой» до– или протодинастического Египта. По данным геоархеологии, попеременно переднеазиатская («Fayumian») и африканская («Moerian») субтрадиции формировали неолитическую культуру Фаюм А (вторая половина VI – середина IV тыс. до и. э.) [294]. Бадарийцев считали выходцами из Набта Плайа в Восточной Сахаре [462] или откуда-то из Судана между Рекой и Красным морем [276]. Короче говоря, логично ожидать, что если приток иноземцев к египетскому Нилу возник уже на начальном этапе пойменного почвообразования, то по мере роста и распространения питательных илистых наносов он должен был не сокращаться, а наоборот, только усиливаться, причем как в Дельту, так и в Долину, вероятно, с некоторым расширением географии территорий-«доноров».

Последний тезис подразумевает похолодание/иссушение климата, сменившее в IV тыс. до и. э. атлантический термический оптимум. Показательно, однако, что обживание скотоводами и земледельцами додинастического принильского Египта началось на пике глобальных температур, задолго до превращения в результате аридизации благодатной среднеголоценовой Сахары в песчаную пустыню [40]. Теоретизируя о климатических колебаниях как важнейшем природном факторе дофараоновских миграций населения в бассейне Главного Нила [ср. 130], необходимо помнить, что установленные для Северного полушария корреляции «тепло = влажно» и «холодно = аридно» [ср. 5] соблюдались не всегда и не повсеместно. Согласно комплексным исследованиям на стыке палеоклиматологии и археологии, в этом отношении «аномальным» ареалом является Западная Азия, включая Израиль, Палестину, Турцию и, по косвенным признакам, Ирак: здесь в интересующую нас эпоху действовали климатические соответствия, диаметрально противоположные указанным [19]. Так, в начале IV тыс. до и. э., еще под остаточным влиянием потепления атлантического оптимума, западноазиатский регион отличался экстремальной засушливостью – т. е. именно в те времена, когда водотоки будущих вади североафриканской (египетской) Восточной пустыни, по-видимому, годились для сплава многовесельных «месопотамских» мореходных ладей. С падением температур к концу IV тыс. до и. э., когда Северную Африку постигла сильнейшая засуха, в упомянутых азиатских странах резко выросла увлажненность. В Ираке тысячелетие 3500–2500 гг. до и. э. было едва ли не самым влажным [ср. 156], яркой приметой чего служат пласты «шумерского потопа» – мощных речных отложений, зафиксированных при раскопках городищ Ура (прославленная экспедиция сэра Чарльза Леонарда Вулли) [480], Киша [458], Шуруппака [405] и др. Тем не менее, опираясь лишь на климатическую составляющую, досконально осмыслить экологическую перспективу заселения «пришельцами» египетского поречья, пожалуй, было бы затруднительно. Еще историк «династической расы» Энгельбах отметил, что Египет манил интервентов своим «чрезвычайным плодородием» [192]. Я бы уточнил в качестве рабочей гипотезы: его притягательность для скотоводческо-земледельческих общин была прямо обусловлена формированием илистых почв в нильской заливной пойме, которое, судя в том числе по археоантропологическим оценкам тамошней демографической активности в нео– и энеолите, достигло сплошности площадей при продуктивной толщине наслоений в Дельте – не позднее начала, в Долине – не позднее середины IV тыс. до н. э. В период Нагада II (герзейский) обитаемые людьми территории охваченного засухой Египта все больше смещались в аллювиальную долину [316; 463] (чему благоприятствовало также синхронное уменьшение стока и высоты разливов Нила [34]). Что процесс не был мирным, и участвовали в нем разные племена, а то и народности, – вот об этом может наглядно свидетельствовать резьба на рукояти ножа «из Гебель ал-Арака».

Моя гипотеза почвообразования и зависимости от него человеческого расселения на Ниле находит подтверждение в некоторых «продвинутых» научных выкладках. Следуя устоявшемуся в литературе стереотипу, хозяйственную жизнь доисторических скотоводов и земледельцев Египта [ср. 45] реконструируют как сезонное балансирование между двумя «мирами»-экосистемами: речной долиной (зима, межень) и прилегающей саванной (лето-осень, «наводнение») [470]. Принимается априори, что в неолитическом Египте «полукочевое» скотоводство преобладало над пойменным земледелием, процветая и удерживая первенство благодаря обильным муссонным дождям, вызывавшим разливы Нила и орошавшим тропические степи, – и лишь с середины IV тыс. до и. э., якобы прежде всего по причине опустынивания нильского водосбора и исчезновения в окрестностях Реки летних пастбищ, «египтяне» для обеспечения себя пищей были вынуждены массово обратиться к земледельческой оседлости [471]. Возникает, однако, вопрос: так ли уж принципиальна была потеря саванновых пастбищных угодий с точки зрения общей эффективности производящего хозяйства в додинастическом Египте, если государство Старого царства с его приростом населения и исполинским каменным строительством обходилось почти или вовсе без них[115]?! Правильно ли мы понимаем социоестественные механизмы генезиса цивилизации фараонов?

По сообщению Карла Бутцера, геологические исследования голоценовых пород в долине верхнеегипетского Нила обнаружили, что его выходившие из берегов воды, затопляя устья вади, размывали высохшие отложения, иными словами, древние разливы Реки и ее малых дождевых притоков сезонно не совпадали [131]. Этот «парадокс» подтверждается современными наблюдениями, согласно которым все зарегистрированные ливневые паводки в Восточной пустыне в XX веке пришлись не на лето (в Египте до строительства асуанских плотин – прибыль разлива), а на зиму. В итоге именно зимние погодно-климатические условия Бутцер в пику «традиции» рассматривал как наилучшие для отгона скота в подступавшие к доисторическому Нилу саванны, хотя, по его мнению, меженная речная пойма была предпочтительней – «если только пашня там уже не соперничала с выпасом» [132]. Я бы прокомментировал «альтернативу» Бутцера иначе: если там уже существовали, как таковые, пашни и выпасы, т. е. плодоносные аллювиальные почвы. Выбор первобытными скотоводами под пастбища зимней саванны мог означать лишь то, что орошенная разливом долина Нила для этого не годилась или проявляла худшие почвенно-ботанические качества. Отсюда версия: в неолитических степях Египта пасли не потому, что требовалось отогнать скот подальше от речного наводнения – там пасли всегда[116], и не только по причине круглогодичной возможности [191], но и из-за недостаточности растительного покрова в нильской заливной пойме. Формирование тучных почв сделало ее привлекательной для «человека хозяйствующего», а последующая аридизация североафриканского региона активизировала колонизацию «Черной Земли». При этом древнейшее скотоводство делило Долину и Дельту с бассейново-ирригационным земледелием [см. 47] – несомненно, туземным «гидротехническим» изобретением, ибо едва ли оно могло быть импортировано в готовом виде в незнакомый, «недавнего происхождения» [10] ландшафт даже самым высокоразвитым народом (см. Appendix).

Подводя предварительную черту, резюмирую, что «вторжение» на Нил «династической расы», как его рисовала в разных сценариях «школа Питри», хронологически вписывается во вторую половину IV тыс. до и. э. – период Нагада II/III, когда шло ускоренное заселение и хозяйственное освоение египетского поречья. Полагаю, этот процесс был непосредственно связан, помимо аридизации Северной Африки, с образованием исторического вмещающего ландшафта Египта, основу которого составляли плодородные наносные почвы нильской поймы. Вероятно, «династическая раса господ» – академический фантом, навеянный тем или иным эпизодом природно обусловленных[117] интенсивных внешних и внутренних миграций, сопровождавшихся вооруженными столкновениями, торговыми контактами и информационным обменом между племенами и народами в преддверии фараоновской цивилизации.

Appendix

Египетские источники умалчивают о до– и раннединастической ирригации. Попытки доказать обратное выглядят неуклюже, как, например, тезис об «организованных искусственных ирригационных системах» в амратском Египте, которые якобы запечатлены в решетчатом орнаменте керамики «4100–3600 гг. до и. э.» [298]. Однако довод, к которому прибегают чаще всего – это рельеф на вотивной булаве протодинастического царя «Скорпиона (II)» [381], где он изображен с мотыгой в руках у развилки речного потока (рис. 67). Классическая трактовка: правитель-мироустроитель участвует в церемониале рытья или пуска оросительного канала от Нила к обрабатываемым землям [189; 212; 365].

Рис. 67. Рельеф на булаве протодинастического царя «Скорпиона»

Отмечу несколько деталей рельефа. Прежде всего бросается в глаза близкая ширина реки и ответвляющегося от нее рукава. На этом «канале», кроме того, видны остатки утраченного изображения большой ладьи, известной по петроглифам восточных вади: ее высоко задранный нос (7). Невозможно представить себе такое судно плавающим в арыке. Пейзаж больше напоминает дельту Нила с ее разбегающимися руслами; впечатление усиливают характерные болотные растения в среднем ряду композиции (2). Наконец, обращает на себя внимание фрагмент постройки (?), которая похожа на древнейшую нижнеегипетскую «божницу» pr-nw [49] (5). Баумгартель, например, считала, что «Скорпион» с булавы закладывает святилище [91]. По версии Тураева, «здесь представлен царь, руководящий земледельческим праздником “взрыхления земли”» [54].

Если и существуют вещественные аргументы в пользу фараонов «династической расы» – носительницы «цивилизованных» технологических инноваций, преобразивших «варварский» Египет, то этот памятник скорее противоречит подобным взглядам.

Заключение

«…Но если ладьи изображают не завоевателей, направляющихся в Египет, то каков смысл этих изображений?» [23].

Вернемся к «этнокультурным» реконструкциям Ханса Винклера. Теоретизируя вслед за Флиндерсом Питри на тему «восточных захватчиков» в свете изученной им части доисторических петроглифов Верхнего Египта и окружающей пустыни, он квалифицировал их как народ «абсолютно чуждый» всем прочим племенам, представленным здешними наскальными рисунками, «отличный от скотоводов-горцев, отличный от ранних обитателей долины Нила» и т. и. Неопровержимым доказательством этнической обособленности и «заморского» происхождения этих людей ему виделась характерная для их изобразительности «прямоугольная» лодка, «инородная Египту и хорошо известная в древней Месопотамии» [479] – аргумент, казалось бы, веский, но вместе с тем и единственный. В остальном, согласно собственному же описанию Винклера, «захватчики» мало чем отличались от «аборигенов»: часто вовсе не носили одежды, как «ранние обитатели долины Нила», или облекались в «нечто вроде юбки», как «горцы-автохтоны», которые, однако, иногда фигурируют на своих рисунках и совершенно обнаженными; охотились с луком «в форме буквы С», арканом и собакой, как «ранние обитатели долины Нила», и, подобно им же, украшали голову одним, двумя или несколькими перьями; наконец, изображали «людей и животных» в стиле, «напоминающем» художества все тех же «ранних обитателей». При этом Винклер мимоходом уточняет, например, что «горцы-автохтоны» добывали пропитание одинаково охотой и скотоводством, а преимущественным кормящим промыслом «захватчиков» являлась охота [479] – но тогда, тем более, о какой «прогрессивной» интервенции, заложившей основы древнеегипетской государственности, может идти речь применительно к таким с виду вполне первобытным людям, ни вооружением, ни хозяйственным укладом, ни общим культурным развитием нисколько не превосходившим жителей доисторического Египта?! Если абстрагироваться от лодок, то «восточные захватчики» в подаче Винклера выглядят скорее как заурядная составляющая «местного» этнодемографического ландшафта, а отсутствие батальной петроглифики в предполагаемой ситуации их насильственного вторжения на Нил через «Красноморские холмы» по рассекающим их вади только укрепляет в этой мысли.

Рис. 68. Костяная рукоятка доисторического кремневого ножа из Гебель ал-Арака

С другой стороны, на резной рукояти ножа «из Гебель ал-Арака» – памятнике, который первенствует в аргументации любого адепта идеи «династической расы» – «чужеземцы», ассоциируемые с «прямоугольными» ладьями, совсем не похожи на «захватчиков» Винклера (рис. 68). Сражающиеся как на воде, так и на суше воины обоих враждующих племен здесь хотя и наги, но не носят никаких перьев, и уже вовсе чужд протоегипетским петроглифическим человечкам «одетый в плащ» герой, «помещенный между двумя львами в чисто шумерской манере» [209]. Его платье, а также окладистая борода и головной убор наподобие шапки с опушкой не находят даже отдаленных аналогий в египетской изобразительности, зато, как упоминалось выше, типичны для некоторых узловых персонажей (так называемых «жрецов-царей» [153] или «жрецов-вождей» [15]) урукских цилиндрических печатей второй половины IV – начала III тыс. до и. э. [202]. Поскольку Винклер постулировал, что «восточные захватчики» приступили к «завоеванию» Египта еще в амратский период, содержание резьбы на данной конкретной вещи времен Нагады II/III едва ли безоговорочно коррелирует с его теоретическими установками. Достаточно визуально сравнить графику древнейших египетских петроглифов и месопотамских артефактов урукского круга (рис. 69), чтобы не только убедиться в их культурной разнородности, но и допустить между ними немалый хронологический интервал.

Рис. 69. Лодки доисторической египетской Восточной пустыни и древней Месопотамии

Что же касается ножа «из Гебель ал-Арака», то, по приемлемой и сегодня оценке Гардинера, он является «исключением» среди известных науке предметов египетского доисторического искусства, которые в своей массе не демонстрируют «и намека на столкновение с восточными завоевателями» ни в протодинастическое, ни в герзейское, ни в амратское время [209]. Однако, если в период Нагада I заморских интервентов в Египте не наблюдалось, то не абсурдна ли моя гипотеза о наличии уже тогда в бассейне египетского Нила мореходных «прямоугольных» лодок?

Или, может быть, моря здесь ни при чем, а ладьи такой конструкции были естественным образом востребованы на самой Реке?!

Что мы знаем о древнем Ниле из истории? Обожествленный людьми живительный водный поток в тисках бесплодных пустынь, который с астрономической точностью орошал свою пойму ежегодными разливами и при этом откладывал в ней тончайшими слоями богатый минеральными веществами ил, тысячелетие за тысячелетием формируя превосходные аллювиальные почвы страны фараонов и определяя не просто хозяйственно-культурный тип, социально-политический уклад и т. п., но само существование ее населения [см. 101; 106; 256 и др.]. В исторической литературе звучат и отголоски современного естественнонаучного знания: до того, как «египтяне» окончательно осели на Ниле, приступив к антропогенизации его береговых террас ирригационными, земледельческими, строительными и другими каждодневными трудами, это была «необузданная река, в период паводка могучим потоком сметающая все на своем пути» [8]. Староегипетская летопись Палермского камня [401; см. также 341; 469] фиксирует резкое падение среднего уровня разливов Нила после I династии, а при ней – одно катастрофическое, непомерно превысившее ординар наводнение, которое, по моей версии [ср. 242], было «эхом» нильской «необузданности» или «дикости» (т. и. «Wild Nile» [131]), иными словами, особой полноводности Реки в далеком дофараоновском прошлом [31]. Учеными-естественниками – геологами, гидрологами, климатологами – в отрыве от археологов-египтологов практически доказано, что доисторический Нил объемом стока, скоростью течения и мощью разливов значительно превосходил «обильный пищей» Хапи, воспетый в благодарственных «гимнах» [87; 312] древних египтян [64; 262; 476]. Исследователю материальных культур, однако, в комплексе сведений о гидрологии изучаемой реки крайне важно также представление о конфигурации ее водотока.

Нил всегда испытывал русловые формоизменения, как локальные, связанные с его наносной и эрозионной деятельностью [125], так и континентального масштаба, обусловленные глобальными природными процессами, на спаде вюрмского оледенения – эвстатической трансгрессией Мирового океана и перестройкой климатической системы Земли [422]. В частности, нильская Дельта, с конца I тыс. и. э. [118] и по сей день орошаемая двумя крупнейшими магистральными рукавами (Розеттским и Дамьеттским), в предшествующий исторический период имела таковых, по разным данным и в разные времена, от трех до восьми [106; 129; 393; 428]. В раннем голоцене ее вовсе не существовало – ни как сети разветвляющихся русел, ни как «клина» тучной земли [420; ср. 205], – при этом Голубой Нил на подступах к слиянию с Белым образовывал «внутриматериковую дельту» на территории нынешней плодородной области Гезира в Судане [100; 475].

Картина менялась по мере того, как завершалось таяние покровных ледников, и уровень Мирового океана приближался к сегодняшнему нулю глубин: ок. VII–VI тыс. до и. э. началось образование нильской Дельты с отложением аллювиальных илистых почв, тогда как «дельта» Гезиры постепенно отмирала вплоть до полного исчезновения к началу V тыс. до и. э. [40]. Нильская Долина в преддверии цивилизации фараонов, полагаю, испытала не менее драматические преображения, непосредственно повлиявшие на ход ее заселения и освоения человеком хозяйствующим. «Морская» ладья в бассейне первобытного Нила, возможно, является одним из археологических ключей к этому вопросу и намечает новую, интереснейшую ретроспективу социоестественной истории древнейшего Египта.

Продолжение следует.

Список сокращений

ДАН Доклады Академии наук. М.

ЗВОИРАО Записки Восточного отделения Императорского русского археологического общества. СПб.

ИВГО Известия Всесоюзного географического общества. М.—Л.

МГ Метеорология и гидрология. М.

НР Наука в России. М.

AA Archäologischer Anzeiger. B.

AAA Annals of Archaeology and Anthropology. Liverpool

AAR The African Archaeological Review. Cambridge

AAWW Anzeiger der Akademie der Wissenschaften in Wien, philosophisch-historische Klasse

AB The Art Bulletin. N.Y.

AEE Ancient Egypt and the East. L.

AG Archaeologia Geographica. Hamburg

AJA American Journal of Archaeology. Boston – N.Y.

AJHB American Journal of Human Biology. Cambridge, MA

AJPA American Journal of Physical Anthropology. Mexico

AJSLL American Journal of Semitic Languages and Literatures. Chicago

AN Archéo-Nil. P.

AmN The American Neptune. Salem, MA

ARÉCA Ankh. Revue d’égyptologie et des civilisations africaines. Gif-sur-Yvette

ASAÉ Annales du Service des antiquités de l’Égypte. Le Caire

BÄBA Beiträge zur Ägyptischen Bauforschung und Altertumskunde. Wiesbaden

BAR Biblical Archaeology Review. Washington, DC

BIÉ Bulletin de l’Institut d’Égypte. Le Caire

BIFAN Bulletin de l’Institut Fondamental d’Afrique Noire. Dakar

BIFAO Bulletin de l’Institut Français d’Archéologie Orientale. Le Caire

BM Baghdader Mitteilungen. B.

BMSA Bulletin et Mémoires de la Société d’anthropologie de Paris

BMSAES British Museum Studies in Ancient Egypt and Sudan. L.

BO Bibliotheca Orientalia. Leiden

BTU Bausteine zur Tübinger Universitätsgeschichte

CA Current Anthropology. Chicago

CAJ Cambridge Archaeological Journal

CdÉ Chronique d’Égypte. Bruxelles

CQ Classical Quarterly. Cambridge

CRIPÉL Cahiers de recherches de l’Institut de papyrologie et d’égyptologie de Lille

DE Discussions in Egyptology. Oxf.

EA Evolutionary Anthropology. N.Y.

EAB Egyptian Archaeology. The Bulletin of the Egypt Exploration Society. L.

ER Eugenics Review. L.

FAP Fontes Archaeologici Posnanienses

FF Forschungen und Fortschritten: Nachrichtenblatt der deutschen Wissenschaft und Technik. B.

GJ The Geographical Journal. L.

GPC Global and Planetary Change. Amsterdam

HA History in Africa. New Brunswick, NJ

HB Human Biology. Detroit

HBO Hallesche Beiträge zur Orientwissenschaft

HJ Hydrogeology Journal. B. – Heidelberg

IJNA The International Journal of Nautical Archaeology and Underwater Exploration. L. – N.Y

JAA Journal of Anthropological Archaeology. N.Y.

JAH Journal of African History. L.—N.Y.

JAIC Journal of the American Institute for Conservation. Washington, DC

JAOS Journal of the American Oriental Society. New Haven

JARCE Journal of the American Research Center in Egypt. Princeton

JAS Journal of Archaeological Science. L.—N.Y.

JBS Journal of Black Studies. L.

JEA Journal of Egyptian Archaeology. L.

JESHO Journal of the Economic and Social History of the Orient. Leiden

JMA Journal of Mediterranean Archaeology. Nicosia

JNES Journal of Near Eastern Studies. Chicago

JRAI Journal of the Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland. L.

JSAS Journal of the Serbian Archaeological Society. Belgrade

JSSEA Journal of the Society for the Study of Egyptian Antiquities. Toronto

JWP Journal of World Prehistory. L.—N.Y.

LÄ Lexikon der Ägyptologie. Wiesbaden

MAGW Mitteilungen der anthropologischen Gesellschaft in Wien

MDAIK Mitteilungen des Deutschen archäologischen Instituts, Abteilung Kairo

MG Marine Geology. Amsterdam

MJUP Museum Journal of the University of Pennsylvania. Philadelphia

MM Mariner’s Mirror. L.

MMP Monuments et mémoires, Fondation Eugène Piot. P.

MPA Materiały i prace antropologiczne. Warszawa

NA Nyame Akuma. Calgary

NG National Geographic. Washington, DC

NSSEA Newsletter of the Society for the Study of Egyptian Antiquities. Toronto

PBA Proceedings of the British Academy. L.

PPS Proceedings of the Prehistoric Society. Cambridge

PSBA Proceedings of the Society of Biblical Archaeology. L.

QR Quaternary Research. N.Y.

RdÉ Revue d’égyptologie. P.

RTFPB Recueil des travaux de la Faculté de philosophie, Belgrade

SAK Studien zur altägyptischen Kultur. Hamburg

SNR Sudan Notes and Records. Khartoum

YPA Yearbook of Physical Anthropology. N.Y

ZÄS Zeitschrift für ägyptische Sprache und Altertumskunde. B. – Leipzig

ZE Zeitschrift für Ethnologie. B.

ZPE Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik. Bonn

Литература

1. Авдиев В. И. Военная история Древнего Египта. Т. 1–2. М.: Советская наука, 1948–1959.

2. Антонова Е. В. Месопотамия на пути к первым государствам. М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 1998. – 223 с., ил.

3. Берлев О. Д. Два периода Сотиса между Годом 18 царя Сену, или Тосортроса, и Годом 2 фараона Антонина Пия // Древний Египет: язык – культура – сознание / Ред.

О. И. Павлова. М.: Присцельс, 1999. С. 42–62.

4. Большаков В. А. Дочь Ра Хатшепсут. М.: Российский университет дружбы народов, 2009. – 165 с., ил.

5. Борзенкова И. И. Изменение климата в кайнозое. СПб.: Гидрометеоиздат, 1992. – 247 с., ил.

6. Вейнберг И. П. Палестина в первой половине I тысячелетия до х. э. Царства Израиля и Иудеи // История Востока. Т. 1. Восток в древности. М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 1997. С. 351–369.

7. Викентьев В. М. Предисловие переводчика в кн.: Д. X. Брэстед. История Египта с древнейших времен до персидского завоевания. Т. 1. М.: Книгоиздательство М. и С. Сабашниковых, 1915. С. xiii-xv.

8. Виноградов И. В. Раннее и Древнее царства Египта // История Востока. Т. 1. Восток в древности / Ред. В. А. Якобсон. М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 1997. С. 147–164.

9. Виноградов Ю. Б. Этюды о селевых потоках. М.: Гидрометеоиздат, 1980. – 144 с., ил.

10. Геродот. История в девяти книгах. Перевод и примечания Г. А. Стратановского. М.: Ладомир, 1993. – 600 с.

11. Голенищев В. С. Эпиграфические результаты поездки в Уади Хаммамат // ЗВОИРАО. 1887. Т. 2. С. 65–79.

12. Демидчик А. Е. Безымянная пирамида: Государственная доктрина древнеегипетской гера-клеопольской монархии. СПб.: Алетейя, 2005. – 272 с.

13. Дженкинс Н. Ладья под пирамидой (царская ладья фараона Хеопса). М.: Наука, 1986. – 128 с., ил.

14. Долуханов П. М. Аридная зона Старого Света в позднем плейстоцене и голоцене // ИВГО. 1985. Т. 117. Вып. 1. С. 16–23.

15. Дьяконов И. М Протописьменный период в Двуречье // Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации. Ч. 1. Месопотамия / Ред. И. М. Дьяконов. М.: Наука, 1983. С. 107–161.

16. Кинк X А. Египет до фараонов. По памятникам материальной культуры. М.: Наука, 1964. – 194 с., ил.

17. Клименко В. В. О главных климатических ритмах голоцена // ДАН. 1997. Т. 357. С. 399–402.

18. Клименко В. В., Климанов В. А., Кожаринов А. В., Федоров М. В. Глобальный климат и тысячелетний тренд температур в позднеледниковье и голоцене // МГ. 1996. № 7. С. 26–35.

19. Клименко В. В. Климат: непрочитанная глава истории. М.: Издательство МЭИ, 2009. – 390 с., ил.

20. Ковда В. А. Аридизация суши и борьба с засухой. М.: Наука, 1977. – 272 с.

21. Курти О. Постройка моделей судов. Энциклопедия судомоделизма. Л.: Судостроение, 1989. – 544 с., ил.

22. Куценков П. А., Чегодаев Μ. А. Додинастический Египет: образное мышление и искусство эпохи перехода // Искусствознание. 2014. № 1–2. С. 10–49.

23. Лаврентьева Н. В. Мир ушедших. Дуат: образ иного мира в искусстве Египта (Древнее и Среднее царства). М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2012. – 320 с., ил.

24. Лукас А. Материалы и ремесленные производства Древнего Египта. М.: Издательство иностранной литературы, 1958. – 748 с.

25. Матъе М. Э. Искусство Древнего Египта. М.-Л.: Искусство, 1961. – 591 с., ил.

26. Монтэ П. Египет Рамсесов. Повседневная жизнь египтян во времена великих фараонов. М.: Наука, 1989. – 376 с., ил.

27. Ожегов С. И Словарь русского языка. М.: Русский язык, 1986. – 797 с.

28. Перепелкин Ю. Я. Раннее царство (несколько столетий около 3000 г. до и. э.; I и II династии) // Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации. Ч. 2. Передняя Азия. Египет / Ред. Г. М. Бонгард-Левин. М.: Наука, 1988. С. 295–325.

29. Перепелкин Ю. Я. Среднее царство (с конца III тысячелетия примерно до 1600 г. до и. э.; IX–XVII династии) // Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации. Ч. 2. Передняя Азия. Египет / Ред. Г. М. Бонгард-Левин. М.: Наука, 1988. С. 391^121.

30. Перепелкин Ю. Я. Хозяйство староегипетских вельмож. М.: Наука, 1988. – 304 с.

31. Прусаков Д. Б. Об одной «фикции» Палермского камня // ВДИ. 1996. № 3. С. 73–76.

32. Прусаков Д. Б. Природа и человек в древнем Египте. М.: Московский лицей, 1999. – 240 с.

33. Прусаков Д. Б. «Хор в ладье» и «ладейная ватага»: к проблеме раннего политогенеза в Египте // Восток (Oriens). 2001. № 1. С. 5–23.

34. Прусаков Д. Б. Раннее государство в древнем Египте. М.: Институт востоковедения РАН, 2001. – 176 с.

35. Прусаков Д. Б. Альтернативные подходы к проблеме древнейшего государства в Египте // Государство на Древнем Востоке / Ред. Э. А. Грантовский, Т. В. Степугина. М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 2004. С. 132–160.

36. Прусаков Д. Б. Бадарийская культура // Большая Российская энциклопедия. Т. 2. М.: БРЭ, 2005. С. 640.

37. Прусаков Д. Б. Люди и скот в дельте Нила накануне цивилизации: палеоэкология, геоархеология и ценз булавы «Нармера» // Петербургские египтологические чтения 2005. Доклады / Ред. А. О. Большаков. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2006. С. 116–142.

38. Прусаков Д. Б. Фараоны без царства // HP. 2006. № 2. С. 40–48.

39. Прусаков Д. Б. Почва как фактор генезиса египетского неолита и додинастики (на примере культур Фаюм А и Меримде Бени-Саламе) // Петербургские египтологические чтения 2007–2008. Доклады / Ред. А. О. Большаков. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2009. С. 193–207.

40. Прусаков Д. Б. Древний Египет: почва цивилизации (этюд о неолитической революции). М.: URSS/Книжный дом «Либроком», 2009. – 152 с., ил.

41. Прусаков Д. Б. На веслах и волоком к Нилу: палеоклиматология как перспектива относительной датировки наскальных граффити «морских» ладей в вади Верхнего Египта // Проблемы истории и культуры Древнего Востока. Материалы международной научной конференции, посвященной памяти Г. М. Бонгарда-Левина. М.: Институт востоковедения РАН, 2010. С. 93–96.

42. Прусаков Д. Б. Маади // Большая Российская энциклопедия. Т. 18. М.: БРЭ, 2011. С. 295.

43. Прусаков Д. Б. «Династическая раса»? К природе «вторжений» в доисторический Египет // Петербургские египтологические чтения 2009–2010. Доклады / Ред. А. О. Большаков. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2011. С. 203–226.

44. Прусаков Д. Б. Нагада // Большая Российская энциклопедия. Т. 21. М.: БРЭ, 2013. С. 652–654.

45. Редер Д. Г Экономическое развитие Нижнего Египта (дельты) в архаический период (V–IV тысячелетие до и. э.) // Древний Египет / Ред. В. В. Струве. М.: Издательство восточной литературы, 1960. С. 172–180.

46. Рол Д. Генезис цивилизации. Откуда мы произошли. М.: Эксмо, 2003. – 480 с., ил.

47. Савельева Т. Н. Аграрный строй Египта в период Древнего царства. М.: Издательство восточной литературы, 1962. – 291 с., ил.

48. Савельева I Н. Послесловие в кн.: И. Дженкинс. Ладья под пирамидой (царская ладья фараона Хеопса). М.: Наука, 1986. С. 123–126.

49. Савельева I Н. Храмовые хозяйства Египта времени Древнего царства (III–VIII династии). М.: Наука, 1992. – 180 с., ил.

50. Сенкевич Ю. А. На «Ра» через Атлантику. Л.: Гидрометеоиздат, 1973. – 189 с., ил.

51. Сенкевич Ю. А. В океане «Тигрис». М.: Советская Россия, 1982. – 238 с., ил.

52. Солкин В., Гуров В. Забытые корабли фараонов // Древний Египет. Сборник трудов ассоциации по изучению древнего Египта «Маат». М., 2005. С. 133–146.

53. Толковый словарь живаго великорускаго языка. Владимира Даля. Т. 1–4. M-СПб.: Издание М. О. Вольфа, 1880–1882.

54. Тураев Б. А. История Древнего Востока. Т. 1–2. Л.: ОГИЗ-СОЦЭКГИЗ, 1935–1936.

55. Хейердал Т Путешествие на «Кон-Тики». На плоту от Перу до Полинезии. М.: Молодая гвардия, 1955. – 288 с.

56. Хейердал Т Экспедиция «Кон-Тики». «Ра». М.: Мысль, 1977. – 518 с., ил.

57. Хейердал Т. Экспедиция «Тигрис». М.: Физкультура и спорт, 1981. – 359 с., ил.

58. Чайлд Г Древнейший Восток в свете новых раскопок. М.: Издательство иностранной литературы, 1956. – 384 с., ил.

59. Чегодаев М. А. Папирусная графика Древнего Египта. М.: Едиториал УРСС, 2004. – 208 с., ил.

60. Четверухин А. С. Проблемы исследования раннего Египта. В кн.: У. Б. Эмери. Архаический Египет. СПб.: Журнал «Нева»; ИТД «Летний Сад», 2001. С. 354–378.

61. Abubakr А. М., Moustafa A. Y The Funerary Boat of Khufu // BABA. 1971. Bd. 12. S. 1-18.

62. Adams B. The Fort Cemetery at Hierakonpolis: Excavated by John Garstang. L.: Kegan Paul International, 1987. – xii, 258 p., ill.

63. Adams B., Cialowicz К. M. Protodynastic Egypt. Princes Risborough: Shire Publications, 1997. – 72 p., ill.

64. Adamson D. A., Gasse F, Street F. A., Williams M. A. J. Late Quaternary History of the Nile // Nature. 1980. V. 288. P. 50–55.

65. Aksamit J. Representations of Boats in Predynastic Egypt // FAP. 1981. V. 32. P. 156–183.

66. Algaze G. Ancient Mesopotamia at the Dawn of Civilization: The Evolution of an Urban Landscape. Chicago: The University of Chicago Press, 2008. – xviii, 230 p., ill.

67. Almagro Basch M., Almagro Gorbea M. Estudios de arte rupestre nubio. I. Yacimientos situa-dos en la orilla oriental del Nilo, entre Nag Kolorodna у Kars Ibrim (Nubia egipcia). Madrid: Direccion de Relanciones Culturales, 1968. – 327 p., ill.

68. Anderson W. Badarian Burials: Evidence of Social Inequality in Middle Egypt during the Early Predynastic Era // JARCE. 1992. V. 29. P. 51–66.

69. Arhell A. J. Early Khartoum: An Account of the Excavation of an Early Occupation Site Carried Out by the Sudan Government Antiquities Service in 1944–1945. L.: Oxford University Press, 1949. – xvi, 145 p., ill.

70. Arkell A. J. Shaheinab: An Account of the Excavation of a Neolithic Occupation Site Carried Out for the Sudan Antiquities Service in 1940–1950. L.-N.Y.: Oxford University Press, 1953. – xix, 114 p., ill.

71. Arkell A. J. The Prehistory of the Nile Valley. Leiden-Koln: Brill, 1975. – viii, 55 p., ill.

72. Arkell A. J., Ucko P J. Reviews of Predynastic Development in the Nile Valley // CA. 1965. V. 6. P. 145–166.

73. Arnold D. Building in Egypt: Pharaonic Stone Masonry. N.Y.: Oxford University Press, 1991.– ix, 316 p., ill.

74. Arnold D., Winlock Η. E. The Temple of Mentuhotep at Deir El-Bahari. N.Y.: Metropolitan Museum of Art, 1979. – xv, 71 p., ill.

75. Arnold J. R., Libby W. E Radiocarbon Dates // Science. 1951. V. 113. P. 111–120.

76. Assmann J. Agypten: Theologie und Frommigkeit eine friihen Hochkultur. Stuttgart: Kohlham-mer Verlag, 1984. – 287 S., ill.

77. Awady T el. Sahure – the Pyramid Causeway. History and Decoration Program in the Old Kingdom. Prague: Charles University in Prague, Czech Institute of Egyptology, 2009. – xxii, 264 p., ill.

78. Ayrton E. R., Loat W. L. S. Predynastic Cemetery at El Mahasna. L.: Egypt Exploration Fund, 1911. – 39 p., ill.

79. Baines J. Literacy, Social Organization and the Archaeological Record: The Case of Early Egypt // State and Society: The Emergence and Development of Social Hierarchy and Political Organization / Eds. B. Bender, J. Gledhill, Μ. T. Larsen. L.: Unwin Hyman, 1988. P. 192–214.

80. Baines J. Origins of Egyptian Kingship // Ancient Egyptian Kingship / Eds. D. B. O’Connor, D. P. Silverman. Leiden: Brill, 1995. P. 95–156.

81. Bakry H. S. K. A Tribute to a Centenarian Archaeologist and Folklorist // ASAE. 1963. T. 59. P. 1–9.

82. Ballard G. A. The Great Obelisk Lighter of 1550 В. C. // MM. 1941. V. 27. P. 290–306.

83. Ballard G. A. The Egyptian Obelisk Lighter // MM. 1947. V. 33. P. 158–164.

84. Bard K. A. The Evolution of Social Complexity in Predynastic Egypt: An Analysis of the Naqada Cemeteries // JMA. 1989. V. 2. P. 223–248.

85. Bard K. A. From Farmers to Pharaohs: Mortuary Evidence for the Rise of Complex Society in Egypt. Sheffield: Academic Press, 1994. – vi, 144 p., ill.

86. Bard K. A., Carneiro R. L. Patterns of Predynastic Settlement Location, Social Evolution, and the Circumscription Theory // CRIPEL. 1989. T. 11. P. 15–23.

87. Barguet P. Les steles du Nil au Gebel Silsileh // BIFAO. 1952. T. 50. P. 49–63.

88. Basch L. Les bateaux-corbeilles des Haou Nebout // CRIPEL. 1976. T. 4. P. 11–51.

89. Bass G. F. A Bronze Age Shipwreck at Ulu Burun (Ka§): 1984 Campaign // AJA. 1986. V.

90. P. 269–296.

90. Baz F. el Finding a Pharaoh’s Funeral Bark // NG. 1988. V. 173. P. 512–533.

91. Baumgartel E. J. The Cultures of Prehistoric Egypt. V. 1–2. L.: Oxford University Press, 1947–1960.

92. Baumgartel E. J. Scorpion and Rosette and the Fragment of the Large Hierakonpolis Mace Head // ZAS. 1966. Bd. 93. S. 9-13.

93. Baumgartel E. J. Petrie’s Naqada Excavation: A Supplement. L.: Quaritch, 1970. – 11 p., LXXV pi.

94. Belzoni G. Narrative of the Operations and Recent Discoveries Within the Pyramids, Temples, Tombs, and Excavations, in Egypt and Nubia; and of a Journey to the Coast of the Red Sea, in Search of the Ancient Berenice; and Another to the Oasis of Jupiter Ammon. L.: John Murray, 1820. – xix, 533 p.

95. Benedite G. Le couteau de Gebel el-‘Arak: etude sur un nouvel objet prehistorique acquis par le Musee du Louvre // MMP. 1916. T. 22. P. 1–34.

96. Benedite G. The Carnarvon Ivory // JEA. 1918. V. 5. P. 1–15, 225–241.

97. Bernard A. De Koptos a Kosseir. Leiden: Brill, 1972. – xvii, 285 p.

98. Berry A. C., Berry R. J. Origins and Relations of the Ancient Egyptians // Population Biology of the Ancient Egyptians / Eds. D. R. Brothwell, B. A. Chiarelli. L.-N.Y.: Academic Press, 1973. P. 200–208.

99. Berry A. C, Berry R. J., Ucko P J. Genetical Change in Ancient Egypt // Man. 1967. V. 2. P. 551–568.

100. Berry L., Whiteman A. J. The Nile in the Sudan // GJ. 1968. V. 134. P. 1–37.

101. Besangon J. L’Homme et le Nil. P.: Gallimard, 1957. – 396 p., ill.

102. Boehmer R. M. Das Rollsiegel in pradynastischen Agypten // AA. 1974. Bd. 4. S. 495–514.

103. Boehmer R. M. 14C-Daten aus Uruk und Abydos – Agyptisches (?) im friihen Nordsyrien, Sumer und Elam // BM. 1991. Bd. 22. S. 223–230.

104. Boehmer R. M. Gebel-el-Arak und Gebel-el-Tarif-Griff: keine Falschungen // MDAIK. 1991. Bd. 47. S. 51–60.

105. Boehmer R. M., Dreyer G., Kromer B. Einige frahzeitliche 14C-Datierungen aus Abydos und Uruk // MDAIK. 1993. Bd. 49. S. 63–68.

106. Bonneau D. La erne du Nil. Divinite egyptienne a travers mille ans d’histoire (332 av. – 641 ap. J.-C.). P.: Librairie Klincksieck, 1964. – 529 p., ill.

107. Borchardt L. Das Grab des Menes // ZAS. 1898. Bd. 36. S. 87-105.

108. Borchardt L. Das Grabdenkmal des Konigs Sahu-Re. Bde. 1–2. Leipzig: Hinrichs, 1910–1913.

109. Borojevic K., Mountain R. The Ropes of Pharaohs: The Source of Cordage from «Rope Cave» at Mersa/Wadi Gawasis Revisited // JARSE. 2011. V. 47. P. 131–141.

110. Bourriau J. Museum Acquisitions, 1982. Egyptian Antiquities Acquired in 1982 by Museums in the United Kingdom // JEA. 1984. V. 70. P. 130–135.

111. Bowen R. Le Baron. Primitive Watercraft of Arabia // AmN. 1952. V. 12. P. 186–221.

112. Brace C. L., Tracer D. R, Yaroch L. A., Robb J., Brandt K., Nelson A. R. Clines and Clusters Versus «Race»: A Test in Ancient Egypt and the Case of a Death on the Nile // YPA. 1993. V. 36. P. 1–31.

113. Breasted J. H. The Earliest Boats on the Nile // JEA. 1917. V. 4. P. 174–176.

114. Breunig P. The 8000-Year-Old Dugout Canoe from Dufuna (NE Nigeria) // Aspects of African Archaeology: Papers from the 10th Congress of the PanAfrican Association for Prehistory and Related Studies / Eds. G. Pwiti, R. Soper. Harare: University of Zimbabwe Publications, 1996. P. 461^168.

115. Breunig P., Neumann K., Neer W. van. New Research on the Holocene Settlement and Environment of the Chad Basin in Nigeria // AAR. 1996. V. 13. P. 111–143.

116. Briant P. From Cyrus to Alexander: A History of the Persian Empire. Winona Lake (IN): Eisenbraun, 2002. – xx, 1196 p., ill.

117. Brindley Η. H. The Sailing Balsa of Lake Titicaca and Other Reed-Bundle Craft // MM. 1931. V. 17. P. 7–19.

118. Brink E. С. M. van den. Settlement Patterns in the Northeastern Nile Delta during the Fourth-Second Millennia В. C. // Environmental Change and Human Culture in the Nile Basin and Northern Africa until the Second Millennium В. C. / Eds. L. Krzyzaniak, M. Kobusiewicz, J. A. Alexander. Poznan: Poznan Archaeological Museum, 1993. P. 279–304.

119. Brunton G. Qau and Badari. V. 1–3. L.: British School of Archaeology in Egypt, 1927–1930.

120. Brunton G. Mostagedda and the Tasian Culture. British Museum Expedition to Middle Egypt 1928, 1929. L.: Quaritch, 1937. – viii, 163 p., ill.

121. Brunton G. Matmar. British Museum Expedition to Middle Egypt 1929–1931. L.: Quaritch, 1948. – viii, 107 p., ill.

122. Brunton G., Caton-Thompson G. The Badarian Civilisation and Predynastic Remains Near Badari. L.: British School of Archaeology in Egypt, 1928. – x, 128 p., ill.

123. Budge E. A. Wallis. A History of Egypt. V. 1. Egypt in the Neolithic and Archaic Periods. N.Y.: Frowde, 1902. – xxiv, 222 p.

124. Buisson R. du Mesnil du. Le decor asiatique du couteau de Gebel el-Arak // BIFAO. 1969. T. 68. P. 63–83.

125. Bunhury J. M., Graham A., Hunter M. A. Stratigraphic Landscape Analysis: Charting the Holocene Movements of the Nile at Karnak Through Ancient Egyptian Time // Geoarchaeology. 2008. V. 23. P. 351–373.

126. Burleigh R. Two Radiocarbon Dates from Freshwater Shell from Hierakonpolis: Archaeological and Geological Interpretations // JAS. 1983. V. 10. P. 361–367.

127. Butzer K. W. Studien zum vor– und fruhgeschichtlichen Landschaftswandel der Sahara. I. Die Ursachen des Landschaftswandels der Sahara und Levante seit dem klassischen Altertum. II. Das okologische Problem der neolithischen Felsbilder der ostlichen Sahara. Wiesbaden: Franz Steiner Verlag, 1958. – 49 S.

128. Butzer K. W. Studien zum vor– und fruhgeschichtlichen Landschaftswandel der Sahara. III. Die Naturlandschaft Agyptens wahrend der Vorgeschichte und der Dynastischen Zeit. Wiesbaden: Franz Steiner Verlag, 1959. – 80 S., ill.

129. Butzer K. W. Early Hydraulic Civilization in Egypt: A Study in Cultural Ecology. Chicago: The University of Chicago Press, 1976. – xv, 134 p., ill.

130. Butzer K. W. Environmental Change in the Near East and Human Impact on the Land // Civilizations of the Ancient Near East. VI/ Ed. J. M. Sasson. N.Y.: Charles Scribner’s Sons, 1995. P. 123–151.

131. Butzer K. W. Late Quaternary Problems of the Egyptian Nile: Stratigraphy, Environments, Prehistory // Paleorient. 1998. V. 23. P. 151–173.

132. Butzer K. W. Rock Engravings Pose Enduring Problems. In: Review Feature. Genesis of the Pharaohs: Dramatic New Discoveries that Rewrite the Origins of Ancient Egypt, by Toby Wilkinson. L.: Thames & Hudson, 2003 // CAJ. 2004. V. 14. P. 117–119.

133. Caneva I. (ed.). Pottery Using Gatherers and Hunters at Saggai (Sudan): Preconditions for Food-Production // Origini. 1983. V. 12. P. 7–278.

134. Caneva I. Predynastic Cultures of Lower Egypt: The Desert and the Nile // The Nile Delta in Transition: 4th-3rd Millennium BC / Ed. E. С. M. van den Brink. Tel Aviv: van den Brink, 1992. P. 217–224.

135. Carpenter H. С. H. An Egyptian Axe Head of Great Antiquity // Nature. 1932. V. 130. P. 625–626.

136. Carter H. The Tomb of Tut-Ankh-Amen, Discovered by the Late Earl of Carnarvon and Howard Carter. V. 1–3. L.-N.Y.: Cassel and Company Ltd., 1923–1933.

137. Case H, Payne J. C. Tomb 100: The Decorated Tomb at Hierakonpolis // JEA. 1962. V. 48. P. 5–18.

138. Casson L. Ships and Seamanship in the Ancient World. Princeton: Princeton University Press, 1971. – xxviii, 441 p., ill.

139. Castillos J. J. An Analysis of the Tombs in the Predynastic Cemeteries at Nagada // JSSEA. 1981. V. 10. P. 97–106.

140. Caton-Thompson G., Gardner E. W. The Desert Fayum. V. 1–2. L.: Royal Anthropological Society, 1934.

141. Cattle-Keepers of the Eastern Sahara: The Neolithic of Bir Kiseiba / Eds. F. A. Wendorf, R. Schild, A. E. Close. New Delhi: Pauls Press, 1984. – x, 452 p., ill.

142. Cenival J.-L., de. L’Egypte avant les pyramides: 4e millenaire. P.: Editions de la Reunion des musees nationaux, 1973. – 63 p., ill.

143. Cerny J. A Note on the Recently Discovered Boat of Cheops // JEA. 1955. V. 41. P. 75–79.

144. Cervicek P. Felsbilder des Nord-Etbai, Oberagyptens und Untemubiens. Wiesbaden: Franz Steiner Verlag, 1974. – x, 229 S., ill.

145. Cervicek P. Felsbilder//LA. 1977. Bd. 2. S. 158–159.

146. Cervicek P. Rock Pictures of Upper Egypt and Nubia. Napoli: Istituto Universitario Orientale, 1986. – viii, 115 p., ill.

147. Cervicek P Chorology and Chronology of Upper Egyptian and Nubian Rock Art up to 1400 B.C. // Sahara. 1992–1993. V. 5. P. 41–48.

148. Childe V G. New Light on the Most Ancient East. N.Y.: Praeger, 1953. – xiii, 255 p., ill.

149. Churcher C. S. Zoological Study of the Ivory Knife Handle from Abu Zaidan // Predynastic and Archaic Egypt in the Brooklyn Museum / Ed. W. Needier. N.Y.: The Brooklyn Museum, 1984. P. 152–169.

150. Cialowicz К. M. Les tetes de massues des periodes predynastique et archai'que dans la Vallee du Nil. Krakow: Nakladen Uniwersytetu Jagiellohskiego, 1987. – 68 p., ill.

151. Cialowicz К. M. Le manche de couteau de Gebel el-Arak. Le probleme de Г interpretation de Г art predynastique // Warsaw Egyptological Studies I. Essays in Honour of Prof. Dr. Jadwiga Lipinska / Eds. J. Aksamit, M. Dolinska, A. Majewska, A. Niwinski, S. Rzepka, Z. Szafranski. Warsaw: National Museum in Warsaw, 1997. P 339–361.

152. Clarke S. Nile Boats and Other Matters // AEE. 1920. P. 2–9, 40–51.

153. Collon D. Near Eastern Seals. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1990. – 64 p.

154. Couyat J., Montet P. Les inscriptions hieroglyphiques et hieratiques du Ouadi Hammamat. Le Caire: IFAO, 1912. – viii, 141 p., ill.

155. Creasman P P A Further Investigation of the Cairo Dahshur Boats // JEA. 2010. V. 96. P. 101–123.

156. Crown A. D. Toward a Reconstruction of the Climate of Palestine 8000 В. C. – 0 В. C. // JNES. 1972. V. 31. P. 312–330.

157. Curti O. Modelli navali. Enciclopedia del modellismo navale. Milano: Ugo Mursia & C., 1968. – 519 p., ill.

158. Darnell J. C. Iconographic Attraction, Iconographic Syntax, and Tableaux of Royal Ritual Power in the Pre– and Proto-Dynastic Rock Inscriptions of the Theban Western Desert // AN. 2009. № 19. P. 83–107.

159. Davis W. M. Toward a Dating of Nile Valley Prehistoric Rock-Drawings // JSSEA. 1977. V. 8. P 25–34.

160. Davis W. M. Cemetery T at Nagada // MDAIK. 1983. Bd. 39. S. 17–28.

161. Debono F. Helouan, El Omari: fouilles du Service des Antiquites (1943–1944) // CdE. 1946. T. 21. P. 50–54.

162. Debono F. Expedition archeologique royale au Desert Oriental (Keft-Kosseir) //ASAE. 1951. T. 51. P 59–91.

163. Debono F. La civilisation predynastique d’El Omari (Nord d’Helouan). Nouvelles donnees // BIE. 1956. T. 37. P. 329–339.

164. Debono F., Mortensen B. El Omari: A Neolithic Settlement and Other Sites in the Vicinity of Wadi Hof, Helwan. Mainz am Rhein: Philipp von Zabem, 1990. – 154 p., ill.

165. Delrue P The Predynastic Cemetery N7000 at Naga ed-Der: A Re-Evaluation // Social Aspects of Funerary Culture in the Egyptian Old and Middle Kingdoms / Ed. H. Willems. Leuven: Peeters, 2001. P. 21–66.

166. Derry D. E. The Dynastic Race in Egypt // JEA. 1956. V. 42. P 80–85.

167. Desert RATS: Rock Art Topographical Survey in Egypt’s Eastern Desert: Site Catalogue / Eds. M. A. Morrow, M. J. P. Morrow. L.: Bloomsbury Summer School, University College London, 2002. – 246 p., ill.

168. Digby A. Boats and Ships // A History of Technology. V. 1. From Early Times to Fall of Ancient Empires / Eds. C. Singer, E. J. Holmyard, A. R. Hall. Oxf.: Clarendon Press, 1954. P. 730–743.

169. Diop Cheikh Anta. L’unite culturelle de TAfrique Noire. Domaines du patriarcat et du matri-arcat dans Tantiquite classique. P: Presence Africaine, 1959. – 203 p.

170. Diop Cheikh Anta. Anteriorite des civilisations negres: mythe ou verite historique? P: Presence africaine, 1967. – 301 p., ill.

171. Diop Cheikh Anta. Pigmentation des anciens Egyptiens. Test par la melanine // BIFAN. 1973. T. 35. P. 515–531.

172. Diop Cheikh Anta. The African Origin of Civilization: Myth or Reality. N.Y.: Hill, 1974. – xvii, 316 p., ill.

173. Diop Cheikh Anta. The Cultural Unity of Black Africa: The Domains of Patriarchy and of Matriarchy in Classical Antiquity. L.: Karnak House, 1989. – xix, 202 p.

174. Diop Cheikh Anta. Pour une methodologie de F etude des migrations des peuples en Afrique //ARECA. 1995–1996. № 4/5. P. 9–31.

175. Dodson A. Monarchs of the Nile. L.: The Rubicon Press, 1995. – xviii, 238 p., ill.

176. Dreyer G. Umm el-Qaab I. Das pradynastische Konigsgrab U-j und seine friihen Schrift-zeugnisse. Mainz: Philipp von Zabem, 1998. – ix, 195 p., ill.

177. Dreyer G. Motive und Datierung der dekorierten pradynastischen Messergriffe // L’art de TAncien Empire egyptien. Actes du colloque organise au Musee du Louvre par le Service culturel les 3 et 4 avril 1998 / Ed. C. Ziegler. P.: La documentaiton Fran9aise, 1999. P. 195–226.

178. Drower M. S. Flinders Petrie: A Life in Archaeology. Madison: The University of Wisconsin Press, 1995. – xxiv, 500 p., ill.

179. Dufton D., Branton T. Climate Change in Early Egypt // EAB. 2010. № 36. P. 36–37.

180. Edwards 1. E. S. The Early Dynastic Period in Egypt // The Cambridge Ancient History. V. 1, p. 2. Early History of the Middle East / Eds. I. E. S. Edwards, C. J. Gadd, N. G. L. Hammond. Cambridge: Cambridge University Press, 1971. P. 1–70.

181. Eiwanger J. Merimde-Benisalame I: Die Funde der Urschicht. Mainz am Rhein: Philipp von Zabem, 1984. – 127 S., ill.

182. Eiwanger J. Merimde-Benisalame II: Die Funde der mittleren Merimdekultur. Mainz am Rhein: Philipp von Zabern, 1988. – 113 S., ill.

183. Eiwanger J. Merimde-Benisalame III: Die Funde der jungeren Merimdekultur. Mainz am Rhein: Philipp von Zabern, 1992. – 143 S., ill.

184. Emery W. B. The Tomb of Hemaka. Cairo: Government Press, 1938. – viii, 64 p., ill.

185. Emery W. В. A Preliminary Report on the First Dynasty Copper Treasure from North Saqqara //ASAE. 1939. T. 39. P. 427^137.

186. Emery W. B. Ног-Aha. Cairo: Governement Press, 1939. – vii, 112 p., ill.

187. Emery W. B. A Cylinder Seal of the Umk Period // ASAE. 1947. T. 45. P. 147–150.

188. Emery W. B. Great Tombs of the First Dynasty. V. 1–3. Cairo-L.: Government Press & Egypt Exploration Society, 1949–1958.

189. Emery W. B. Archaic Egypt. Harmondsworth: Penguin Books, 1961. – 269 p., ill.

190. Emery W. B. Egypt in Nubia. L.: Hutchinson & Co, 1965. – 264 p., ill.

191. Endesfelder E. Social and Economic Development Towards the End of the Predynastic Period in Egypt // Origin and Early Development of Food-Producing Cultures in North-Eastern Africa / Eds. L. Krzyzaniak, M. Kobusiewicz. Poznan: Poznan Archaeological Museum, 1984. P. 95–100.

192. Engelbach R. An Essay on the Advent of the Dynastic Race in Egypt and Its Consequences // ASAE. 1943. T. 42. P. 193–221.

193. Engelmayer R. Die Felsgravierungen im Distrikt Sayala-Nubien. I. Die Schiffsdarstellungen. Wien: Verlag der Osterreichischen Akademie der Wissenschaften, 1965. – 157 S., ill.

194. Erman A. Zur Erklarung der Pyramidentexte // ZAS. 1893. Bd. 31. S. 75–83.

195. Fahmy A. M. Muslim Naval Organization in the Eastern Mediterranean from the Seventh to the Tenth Century A. D. Cairo: National Publication & Printing House, 1966. – xiii, 204 p., ill.

196. Fairbridge R. W. New Radiocarbon Dates of Nile Sediments // Nature. 1962. V. 196. P. 108–110.

197. Fairbridge R. W. Effects of Holocene Climatic Changes on Some Tropical Geomorphic Process // QR. 1976. V. 6. P. 529–556.

198. Fairservis W. A. Preliminary Report on the First Two Seasons at Hierakonpolis. Part 1 // JARCE. 1971–1972. V. 9. P. 7–27.

199. Fawcett C. D., Lee A. A Second Study of the Variation and Correlation of the Human Skull, with Special Reference to the Naqada Crania // Biometrika. 1902. V. 1. P. 408–467.

200. The Followers of Horns: Eastern Desert Survey Report. VI/ Ed. D. M. Rohl. Basingstoke: Institute for the Study of Interdisciplinary Sciences, 2000. – 200 p., ill.

201. The Followers of Horns: Studies Dedicated to Michael Allen Hoffman, 1944–1990 / Eds. R. F. Friedman, B. Adams. Oxf.: Oxbow Books, 1992. – xxviii, 356 p., ill.

202. Frankfort H. Cylinder Seals: A Documentary Essay on the Art and Religion of the Ancient Near East. L.: Macmillan, 1939. – xlvii, 328 p., ill.

203. Frankfort H. The Origin of Monumental Architecture in Egypt // AJSLL. 1941. V. 58. P. 329–358.

204. Frankfort H. The Birth of Civilization in the Near East. L.: Williams & Norgate, 1951. – 116 p., ill.

205. Frihy О. E. Holocene Sea Level Changes and the Nile Delta Coastal Zone of Egypt // Geo-Journal. 1992. V. 26. P. 389–394.

206. Froment A. Origines du peuplement de PEgypte ancienne: Fapport de l’anthropobiologie // AN. 1992. № 2. P. 79–98.

207. Fuchs G. Rock Engravings in the Wadi el-Barramiya, Eastern Desert of Egypt // AAR. 1989. V. 7. P. 127–153.

208. Gardiner A. H. The Admonitions of an Egyptian Sage from a Hieratic Papyrus in Leiden (Pap. Leiden 344 recto). Leipzig: Hinrichs, 1909. – vi, 116 p.

209. Gardiner A. H. Egypt of the Pharaohs. Oxf.: Oxford University Press, 1961. – xviii, 461 p., ill.

210. Gardiner A. H. Egyptian Grammar (3rd edition, revised). Oxf.: Oxford University Press, 1976. – xxxvi, 646 p.

211. Gatto M. C. The Aswan Area at the Dawn of Egyptian History // EAB. 2009. № 35. P. 12–15.

212. Gautier R, Midant-Reynes B. La tete de massue du roi Scorpion //AN. 1995. № 5. P. 87–127.

213. Gilberg M. Alfred Lucas: Egypt’s Sherlock Holmes I I JAIC. 1997. V. 36. P. 31^8.

214. Godron G. Compte rendu de Asselberghs (1961) // BO. 1963. V. 20. P. 254–261.

215. Goedicke H. Die Siegelzylinder von Pepi I // MDAIK. 1961. Bd. 17. S. 69–70.

216. Golenischeff W. S. Le papyrus no. 1 de St. Petersbourg // ZAS. 1876. Bd. 14. S. 107–111.

217. GoFnischeff W S. Les papyrus hieratiques №№ 1115, 1116 A et 1116 В de l’Ermitage Imperial a St.-Petersbourg. SPb.: Manufacture des Papiers de l’Etat, 1913. – 8 p., tab.

218. Goodman W. L. The History of Woodworking Tools. L.: G. Bell & Sons, 1964. – 208 p., ill.

219. Goor A. Y, Barney C. W Forest Tree Planting in Arid Zones. N.Y.: Ronald Press, 1968. – vi, 409 p., ill.

220. Gorsdorf J., Dreyer G., Hartung U. 14C Dating Results of the Archaic Royal Necropolis Umm el-Qaab at Abydos // MDAIK. 1998. Bd. 54. S. 169–181.

221. Gottlicher A., Werner W Schiffsmodelle im alien Agypten. Wiesbaden: Arbeitskreis Histo-rischer Schiffbau e. V, 1971. – 22 S., ill.

222. Goyon G. Les navires de transport de la chaussee monumentale d’Ounas I I BIFAO. 1971. T. 69. P. 11–41.

223. Greene D. L. Dental Anthropology of Early Egypt and Nubia // Population Biology of the Ancient Egyptians / Eds. D. R. Brothwell, B. A. Chiarelli. L.-N.Y.: Academic Press, 1973. P. 315–324.

224. Greene D. L. A Critique of Methods Used to Reconstruct Racial and Population Affinity in the Nile Valley // BMSA. 1981. V. 8. P. 357–365.

225. Green F. W Notes on Some Inscriptions in the Etbai District // PSBA. 1909. V. 31. P. 247–254, 319–323.

226. Gunn B. G., Gardiner A. H. New Renderings of Egyptian Texts. I. The Temple of the Wadi Abbad // JEA. 1917. V. 4. P. 241–251.

227. Gurney О. R. The Hittites. L.: Penguin Books, 1952. – xv, 239 p. ill.

228. Haldane C. The Lisht Timbers: A Report on Their Significance // The South Cemeteries of Lisht. V. 3. The Pyramid Complex of Senwosret I at Lisht / Ed. D. Arnold. N.Y.: Metropolitan Museum of Art, 1992. P. 102–112.

229. Haldane C., Shelmerdine C. W. Herodotus 2.96.1–2 Again // CQ. 1990. V. 40. P. 535–539.

230. Hankey J. A Passion for Egypt: A Biography of Arthur Weigall. N.Y.-L.: I. B. Tauris, 2001. – 380 p., ill.

231. Harbor of the Pharaohs to the Land of Punt. Archaeological Investigations at Mersa/Wadi Gawasis, Egypt, 2001–2005 / Eds. K. A. Bard, R. Fattovich. Napoli: Universita degli Studi di Napoli “LOrientale”, 2007. – 285 p., ill.

232. Hassan F. A. Radiocarbon Chronology of Archaic Egypt // JNES. 1980. V. 39. P. 203–207.

233. Hassan FA. A Radiocarbon Date from Hemamieh, Upper Egypt // NA. 1984. V. 24/25. P. 3.

234. Hassan F. A. Radiocarbon Chronology of Neolithic and Predynastic Sites in Upper Egypt and the Delta // AAR. 1985. V. 3. P. 95–116.

235. Hassan F. A. The Predynastic of Egypt // JWP. 1988. V. 2. P. 135–185.

236. Hassan S. Excavations at Giza. V. 1–6. Oxf.: Oxford University Press, 1932–1946.

237. Hassan S. Excavations at Giza. V. 6. 1934–1935. Pt. 1. The Solar Boats of Khafra, Their Origin and Development, Together with the Mythology of the Universe Which They are Supposed to Traverse. Cairo: Government Press, 1946. – xiv, 363 p., ill.

238. Hassan S. The Causeway of Wnis at Sakkara // ZAS. 1955. Bd. 80. S. 136–144.

239. Hayes W C. Manche en ivoire grave, predynastique, au Metropolitan Museum // CdE. 1947. T. 22. P. 220–223.

240. Hayes W. C. Most Ancient Egypt. Chicago: The University of Chicago Press, 1965. – xx, 160 p.

241. Hayes W. C. Chronology: Egypt – to the End of the Twentieth Dynasty // Cambridge Ancient History. V. 1 / Ed. I. E. S. Edwards. Cambridge: Cambridge University Press, 1970. P. 173–193.

242. Helck W. Nilhohe und Jubilaumsfest // ZAS. 1966. Bd. 93. S. 74–76.

243. Hendrickx S. The Relative Chronology of the Naqada Culture: Problems and Possibilities // Aspects of Early Egypt / Ed. A. J. Spencer. L.: British Museum Press, 1996. P. 36–69.

244. Hendrickx S. Out of the Desert. In: Review Feature. Genesis of the Pharaohs: Dramatic New Discoveries that Rewrite the Origins of Ancient Egypt, by Toby Wilkinson. L.: Thames & Hudson, 2003 // CAJ. 2004. V. 14. P. 122–124.

245. Hendrickx S., Eyckerman M, Forster F. Late Predynastic Falcons on a Boat (Brussels E. 7067) // JSAS. 2008. V. 24. P. 371–384.

246. Hendrickx S., Gatto MC.A Rediscovered Late Predynastic – Early Dynastic Royal Scene from Gharb Aswan (Upper Egypt) // Sahara. 2009. V. 20. P. 147–150.

247. Hendrickx S., Swelim N., Raffaele F., Eyckerman M., Friedman R. F. A Lost Late Predynastic – Early Dynastic Royal Scene from Gharb Aswan // AN. 2009. № 19. P. 169–178.

248. Hoffman M. A. Egypt Before the Pharaohs: The Prehistoric Foundations of Egyptian Civilization. N.Y.: Knopf, 1979. – xxi, 391 p., ill.

249. Hoffman M. A. Predynastic Cultural Ecology and Patterns of Settlement in Upper Egypt as Viewed from Hierakonpolis // Origin and Early Development of Food-Producing Cultures in North-Eastern Africa / Eds. L. Krzyzaniak, M. Kobusiewicz. Poznan: Poznan Archaeological Museum, 1984. P. 235–245.

250. Hoffman M. A., Mills J. O. Problems of Assessing Environmental Impact on the Predynastic Settlements of Hierakonpolis // Environmental Change and Human Culture in the Nile Basin and Northern Africa until the Second Millennium В. C. / Eds. L. Krzyzaniak, M. Kobusiewicz, J. A. Alexander. Poznan: Poznan Archaeological Museum, 1993. P. 359–370.

251. Holbl G. A History of the Ptolemaic Empire. L.: Routledge, 2000. – xxxvi, 379 p.

252. Holmes D. L., Friedman R. F. The Badari Region Revisited // NA. 1989. V. 31. P. 15–19.

253. Holmes D. L., Friedman R. F. Survey and Test Excavations in the Badari Region // PPS. 1994. V. 60. P. 105–142.

254. Hornell J. Frameless Boats of the Middle Nile // SNR. 1942. V. 25. P. 1–36.

255. Hornell J. The Sailing Ship in Ancient Egypt // Antiquity. 1943. V. 17. P. 27–41.

256. Hurst Η E. The Nile: A General Account of the River and the Utilisation of Its Waters. L.: Constable, 1952. – xv, 326 p., ill.

257. Huyge D. Rock Drawings at the Mouth of Wadi Hellal, El Kab (Upper Egypt) // Origin and Early Development of Food-Producing Cultures in North-Eastern Africa / Eds. L. Krzyza-niak, M. Kobusiewicz. Poznan: Poznan Archaeological Museum, 1984. P. 231–234.

258. Huyge D., Watchman A., Dapper M. de, Marchi E. Dating Egypt’s Oldest «Art»: AMS 14C Age Determinations of Rock Varnishes Covering Petroglyphs at El-Hosh (Upper Egypt) // Antiquity. 2001. V. 75. P. 68–72.

259. The Hyksos: New Historical and Archaeological Perspectives / Ed. E. D. Oren. Philadelphia: University Museum, 1997. – xxvi, 434 p., ill.

260. Irish J. D. Who Were the Ancient Egyptians? Dental Affinities Among Neolithic Through Postdynastic Peoples // AJPA. 2006. V. 129. P. 529–543.

261. Irish J. D., Turner C. West African Dental Affinity of Late Pleistocene Nubians // Homo. 1990. V. 41. P. 42–53.

262. Issar A. S. Climate Changes during the Holocene and Their Impact on Hydrological Systems. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. – xvi, 127 p., ill.

263. Janssen R. M. The First Hundred Years. Egyptology at University College London, 1892–1992. L.: UCL Press, 1992. – xvii, 105 p., ill.

264. Jenkins N. The Boat Beneath the Pyramid: King Cheops’ Royal Ship. L.: Thames & Hudson, 1980. – 184 p., ill.

265. Jequier G. Essai sur la nomenclature des parties de bateaux // BIFAO. 1911. T. 9. P. 37–82.

266. Johnson A. L., Lovell N. C. Biological Differentiation at Predynastic Naqada // AJPA. 1994. V. 93. P. 427–433.

267. Johnstone P. The Sea-Craft of Prehistory. L.: Routledge & Kegan Paul International, 1980. – xxiv, 264 p., ill.

268. Jones D. A Glossary of Ancient Egyptian Nautical Titles and Terms. L.-N.Y.: Kegan Paul International, 1988. – 294 p.

269. Junker H. Bericht tiber die Grabungen der Kaiserl. Akademie der Wissenschaften in Wien auf dem Friedhof in Turah, Winter 1909–1910. Wien: Holder, 1912. – vii, 99 S., ill.

270. Junker H. Vorlaufiger Bericht liber die Grabung der Akademie der Wissenschaften in Wien auf der neolithischen Siedlung von Merimde Benisalame (Westdelta) // AAWW. 1929. № 16–18. S. 156–250; 1930. № 5-13. S. 21–83; 1932. № 1–4. S. 36–97; 1933. № 16–27. S. 54–97; 1934. № до. S. 118–132; 1940. № 1–4. S. 3-25.

271. Junker H. Die Grabung der Wiener Akademie der Wissenschaften auf der neolithischen Siedlung von Merimde-Benisalame (Westdelta des Nils) // FF. 1930. Bd. 6. S. 49–50; 1931. Bd. 7. S. 1–2.

272. Junginger H. Das tragische Leben von Hans Alexander Winkler (1900–1945) und seiner ar-menischen Frau Hayastan (1901–1937) // BTU. 1995. Fig. 7. S. 83-110.

273. Kaiser W. Stand und Probleme der agyptischen Vorgeschichtsforschung // ZAS. 1956. Bd. 81. S. 87-109.

274. Kaiser W. Zur inneren Chrohologie der Naqadakultur //AG. 1957. Bd. 6. S. 69–77.

275. Kaiser W. Zur vorgeschichtlichen Bedeutung von Hierakonpolis // MDAIK. 1958. Bd. 16. S. 183–192.

276. Kaiser W. Zur Stidausdehnung der vorgeschichtlichen Deltakulturen und zur friihen Entwick-lung Oberagyptens // MDAIK. 1985. Bd. 41. S. 61–87.

277. Kaiser W. Zur Entstehung des gesamtagyptischen Staates // MDAIK. 1990. Bd. 46. S. 115–119.

278. Kantor H. J. The Final Phase of Predynastic Culture: Gerzean or Semainean? // JNES. 1944. V. 3. P. 110–136.

279. Kantor H. J. Further Evidence for Early Mesopotamian Relations with Egypt I I JNES. 1952. V. 11. P. 239–250.

280. Kantor H. J. The Relative Chronology of Egypt and its Foreign Correlations before the Late Bronze Age // Chronologies in Old World Archaeology / Ed. R.W. Ehrich. Chicago: The University of Chicago Press, 1965. P. 1^46.

281. Kaplony P Die Rollsiegel des Alien Reichs. I–II. Bruxelles: Fondation Egyptologique Reine Elisabeth, 1977–1981.

282. Keita S. Ο. Y Studies and Comments on Ancient Egyptian Biological Relationships // HA. 1993. V. 20. P. 129–154.

283. Keita S. Ο. Y Early Nile Valley Farmers from El-Badari. Aboriginals or «European» Agro-Nostratic Immigrants? Craniometric Affinities Considered with Other Data // JBS. 2005. V. 36. P. 191–208.

284. Keita S. Ο. Y History in the Interpretation of the Pattern of p49a, f Taql RFLP Y-Chromosome Variation in Egypt: A Consideration of Multiple Lines of Evidence // AJHB. 2005. V. 17. P. 559–567.

285. Keita S. Ο. Y, Boyce A. J. Genetics, Egypt, and History: Interpreting Geographical Patterns of Y-Chromosome Variation // HA. 2005. V. 32. P. 221–246.

286. Keita S. Ο. Y, Boyce A. J. Temporal Variation in Phenetic Affinity of Early Upper Egyptian Male Cranial Series // HB. 2008. V. 80. P. 141–159.

287. Kelley A. L. Cylinder Seals in Predynastic Egypt // NSSEA. 1973. V. 4. № 2. P. 5–8.

288. Kelley A. L. The Evidence for Mesopotamian Influence in Predynastic Egypt // NSSEA. 1974. V. 4. № 3. p. 2–11.

289. Kemp B. J. Photographs of the Decorated Tomb at Hierakonpolis // JEA. 1973. V. 59. P 39–43.

290. Kemp B. J. Automatic Analysis of Predynastic Cemeteries: A New Method for an Old Problem // JEA. 1982. V. 68. P. 5–15.

291. Kemp B. J. Ancient Egypt: Anatomy of a Civilization. L.: Routledge, 1989. – vii, 356 p., ill.

292. Kendall D. G. Seriation from Abundance Matrices // Mathematics in the Archaeological and Historical Sciences / Eds. F. R. Hodson, D. G. Kendall, P. Tautu. Eginburgh: Edinburgh University Press, 1971. P. 215–253.

293. Kozlowski J. K, Ginter B. The Fayum Neolithic in the Light of New Discoveries // Late Prehistory of the Nile Basin and the Sahara / Eds. L. Krzyzaniak, M. Kobusiewicz. Poznan: Poznan Archaeological Museum, 1989. P. 157–179.

294. Kozlowski J. K, Ginter B. Holocene Changes in the Fayum: Lake Moeris and the Evolution of Climate in Northeastern Africa // Environmental Change and Human Culture in the Nile Basin and Northern Africa until the Second Millennium B.C. / Eds. L. Krzyzaniak, M. Kobusiewicz, J. A. Alexander. Poznan: Poznan Archaeological Museum, 1993. P. 327–336.

295. Krzyzaniak L. Early Farming Cultures on the Lower Nile: The Predynastic Period in Egypt. Varsovie: Editions scientifiques de Pologne, 1977. – 168 p., ill.

296. Lallemand H. Les assemblages dans la technique egyptienne et le sens originel du mot men-kh II BIFAO. 1923. T. 22. P. 77–98.

297. Landstrom B. Ships of the Pharaohs. 4000 Years of Egyptian Shipbuilding. L.: Allen & Unwin, 1970. – 159 p., ill.

298. Lepp J. van. Evidence for Artificial Irrigation in Amratian Art // JARCE. 1995. V. 32. P. 197–209.

299. Lepsius R. Discoveries in Egypt, Ethiopia, and the Peninsula of Sinai in the Years 1842–1845, during the Mission Sent Out by His Majesty Frederick William IV of Prussia. L.: Bentley, 1852. – xvi, 455 p., ill.

300. Libby W. F. Chicago Radiocarbon Dates, IV // Science. 1954. V. 119. P. 135–140.

301. Libby W. К Chicago Radiocarbon Dates, V // Science. 1954. V. 120. P. 733–742.

302. Libby W F. Radiocarbon Dating // Endeavour. 1954. V. 13. P. 5–16.

303. Libya and Egypt, c. 1300-750 BC / Ed. A. Leahy L.: School of Oriental and African Studies, Centre of Near and Middle Eastern Studies and the Society for Libyan Studies, 1990. – 200 p., ill.

304. Lipke P The Royal Ship of Cheops: A Retrospective Account of the Discovery, Restoration and Reconstruction, Based on Interviews with Hag Ahmed Youssef Moustafa. Oxf.: British Archaeological Reports, 1984. – xii, 139 p., ill.

305. Lipke P Retrospective of the Royal Ship of Cheops // Sewn Plank Boats: Archaeological and Ethnographic Papers Based on Those Presented to a Conference at Greenwich in November, 1984 / Eds. S. McGrail, E. Kentley. Oxf.: British Archaeological Reports, 1985. P. 19–34.

306. Lucas A. Ancient Egyptian Materials and Industries. 3rd ed., revised. L.: Edward Arnold & Co., 1948. – x, 570 p.

307. Lucotte G., Mercier G. Brief Communication: Y-Chromosome Haplotypes in Egypt // AJPA. 2003. V. 121. P. 63–66.

308. Lythgoe A. M, Dunham D. The Predynastic Cemetery N7000: Naga-ed-Der. Pt. 4. Berkeley – Los Angeles: University of California Press, 1965. – xvi, 420 p., ill.

309. Maclver D. R. Recent Anthropometrical Work in Egypt // JRAI. 1900. V. 30. P. 95–103.

310. Mark S. New Data on Egyptian Construction Methods in the Khufu I Vessel (c. 2566 BC) from the Paul Lipke Collection // IJNA. 2011. V. 40. P. 18–38.

311. Martin-Pardey E. Schiff//LA. 1983. Bd. 5. S. 601–610.

312. Maspero G. Hymne au Nil, transcrit et publie. Le Caire: Imprimerie de l’lnstitut Fran^ais d’Archeologie Orientale, 1912. – lviii, 112 p.

313. Massoulard E. Prehistoire et protohistoire d’Egypte. P: Institut d’ethnologie, 1949. – xxviii, 567 p., ill.

314. Meiggs R. Trees and Timber in the Ancient Mediterranean World. Oxf.: Clarendon Press, 1982. – xviii, 553 p., ill.

315. Midant-Reynes B. Contribution a Tetude de la societe predynastique: le cas du couteau ‘Ripple-Flake’ // SAK. 1987. Bd. 14. S. 185–224.

316. Midant-Reynes B. The Prehistory of Egypt. From the First Egyptians to the First Pharaohs. Oxf.: Blackwell, 2000. – xiii, 328 p., ill.

317. Miller R Riddle of the Pyramid Boats // NG. 1988. V. 173. P. 534–550.

318. Millet N. B. The Narmer Macehead and Related Objects // JARCE. 1990–1991. V. 27–28. P. 53–59, 223–225.

319. Mode M. Fruhes Forderasien und frillies Agypten. Motivgeschichtliche Beriihrungspunkte in der Kunst // HBO. 1984. Bd. 6. S. 11–35.

320. Mond R. Myers О. H. Cemeteries of Armant. V. 1–2. L.: Egypt Exploration Society, 1937.

321. Monein A. A. A. Overview of the Geomorphological and Hydrogeological Characteristics of the Eastern Desert of Egypt // HJ. 2005. V. 13. P. 416–425.

322. Moorey P. R. S. On Tracking Cultural Transfers in Prehistory: The Case of Egypt and Lower Mesopotamia in the Fourth Millennium BC // Centre and Periphery in the Ancient World / Eds. M. J. Rowlands, Μ. T. Larsens, K. Kristiansen. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. P. 36–47.

323. Morant G. M. Study of Egyptian Craniology from Prehistoric to Roman Times // Biometrika. 1925. V. 17. P. 1–52.

324. Morant G. M. A Study of Predynastic Egyptian Skulls from Badari Based on Measurements Taken by Miss B. N. Stoessiger and Professor D. E. Derry // Biometrika. 1935. V. 27. P. 293–309.

325. Morgan J. de. Fouilles a Dahchour. T. 1–2. Vienne: Holzhausen, 1895–1903.

326. Morgan J. de. Recherches sur les origines de l’Egypte I: L’age de la pierre et les metaux. P: Leroux, 1896. – xiv, 282 p., ill.

327. Morgan J. de. Recherches sur les origines de l’Egypte II: Ethnographie prehistorique et tom-beau royal de Negadah. P.: Leroux, 1897. – ix, 393 p., ill.

328. Murnane W. J. The Gebel Sheikh Soleiman Monument: Epigraphic Remarks. Appendix C in: В. B. Williams, T. J. Logan. The Metropolitan Museum Knife Handle and Aspects of Pharaonic Imagery Before Narmer // JNES. 1987. V. 46. P. 282–285.

329. Murray G. W., Myers О. H. Some Pre-Dynastic Rock-Drawings // JEA. 1933. V. 19. P. 129–132.

330. Murray M. A. Burial Customs and Beliefs in the Hereafter in Predynastic Egypt // JEA. 1956. V. 42. P. 86–96.

331. Naville E. The Temple of Deir El Bahari. Pt. 1–7. L.: Egypt Exploration Fund, 1894–1908.

332. Needier W. Predynastic and Archaic Egypt in the Brooklyn Museum. N.Y.: The Brooklyn Museum, 1984. – 430 p., ill.

333. Neer W. van. Fishing Along the Prehistoric Nile // Late Prehistory of the Nile Basin and the Sahara / Eds. L. Krzyzaniak, M. Kobusiewicz. Poznan: Poznan Archaeological Museum, 1989. P. 49–56.

334. Neer W. van. La peche dans le Nil egyptien durant la prehistoire // AN. 1994. № 4. P. 17–25.

335. Newberry P. E. Some Cults of Prehistoric Egypt // AAA. 1913. V. 5. P. 132–136.

336. Newberry P. E. List of Vases with Cult-Signs // AAA. 1913. V. 5. P. 137–142.

337. New Light on the Northeast African Past: Current Prehistoric Research / Eds. F. Klees, R. Kuper. Cologne: Heinrich-Barth-Institute, 1992. – 248 p. ill.

338. Nour Μ. Z., Osman M. S., Iskander Z., Moustafa A. Y. The Cheops Boats. Pt. 1. Cairo: General Organisation for Government Printing Offices, 1960. – 10 p., LXVII pi.

339. O’Connor D. Boat Graves and Pyramid Origins. New Discoveries at Abydos, Egypt // Expedition. 1991. V. 33. P. 5–17.

340. O’Connor D., Adams M. Moored in the Desert // Archaeology. 2001. V. 54. P. 44^5.

341. О’Mara P. F. The Palermo Stone and the Archaic Kings of Egypt. La Canada (CA): Paulette Publishing Co., 1979. – xvi, 208 p., ill.

342. О’Mara P. F. The Chronology of the Palermo and Turin Canons. La Canada (CA): Paulette Publishing Co., 1980. – vii, 160 p., ill.

343. Parkinson R. B., Quirke S. Papyrus. L.: British Museum Press, 1995. – 96 p., ill.

344. Patch D. C., Haldane C. W. The Pharaoh’s Boat at the Carnegie. Pittsburgh: The Carnegie Museum of Natural History, 1990. – iv, 48 p., ill.

345. Payne J. C. Tomb 100: The Decorated Tomb at Hierakonpolis Confirmed // JEA. 1973. V. 59. P. 31–35.

346. Payne J. C. Baumgartel, Elise J. // JEA. 1976. V. 62. P. 3–4.

347. Payne J. C. Appendix to Naqada Excavations Supplement // JEA. 1987. V. 73. P. 181–189.

348. Peet T. E. The Cemeteries of Abydos. Pt. 2. L.: The Egypt Exploration Fund, 1914. – xvi, 133 p., ill.

349. Peters J. Mesolithic Fishing Along the Central Sudanese Nile and the Lower Atbara // Sahara. 1991. V. 4. P. 33–40.

350. Peters J. Mesolithic Subsistence Between the 5th and the 6th Nile Cataract: The Archaeofau-nas from Abu Darbein, El Darner, and Aneibis (Sudan) // Aqualithic Sites Along the Rivers Nile and Atbara, Sudan / Eds. R. Haaland, A. Abdel-Magid. Bergen: Alma Mater, 1995. P. 178–244.

351. Petrie W. M. Flinders. Ten Years’ Digging in Egypt, 1881–1891. L.: The Religious Tract Society, 1891. – 201 p., ill.

352. Petrie W. M. Flinders. Sequences in Prehistoric Remains // JRAI. 1899. V. 29. P. 295–301.

353. Petrie W. M. Flinders. The Royal Tombs of the First Dynasty. Pt. 1. L.: Egypt Exploration Fund, 1900. – vii, 51 p., ill.

354. Petrie W. M. Flinders. The Royal Tombs of the Earliest Dynasties. Pt. 2. L.: Egypt Exploration Fund, 1901. – vii, 60 p., ill.

355. Petrie W. M. Flinders. Diospolis Parva: The Cemeteries of Abadiyeh and Hu, 1898–1899. L.: Egyptian Exploration Fund, 1901. – 62 p., ill.

356. Petrie W. M. Flinders. The Races of Early Egypt // JRAI. 1901. V. 31. P. 248–255.

357. Petrie W. M. Flinders. Abydos. Pt. 1. L.: Egyptian Exploration Fund, 1902. – 60 p., ill.

358. Petrie W. M. Flinders. Methods and Aims in Archaeology. L.: Macmillan, 1904. – xvii, 208 p., ill.

359. Petrie W. M. Flinders. Tools and Weapons. L.: British School of Archaeology in Egypt, 1917. – vii, 71 p., ill.

360. Petrie W. M. Flinders. Prehistoric Egypt. L.: British School of Archaeology in Egypt, 1920. – viii, 54 p., ill.

361. Petrie W. M. Flinders. Corpus of Prehistoric Pottery and Palettes. L.: Quaritch, 1921. – 7 p., ill.

362. Petrie W. M. Flinders. Seventy Years in Archaeology. L.: Low, Martson & Co., 1931. – vi, 284 p., ill.

363. Petrie W. M. Flinders. Egyptian Shipping: Outlines and Notes // AEE. 1933. P. 1–14, 64–75.

364. Petrie W. M. Flinders. The Funeral Furniture of Egypt. L.: British School of Archaeology in Egypt, 1937. – x, 30 p., ill.

365. Petrie W. M. Flinders. The Making of Egypt. L.: The Sheldon Press, 1939. – xv, 188 p., ill.

366. Petrie W. M. Flinders. Ceremonial Slate Palettes. Corpus of Proto-Dynastic Pottery. L.: Quaritch, 1953. – viii, 23 p., ill.

367. Petrie W. M. Flinders, Quibell J. E. Naqada and Balias. 1895. L.: Quaritch, 1896. – x, 79 p., ill.

368. Petrie W. M. Flinders, Wainwright G. A., Mackay E. J. H. The Labyrinth, Gerzeh and Mazg-huneh. L.: Quaritch, 1912. – vii, 59 p., ill.

369. Petrie W. M. Flinders, Wainwright G. A., Gardiner A. H. Tarkhan I and Memphis V. L.: British School of Archaeology in Egypt, 1913. – vii, 39 p., ill.

370. Petrie W. M. Flinders, Brunton G., Murray M. A. Lahun II. L.: British School of Archaeology in Egypt, 1923. – viii, 47 p., ill.

371. Pittman H. Constructing Context: The Gebel el-Arak Knife. Greater Mesopotamian and Egyptian Interaction in the Late Fourth Millennium В. С. E. // The Study of the Ancient Near East in the 21st Century. The William Foxwell Albright Centennial Conference / Eds. J. S. Cooper, G. M. Schwartz. Winona Lake (Ind.): Eisenbrauns, 1996. P. 9–32.

372. Podzorski P. V. Predynastic Egyptian Seals of Known Provenience in the R. H. Lowie Museum of Anthropology // JNES. 1988. V. 47. P. 259–268.

373. Podzorski P. V. Their Bones Shall Not Perish: An Examination of Predynastic Human Skeletal Remains from Naga-ed Der in Egypt. New Malden: SIA Publishing, 1990. – xii, 166 p., ill.

374. Porada E. Why Cylinder Seals? Engraved Cylindrical Seal Stones of the Ancient Near East, Fourth to First Millennium B.C. // AB. 1993. V. 75. P. 563–582.

375. The Predynastic of Hierakonpolis: An Interim Report / Ed. M. A. Hoffman. Macomb (111.): Western Illinois University, 1982. – 154 p., ill.

376. Prowse T. L., Lovell N. C. Concordance of Cranial and Dental Morphological Traits and Evidence for Endogamy in Ancient Egypt // AJPA. 1996. V. 101. P. 237–246.

377. Pulak C. The Bronze Age Shipwreck at Ulu Burun, Turkey: 1985 Campaign // AJA. 1988. V. 92. P. 1–37.

378. Pulak C. The Uluburun Shipwreck: An Overview // IJNA. 1998. V. 27. P. 188–224.

379. Quibell J. E. Slate Palette from Hieraconpolis // ZAS. 1898. Bd. 36. S. 81–84.

380. Quibell J. E. Archaic Objects. T. 1–2. Le Caire: Imprimerie de Flnstitut Frantpais d’Archeologie Orientale, 1904–1905.

381. Quibell J. E., Green F. W. Hierakonpolis. Pt. 1–2. L.: Quaritch, 1900–1902.

382. Randall-Maclver D., Mace A. C. El Amrah and Abydos, 1899–1901. L.: Egypt Exploration Fund, 1902. – x, 108 p., ill.

383. Redford S., Redford D. B. Graffiti and Petroglyphs Old and New from the Eastern Desert // JARCE. 1989. V. 26. P. 3–49.

384. Reisner G. A. Models of Ships and Boats. Le Caire: Institut Fran£ais d’Archeologie Orientale, 1913. – xxviii, 171 p., ill.

385. Reisner G. A. A Provincial Cemetery of the Pyramid Age: Naga-ed-Der. Pt. 3. Berkeley – Los Angeles: University of California Press, 1932. – xiii, 386 p., ill.

386. Reisner G. A. The Development of the Egyptian Tomb Down to the Accession of Cheops. Cambridge (Mass.): Harvard University Press, 1936. – xxvii, 428 p., ill.

387. Reisner G. A., Mace A. C. The Early Dynastic Cemeteries of Naga-ed-Der. Pt. 1–2. Leipzig: Hinrichs, 1908–1909.

388. Resch W. F. Eine vorgeschichtliche Grabstatte auf dem Ras Samadai // MAGW. 1963. Bd. 93. S. 119–121.

389. Resch W. F. Neue Felsbilderfunde in der agyptische Ostwiiste // ZE. 1963. Bd. 88. S. 86–97.

390. Rice M. Egypt’s Making: The Origins of Ancient Egypt, 5000–2000 BC. L.: Routledge, 2003. – xxxi, 312 p., ill.

391. Roeder H. Der bringende Konig. Ansatz einer Neudefinizion des Nisut und der WeiBen Krone – ein Resiimee I I Das Konigtum der Ramessidenzeit. Voraussetzungen – Verwirk-lichung – Vermachtnis / Hrsg. R. Gundlach, U. Rossler-Kohler. Wiesbaden: Harrassowitz, 2003. S. 99-106.

392. Rohl D. M. Legend: The Genesis of Civilization. L.: Century, 1998. – 454 p., ill.

393. Said R. The Geological History of the Nile Delta // The Nile Delta in Transition: 4th-3rd Millennium BC / Ed. E. С. M. van den Brink. Tel Aviv: van den Brink, 1992. P. 259–267.

394. Sarnthein M. Sand Deserts during Glacial Maximum and Climatic Optimum // Nature. 1978. V. 272. P. 43–46.

395. Savage S. H. Descent Group Competition and Economic Strategies in Predynastic Egypt // JAA. 1997. V. 16. P. 226–268.

396. Savage S. H. AMS Radiocarbon Dates from the Predynastic Egyptian Cemetery, N7000, at Naga-ed-Der // JAS. 1998. V. 25. P. 235–249.

397. Savage S. H. Towards an AMS Radiocarbon Chronology of Predynastic Egyptian Ceramics I I Radiocarbon. 2001. V. 43. P. 1255–1277.

398. Savage S. H. Upper Egyptian Predynastic (Nagada Culture) // Encyclopedia of Prehistory. V. 1. Africa / Eds. P. N. Peregrine, M. Ember. N.Y.: Kluwer Academic/Plenum Publishers, 2001. P. 287–312.

399. Sayed A. M. el Discovery of the Site of the 12th Dynasty Port at Wadi Gawasis on the Red Sea Shore // RdE. 1977. T. 29. P. 140–178.

400. Sayed A. M. el New Light on the Recently Discovered Port on the Red Sea Shore // CdE. 1983. T. 48. P. 23–37.

401. Schafer H. Ein Bruchstuck altagyptischer Annalen. B.: Verlag der Konigliche Akademie der Wissenschaften, 1902. – 41 S.

402. Scharff A. Die archaologischen Ergebnisse des vorgeschichtlichen Graberfeldes von Abusir El-Meleq. Leipzig: Hinrichs, 1926. – xii, 176 S., ill.

403. Scharff A. Some Prehistoric Vases in the British Museum and Remarks on Egyptian Prehistory // JEA. 1928. V. 14. P. 261–276.

404. Scharff A. Die Fruhkulturen Agyptens und Mesopotamiens: Ein Vortrag. Leipzig: Hinrichs, 1941. – 58 S., ill.

405. Schmidt E. Excavations at Fara, 1931 // MJUP. 1931. V. 22. P. 193–217.

406. The Sea Peoples and Their World: A Reassessment / Ed. E. D. Oren. Philadelphia: University Museum, 2000. – xx, 360 p., ill.

407. Sethe K. Zur Erklarung einiger Denkmaler aus der Friihzeit der agyptischen Kultur // ZAS. 1914. Bd. 52. S. 55–60.

408. Sewn Plank Boats: Archaeological and Ethnographic Papers Based on Those Presented to a Conference at Greenwich in November, 1984 / Eds. S. McGrail, E. Kentley. Oxf.: British Archaeological Reports, 1985. – xii, 399 p., ill.

409. Sievertsen U. Das Messer vom Gebel el-Arak // BM. 1992. Bd. 23. S. 1-75.

410. Simpson W. K. Accounts of the Dockyard Workshop at This in the Reign of Sesostris I. Papyrus Reisner II. Transcription and Commentary. Boston: Museum of Fine Arts, 1965. – 60 p., 48 pi.

411. Smith G. E. The Influence of Racial Admixture in Egypt // ER. 1916. V. 7. P. 163–183.

412. Smith G. E. The Ancient Egyptians and the Origin of Civilization. L.-N.Y.: Harper & Brothers, 1923. – xx, 216 p., ill.

413. Smith H. S. Walter Bryan Emery // JEA. 1971. V. 57. P. 190–201.

414. Smith H. S. The Making of Egypt: A Review of the Influence of Susa and Sumer on Upper Egypt and Lower Nubia in the 4th Millennium В. C. // The Followers of Horns: Studies Dedicated to Michael Allen Hoffman, 1944–1990 / Eds. R. F. Friedman, B. Adams. Oxf., 1992. P. 235–246.

415. Smith S. Sir Flinders Petrie, 1853–1942 // PBA. 1942. V. 28. P. 307–324.

416. Solver S. V. The Egyptian Obelisk-Ships // MM. 1940. V. 26. P. 237–256.

417. Solver S. V. Egyptian Obelisk-Ships // MM. 1947. V. 33. P. 39^3.

418. Spalinger A. J. Esarhaddon and Egypt: An Analysis of the First Invasion of Egypt // Orien-talia. 1974. V. 43. P. 295–326.

419. Spalinger A. J. Assurbanipal and Egypt: A Source Study // JAOS. 1974. V. 94. P. 316–328.

420. Stanley D. J., Warne A. G. Nile Delta: Recent Geological Evolution and Human Impact // Science. 1993. V. 260. P. 628–634.

421. Stanley D. J., Warne A. G. Sea Level and Initiation of Predynastic Culture in the Nile Delta // Nature. 1993. V. 363. P 435–438.

422. Stanley D. J., Warne A. G. Worldwide Initiation of Holocene Marine Deltas by Deceleration of Sea-Level Rise // Science. 1994. V. 265. P. 228–231.

423. Steffy J. R. The Kyrenia Ship: An Interim Report on Its Hull Construction // AJA. 1985.V. 89. P. 71–101.

424. Stoessiger B. N. A Study of the Badarian Crania Recently Excavated by the British School of Archaeology in Egypt // Biometrika. 1927. V. 19. P. 110–150.

425. Storemyr P. Prehistoric Geometric Rock Art at Gharb Aswan, Upper Egypt // Sahara. 2008. V. 19. P. 61–76.

426. Storemyr P A Prehistoric Geometric Rock Art Landscape by the First Nile Cataract // AN. 2009. № 19. P. 121–150.

427. Strouhal E. Evidence of the Early Penetration of Negroes Into Prehistoric Egypt // JAH. 1971. V. 12. P. 1–9.

428. Summerhayes С. P, Sestini G., Misdorp R., Marks N. Nile Delta: Nature and Evolution of Continental Shelf Sediments // MG. 1978. V. 27. P. 43–65.

429. Teissier B. Glyptic Evidence for a Connection Between Iran, Syro-Palestine and Egypt in the Fourth and Third Millennia // Iran. 1987. V. 25. P. 27–53.

430. Thesiger W. The Marsh Arabs. L.: Longmans, 1964. – 242 p., ill.

431. Thomson A., Maclver D. R. The Ancient Races of the Thebaid. Oxf.: Clarendon Press, 1905. – 142 p.

432. Torok L. The Kingdom of Kush: Handbook of the Napatan-Meroitic Civilization. Leiden: Brill, 1997. – xv, 589 p., ill.

433. Torr C. Sue quelques pretendus navires egyptiens // L’Anthropologie. 1898. T. 9. P. 32–35.

434. Trigger B. G. The Rise of Egyptian Civilization// Ancient Egypt: A Social History / Eds. B. G. Trigger, B. J. Kemp, D. O’Connor, A. B. Lloyd. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 1–70.

435. Turner C., Markowitz M. Dental Discontinuity Between Late Pleistocene and Recent Nubians // Homo. 1990. V. 41. P. 32–41.

436. Tutundzic S. P. The Problem of Foreign North-Eastern Relations of Upper Egypt, Particularly in Badarian Period: An Aspect // Late Prehistory of the Nile Basin and the Sahara / Eds. L. Krzyzaniak, M. Kobusiewicz. Poznan: Poznan Archaeological Museum, 1989. P. 255–260.

437. Tutundzic S. P. A Consideration of Upper Egyptian Foreign North-Eastern Ways of Relations in the Badarian and Amratian Period. I. Exchange and Influence // RTFPB. 1997. Serie A. T. 19. P. 35–72.

438. Tutundzic S. P. Amratian Echo Among Early Rock-Drawings of Boats and Men in the Eastern Desert of Egypt // JSAS. 1999–2000. V. 15–16. P. 121–134.

439. Tutundzic S. P. Predynastic Potmarks in the Shape of Boats // DE. 2000. № 48. P. 95–113.

440. Vertesalji P.P. Le manche de couteau de Gebel el-‘Arak dans le contexte des relations entre la Mesopotamie et l’Egypte // La circulation des biens, des personnes et des idees dans le Proche-Orient ancien / Eds. D. Charpin, F. Joannes. P.: Editions recherche sur les civilisations, 1992. P. 29^11.

441. Vinson S. M. Egyptian Boats and Ships. Princes Risborough: Shire Publications, 1994. – 56 p., ill.

442. Vinson S. Μ. ΠΑΚΤΟΥΝ and ΠΑΚΤΩΣΙΣ as Ship-Construction Terminology in Herodotus, Pollux, and Documentary Papyri // ZPE. 1996. Bd. 113. S. 197–204.

443. Vinson S. M. The Nile Boatman at Work. Mainz am Rhein: Philipp von Zabem, 1998. – xi, 210 p., ill.

444. Vranich A., Harmon P, Knutson C. Reed Boats and Experimental Archaeology on Lake Titicaca // Expedition. 2005. V. 47. P. 20–27.

445. Wachsmann S. Seagoing Ships and Seamanship in the Bronze Age Levant. College Station: Texas A. & M. University Press, 1998. – xii, 417 p., ill.

446. Waddell L. A. Egyptian Civilization, Its Sumerian Origin and Real Chronology, and Sumerian Origin of Egyptian Hieroglyphs. L.: Luzac & Co., 1930. – xx, 223 p., ill.

447. Wainwright G. A. The Red Crown in Early Prehistoric Times // JEA. 1923. V. 9. P. 26–33.

448. Ward C. A. Sacred and Secular: Ancient Egyptian Ships and Boats. Philadelphia: University of Pennsylvania, 2000. – xiv, 162 pp., ill.

449. Ward C. A. World’s Oldest Planked Boats // Archaeology. 2001. V. 54. P. 45.

450. Ward C. A. Sewn Planked Boats from Early Dynastic Abydos, Egypt // Boats, Ships and Shipyards: Proceedings of the Ninth International Symposium on Boat and Ship Archaeology / Ed. C. Beltrame. Oxf.: Oxbow Books, 2003. P. 19–23.

451. Ward C. A. Boatbuilding in Ancient Egypt // The Philosophy of Shipbuilding: Conceptual Approaches to the Study of Wooden Ships / Eds. F. M. Hocker, C. A. Ward. College Station: Texas A. & M. University Press, 2004. P. 13–24.

452. Ward C. A. Boat-Building and Its Social Context in Early Egypt: Interpretations from the First Dynasty Boat-Grave Cemetery at Abydos // Antiquity. 2006. V. 80. P. 118–129.

453. Ward C. A. Building Pharaoh’s Ships: Cedar, Incense and Sailing the Great Green // BM-SAES. 2012. Issue 18. P. 217–232.

454. Ward C. A., Zazzaro C. Finds: Ship Evidence // Harbor of the Pharaohs to the Land of Punt. Archaeological Investigations at Mersa/Wadi Gawasis, Egypt, 2001–2005 / Eds. K. A. Bard, R. Fattovich. Napoli: Universita degli Studi di Napoli “L’Orientale”, 2007. P. 135–160.

455. Ward C. A., Couser R, Vosmer I Building Hatshepsut’s Punt Ship: Science and Ship Reconstruction // Historical Boat and Ship Replicas. Conference-Proceedings on the Scientific Perspectives and the Limits of Boat and Ship Replicas. Torgelow, 2007 / Eds. M.-J. Springmann, H. Wernicke. Friedland: Steffen Verlag, 2008. P. 36–42.

456. Ward C. A., Zazzaro C, Maguid M. A. el Super-Sized Egyptian Ships // IJNA. 2010. V. 39. P. 387–389.

457. Ward W. A. Relations Between Egypt and Mesopotamia from Prehistoric Times to the End of the Middle Kingdom // JESHO. 1964. V. 7. P. 1–45, 121–135.

458. Watelin L. C. Excavations at Kish. V. 4. P.: Paul Geuthner, 1934. – vii, 72 p., ill.

459. Watrin L. The Relative Chronology of the Naqada Culture: A View from Buto, Ma’adi, Harageh and Gerzeh // Proceedings of the International Conference in Naqada and Qus Region’s Heritage / Ed. H. Hanna. Alexandria: ICOM, 2007. P. 1–30.

460. Wehausen J. V, Mansour A., Ximenes M. C., Stross F. The Colossi of Memnon and Egyptian Barges // IJNA. 1988. V. 17. P. 295–310.

461. Weigall A. E. P Travels in the Upper Egyptian Deserts. Edinburgh-L.: William Blackwood and Sons, 1913. – viii, 193 p., ill.

462. Wendorf F. A., Schild R. Are the Early Holocene Cattle in the Eastern Sahara Domestic or Wild? // EA. 1994. V. 3. P. 118–128.

463. Wengrow D. The Archaeology of Early Egypt: Social Transformations in North-East Africa, 10,000 to 2650 BC. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. – xxii, 343 p., ill.

464. Wiercinski A. The Analysis of Racial Structure of Early Dynastic Populations in Egypt // MPA. 1965. V. 71. P. 3–48.

465. Wildung D. Agypten vor den Pyramiden. Mainz am Rhein: Philipp von Zabem, 1981. – 48 p., ill.

466. Wildung D. Terminal Prehistory of the Nile Delta: Theses // Origin and Early Development of Food-Producing Cultures in North-Eastern Africa / Eds. L. Krzyzaniak, M. Kobusiewicz. Poznan: Poznan Archaeological Museum, 1984. P. 265–269.

467. Wilkinson I A. H. State Formation in Egypt: Chronology and Society. Oxf.: British Archaeological Reports, 1996. – v, 122 p., ill.

468. Wilkinson I A. H. Early Dynastic Egypt. L.: Routledge, 1999. – xviii, 413 p., ill.

469. Wilkinson I A. H. Royal Annals of Ancient Egypt: The Palermo Stone and Its Associated Fragments. L.-N.Y.: Kegan Paul International, 2000. – 287 p., ill.

470. Wilkinson I A. H. Genesis of the Pharaohs: Dramatic New Discoveries Rewrite the Origins of Ancient Egypt. L.: Thames & Hudson, 2003. – 208 p., ill.

471. Wilkinson I A. H. Summary of «Genesis of the Pharaohs». In: Review Feature. Genesis of the Pharaohs: Dramatic New Discoveries that Rewrite the Origins of Ancient Egypt, by Toby Wilkinson. L.: Thames & Hudson, 2003 // CAJ. 2004. V. 14. P. 114–117.

472. Williams В. B. Excavations Between Abu Simbel and the Sudan Frontier. Pt. 1. The A-Group Royal Cemetery at Qustul: Cemetery L. Chicago: The Oriental Institute, 1986. – xxxviii, 388 p., ill.

473. Williams В. B. The Lost Pharaohs of Nubia // Egypt Revisited (Journal of African Civilizations). Ed. I. Van Sertima. 1989. V. 10. P. 90–104.

474. Williams В. B., Logan I J. The Metropolitan Museum Knife Handle and Aspects of Pharaonic Imagery Before Narmer // JNES. 1987. V. 46. P. 245–285.

475. Williams M. A. J. Age of Alluvial Clays in the Western Gezira, Republic of the Sudan // Nature. 1966. V. 211. P. 270–271.

476. Williams M. A. J. Late Pleistocene and Holocene Environments in the Nile Basin // GPC. 2009. V. 69. P. 1–15.

477. Winkler H. A. Felsbilder und Inschriften aus der Ostwtiste Oberagyptens // FF. 1936. Bd. 12. S. 237–238.

478. Winkler H. A. Volker und Volkerbewegungen im vorgeschichtlichen Oberagypten im Lichte neuer Felsbilderfunde. Stuttgart: Kohlhammer, 1937. – vi, 35 S., ill.

479. Winkler H. A. Rock-Drawings of Southern Upper Egypt: Sir Robert Mond Desert Expedition, Preliminary Report. Pt. 1–2. L.: Egypt Exploration Society, Oxford University Press, 1938–1939.

480. Woolley Ch. L. Ur of the Chaldees: A Record of Seven Years of Excavation. L.: Benn, 1929. – 210 p. ill.

481. Yurco F. J. Were the Ancient Egyptians Black or White? // BAR. 1989. V. 15. P. 24–29.

482. Zakrzewski S. R. Exploring Migration and Population Boundaries in Ancient Egypt: A Crani-ometric Case Study // Tempus. 2002. V. 7. P. 195–204.

483. Zakrzewski S. R. Variation in Ancient Egyptian Stature and Body Proportions // AJPA. 2003. V. 121. P. 219–229.

484. Zakrzewski S. R. Population Continuity or Population Change: Formation of the Ancient Egyptian State // AJPA. 2007. V. 132. P. 501–509.

485. Zazzaro C. Nautical Evidence from the Pharaonic Site of Marsa/Wadi Gawasis. Report on Two Parts of a Steering Oar/Rudder // Between the Seas: Transfer and Exchange in Nautical Technology: Proceedings of the Eleventh International Symposium on Boat and Ship Archaeology / Ed. R. Bockius. Mainz: Verlag des Romisch-Germanischen Zentralmuseums, 2009. P. 3–8.

Примечания

1

Возможно, того самого спасительного для людей водного источника на «злосчастной дороге» в пустыне, рытье которого восславляет храмовая надпись от 9-го года царствования Сети I [226].

2

Специалисты помещали ее «на побережье Индийского океана в районе Африканского рога или на побережье Аравийского полуострова» [6].

3

Так, амратский, герзейский и семайнский периоды он датировал, соответственно, 6500–5500, 5500–4800 и 4800–4300 гг. до н. э. [365].

4

В Нижнем Египте додинастика представлена самобытной энеолитической культурой Буто-Маади [42].

5

Реже именуется Ранним царством, ср. [8; 28; 38].

6

О способе «переформатирования» радиоуглеродных лет в календарные здесь и далее см. во введении к кн. [40].

7

Путешествовавший там же Вейгалл сообщал, что через каждые два-три дня ему удавалось разбивать лагерь «у ключа с чистой водой», которой можно было напоить верблюдов и наполнить опустевшие фляги; иногда поблизости встречались бедуины, пасущие «маленькие стада» коз [461].

8

См., например: http://eastern-desert.com (доступ в августе 2011 г.).

9

Для справки, Д. Рол, в молодости рок-музыкант и студийный звукооператор, впоследствии обучался в Университетском колледже Лондона, где в 40-летнем возрасте получил степень бакалавра гуманитарных наук в области древней истории и египтологии. Автор книги «Legend: The Genesis of Civilization» (L., 1998), переведенной на русский язык под названием «Генезис цивилизации. Откуда мы произошли» (М., 2003), в которой выступает как неотеоретик моноцентризма. У западных специалистов пользуется репутацией дилетанта, см. [244].

10

См. в публикациях Питри начиная с [367].

11

Явный авторский крен к «литературности» повествования в ущерб его научной точности: имеются в виду прежде всего, конечно же, верхнеегипетские вади с кратчайшими выходами к Красному морю.

12

«Two main types of boats are distinguishable» [479].

13

Этот тезис позднее механически повторил Гордон Чайлд [148].

14

См. знаки G_10 и Р_3 в [210].

15

Термин и «стратиграфическая единица» Червичека, предложившего «изохронологический» метод периодизации египетских и нубийских петроглифов, которые подразделялись на «горизонты» от А до F, с доисторической стадией A-В (культуры Бадари и Нагада вплоть до ранней архаики, или вторая половина V – конец IV тыс. до и. э.), см. [146].

16

См. Главу 2.

17

В более поздней работе, однако, Питри пишет, что изображения лодок на сосудах начинают появляться ок. S. D. 45 [360].

18

См. также http://home.comcast.net/≈hebsed/Podzorski2.htm (доступ в октябре 2012 г.).

19

Высказывались аргументы в пользу их принадлежности какому-то более древнему царю [328; 473].

20

См. Главу 2.

21

Достаточно упомянуть конструкцию ладей-победительниц и «героя со львами» на противоположной стороне рукояти. Я позволю себе не касаться обсуждения и историографии этого «спорного» вопроса: непредвзятому наблюдателю [ср. 25] здесь остается только признать очевидное.

22

Так, «серповидные» ладьи внушительных габаритов на фреске из иераконпольской «гробницы 100», при наличии рулевого, совершенно лишены «положенного» им гребного весельного вооружения.

23

Ср: «Безусловно, важнейшей чертой конструкции судна является форма, или профиль, корпуса… Эскиз профиля – это первое, что делает корабел…поскольку профиль определяет все качества судна: его конфигурацию, размеры, прочность и соответствие функциональному назначению» [264].

24

Самые известные – две разобранные при захоронении погребальные (?) барки Хеопса в Гизе, четыре почти целые, но довольно ветхие лодки из пирамидного комплекса Сенусерта III в Дахшуре, четырнадцать местами на 60–80 % «съеденных» эрозией и насекомыми ладей из архаического царского некрополя в Абидосе, одна примерно на треть разрушенная современной землеройной техникой лодка позднего или персидского периода из ал-Матарийа, Каир, а кроме того, беспорядочные фрагменты судов (доски корпусной обшивки, обломки бимсов и пиллерсов, лопасти весел и т. и.), найденные в остатках строительных дорог у храма Ментухотепа в Дейр ал-Бахри, пирамид Сенусерта I в Лиште и Сенусерта II в Лахуне, в рукотворных скальных пещерах и галереях древнего красноморского порта Мерса Гавасис и др. (см. ниже).

25

После всех натурных испытаний и киносъемок на Красном море поступила в собственность Высшего совета по древностям АРЕ и была установлена для обозрения напротив здания Суэцкого национального музея.

26

Здесь в основу первичной теоретической реконструкции легли подлинные корпусные кедровые доски из Мерса Гавасис, предположительно от морских судов XII династии [453; 455]. См. также: Couser Р, Ward С. A., Vosmer I Hypothetical Reconstruction of an Ancient Egyptian Sea-Going Vessel from the Reign of Hatshepsut, 1500 BCE // The Royal Institution of Naval Architects (RINA) Historic Ships Conference. 19–20 November 2009, London (http://sunnypowers.perso.neuf.fr/sunnypowershome/ media/PRC-RINAfinal.pdf, доступ в апреле 2013 г.).

27

Ср.: «Не менее 40 % высоты корпуса судна должно было находиться в воде» (другой инженерно-технический источник о древнеегипетских плоскодонных кораблях [21]).

28

Всего в ней впоследствии обнаружилось более 1200 деталей.

29

См., например: Hawass Z. The Man Who Found the Sun Boat 11 Al-Ahram Weekly Online. 15–21 November 2001. Iss. 560 (http://weekly.ahram.org.eg/2001/560/tr3.htm, доступ в апреле 2013 г.).

30

Три десятилетия спустя, в октябре 1987 г., американские ученые из Национального географического общества с помощью карбидного сверла, изготовленного по технологии производства оборудования для исследований лунного грунта, и специальной телекамеры на гибком зонде доказали наличие «второй» разобранной хеопсовой ладьи в аналогичном «склепе» по соседству (сверхзадачей было взять в нем пробу «древнего» воздуха, что не удалось из-за его когда-то нарушенной герметичности, которая, по предварительным оценкам участников эксперимента, успела отрицательно отразиться на состоянии ладейной древесины) [90; 317]. Международная (совместно с японцами) операция по выемке и, в перспективе, восстановлению «Хуфу II» началась 23 июня 2011 г., см. http://www.drhawass.com/blog/uncovering-second-solar-boat-great-pyramid-today (доступ в июне 2011 г.).

31

В оригинале «more seaworthy than Cheops’ Royal Ship» [264], тогда как в русскоязычном пересказе почему-то «менее мореходны, чем Царская ладья Хеопса» [13].

32

Структурой, плотностью и прочностными свойствами эквивалентна ливанскому кедру

33

Корпуса обеих – «царский» Cedrus libani, как недавно было окончательно установлено в лабораторных условиях, см.: Liphschitz N. Dendroarchaeological Investigations, 409: Cairo Dashur Boats. Institute of Archaeology, The Botanical Laboratories, Tel Aviv University (неопубликованный отчет от 23 февраля 2006 г., ссылка заимствована из [155]). Прежде высказывалась версия, что по крайней мере одна из них сделана из сикомора Ficus sycomorus [221].

34

Уорд утверждала, что на Реке они могли эксплуатироваться с таким же успехом, как и любые повседневные нильские плавсредства [448]. Сайт музея Карнеги, однако, уточняет, что дахшурская «погребальная лодка» (инв. № 1842-1) имеет непрочную конструкцию, способную находиться и работать в воде только очень непродолжительное время, причем, скорее всего, на буксире (http://www.carnegiemnh.org/online/egypt/carnegieboat.html, доступ в мае 2013 г.).

35

По данным Дж. Хорнелла, они соразмерны «самым малым грузовым лодкам, плавающим сегодня южнее пятого порога» [255].

36

62,8 м в длину и 20,9 м в расширении средней части корпуса по эталону египетского «царского» локтя (ок. 523 мм [341]). Точно такие же размеры приписывались современниками грузовой барже для перевозки в Карнак двух гигантских обелисков Тутмоса I [331], и это, по-видимому, уже не фантазии, а вполне правдоподобные черты древнеегипетского речного тяжеловоза, см.

ниже.

37

Уже вскоре после написания этих строк в Интернете появились сообщения Французского института восточной археологии о находке в архаической части некрополя Абу-Роаш хорошо сохранившейся «погребальной» деревянной лодки, возможно, царя I династии Хора Дена (http:// www.ifao.egnet.net/archeologie/abou-roach/, http://weekly.ahram.org.eg/2012/1109/hel.htm и др., доступ в сентябре 2012 г.).

38

Например, пять или шесть утраченных ладей Хефрена [236] и т. и.

39

В опубликованном издательством «Наука» переводе описания конструкции «Царской ладьи» допущен ряд принципиальных и порой абсурдных неточностей (например, утверждается, что через все доски корпусной обшивки «проходила одна веревочная связь» и т. и. [13]).

40

Не считая четырех вышеупомянутых брусьев для монтажа ложных «папирусных» штевней.

41

Здесь и далее подразумеваются исключительно вставные шипы.

42

Едва ли максимально возможную, учитывая, что шпации (расстояния между соседними элементами набора) у «Хуфу I» очень велики: 2–3 м.

43

В найденном комплекте их оказалось всего семь; современная реконструкция «Хуфу I» дополнительно задействует стальные палубные опоры.

44

См., например: Lipke Р. The Royal Ship of Khufu (Cheops) (nauticalarch.org/projects/all/africa/ cheops-khufu i boat documentation/introduction/, доступ в июне 2013 г.).

45

Уточню еще раз: «период Нагада ПЬ» по системе Вернера Кайзера, которой пользуется Уорд, характеризовался расписной керамикой с геометрическим орнаментом; лодочная тема возникает и вытесняет его лишь на стадии Нагада Не, причем, возможно, уже на исходе первой половины IV тыс. до и. э.

46

Против столь радикального решения впоследствии резко возражала Уорд, аргументируя свою позицию, в частности, тем, что в этих досках имеются сквозные отверстия, неуместные в судовой оболочке [448; 450].

47

Арабские средневековые литературные тексты рассказывают, что египетские акации «тверды как железо» [195].

48

Разграбление могил «вскоре после похорон», по-видимому, практиковалось уже людьми бадарийской культуры и в дальнейшем только «интенсифицировалось» [68; 395].

49

См. Главу 3.

50

Двенадцать и две, соответственно [339; 340].

51

На момент этого заявления археологи вскрыли, и то частично, лишь одну «лодочную могилу» BG10 [339; 451].

52

Воровство из могил и гробниц полезных в быту и едва ли доступных «криминалистической идентификации» медных орудий как в доисторические, так и в фараоновские времена видится занятием практическим и, с этой точки зрения, стоящим усилий и риска, включая кошмар встречи с потусторонними силами, чего не скажешь о разграблении древними египтянами «золотых» царских усыпальниц с их уникальными «именными» предметами.

53

Для сравнения, раннегерзейская (S. D. 41–46) плоскодонная глиняная «модель», фрагменты которой были найдены в могиле а56 в ал-Амре, размерами не только не уступала известным амратским, но, возможно, даже превосходила их [382].

54

Не считая упоминавшийся в предыдущей главе фрагмент изображения «прямоугольной» ладьи на осколке C-ware из Мостагедды (рис. 16), см. [120].

55

Меньше метра, пересчитывая через древнеегипетский «малый» локоть (ок. 448 мм [341]).

56

Исключение составляли прежде всего морские корабли.

57

«…можно не сомневаться, что любая древесина кедра, попавшая в Египет, могла быть только древесиной ливанского кедра» [24].

58

То же высочайшее качество «килевой» доски отмечалось у дахшурских лодок [344].

59

Аттический талант во времена Геродота весил 26,196 кг, «серебряный» – 33,655 кг, и др. [см. 10].

60

Wb. I, 376.

61

«Цель этой работы – установить, будет ли баржа, построенная в соответствии с древними изображениями и описаниями, достаточно крепкой, чтобы нести такую тяжесть… Мы не рассматриваем проблему погрузки колоссов на баржу, как и их выгрузки» [460].

62

Без учета спорной доски UC 17166 из архаического Тархана в музее Питри Университетского колледжа Лондона, размерами 200x46,5x3,1 см, в которой Винсон увидел деталь лодочного корпуса.

63

Эта доска, опубликованная под шифром Т25, возможно, не бортовая, а палубная.

64

Уточню, что «Мин пустыни» их имел.

65

По данным Липке, на реконструкцию «Хуфу I» пошло ок. 5000 м веревок [304].

66

Пока она единственное вещественное свидетельство сверления обшивки древнеегипетских судов.

67

Для полноты картины, по эскизам и описанию Уорд, доска А9 из Лишта толщиной 11 см сохранила фрагмент шипа, застопоренного через перпендикулярное ему отверстие в гнезде крохотным трапециевидным клинышком 2,8х2х1,8 см, но тот входил в шип с одной стороны и не «прошивал» насквозь ни его, ни противоположную стенку гнезда [448].

68

«Стебли папируса собирали в крепкие связки, из которых сплетали толстый изогнутый мат с поднятыми концами» [21].

69

Wb. Ill, 471.

70

В результате забракованный «экспертами» «Кон-Тики» за 101 день плавания успешно преодолел ев. 7000 км от Перу до островов Туамоту [55].

71

Категорически отрицал ее в свое время и Ханс Винклер, пребывавший в уверенности, что «пересечь море на камышовой лодке невозможно» [479].

72

В Египте папирус как будто бы обитал еще во времена похода Наполеона, но с тех пор «вымер, отступил далеко на юг и по берегам Нила в дикорастущем состоянии встречается не ниже

Судана» [59; см. также 343].

73

«Его обзывали авантюристом, выскочкой, фальсификатором» [50].

74

Топенанты – тросы, идущие от мачты к концам рея и удерживающие его в горизонтальной

плоскости.

75

Фордуны – вид тросов стоячего такелажа.

76

Древнейшие известные науке изображения паруса на мачте в Египте и Нижней Нубии (сосуд ВМ 35324 из Британского музея и «чикагская» курильница ΟΙΜ 24069 из Кустула, рис. 36) относят к периоду Нагада III [441] и к культуре поздней «группы А», ок 3200–3000 гг. до и. э., что синхронно египетской династической архаике (https://oi.uchicago.edu/museum/nubia/aqib.html, доступ в сентябре 2012 г.); последняя датировка, возможно, завышена, см. Главу 1.

77

Впоследствии графема «“прямоугольный” корпус – детерминатив “священной барки”» в египетском письме, по-видимому, потеряла устойчивость [268].

78

В оригинале «boats» [264].

79

В оригинале «river travelling boats» [264].

80

В оригинале «papyriform boat» [264].

81

См., например, www.atlantisbolivia.org/areedboathistory.htm (доступ в апреле 2014 г.).

82

М-р Абдель-Латиф Абуль-Эла, руководитель отдела культуры посольства Египта в Вашингтоне (1989 г.) [112].

83

«В любом случае описания “династической расы” подходят под описания, с одной стороны, некоторых носителей берберо-ливийских языков, с другой стороны – чадских и кушитских. Так что даже и в этом случае нам остается гадать на кофейной гуще» [60].

84

Так называемое «большое кладбище новой расы» (cemetery N), насчитывавшее, по уточненной оценке, 2043 могилы [85]. Дополнительный интерес у антропологов вызывало расположенное почти в полукилометре к югу от него малое, площадью всего до 80 м^2, «кладбище Т» с 69 захоронениями, которые приписывали племенной знати, практиковавшей эндогамию [160; 266; 376]. Против последнего тезиса см. [235].

85

Особенно положение, что на додинастический Египет вообще не оказывалось сколько-нибудь значимых внешних воздействий [79].

86

Новейший перевод на русский язык с комментариями см. в [12].

87

«Во всяком случае, цивилизация фараонов пришла, по-видимому, на смену именно варварству герц ейского периода» [58].

88

Независимым подкреплением этой лабораторной хронологии является соотнесение другими исследователями царя «Скорпиона», одного из предшественников «Нармера», с датой 3150 г. до и. э. [105].

89

Им едва ли корректно уподоблять, как типологически однородный артефакт [150], датируемое V тыс. до и. э. черепообразное терракотовое «навершие жезла» из «переднеазиатских» горизонтов неолитического Меримде Бени-Саламе [183].

90

Чьи аналоги, не исключено, достигали Нубии [287].

91

Всего в Египте найдено менее 20 печатей-цилиндров додинастического времени [372].

92

Она полностью вбирает в себя додинастические культуры Нагада I–III.

93

При этом допущение, на основании установленного возраста N7000, что «город» Тин существовал «по крайней мере» со времени Нагада I [468], представляется чересчур смелым; к тому же Тин (совр. ал-Бирба?) и Нага ад-Дейр находились на противоположных берегах Реки, которая в IV тыс. до н. э. значительно превосходила нынешний Нил объемом стока (на 30–70 %), уровнем разливов (в Нубии на 8-15 м), силой течения и шириной [197; 420].

94

Наставник Мюррей Флиндерс Питри утверждал совершенно обратное: «This period (S. D. 60–75) has no generally distinctive culture; it was a long stage of turmoil, with remains of decaying civilisation…» [365].

95

В смысле «absorb», без аллюзии на приписывавшийся «амратцам» каннибализм [330].

96

«At no other period of Egypt’s prehistory or history can there be found so complete a change in the continuity of her civilization» [330].

97

Она фигурирует в авторитетном «Лексиконе египтологии» [145; 311].

98

В разгар климатического оптимума эта граница могла достигать 30-го градуса с. ш., или Нижнего Египта (Дельты), что на -1000 км севернее ее сегодняшнего положения [196; 394].

99

Клименко В. В., личное сообщение.

100

См.: Usai D., Salvatori S. The Oldest Representation of a Nile Boat // Antiquity. A Quarterly Review of World Archaeology. Ed. by M. Carver. Vol. 081. Iss. 314. December 2007 (http://antiquity.ac.uk/ projgall/usai/index.html, доступ в ноябре 2009 г.).

101

Как минимум, более чем на тысячелетие [40].

102

Это предположение [ср. 333; 334] опиралось на обнаруженные в мезолитических памятниках Центрального и Северного Судана остатки ихтиофауны «открытой воды» (окунь Lates Niloticus, сомы-перевертыши Synodontis и Bagrus) [349; 350].

103

«Возможно, его даровали некоему великому вождю, как у нас жаловали украшенную инкрустацией шпагу Нельсону или Веллингтону… Для истории Египта он то же, что гобелен из Байё для истории Англии: национальный памятник завоеванию» [365].

104

Вплоть до отрицания подлинности шедевров [214; ср. 104; 409].

105

Археологи помещают ее целиком в сравнительно узкий диапазон позднейшей Нагады II – ранней Нагады III [165; 315].

106

Например, «бруклинская», найденная Анри де Морганом в Абу Зейдане близ Эдфу, погребение В32 [149].

107

Например, «карнарвонова», подаренная Говардом Картером Метрополитен-музею [96; 239].

108

Непонятно, что заставляло ученых так думать. Ведь если, как они сами же и уверяли, мы имеем дело с вторжением в речную долину, то и водные стычки должны были происходить на Реке. Рол, в этой связи повторявший домыслы про «морской бой между весьма разными типами кораблей», примечательно оговаривался, что от Египта в нем участвовали лодки, «типичные для Нила» [46].

109

Календарные даты, установленные для части этого периода на основе радиоуглеродных, укладываются в интервал 3515–3390 гг. до и. э. [103].

110

«Препаратор Картера», принимавший непосредственное участие в распеленывании мумии Тутанхамона [136].

111

Они во многом базировались на учении австрало-британского анатома и антрополога сэра Грэфтона Элиота Смита [411; 412].

112

Ср. примеч. 85.

113

Его окончание, или начало современной теплой эпохи – голоцена, ассоциируется с завершением похолодания верхнего дриаса (ок. XI тыс. до н. э.) [см. 40].

114

Сопутствующий экологический фактор – нараставшая в V тыс. до и. э. увлажненность Восточной Сахары (в какой-то мере, вероятно, и некомфортные для человека условия оседлой жизни непосредственно на Реке: широчайшие разрушительные разливы, концентрация смертельно опасной фауны) [см. 40].

115

В староегипетском скотоводстве «четко различимы две стороны: содержание скота в хлевах и выпас на подножном корму в Низовье… пастбища имелись и в Верхнем Египте по берегам реки» [30].

116

Есть данные, что скотоводческая традиция Восточной Сахары берет начало в IX тыс. до н. э. [141].

117

В оговоренной мере!

Content

Д.Б. Прусаков
Додинастический Египет. Лодка у истоков цивилизации

Введение

Глава 1 В поисках элементарных конструкций

Ханс Винклер и его первобытные «цивилизации»

Лодки доисторических рисовальщиков: «многообразие типов»

Хитросплетения хронологии и типологии

Нюансы иконографии

Лодки доисторических рисовальщиков: «многообразие типов» (окончание)

Глава 2 По следам судостроения между рекой и морем

Скудость источников, гадательность суждений

«Хуфу I»: начала реконструкции

Археология, приближающая к цели: медь и инструмент

Археология, приближающая к цели: дерево, доска и соединение

«Модели», рисунки, гипотезы

От гипотез к конструкциям

Апология Тура Хейердала

Глава 3 «Династическая раса»?

Попытки датировки

За и против

Appendix

Заключение

Список сокращений

Литература

Примечания